Адена Хэлперн

10 лучших дней моей жизни

Adena Halpern

THE TEN BEST DAYS OF MY LIFE

Copyright © Adena Halpern, 2008

All rights reserved

© И. Колесникова, перевод, 2016

© Издание на русском языке, оформление.

ООО Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2016

Издательство АЗБУКА®

* * *

Посвящается моему мужу Джонатану – моему седьмому небу

Благодарности

Всем заинтересованным лицам!

Мне бы хотелось поблагодарить своего редактора, божественную Эллисон Дикенс, за горячую поддержку и эрудицию – она помогла придать книге ее нынешний вид. А также всех сотрудников «Плюм», кто приложил руку к изданию книги.

Хочу сказать огромное спасибо изумительному Брайану Де Фьор. Любой писатель может только мечтать о таком агенте, как Брайан.

Аплодисменты заслужил мой друг Эрик Брукс за мудрые советы в правовых вопросах.

Я буду вечно признательна Эйрин Мур, Сьюзан Свиммер и Лесли Сеймор.

И наконец, от всего сердца благодарю семью и друзей, как на земле, так и на небесах, за безграничную любовь и особенно за лучшие десять дней моей жизни. С глубочайшей благодарностью,Адена Хэлперн, также известнаякак дочь Арлин и Барри Хэлпернов,сестра Дэвида Хэлперна,невестка Саманты Чайкин-Хэлпернсестра Майкла Хэлперна,жена и любовь всей жизни Джонатана Голдштейна

10 лучших дней моей жизни

У небесных врат

Сегодня я умерла. Так странно. Я всегда считала себя бессмертной.

Не стану утверждать, что истово заботилась о здоровье. Да, я ходила в спортзал три раза в неделю (или два… Ладно, раз в неделю, а то и вовсе пропускала занятия). Я правильно питалась, заботилась о фигуре (хотя стоило бы чаще заменять кукурузные «Доритос» чем-то более полезным). Любила немного выпить по выходным, а порой и в будни (например, вчера и позавчера… Смутно помню). Я всегда хорошо спала – по восемь часов в сутки (в обнимку с любимым снотворным). И тем не менее я не задумывалась всерьез, что однажды умру… Стану мертвой, больше не буду жить – никогда. Вы же понимаете, о чем я?

Ладно, все равно теперь ничего не изменишь. Зная, что меня ждет подобный финал, я бы пила, курила и не брезговала наркотиками. Плюнула бы на спортзал и ежегодные медосмотры. Напрасно я переживала, что жизнь проходит впустую. Зря жаловалась подругам, когда дела шли наперекосяк. А как родители волновались о моей судьбе, сколько раз пытались со мной поговорить? Да, и следовало переспать со Стивом (причем без контрацептивов), пока он меня не бросил, а не разыгрывать из себя девственницу. И зачем я твердила, что не сплю с мужчинами, с которыми встречаюсь меньше месяца? С другой стороны, я очень рада, что промотала все деньги с кредиток на одежду, туфли и сумочки. Я счастлива, что не отложила на пенсию ни цента.

Думаю, пора перейти к рассказу о моей смерти.

Хорошая новость: меня не переехал грузовик, как в той старой шутке. Плохая новость: сегодня в четыре утра меня сбил кроха «мини-купер». Отчетливо слышу, как смеется сквозь слезы лучшая подруга Пенелопа; она всегда утверждала, что моя толстая задница погасит любой удар. По правде говоря, задница у меня совсем не толстая, но мы с Пен любим поддразнивать друг друга.

На самом деле все произошло обыденно.

Около четырех утра меня сбил красный «мини-купер». Мы с Персик переходили бульвар Фэйрфакс в Лос-Анджелесе. Персик – это мой карликовый бигль. Обычно я не выгуливаю собаку в такую рань, но накануне у нее случился запор, и бедняга мучилась всю ночь. Она скулила у кровати минут сорок, дожидаясь, пока я встану. Мне до сих пор стыдно. Персик чудесная и преданная. Но вы же сами знаете – когда забываешься глубоким безмятежным сном, ничего вокруг не существует, даже терпящей из последних сил собаки.

В конце концов я вывела Персик на прогулку. К счастью, накануне я настолько устала, что завалилась спать в одежде – в облегающих джинсах фирмы «Джей бренд» и любимом черном свитере с широким воротом, сексуально открывающим левое плечо. Чуть позже вы поймете, почему меня радует, что не пришлось наспех натягивать старые треники и грязную футболку.

Как бы там ни было, Персик тоже умерла, и сейчас она здесь, со мной.

Мне так ее жаль. Чем бедняжка заслужила смерть, едва ей полегчало?

Разве не странно, что все так закончилось? Попытайтесь представить, что бы вы сделали в жизни по-другому, заранее зная: в двадцать девять лет во время прогулки с собакой вас ни свет ни заря собьет «мини-купер»? Я постоянно об этом думаю. Люди тут, наверху, все время твердят, что таков порядок вещей. А я гадаю, что бы поменяла. Вряд ли многое. Хотя не стала бы сходить с ума из-за зубов. А то я хваталась то за нить, то за щетку, потому что бабушка перед смертью велела беречь зубы. Ее уж очень донимали вставные челюсти.

Я бы посмотрела все достопримечательности, посещение которых откладывала на потом: пирамиды, Сикстинскую капеллу, «Мону Лизу». Подумать только, я выросла в Филадельфии, но никогда не видела знаменитый колокол! А в десятом классе, когда нас возили на экскурсию в Нью-Йорк? Лучше бы мы с Пенелопой сходили вместе со всеми к статуе Свободы, а не разгуливали тайком по «Бергдорфу». Возможно, стоило еще отказаться от омолаживающих процедур по девяносто долларов и инъекций ботокса два раза в год. И уж точно не налегать с такой одержимостью на солнцезащитный крем.

Я знаю, что должна грустить при мысли о родителях и друзьях, ведь они сейчас горюют обо мне. Но здесь, наверху, относишься ко всему совершенно спокойно. Вряд ли нас пичкают транквилизаторами, хотя по ощущениям похоже, будто лежишь под капельницей с лоразепамом. Я спрашивала, можно ли спуститься на землю и взглянуть в последний раз на лица любимых, но местные в один голос утверждают, что теперь я бессильна. Мол, когда оставшиеся на земле умрут и попадут на небо, они сами поймут, как глупо оплакивать ушедших. По мне, так подобные порядки довольно жестоки, хотя все уверяют, что небеса тут ни при чем. Осознание появляется еще при жизни, с возрастом и мудростью. Но это ужасно! Ведь мои сейчас места себе не находят. Нужно что-то сделать, хотя бы крикнуть им: «Все хорошо! Я в норме!» Если честно, я уже очень соскучилась. Безусловно, денек выдался занятой – сначала смерть, потом путь сюда, – но мне необходимо сказать родителям, как сильно я их люблю. Помните тот ужасный обвал в шахте? Даже там люди успели настрочить записки своим семьям, а у меня почему-то не было такой возможности. Какого черта? Все это немного нечестно, хотя я рада за шахтеров и их родных – и те и другие получили какое-никакое утешение.

Как бы там ни было, вы, наверное, гадаете, где я и что тут делаю. Жива или мертва, а может, вообще в другом измерении?

Если честно, я сама толком не уверена. Я попала сюда несколько часов назад и еще многого не знаю. Но зато могу рассказать, что произошло. (Надеюсь, мне можно с вами разговаривать. Никто не просил держать язык за зубами; к тому же вряд ли я первая болтушка, попавшая на небеса.) Так что слушайте.

Часто упоминают о белом свете перед смертью. На самом деле это сияние и есть небесные врата. Сперва я подумала, что впереди вывеска гастронома «Кантерс дели», куда и направлялась через дорогу, но свет оказался повсюду. Последнее, что помню из земной жизни, – из-за угла выворачивает «мини-купер», меня подбрасывает на капот – и затем белый свет. В голове неведомым образом всплыл крик женщины из фильма «Полтергейст»: «Не иди на свет!» Но я ничего не могла поделать. Он заливал все вокруг: слева и справа, сзади и сверху – повсюду белое сияние. Наверное, я выглядела очень глупо, бегая из стороны в сторону и пытаясь от него спрятаться. По правде говоря, все происходящее действительно напоминало сцену из «Полтергейста» или ураган из «Волшебника страны Оз», только без ревущей воронки. Зато вместо Тотошки меня сопровождала Персик. Тогда-то на меня и снизошло спокойствие – я поняла, что Персик со мной и от света нам все равно не уйти.

Как ни странно, сияние не ослепляло. Даже не пришлось щуриться, как после киносеанса в яркий полдень. Свет на небесах очень мягкий. Помните Элизабет Тейлор в рекламе духов, годах этак в восьмидесятых? Когда она появляется на экране, камеру будто затягивает прозрачная пелена. Очень похоже.

Вот и настал черед поведать, почему я обрадовалась, что вышла на прогулку во вчерашнем наряде вместо потрепанных штанов. На небеса попадаешь в том, в чем умер. Мне сказали, что скоро проводят до дома и там можно будет переодеться. Остается надеяться, что смогу подобрать в этом доме что-нибудь по вкусу, но регистрироваться по прибытии приходится в том, что носил в момент кончины. Многие стоят в больничных рубашках; некоторые вообще голые. Остальные в повседневной одежде. Люди на вид совершенно здоровы, не забрызганы кровью. Ни синяков, ни единой царапины, а ведь «мини-купер» протащил меня по Фэйрфаксу до самого еврейского квартала. Я еще толком не разобралась в здешних правилах, но вроде кровь и порезы исчезают, потому что мы души, а не живые существа. Как-то так.

Едва попав сюда, оказываешься в очереди. Не надо даже никуда идти – такое ощущение, что проснулся стоящим в длинной шеренге, хотя на самом деле не спал. Белый свет, а потом сразу очередь. Врата рая огромны – бесконечное сияющее пространство. Я с удивлением заметила, что действительно хожу по простирающимся на мили вокруг облакам. Причем не летаю, а именно хожу; тут есть гравитация, но она работает отлично от земной. Не знаю, как объяснить, придется вам поверить на слово. Мне сказали, что скоро проводят домой и я смогу обустроиться, но надо дождаться регистрации. Будущее жилище представляется мне похожим на номер в бутик-отеле Яна Шрагера: современным и стильным, с белыми стенами, большой мягкой кроватью и стереосистемой «Боуз». До своего жилища я доберусь позднее, а пока вернемся в очередь.

Вообще-то, я ненавижу очереди. А эта походила на самый огромный хвост перед зданием автоинспекции, что мне доводилось видеть, только в сто раз длиннее. Передо мной стояло не меньше десяти тысяч человек, и на земле я бы взбесилась. Но здесь я уже никуда не торопилась и ни о чем не переживала. Помогало и чувство полного умиротворения – я о нем упоминала выше. К тому же на небесах все сделано для удобства ожидающих. Ангелы (да-да, настоящие ангелы с крыльями, все как в сказках) предлагают подносы с закусками: канапе с икрой, сосисками в тесте, моцареллой в кляре, куриным филе на шпажках, чипсами с соусом, овощными салатами, брускеттой, креветками – бесконечное меню. Но я не притронулась к еде. Я не знала, чего еще ждать, а бабушка всегда говорила: «Не налегай на закуски».

Нам подавали напитки: вино, коньяк, коктейли, газировку, сок, чай и кофе. Чего только пожелаешь. Я выбрала шампанское, которое оказалось идеально сладким и в то же время достаточно сухим. Я выпила пять бокалов.

А теперь наконец объясню, почему я радовалась, что попала на небеса в приличной одежде. Я уже упоминала, что не замужем. И умерла незадолго до тридцатилетия. Если бы спросили, чего мне хочется в раю, я бы проголосовала за симпатичного парня. И представьте, мне повезло! Симпатичный парень стоял всего человеках в пятнадцати позади. Поскольку очередь продвигалась довольно медленно, соседи уже более-менее подружились. Я познакомилась с двенадцатью юными немцами, разбившимися на школьном автобусе. Детям понравилась Персик, и они охотно играли с собакой. Затем поговорила с Гарри и Элейн Браунштейн – летом они жили на Лонг-Айленде, а на зиму переезжали во Флориду, в городок Бока-Ратон. Пожилая пара отравилась во сне газом, потому что Элейн забыла выключить на ночь духовку. Жан-Пьер из Франции страдал от рака предстательной железы. Миссис О’Малли из Ирландии дожила до ста четырех лет, но, к несчастью, споткнулась о выбоину в тротуаре, сломала бедро и не перенесла возрастных осложнений.

По правде говоря, обстановка в очереди все больше походила на вечеринку. Только вместо обычного: «Как поживаете?» – мы спрашивали друг друга: «Как умерли?» Я давно приметила позади красивого мужчину; мы встретились глазами и тут же отвернулись в смущении. Я снова с улыбкой оглянулась на него – он тоже смотрел на меня и улыбался. Наконец он решился подойти ближе. В ответ я незаметным движением приспустила с плеча свитер. Незнакомец в спортивных штанах и футболке был неотразим: лет тридцать – тридцать пять, темно-русые волосы, этакий Хаббл Гарднер. Потрясающие зеленые глаза.

– Ваша собака? – Он наклонился погладить Персик.

– Да, – улыбнулась я, глядя сверху вниз.

И с ужасом осознала, что мы флиртуем, будто стоя у лос-анджелесского ночного клуба, а не на пороге небесных врат.

– Какая милая. – Он выпрямился и протянул руку: – Кстати, меня зовут Адам Стил.

– Алекс Доренфилд.

– И как вам это столпотворение?

– Ужасно. – Я поморщилась, будто каждый мой день начинался с очереди в рай.

– Как вы умерли?

– Машиной сбило. А вы?

– Сердечный приступ. Занимался в спортзале, на беговой дорожке. Обидно, даже не знал, что у меня проблемы с сердцем. Мне еще и сорока нет, я в хорошей форме. Кто бы мог подумать?

– Не повезло.

– Да и вам тоже. – Он немного помолчал и добавил: – А вы откуда?

– Из Лос-Анджелеса, а вы?

– Из Нью-Йорка.

Мы замолчали. Я лелеяла робкую надежду, что новый знакомый пригласит меня на свидание. Интересно, в раю ходят на свидания? И куда тут можно пойти? Вряд ли Тим и Нина Зегеты успели внести в свой ресторанный гид небесные заведения.

– Наверное, мне лучше вернуться на место, – наконец произнес Адам.

Мелькнула мысль предложить ему встать рядом со мной, но я представила, как отреагирует миссис О’Марли на просьбу пропустить без очереди «вот того симпатичного парня, чтобы мы могли пофлиртовать подольше». Идея попахивала святотатством.

– Может, как-нибудь встретимся? – сказал Адам.

– С удовольствием.

Браунштейны наблюдали за нами с особой улыбкой. Ее можно заметить только у пожилых евреев, когда те смотрят, как женщина знакомится с потенциальным женихом.

– Если, конечно, тут есть телефоны, – хмыкнул он.

– Да, – хихикнула я в ответ.

Фу, как глупо.

Затем Адам вернулся на свое место позади немецких школьников и двух играющих в покер стариков. Я оглянулась на него пару раз – он помахал рукой, я помахала в ответ, и на этом все закончилось. Хоть бы здесь были телефоны.

Сложно поверить, но очередь длиной в десятки тысяч людей продвигалась довольно быстро. Конечно, разговоры, выпивка и флирт скрасили ожидание, но мне показалось, что прошло минут двадцать. Здешние власти отработали все до мелочей; уверена, что за долгие столетия к ним поступило немало жалоб. Я наконец подошла к вратам рая – как ни странно, они действительно оказались воротами, причем жемчужными.

– Здравствуй, Алекс, здравствуй, Персик, – поприветствовала нас милая ангел-брюнетка с планшетом. – Добро пожаловать на небеса. Вам необходимо отметиться в доме Блаженства.

Она протянула мне карту. Я развернула ее: в каждом названии проглядывало что-то божественное. Дом Небесный, дом Гармонии, дом Идиллии и так далее. Я невольно засмеялась – высшим силам явно не хватает фантазии.

Сейчас я нахожусь в зале ожидания дома Блаженства. Девушка-ангел сказала, что отсюда меня проводят в предназначенное жилище. Адама попросили пройти в дом Утопии. Миссис Браунштейн отправили вместе со мной, а вот ее мужа определили в дом Идиллии.

– Я так рада ненадолго избавиться от него, – призналась миссис Браунштейн. – Если он еще хоть раз упрекнет меня за несчастную духовку… Что я могу сказать? Все ошибаются.

Мы сидим в красивой комнате с голубыми обоями и уютными диванами, обитыми бежевой кожей. Обстановка навевает мысли о дорогом загородном клубе. Здесь собралось человек двадцать, к нашим услугам внушительный набор напитков и угощения. Я подхожу к фуршетной стойке и делаю овощной салат, только заправку накладываю на край тарелки. Раз уж я отказалась от закусок в очереди, теперь можно себя побаловать. Миссис Браунштейн направляется прямиком к лотку с мороженым и по дороге игриво подталкивает меня локтем:

– Теперь не о чем беспокоиться, все равно я умерла!

– Алекс? – Ангел отвлекает меня от еды. – Тебя ждут.

На прощание я целую миссис Браунштейн в щеку, и мы договариваемся о встрече, как только здешние силы решат вопрос с расселением.

– Я поищу Адама, – обещает она. – Вы чудесно смотритесь вместе.

Если честно, знакомство с Адамом потрясло меня до глубины души. От всего сердца надеюсь, что в раю найдется телефон!

На пороге я оборачиваюсь и посылаю миссис Браунштейн воздушный поцелуй. Мы с ангелом выходим в общий зал и… О боже, глазам своим не верю! Бабушка с дедушкой!

Как в раю

Бабушка с дедушкой! Я не могу прийти в себя! Здешние обитатели рассказывали, что давным-давно, столетия назад, все вновь прибывшие встречались с родными у ворот. Но в очереди воцарилась сумятица – еще бы, как можно работать с толпой, где все кричат, обнимаются и впадают в истерику? Тогда ангелы решили построить дома Ожидания, и с тех пор прибытие новичков протекает гладко и организованно.

Некрасиво с моей стороны внезапно обрывать рассказ, но при виде умерших двадцать лет назад родственников и дух испустить недолго (прошу прощения за каламбур). Никто не говорил, что они здесь, а мне и в голову не пришло спросить. Я почему-то решила, что буду коротать вечность в одиночестве.

Я вышла из комнаты ожидания, а там… Там бабушка, дедушка и дядя Моррис.

При встрече с бабушкой (надеюсь, дед и дядя Моррис не обидятся) меня охватила истерика. В жизни мы были очень близки, и я ужасно по ней скучала. Двадцать лет я вспоминала ее почти каждый день и вдруг снова увидела. Она совсем не изменилась – все тот же высокий, немного гнусавый голос, запах лилий и лака для волос «Акванет». Я не могла оторвать глаз от родного лица и прижималась к бабушке, как ребенок. Конечно, на земле хранились старые фотографии, но смотреть на нее вживую, разглядывать морщинки на лице, уложенные высоким шлемом рыжие волосы… С детства помню, как она настаивала в салоне красоты: «Начесывайте выше!» Передо мной стояла бабушка во плоти… То есть в духовном воплощении. Я не могла совладать с собой. Руки тряслись, по щекам рекой текли слезы.

– Я так по тебе скучала, – выдавила я.

– Знаю, дорогая, – ответила бабушка. – Но мы снова вместе и не расстанемся очень-очень долго.

– Глянь, как выросла, – вмешался дед, протягивая ко мне руки. – Алекс стала настоящей женщиной.

– Да, выросла! – Истерика взяла свое, и меня прорвало. – Я танцевала на школьном выпускном балу, а потом поступила в колледж и переехала в Лос-Анджелес. Бабушка, я следила за зубами! Помнишь, перед смертью ты велела тщательно ухаживать за ними? Посмотри на мои зубы, у меня никогда в жизни не было кариеса. Я чистила их щеткой и нитью каждый день!

С последним выкриком я запрокинула голову и широко раскрыла рот.

– Разве я говорила что-то о зубах?

– Перед смертью, твои последние слова.

– И зачем мне просить о подобной чепухе?

– Но ты велела следить за зубами, а потом умерла.

– Бредила, наверно. – Бабушка беспечно отмахнулась от завета, который я свято чтила в память о ней. – Ладно, не самая плохая последняя воля.

От неожиданности я даже разозлилась, но вспомнила о другой загадке.

– Погодите, – поморщилась я. – А как же сны? Вы мне часто снились. Умершие действительно могут навещать живых?

Мое вновь обретенное семейство заулыбалось и закивало друг другу:

– Конечно.

Они постоянно приходили ко мне во сне. Я хотела расспросить подробнее, как это делается, но не успела, поскольку дед передал меня в объятия дяди Морриса. Надеюсь, кто-то из родственников поделится секретом. Нужно проведать родителей.

Дядя Моррис брат бабушки. Всю жизнь они оставались лучшими друзьями. Дядя так и не женился – после смерти старших он считал, что должен заботиться о бабушке и еще трех сестрах.

– Я постоянно думала о вас. – Я крепко обняла дядю и вдохнула привычный запах сигар и мятных леденцов.

– Знаю. – Он прижал меня к груди. – Я даже побрился сегодня. Помнишь, в детстве ты не хотела обниматься из-за колючей бороды?

Конечно, я помнила. Все двадцать лет я помнила, как его борода царапала щеки. Дядя Моррис побрился ради меня!

– Стоило положить в рот мятный холодок, я тут же вспоминала о тебе!

Я всхлипнула. От счастья голова шла кругом, и меня не смущало, что слезы катятся градом. Вокруг происходило то же самое. Люди впервые за долгие годы встречались с родными и сходили с ума от радости. Краем глаза я заметила миссис Браунштейн. Она по очереди обнимала мать и отца, плакала, кричала и снова прижималась к ним, будто пятилетняя девочка, потерявшаяся в парке аттракционов.

Дед приобнял меня за талию, и мы вышли из дома Блаженства. Бабушка мимоходом ради приличия поправила спадающий с моего плеча свитер. Этот жест привел меня в восторг. Внутри бурлила радость от того, что мы снова вместе и бабушка по-прежнему заботится обо мне. Ведь именно по таким будничным мелочам потом скучаешь.

Как ни странно, после смерти мы сохранили прежний облик. Никто из окружающих не походил на бесплотного духа. Если ткнуть в кого-то, рука не пройдет насквозь, как в кино. Я чувствовала тепло дедовой ладони, а когда зарылась в лацкан его пиджака, меня обдало знакомым запахом – «Олд спейс» и помада для волос. Бабушка послюнила палец и стерла с моей щеки пятно (я не удержалась и попробовала у миссис Браунштейн мороженое с горячим шоколадом). Как получилось, что после смерти мы ничуть не изменились? И почему на земле об этом ничего не знают? (Тем не менее там известно о жемчужных вратах и ангелах. Значит, до живых доходят рассказы о рае.) Мысли вертелись в голове, пока мы усаживались в старый «кадиллак купе де вилль» лимонного цвета. Я сразу узнала грязный пластмассовый цветок на антенне: в детстве бабушка утверждала, что с ним проще найти машину на парковке.

– Почему ты не сменила машину? – спросила я, залезая на заднее сиденье с дядей Моррисом.

– Она мне еще послужит. – Бабушка повернула ключ зажигания. – Ты же знаешь, как я люблю этот «кадиллак».

При жизни бабушка действительно его обожала. Я просто удивилась, что за двадцать лет она так и не обзавелась новым автомобилем.

– Мне нравится эта машина, – повторила бабушка, выезжая задним ходом со стоянки у дома Блаженства. – Не забывай, милая, мы в раю. Здесь можно получить что угодно.

Я тут же прикинула, как связаться с представительством «порше» на небесах.

– Откуда вы берете деньги? – поинтересовалась я.

– Тут нет денег, – ответил дядя Моррис. – Стоит захотеть, и вещи появляются из воздуха. Мы достаточно поработали на земле, поэтому желания исполняются сами собой.

Я не сразу поверила, и, как оказалось, зря. Под пререкания, в какую сторону поворачивать (пожилые родственники ничуть не изменились в этом отношении), мы доехали до строения в колониальном стиле. Деревенский дом на берегу узкого ручья казался знакомым, но я не сразу сообразила откуда.

– Погодите, это же дом Лена Якобса! – вырвалось у меня.

Мы с Леном вместе выросли недалеко от Филадельфии. Мальчик никогда мне не нравился, мы практически не общались и уж тем более не дружили, а в старшей школе учились в разных классах. В восьмидесятых он увлекся панк-культурой и выбрил на голове ирокез. Лен постоянно ходил в армейской куртке и тяжелых квадратных ботинках с цепочками на каблуках. Клацанье разносилось по всей школе.

Но вернемся к дому. Каждый день по дороге на занятия я видела его из окна автобуса. Деревенская усадьба мне очень нравилась, и я часто рисовала в воображении ее обитателей. Сама я выросла в ультрасовременной обстановке: родители помешались на стерильном стиле без всяких излишеств, и наше жилье не манило уютом. В наших комнатах не было удобных подушечек, и, приходя с улицы, мы первым делом снимали обувь, чтобы не поцарапать дорогие полы. Каждый раз при виде деревенского дома с ручейком на лужайке и каменным мостиком мне представлялось, что там скидывают ботинки добровольно, потому что по такому дому хочется ходить в пижаме и тапочках.

Однажды, уже в старших классах, мы с Леном Якобсом куда-то ехали вместе. Не помню, в честь чего. Видимо, кто-то подвозил нас после уроков, что само по себе странно. Понятия не имею, кто сидел за рулем и как мы оказались в одной машине, но дело в другом. Представьте, как я удивилась, когда выяснилось, что в доме моей мечты живет панк-фанат Лен Якобс. Прошли годы. Каждый раз, приезжая в Филадельфию проведать родителей, я навещала старую усадьбу. Оставалось только гадать, обитает ли там еще семья Лена и любят ли они свой дом. Со временем краска на фасаде облупилась, из кладки моста вывалились камни. Радость от визитов сменилась грустью. Я строила планы выкупить участок и привести его в порядок, вернуть ему знакомый с детства вид. Вряд ли я кому-то говорила, что влюбилась в дом с первого взгляда. Но я не забывала о нем все эти годы, а сейчас он стоял передо мной как новенький. Стены сверкали свежей краской, журчал ручеек, в кладке изогнутого моста ни единой бреши.

– Это дом Лена Якобса! – повторила я и недоуменно уставилась на родственников.

– Теперь он твой. Да уж, мечты у тебя с размахом.

– В каком смысле мой?

– Ты хотела эту усадьбу, ты ее получила, – буднично пояснил дед.

Боже, до чего же тут все странно.

Бабушка остановила «кадиллак» на подъездной дорожке. Мы выбрались из машины.

– Так он правда мой?

Я отступила на шаг и оглядела дом.

– Правда, – рассмеялся дед.

Мой! Дом Лена Якобса принадлежит мне? Откуда он вообще здесь взялся? Как и кто узнал о моих желаниях? Неужели я могу просто войти внутрь?

– Это твой дом, милая.

Должно быть, дядя Моррис заметил мое замешательство.

– А где ключи? – спросила я. – Тут есть сигнализация?

– Ты всерьез считаешь, что в раю могут обокрасть?

Выражение бабушкиного лица ясно давало понять, насколько глуп вопрос.

Я собралась с духом и вошла внутрь.

Кто рассказал декораторам, что я без ума от стиля «потертый шик»? Вся обстановка выполнена в этом духе. Уютные прованские диваны и кресла, семейные фотографии в позолоченных рамках… Глядите-ка, мы с Пенелопой в летнем лагере в далеком 1979-м! Три просторные спальни: по-восточному широкие кровати, застеленные белоснежными простынями «Фретте»; пирамиды подушек-думок добавляют колорит. Я в восторге! Матрасы пышные и мягкие, на них я словно принцесса на горошине. Бог ты мой, в каждой комнате плазменная панель во всю стену! Если пощелкать пультом, можно поймать земной (или небесный) канал на любой вкус.

Кухня оборудована по последнему слову техники. Холодильник «Саб-зиро», встроенная духовка «Вульф» и посуда «Ле Крезе» к моим услугам. Какая жалость, что я не умею готовить. Надеюсь, на небесах есть кулинарные курсы. А кто будет следить за чистотой?

– Тут не надо убираться. – Бабушка правильно истолковала мое замешательство. – Невероятно, но вещи приходят в порядок сами по себе. Здесь даже мыла нет. Стоит встать с постели, и кровать застилается. Тут и стиральных машин нет, и сушилок.

– Смотри!

Дядя Моррис налил стакан красного вина и плеснул на пиджак. Пятно испарилось на глазах.

– Я целую неделю так развлекался, когда попал сюда. На земле бы меня удар хватил.

С ума сойти!

– Ты не представляешь, как легко следить за прической, – тараторила бабушка. – Нет-нет, ты должна сама попробовать. Намочи волосы и глянь, что получится.

Я послушалась, и что вы думаете? Представьте: я засунула голову в роскошное джакузи с бурлящими струями, а когда вынырнула, волосы оказались сухими. Мало того, прическа выглядела как после визита к голливудскому стилисту. Надо обязательно повторить этот фокус пару раз. Для верности можно опробовать мраморную душевую кабинку с дождевым распылителем. Или сауну; хотя сауну я навещу позже.

А сейчас я поведаю о настоящем чуде. Бог ты мой, у меня до сих пор колени подгибаются! Вы же не поверите. Я сама не верю своему счастью. Конечно, ничто не сравнится со встречей с бабушкой, дедушкой и дядей Моррисом, но даже в самых смелых мечтах о небе мне не грезилось ничего подобного. Хотя вы можете не согласиться, ведь у каждого свой рай. Например, дед круглосуточно слушает трансляции бейсбольных матчей «Филадельфия Филлис», бабушка ездит на лимонном «де вилле» и радуется прическе высотой в фут. Дядя Моррис курит кубинские сигары. А я? Если это не блаженство, то я не знаю, чего еще ждать от рая.

Готовы?

Одна из трех спален оборудована под гардеробную! Нет, не просто гардеробную, а гардеробную моей мечты! На плечиках развешены последние коллекции лучших модельеров. Марк Джейкобс, Валентино, Оскар де ла Рента – все, что душе угодно. Шкафы ломятся от нарядов Дианы фон Фюрстенберг, Эллы Мосс, Ребекки Тейлор. На ярлыках красуются товарные знаки «Теори», «Роган» и «Винс». Здесь же вся линия Москино «Чип энд шик». Рядами висят джинсы «Чип энд пеппер», «Ситизенс оф хьюманити», «Тру релиджен». Вся одежда сидит как влитая.

Позвольте мне перевести дыхание, и перейдем к обуви.

Хотя вам лучше присесть.

Кристиан Лубутен, Ив Сен-Лоран, Хлои, Маноло, «Антик батик», Роберт Клержери – все туфли моего размера и не жмут. Я померила каждую пару, так что могу утверждать наверняка.

А сумки! Марк Джейкобс, Малберри… О, Ланвен, фирменные плетенки французского дома «Луи Виттон», Генри Кюр – как на подбор!

За зеркальными дверьми высоких шкафов скрываются невиданные сокровища. Прошу прощения, но я вижу красное шелковое платье от Веры Вонг, которое надевала Опра на ежегодный бал легенд. Я не успокоюсь, пока его не примерю!

Да, теперь я совершенно уверена, что умерла и попала в рай.

Я скинула одежду, потянулась к наряду и краем глаза заметила отражение в зеркале. Что за чертовщина?

– Бабушка! Куда делись целлюлит и растяжки на груди? Где лишние десять фунтов?

– Сколько можно повторять?! – донесся ответный крик. – Ты в раю! Здесь нет целлюлита, растяжек, прыщей, жирной кожи, мозолей и бородавок. Ты умерла, теперь ты дух.

Я все же не выдержала и потеряла сознание.

Очнувшись, увидела склонившуюся надо мной бабушку.

– Наверное, стоит упомянуть, что можно есть сколько угодно. Полнота тебе не грозит.

Вовремя она это сказала. Я направилась прямиком к роскошному холодильнику «Саб-зиро» и всерьез принялась за содержимое. Особенно мне понравился торт, густо покрытый шоколадной глазурью. За ним последовали мороженое «Грэтерс», доставленное прямиком из Огайо, шербет и сырные сэндвичи из ресторанчика «Пэт» в Филадельфии, бейглы и пицца из нью-йоркского кафе «У Джона», китайский салат с курицей из «Чин-Чин» в Лос-Анджелесе и картофель фри из «Макдоналдса».

Перекусив, мы вышли во внутренний дворик с черно-белыми полосатыми маркизами. Погода стояла превосходная – семьдесят пять градусов и легкий ветерок. Я надела жемчуга от Кати Вотерман. Они прекрасно подходили к обстановке: уютное патио, шелестящие оборки занавесей, мягкие плетеные диваны и шезлонги.

На столе стояла бутылка охлажденного французского шампанского «Круг» урожая 1990 года и блюдо невероятно вкусной клубники неизвестного происхождения. Она сама по себе появилась в холодильнике. Дед в наушниках слушал репортаж с матча «Филлис», дядя Моррис неспешно потягивал вино между затяжками «Коибой», а бабушка судачила о проживающих в раю знакомых.

– Хенни Фридберг слышать не хочет о Морте. Сейчас она встречается с милым джентльменом из Англии восемнадцатого века.

Под журчание сплетен я заметила, как кто-то заходит в соседний трехэтажный дом. Особняк будто перенесли на небеса прямиком с улиц Хэмптона. Мужчина открывал заднюю дверь. Я пригляделась… Неужели?

– Адам!

Бабушка замолчала и проследила за моим взглядом. Адам обернулся; он так и не сменил спортивный наряд.

– Привет! – откликнулся он и побежал к белому заборчику, что разделял наши лужайки.

Я подхватила подол и помчалась ему навстречу. Вернее, попыталась, поскольку туфли от Маноло, красное платье Веры Вонг и жемчуга Кати Вотерман вовсе не придают ускорение, даже в раю.

– Ты здесь живешь?

– Да, представляешь? Я заглядывался на этот дом еще ребенком, в Хэмптоне.

– А у меня дом Лена Якобса! – Я указала на усадьбу.

– Да тут чудеса творятся! Кто такой Лен Якобс?

– Один мальчик, мы с ним учились в школе, – отмахнулась я.

– Разве не замечательно? Смотрю, ты переоделась по случаю.

Адам оглядел мой наряд, и я смутилась. Неудобно вышло.

– Это твоя семья?

Я обернулась и оказалась нос к носу с дедом, бабушкой и дядей – они стояли за спиной и улыбались с загадочным выражением, какое возникает у еврейских дедушек и бабушек, а также дядей, когда на их глазах двадцатилетняя (ну, постарше) внучка или племянница знакомится с будущим женихом. Кстати, если вы недоумеваете, что делают в раю евреи, так раввины ни словом не обмолвились о небесах. Тем более наша семья не отличается религиозностью. В любом случае, когда внезапно сталкиваешься с давно умершими родственниками, вряд ли кому-то придет в голову спорить, что им здесь не место. Самое время вспомнить бабушкины слова: «Милая, это рай. Здесь получают все, чего пожелают».

– Да.

С некоторым стеснением я представила их друг другу.

– Это Адам. Мы вместе стояли в очереди.

– Очень милый молодой человек. – Бабушка потрепала его по голове. – Роскошные волосы.

– Благодарю.

Адам послушно улыбнулся, но я видела, что он не в своей тарелке.

– Послушай, – повернулся он ко мне. – Я жду в гости родственников, но, может, попозже прогуляемся по городу?

– С удовольствием. – Слова вырвались с большим пылом, чем требовали приличия.

– Прекрасно. Я зайду за тобой.

– Наша внучка всего за полдня обзавелась ухажером, – протянул дед. – Разве это не рай?

Я не знала, что ответить, но в глубине души согласилась.

И небо в придачу

Я одна впервые с тех пор, как попала на небеса. Завтра бабушка устраивает большой семейный праздник в честь моего прибытия, но сейчас меня оставили обживаться на новом месте. На вечеринке я познакомлюсь с прадедушкой и прабабушкой, их родителями, а также всеми обитающими в раю родственниками. Я уже подобрала наряд: белые брюки-клеш от Майкла Корса и черная приталенная блузка с открытыми плечами прекрасно подойдут для торжества. Особенно в сочетании с эспадрильями из коллекции Кристиана Лубутена на пятидюймовой платформе. Персик во дворе, радуется новым игрушкам. На земле я считала, что чрезмерно ее балую, но высшие силы оказались щедрее. Тех резиновых косточек, что Персик получила в раю, ей хватит до конца вечности. Час назад я вышла посмотреть, чем занимается моя любимица, и в очередной раз удивилась местным чудесам. Персик бегала с мячиком в зубах. Едва она выпускала мяч, тот летел через лужайку и собака бросалась вдогонку. В гости заглянули соседские песики, они стаей носились по лужайке. Теперь я представляю собачий рай. Как ни странно, на небесах Персик выполняет все команды, хотя на земле не обращала на них внимания. Я велю сидеть, и она сидит. Приказываю перевернуться, и она слушается. Зато после сигнала «умри» Персик только недоуменно на меня смотрит. Прекрасно ее понимаю.

Я оставила Персик играть, а сама разлеглась на застеленной тончайшими простынями кровати с лотком мороженого «Баскин Роббинс». Шоколад и мята – и ни единой калории! Через двадцать минут зайдет Адам, и мне не надо готовиться к его приходу. Настоящий рай!

Адам упомянул, что любит жаркое. Я даже не удивилась, когда заглянула в духовку и обнаружила готовое к запеканию филе. Мне показалось разумным его не трогать; надеюсь, блюдо само появится ко времени подачи на стол. Тем более я понятия не имею, что делать с мясом и откуда оно там взялось. Мне не нужно блюсти фигуру. Не нужно укладывать волосы. Можно лежать на кровати и размышлять о великолепии смерти.

Мысли омрачает только одно – горе оставшихся на земле родителей. Я знаю, что не в силах ничего сделать, но все равно переживаю за отца и мать. Мне хотелось бы поделиться с ними здешними чудесами. Конечно, я не желаю им скорой гибели, но они должны знать, что я в раю. Надо спросить бабушку, каким образом она попадала в мои сны, и навестить семью.

Да и Пенелопа горюет. Могу поспорить, скоро она организует благотворительный вечер в мою честь. Назовет его «Спасите пешеходов от „мини-куперов“» и соберет миллион долларов. Пенелопа рано вышла замуж за Мелвина (о его внешности можно смело судить по имени) и вскоре развелась, не подписав брачный контракт. Развод подарил ей несколько миллионов. Подругу до сих пор мучает совесть. Пенелопа часто проводит благотворительные акции – чтобы не чувствовать себя виноватой за свалившиеся с неба деньги. В этом вся Пен. Лично я посещаю ее вечера только ради памятных подарков. Горько думать, как ее расстроит моя смерть. Надо будет проведать Пен, как только узнаю, как проникать в сновидения.

– Есть кто дома? – раздался голос с первого этажа.

– Я тут! – поспешно вскакиваю с кровати и прячу контейнер с мороженым. – Наверху!

К приходу Адама я выбрала песочного цвета топ с воротом-петлей и узкие джинсы «Джо» – черт, до чего же хороша в них моя задница!

– Привет, – здоровается Адам, входя в спальню.

Он переоделся в серую футболку, джинсы и черные мокасины «Прада». Густые волосы слегка растрепаны. Он неотразим.

– Потрясающий дом! – восхищенно оглядывает комнату Адам.

– Спасибо. Никак не могу свыкнуться с мыслью, что он мой.

– Я себя так же чувствую.

Показываю планировку, и Адам на ходу продолжает:

– У меня есть домашний кинотеатр. Стоит подумать о каком-то фильме, как он появляется на экране. Или можно сказать: «Французская комедия в моем вкусе, желательно новая», и мне показывают лучшую французскую комедию.

– Потрясающе! И почему я такое не загадала?

– Наверное, потому, что ты без ума от одежды, – оторопело застывает Адам перед великолепием гардеробной.

– Я ее не заказывала, все само появилось.

Мне немного стыдно, хотя я понимаю, что стесняться нечего. У меня наряды, у него домашний кинотеатр.

– Просто девичьи грезы.

– Я рада, что в них попала.

Осмотрев экспозицию туфель, Адам поворачивается ко мне:

– Но самое главное, я надеюсь, что наша встреча не случайна. Не зря же и дома оказались по соседству.

– Я тоже.

* * *

– Меня все же злит ранняя смерть, – признается Адам, пока я раскладываю жаркое на тарелки из сервиза Кейт Спейд.

– А я уже не расстраиваюсь. После здешних чудес со смертью легко смириться.

Я набрасываюсь на картошку с чесноком, хрустящую снаружи и нежную внутри, в точности как люблю.

– Постоянно думаю о том, чего не успел. Я так и не женился. У меня нет детей. В скором времени собирался уйти из банка и открыть собственное дело, к тому же до пенсии оставалось не так уж долго. Лелеял мысль о частной бухгалтерской фирме. И почему я помешался на деньгах? Утешаю себя тем, что хоть племянникам отложил на колледж. И все равно, неужели в этом и есть мое предназначение?

– Видимо, да. Жизнь прошла, и мы многое не успели. Лично я собираюсь выжать максимум из случившегося. Не знаю почему, но я легко смирилась со смертью от «мини-купера». Сейчас я спокойна. Конечно, обидно, что погибла так рано. Я тоже строила планы, но теперь не могу отделаться от ощущения, что все кончено, ничего не попишешь. Се ля ви. Если сравнивать земное существование с тем, что мы получаем здесь, то я предпочту бабушку с дедушкой, дом моей мечты и роскошный гардероб необходимости каждый день ходить на работу и думать о куске хлеба.

– И ты ни о чем не жалеешь?

– Конечно жалею, – после минутного раздумья отвечаю я. – Мы с отцом не ладили несколько лет. Так и не успели помириться. Незадолго до смерти мы вроде нашли общий язык… Хотя не знаю. Постоянно казалось, что он стыдится меня, я так и не успела ничего изменить. Но что теперь, сидеть и плакать? Уже ничего не поделаешь.

Я разыгрываю равнодушие, однако тема глубоко меня трогает.

– Значит, ты смирилась?

– Да, – вру я. – Полностью.

– А мне кажется, я многое не успел. – Адам делает глоток вина. – Я хотел добиться большего.

На языке вертится рой соображений. Поделиться бы ими, но я не хочу затевать беседу о смысле бытия. Естественно, мои планы тоже рухнули, но, воочию увидев рай, начинаешь понимать, как тяжела жизнь. Стоит представить жаркое, как оно само готовится в духовке. Не понимаю, о чем горевать.

– Самое странное, что я абсолютно спокоен, – продолжает Адам. – Меня ничто не тревожит. Только о родных переживаю. Я все время думаю, как им сейчас тяжело.

– Я тоже! Что за несправедливость.

– Мне хочется им помочь, но я не знаю как.

– Я уже думала об этом. Завтра расспрошу бабушку.

– Если что-то узнаешь, поделись со мной. – Адам вздыхает. – Все же грех жаловаться. Кстати, у меня есть игровая комната, но я играю только в «Пакман».

– Я чемпион по «Пакману» всех времен и народов, – гордо заявляю я.

Чистая правда.

– Не думаю. Я шесть месяцев подряд занимал первое место в пиццерии в Гринвиче.

– Ну уж нет. Ты просто не видел автомат в кафе «У Ленни» в Маргейте, штат Нью-Джерси, летом восемьдесят второго. На пяти первых местах красовались одни и те же инициалы: А. Дж. Д. Угадай чьи.

– Тогда вызываю тебя на бой!

– Вызов принят!

Мы одновременно вскакиваем из-за стола и несемся к дому Адама.

После четырех игр и трех бонусных раундов табло показывает 200,008:200,008 – ничья.

– Это все здешняя магия, – говорит Адам, и я со смехом соглашаюсь.

– Знаешь, я сейчас скажу странную вещь. – Он обнимает меня за талию. – Я рад, что ты умерла вместе со мной.

– Принимаю за комплимент.

Я с улыбкой заглядываю ему в глаза.

– Ты моя ложка меда, – шепчет Адам и наклоняется ко мне.

Первую райскую ночь я провожу в хэмптонском особняке симпатичного банковского служащего.

Утром я собираюсь незаметно выскользнуть из дома, но краем глаза замечаю отражение в зеркале. Ни следа размазанной косметики, и прическа волосок к волоску.

Так что я забираюсь обратно в кровать.

Адам поворачивается и притягивает меня к себе. В голове мелькает мысль о невероятно свежем дыхании.

Все пропало

Так и знала! С самого начала подозревала, что сказка вот-вот закончится!

Все происходящее слишком хорошо, чтобы оказаться правдой. Я так и знала!

Ничто не дается даром в этом (или том) мире.

Вернувшись в роскошную усадьбу Лена Якобса после лучшего секса в жизни и смерти, я обнаружила на кухне дурацкого ангела!

– Привет, – без тени подозрения обрадовалась я. – Вы зашли убраться? Я не ночевала дома, но в столовой осталась грязная посуда, и где-то в спальне лежит коробка с мороженым.

Сами посудите, откуда мне знать, зачем в дом пожаловал ангел?

– Нет, Алекс, – ответила женщина.

Я бы дала ей около шестидесяти. В глаза бросались плохо покрашенные волосы и растрепанные перья. Ангел встала, усмехнулась и поставила чашку в мойку.

– Меня зовут Дебора, я твой ангел-хранитель. Возможно, ты меня даже помнишь. Присмотрись.

Я наморщила лоб. Действительно, если напрячь память, женщина казалась смутно знакомой.

– Это вы помогли мне на роллердроме в шестом классе, когда я сломала запястье?

– Да! – радостно подтвердила Дебора. – Я притворилась директором катка. Не подхвати я тебя, руке грозили бы множественные переломы.

– Подождите, а как же два дня назад? В ночь перед смертью мы задержались в ресторанчике «У Джона». Мне посчастливилось поймать такси у самого выхода. Не вы ли сидели за рулем?

– Я.

– Но у шофера точно были темные волосы.

– Иногда я являюсь брюнеткой, иногда рыжей – по настроению.

– Прекрасно понимаю. – Я налила себе кофе. – Что могу сказать, спасибо, что присматривали за мной. Вы уберегли меня от вождения в пьяном виде, но два часа спустя припоздали, когда из-за угла вырулил «мини-купер».

Я засмеялась, но женщина не поддержала шутку.

– Приготовлю вафли. Мне так нравятся местные кулинарные традиции, никаких калорий. Составите мне компанию?

– С удовольствием. Не имею привычки отказываться от вафель, – рассмеялась Дебора. – Честно говоря, мне надо кое-что с тобой обсудить.

Я не вслушивалась, поскольку полезла в холодильник за беконом.

– Как мило, что пришли проведать меня.

Я вытащила из шкафчика вафельницу. Естественно, там уже поджидали пышные вафли, поджаренные до великолепной золотистой корочки. Затем достала две тарелки из свадебного сервиза «МакКензи чайлдс» с голубыми цветами и золотой каймой. Вафли я подала с голубикой и кленовым сиропом.

– О, сливки! – я вскочила со стула.

– Алекс, – произнесла ангел. – Присядь на минутку.

Я послушалась. Совершенно искренне я считала, что последует официальное поздравление с прибытием на небеса и краткий инструктаж по здешним порядкам. Может, Дебора объяснит, как попасть в сны родителей и успокоить их. Мать с отцом обрадуются, когда узнают, что у меня все хорошо и я даже познакомилась с симпатичным бухгалтером. Они будут счастливы.

– Алекс. Прежде всего позволь поздравить тебя с хорошо прожитой жизнью. Мы учли, что твой срок на земле оказался короток, и все же власти испытывают некоторые сомнения.

Вот тут-то я поняла, что все кончено.

– Мы знаем, что ты не воровала – ну разве что блеск для губ «Бонн Белль» в пятом классе. Но на подобные мелочи в раю не обращают внимания. Послушай. – Дебора сжала мою ладонь. – Ты никого не убила и не нарушила закон. В этом отношении ты показала себя хорошим человеком.

– Спасибо. Я старалась. Правда, иногда выписывала чеки, даже если на кредитках не оставалось ни цента. Но ведь мы все не без греха?

Я начинала нервничать. К чему она ведет?

– Алекс, – ангел стиснула мою руку, – сейчас мы находимся на высшем кругу неба. Тебе же знакомо выражение «на седьмом небе»?

Еще бы.

– Конечно. – Я никак не понимала, на что она намекает.

– Видишь ли, седьмое небо отведено для людей, чья жизнь на земле станет примером для других. Для тех, кто пережил тяготы, испытал бедность или не сдался перед лицом посланных ему испытаний.

– Я понимаю.

– Тем не менее большинство попадают на седьмое небо просто потому, что прожили обычную жизнь. Они достойно встречали и преодолевали препятствия на своем пути. Возьмем, к примеру, твоих бабушку и дедушку. Дед построил бухгалтерскую фирму с нуля и обеспечил семью всем необходимым. Бабушка держала дочь в строгости и воспитала ее сильной женщиной. Дядя Моррис отказался от мысли обзавестись семьей ради сестер. Их жизни могут стать примером, поскольку прожиты мудро, в заботе об окружающих.

– Конечно, они замечательные люди, – согласилась я. – Не сомневаюсь, что со временем я бы последовала их примеру. Но, как вам известно, я умерла молодой.

– Именно поэтому тебе сделали скидку.

Я с облегчением выдохнула и принялась за вафли.

– Я уж испугалась, что меня отправляют в ад. Передайте бекон, если не сложно.

– Что ты. – Дебора протянула тарелку с хрустящим беконом. – Конечно, тебя не отправят в ад, но есть некоторые вопросы. Нас заботят кое-какие твои прижизненные поступки.

– И что я сделала?

Я немного обиделась. Нет, правда, как бы вы себя чувствовали на моем месте?

– Речь скорее о том, чего ты не сделала. Я уже говорила, что приглядывала за тобой от рождения до смерти и ты справлялась с жизнью неплохо. Но ангелам-хранителям неведомо одно: как люди выбирают тот или иной путь. Поэтому иногда мы проводим вступительный экзамен.

– Экзамен? Мне придется писать тест? – Я уронила вилку.

– Не стоит беспокоиться. – Ангел снова сжала мою ладонь. – В худшем случае ты всего лишь спустишься на пару кругов.

– На пару кругов?

– Например, на четвертое небо.

– Вы только что сказали «на пару», а теперь говорите о трех! Неужели я так плохо себя вела?

– Алекс, четвертое небо все равно входит в состав рая. Оно лишь немного отличается от седьмого.

Я вдруг потеряла аппетит – впервые после смерти.

– А как же моя семья?

– Конечно, ты сможешь видеться с бабушкой, дедушкой и другими родственниками. Но боюсь, что об Адаме придется забыть. Тебе никто не запретит встречаться с мужчинами, но, насколько я знаю, найти там вторую половинку намного сложнее.

– А если мы с Адамом влюбимся друг в друга без памяти? Я смогу получить вид на жительство и остаться на седьмом небе?

Ангел рассмеялась, но вдруг посерьезнела и взглянула на меня:

– Боюсь, что нет.

– А дом?

– Жилье будет, но другое. Тебе приглядели квартиру с консьержкой; неподалеку есть спортзал, правда без бассейна. Хотя можно ходить в общественный бассейн – насколько я знаю, он весьма неплох.

– Общественный бассейн? Просто омерзительно. А как же одежда?

– Конечно, тебя не оставят голышом. Гардеробная в квартире не поместится, зато там найдется шкаф. К сожалению, лучшая одежда полагается обитателям седьмого неба; на уровнях пониже носят прошлогодние коллекции. Тем не менее вещи подойдут тебе по размеру, и они добротно сшиты.

– А туфли?

– Тоже прошлогодние. И могут натирать ноги.

– Но я хотя бы смогу есть, когда захочу?

– Ну. – Ангел замялась. – Естественно, ты будешь питаться, когда тебе заблагорассудится, только готовить придется самой. Что мне нравится на четвертом небе – можно есть что угодно и не заботиться о холестерине и давлении. Хотя придется думать о фигуре.

– Кого волнует холестерин? Почему нельзя выбрать между холестерином и фигурой?

Меня охватила паника.

– Плазменные панели?

– Аналоговое телевидение.

– Спутниковая тарелка?

– Обычное кабельное.

– Персик?

– Она останется здесь. Все собаки попадают на седьмое небо.

– Я так и знала. – Против воли из глаз покатились слезы. – Знала, что все происходящее слишком хорошо, чтобы оказаться правдой.

– Послушай, я же не говорю, что твои дела совсем плохи.

Дебора обняла меня за плечи, а я сидела и смотрела на второй завтрак (или первый обед) в три тысячи калорий.

– Еще не все потеряно. Сдашь экзамен и останешься здесь. Мы только убедимся, что ты сознательно выбрала свой путь и со временем сумела бы проявить лучшие качества.

Я обхватила руками голову.

– Попробуй сегодня отдохнуть и поразмыслить, – посоветовала ангел. – Главное, не забывай, что у тебя есть шанс. Подумай о жизни, о своих поступках. Вспомни, чего хотела достичь. Ты умная девушка, испытания тебе вполне по силам.

– А что надо делать? Физкультуру придется сдавать? Я не умею забираться по канату. А математику? Учтите, я гуманитарий. Ваш тест похож на выпускной в школе?

Я глотала ртом воздух, с трудом сдерживая подкатывающую истерику.

– Напишешь сочинение, вот и все.

– О. – Я глубоко вдохнула. – Сочинение – это несложно. На какую тему?

– «Десять лучших дней моей жизни».

– Но как его будут оценивать? – после некоторого раздумья спросила я. – Ведь подобные работы нельзя судить объективно.

– Эти дни сами о тебе расскажут. Посмотрим, куда бы со временем повернула твоя жизнь.

– Я не знаю! Послушайте, произошла какая-то ошибка. Кто у вас главный? Где Бог и Дева Мария? Я хочу поговорить с кем-нибудь из начальства!

– Алекс, мне пора идти к новому подопечному. Клянусь, все не так плохо, как тебе кажется. Даже если провалишь экзамен, третье небо весьма приятное место.

– Третье? Речь идет уже о третьем небе? Почему мое положение ухудшается с каждой секундой! И что я буду носить – там выдают мусорный мешок с новинками трехлетней давности?

– На третьем небе выдают большую хозяйственную сумку, а не мешок, – обиженно возразила Дебора.

– Меня сейчас стошнит.

Я зажала рукой рот и бросилась к раковине.

– Алекс, успокойся. Все будет хорошо. Отдохни, подумай о своей жизни. Подготовься. Я приглядывала за тобой много лет, я в тебя верю.

– Но мне хочется остаться здесь!

Я в сердцах топнула ногой.

– Тогда напиши хорошее сочинение. – Дебора положила в рот последний кусочек вафли. – В спальне лежат два блокнота. Через две недели я за ними вернусь.

И с этими словами Дебора, ангел-хранитель с плохо прокрашенными волосами, покинула мой дом Лена Якобса. Я не стала ее провожать.

Спорим, на четвертом небе гремят перестрелки?

– Последний раз повторяю, ничего страшного не случилось. – Бабушка тщетно пыталась накормить меня знаменитым печеночным паштетом. – Обычный экзамен. Да и зачем тебе такой большой дом?

Я невольно обвела взглядом бабушкин особняк. Поместье в колониальном стиле стояло на берегу океана. На раскинувшихся вокруг лугах колыхался мятлик и паслись кони.

– Но там не будет Адама и одежды. У меня снова появится целлюлит!

– Господи, Александра! Если эта чепуха так много значила для тебя при жизни, возможно, стоит задуматься о небе пониже.

– Бабушка! – Я разрыдалась. – Как ты можешь так говорить? А если у тебя отберут лимонный «кадиллак»? И прическа расползется?

– Ну и что? У меня останешься ты, дедушка, дядя Моррис, родители и друзья.

Я знала, что она права. Понимала, что веду себя как избалованный ребенок. Но в чем тогда отличие от земной жизни? К чему стремиться в рай, если он ничем не лучше?

– Зачем ты на нее кричишь? Она расстроена, – вмешался дед. – Алекс хочет остаться на небе, которое заслужила.

– Затем что она ведет себя так, будто ей на все остальное плевать. Будто рай – всего лишь проходной двор, – горячо возразила бабушка.

– Алекс, – произнес дядя Моррис, – ангелы хотят узнать, что ты думаешь о своей жизни. Считаешь ли ее прожитой достойно, оглядываешься ли назад с удовлетворением. Они не понимают, почему ты так и не остепенилась. Им надо знать, куда текли твои дни.

Тут я поняла, что обречена. Куда текли мои дни до столкновения с «мини-купером»? Я понятия не имела. Сколько я терзалась бесцельностью бытия. Жаловалась подругам, что все идет наперекосяк. Как страдали родители, постоянно твердили об ответственности и избранном пути. Стоило мне глубоко задуматься, и я понимала, что блуждаю в построенном собственными руками лабиринте. А теперь все тревоги, сомнения и ошибки разом вернулись, мне в наказание.

– Ты умная молодая женщина, – говорила бабушка. – Возможно, порой ты принимала не самые верные решения, и ангелы хотят понять почему. Если тобой двигали чистые побуждения, все в порядке. Покажи им, что знала, на что идешь, чего хочешь от жизни. Напиши сочинение, объясни свои мотивы и покончи с этим!

Я решила последовать ее совету.

Выбрала день, подумала о былых годах, и вот что получилось.

«10 лучших дней моей жизни»

Александра Джоан Доренфилд

1

Начну рассказ о первом лучшем дне с моего зачатия. Нет, я не считаю, что жизнь ведет отсчет с материнской утробы. Честно говоря, не знаю, с какого именно момента. Хотя вы, наверное, слышали, что на земле сейчас бесконечно дискутируют на схожие темы. Кстати, любопытно было бы услышать официальное мнение на этот счет.

Я решила начать с зачатия, потому что для меня тот день стал счастливым. Если угодно, первым лучшим днем. К тому же так вам будет легче постичь суть моих поступков и понять, что я обладала всеми задатками для достойной жизни. К сожалению, ранняя смерть помешала реализовать заложенный потенциал.

Видите ли, я появилась на свет в результате ошибки. Замечательной ошибки, по моему скромному мнению.

Родителям сообщили, что они никогда не смогут иметь детей. Мне не рассказывали, в ком из них была проблема, но если придется биться об заклад, я поставлю на отца, и вот почему.

В конце шестидесятых еще слыхом не слыхивали о зачатии в пробирке и суррогатных матерях. У бесплодных пар оставался единственный выбор: усыновлять или нет. Когда родилась я, мама с папой были женаты уже около десяти лет и смирились с бездетным будущим.

Мой отец, Билл Доренфилд, сильный человек. Он начинал без гроша в кармане и сам строил свою судьбу. Его отец работал коммивояжером, причем продавал все, от кастрюль до детской одежды. «Каждые десять центов, заработанные им, чудесным образом превращались в пять», – вспоминал папа. Дед не пил, не баловался наркотиками и азартными играми. Видимо, он просто не умел делать деньги (боюсь, я пошла в него).

Отец трудится, сколько себя помнит. Он любит работу; видимо, подобные черты передаются через поколение. Помню истории о его детстве, проведенном на западе Филадельфии, о суровых тридцатых годах. Они с дедом просыпались затемно и уезжали торговать: обходили раскиданные по сельской Пенсильвании фермы или тащились в другую сторону, к побережью, а потом возвращались через Нью-Джерси. По дороге они останавливались у каждого дома и продавали то, что захватили с собой. Страна только пережила Великую депрессию, надвигалась Вторая мировая война, и, по словам отца, многие простаки жалели его, ребенка. Порой отец разыгрывал роль сироты. Иногда он притворно заходился кашлем, и добросердечные фермеры покупали кастрюли и кружевные платьица для несуществующих дочек – лишь бы помочь бедняге наскрести на лекарство. Именно тогда отец услышал лучший, по его словам, совет.

– На этом барахле не разбогатеешь, – сказал дед. – Когда подрастешь, начни скупать землю.

Я знаю, похоже на цитату из «Гроздьев гнева». Но могу с уверенностью заявить, что никто из них и в руки не брал этот роман. Получается, мой дедушка был умным человеком, хотя и не умел торговать и не читал книг.

С другой стороны, отец рассказывал, что довольно рано понял ошибку деда: подход «Не нравится? Ну что поделать, до свиданья» – не годится для продаж. Он заметил: чем дольше пристаешь к людям, тем выше вероятность успеха. В конце концов они что-нибудь купят, лишь бы от них отвязались. Дед называл ребенка своим талисманом, хотя, по словам отца, удача не имела никакого отношения к делу. Он брал чистой настойчивостью. Коммивояжерские поездки продолжались несколько лет, и все это время отец получал в школе твердые пятерки. В те времена у него не было друзей, по крайней мере я никогда о них не слышала; друзья появились позже, вместе с деньгами. Он не увлекался спортом. Ничто не могло встать между упрямым юношей и возможностью заработать лишний доллар.

Поэтому я считаю, что именно отец оказался бесплодным. Он не умел признавать собственные промашки. А мама не стала бы их скрывать. В подобных ситуациях она всегда ведет себя открыто. Да и зачем я называю слабостью технический дефект? И почему принято думать, что женские проблемы не так уж страшны, в то время как мужчина теряет все свои достоинства, если его сперма не хочет плыть куда надо?

Как бы то ни было, после школы отец поступил в Пенсильванский университет, затем в Уортоновскую школу бизнеса и в конце концов стал одним из самых успешных застройщиков в Соединенных Штатах, если не во всем мире.

Несмотря на упорство и желание проявить себя, в его жизни существовала единственная слабость (помимо «ленивой» спермы).

Ахиллес запомнился знаменитой пятой. Супермен опасался криптонита. Я теряла голову на третьем этаже магазина модной одежды «Барнис» в Нью-Йорке. Слабостью отца стала моя мать.

Максина Элейн Файерштейн родилась в семье среднего достатка в Филадельфии на девять лет позже будущего мужа. Судьба ее отца напоминает путь моего – он тоже совмещал учебу с работой и стал бухгалтером. Файерштейны не могли похвастать богатством, но жили обеспеченно. У них был отдельный дом в квартале Виннфилд, машина и кашемировые свитера (писк моды 50-х годов), в то время как отец с двумя младшими сестрами ютился в однокомнатной квартире на окраине Филадельфии.

Максина была единственным ребенком Эвелин и Гарри Файерштейнов и, по словам отца и знакомых, самой красивой девушкой на мили вокруг.

– Максину называли Грейс Келли нашего района, – как-то обмолвилась мамина подруга Салли Ла Фейр.

Так можно сказать даже сейчас.

Меня всегда огорчало, что я пошла в отца. У мамы фарфоровая кожа и тонко очерченные скулы. В отличие от нее, на солнце я покрываюсь красивым загаром, зато не застрахована от прыщей. Я пробовала найти скулы, но лицо у меня плоское как блин.

Мамины волосы блестящие, с ровными кончиками; к тому же корней не видно, даже когда она красится в блондинку, как в последнее время. У меня же сплошные секущиеся концы, ни одного нормального. А корни отрастают, как только расплачу́сь с парикмахером.

Мать ест все, что душе угодно, и не толстеет. Стоит мне глянуть на мороженое с горячим шоколадом, и я набираю пять фунтов. В шестьдесят пять мать сохранила идеальную фигуру, а я с четырнадцати лет не выходила из дома без утягивающего корсета.

Если дальше сравнивать, в старшей школе мать пользовалась огромной популярностью. Я же и близко не подобралась к верхним строчкам списка красавиц. У нас в школе восхищались Даной Стэнбури, и хотя мы дружили, я оставалась в ее тени.

Мама училась на твердые пятерки. Я со скрипом переползала из класса в класс.

При поступлении в Пенсильванский университет ее встречали с фанфарами; я пробралась в колледж через черный ход.

Моя мама – добрейшая женщина и подбирает бродячих собак. Я купила Персик за восемьсот долларов.

В общем, вся Филадельфия говорила, что банк сорвет тот, кто женится на Максине Элейн Файерштейн, девушке с прекрасной фигурой, хорошим вкусом и легким характером. Отец принял слухи на заметку.

Мать рассказывала, что впервые увидела папу в магазине на Каштановой улице. Они с бабушкой выбирали шарф, и тут к прилавку подошел молодой человек. Но она не знала, что тот положил на нее глаз несколько месяцев назад.

Он заметил ее в «Латин казино», популярном в то время ночном клубе. Естественно, мать пришла туда с кавалером, а отец сидел у стойки в одиночестве. Он говорил, что никогда не видел такой красивой женщины: светлые локоны и черное платье с открытой спиной поразили его до глубины души. Мать затмевала остальных посетительниц.

К тому времени, когда родители встретились в универмаге «Бонвит теллер», папа уже делал первые шаги в бизнесе и потихоньку скупал небольшие участки. Вряд ли кто-то назвал бы его богатым, но начало было положено. Он как раз перевез родителей и сестер в просторную двухкомнатную квартиру.

К несчастью, его родители умерли до моего рождения, так что я никогда их не видела. (Погодите, а почему я не встретила их на небесах?)

Как бы там ни было, пора перейти к рассказу о знакомстве. Между прочим, это моя любимая история. Я сотни раз просила маму рассказать ее, так что прекрасно помню все подробности.

Стоял декабрь 1958 года, был такой пронзительно холодный день, что открытые уши и нос мгновенно замерзали. Бабушка с мамой присматривали рождественские подарки. (И что с того, что они евреи? Мы всегда праздновали Рождество. В нашей семье праздники считались лишним поводом собраться вместе, обменяться подарками и вкусно поесть. К тому же бабушка с дедом никогда не верили истово, да и родители тоже.) Добравшись до «Бонвита», мама с бабушкой решили, что купят все там, поскольку одна лишь мысль о выходе на улицу отдавалась мурашками по всему телу. Даже много лет спустя маму пробирала дрожь при воспоминании. И не забывайте, речь идет о другой эпохе. В те годы поход в универмаг мог сойти за небольшое приключение, это вам не за парой колготок заскочить. И мама, и бабушка всегда вспоминали о «Бонвите» с мечтательной улыбкой. Его посещение начиналось с обеда в ресторанчике и заканчивалось обходом всего магазина. Продавщицы здоровались с покупателями по имени и знали их вкусы – в отличие от современных, за которыми надо гоняться, чтобы открыли примерочную. В том году женщинам потребовалось много рождественских подарков для дедушкиных коллег, двоюродных родственников, друзей и соседей. А поскольку семья получила приглашения на множество праздничных обедов, в список покупок внесли новые платья.

Мама всегда говорила, что запомнила тот день на всю жизнь, и даже не из-за встречи с отцом.

– Это было волшебно, – с сияющими глазами вспоминала она. – Магазин забит людьми, все выбирают подарки и обновки, переговариваются и смотрят, что берут другие.

Мать уговорила бабушку купить на Новый год черное шифоновое платье с блестками и расклешенными рукавами.

– Никогда не забуду, какой красавицей она была перед трюмо в примерочной. Бабушка возвышалась на подставке, а портной подгонял наряд по фигуре и расправлял пышную нижнюю юбку.

Себе мама выбрала ажурное бордовое платье с тонкими бретельками. Затем они перешли в отдел нижнего белья и подобрали невероятное количество нижних юбок. Мать говорила, что выглядела в них как раскрывшийся бутон. Тогда она поделилась со мной жизненной мудростью, о которой я постоянно забываю: главное – знать меру.

После обеда женщины спустились на первый этаж и купили шарфики всем секретаршам в конторе деда. Они как раз решали, что больше подойдет мисс Демарко – голубой платок или шарф в оранжевый горошек, когда позади раздался мужской голос:

– Вы и так прекрасны.

Здесь мама всегда замолкала и добавляла:

– Меня поразил не его вид, хотя Билл отличался привлекательностью. На роскошный костюм я тоже обратила внимание, но не он сыграл главную роль. Меня удивил глубокий уверенный голос, каким отец обычно говорит по телефону с клиентами: «Вы и так прекрасны».

– Что вы сказали? – переспросила бабушка.

С первой же минуты молодой человек вызвал у нее неприязнь.

– Миссис Файерштейн. – Мужчина протянул руку и низким уверенным тоном заявил: – Меня зовут Билл Доренфилд. Я хочу жениться на вашей дочери.

Бабушка отступила на шаг и смерила его вызывающим взглядом. В ответ отец облокотился на витрину с шарфами так же свободно, как прилег бы на край бассейна.

– Нахал! – отрезала бабушка и потянула мать за руку.

Позже они еще не раз обсуждали наглого незнакомца. Бабушка расспрашивала подруг о Билле Доренфилде. Лил Фелдман поведала, как тот пригласил ее дочь Рону на свидание и соблазнил, что в те времена означало – поцеловал. Каждый раз, встречаясь с моими родителями, Рона в шутку заявляла, что только скромные пятидесятые помешали отцу получить от нее гораздо больше.

На следующий день посыльный принес две охапки белых роз – один букет для мамы и второй для бабушки, оба без подписи.

– Без карточек. – С этими словами бабушка выкинула цветы в мусорную корзину. – Кем он себя возомнил? Разве он не знает, что женщины любят ушами?

С того дня мама решила держаться в стороне. Она знала, что если отец сумеет очаровать бабушку, то в конце концов получит и красавицу Максину.

Еще через день бабушке принесли любимый тапиоковый пудинг из «Хорн и Хадарт» – настоящий, с крупными зернами глазури, а не жидкое комковатое желе, которое продавалось в других кондитерских.

Затем доставили билеты на симфонический концерт.

– Без карточки. – Билеты последовали в корзину за цветами. – Да он не в своем уме.

Затем отец прислал духи. Он так и не признался, откуда узнал любимую марку бабушки.

– Они мне больше не нравятся. – Бабушка смочила духами запястья и бросила флакон в ящик комода.

На следующий день прибыла бутылка французского вина.

– Дешевка, – сказала бабушка, разглядывая этикетку.

И наконец на пороге появился отец собственной персоной.

– Что мне еще сделать? – спросил он.

– Почему бы тебе просто не сказать, чего тебе нужно?

– Я хочу жениться на вашей дочери.

– Тогда хотя бы пригласи ее на свидание!

– Отлично!

Он так и сделал.

На следующий год, в мае, родители поженились. Все знакомые вспоминали, что самыми счастливыми на свадьбе казались отец с бабушкой.

Разве не чудесная история? Мне всегда нравилось, как мать с первого взгляда поняла, что встретила свою судьбу, но позволила бабушке привыкнуть. В этом вся мама. Женственная, прекрасная, способная получить желаемое без единого слова. Мне подобного не дано. Я похожа на бабушку, говорю и говорю, пока не пробьюсь сквозь стену непонимания. А матери достаточно положиться на врожденные такт и женственность.

Мне исполнилось десять. Родители как раз готовились к двадцатой годовщине свадьбы. Однажды я вернулась из школы и увидела у дома новенький лимонный «кадиллак купе де вилль» и, что меня крайне удивило, отца. Он почти все время работал, так что сразу стало понятно – случилось нечто странное.

– Ты купил нам машину? – спросила я.

– Нет, мне нужно кое-куда ее отогнать. Хочешь прокатиться?

Конечно, я согласилась. Возможность провести время с отцом в разгар рабочего дня сама по себе сошла бы за праздник. А поездка на авто стала отличным бонусом.

Мы подъехали к дому бабушки. Она как раз выходила из дверей.

– Что это? Купил себе очередную машину? Лучше бы подумал о моей дочери! – закричала она издали, скрестив руки на груди.

– Это вам. – Отец раздраженно протянул ключи.

– И что мне с ней делать? Яркая, как попугай. Люди решат, что я выставляюсь.

– Скажите им, что машину подарил зять в благодарность за двадцать лет супружеского счастья.

– Так и быть. – Бабушка помолчала и добавила: – Видимо, мне придется подвезти вас до дома.

Они постоянно препирались, но, когда бабушка умерла, папа плакал больше всех. И если подумать, она тоже любила зятя, если до сих пор ездит на подаренной им машине.

Теперь вы знаете, как повстречались мои родители. Можете представить, что они чувствовали, когда не смогли завести детей?

По правде говоря, мне никогда не рассказывали, через какие трудности им пришлось пройти. Мама говорила, что после моего рождения разговоры ни к чему, но я все равно переживала. Наверняка они много раз сдавали анализы, ходили на процедуры, но ничего не помогало. Сколько помню отца, он терпеть не мог врачей – я всегда подозревала, что неприязнь появилась как раз в то время.

Рассказ о первом лучшем дне в моей жизни может показаться грустным, но вы же знаете, что у него счастливый конец. Как ни странно, я узнала историю о своем появлении на свет не от непосредственных участников событий, а от дяди Морриса. Он разоткровенничался в один из вечеров, когда остался приглядеть за мной. Я спрашивала потом отца с матерью, но они только отмахнулись. Родители умеют уходить от разговоров о плохих временах. Поэтому я и поверила дяде Моррису.

На девятый год замужества мама пошла на ежегодный гинекологический осмотр. Она всегда ходит под День благодарения; позже я переняла эту привычку. Когда подошло время, на первый мой прием мать взяла меня с собой, я так и придерживалась ее расписания.

Но в тот год обнаружилась проблема. Дядя Моррис рассказал, что у мамы нашли уплотнение в груди.

Не забывайте, стоял 1968 год. Женщины еще не привыкли ежемесячно проверяться, и любое отклонение очень пугало. Если верить дяде Моррису, отец пришел в ужас. Бабушка впала в панику. И только мама восприняла все спокойно, чего и следовало ожидать.

– Если там опухоль, мы ее вылечим, – говорила она.

Могу поспорить, что в глубине души мама сходила с ума. Наверняка она плакала в ванной, потом вытирала слезы и улыбалась перед родными. В отличие от меня, она терпеть не могла показывать страх на людях.

Как бы то ни было, отец кинулся к лучшим врачам Филадельфии и Нью-Йорка. Он добрался даже до Парижа и Лондона. Сделали биопсию, но специалисты ничего не могли сказать с уверенностью. Отец настоял на посещении знаменитого доктора, и вся семья перебралась в Нью-Йорк, в номера отеля «Плаза».

Врачи требовали дополнительные анализы. Мама согласилась, ей сделали еще одну биопсию.

В ожидании дни тянулись унылой чередой. Семейство места себе не находило, особенно отец; впервые в жизни он на три недели забыл о работе.

Наконец сообщили результаты.

Доброкачественное новообразование!

Отец потребовал независимой проверки, и мама с родителями вернулись в Филадельфию.

Доброкачественное новообразование!

Отец снова полетел в Нью-Йорк, чтобы проконсультироваться со специалистами в последний раз.

И ему ответили то же самое: доброкачественное новообразование.

В ту ночь родители закатили праздник.

Через несколько недель мама почувствовала себя плохо. Семья начала опасаться худшего.

– Чертовы доктора все перепутали! – бушевал отец. – Ни один и гроша ломаного не стоит!

Мать постоянно тошнило, ее одолевала усталость. Папа сходил с ума. Они поехали в Нью-Йорк, потом вернулись в Филадельфию. В обоих городах проделали кучу анализов.

– Все в порядке, – уверяли врачи.

– Тогда почему она не может отойти от унитаза, умники? – негодовал отец.

– Ваша жена беременна, – сказали доктора в Нью-Йорке.

– Она беременна, – подтвердили врачи в Филадельфии.

Через девять месяцев родилась я.

Если считать, что трудности с зачатием – отцова заслуга, то скептики могут поинтересоваться, не случился ли у матери роман с почтальоном. Но у знакомых семьи подобных вопросов не возникло. Если бы вы знали, сколько любви витало между родителями! Им бы и в голову не пришло изменить. Я искренне верю, что любовь помогла пережить ужасные известия с опухолью, а затем, в ту чудесную ночь, зачать меня.

Мои родители были старше, чем у одноклассников. Мама родила меня в тридцать три; отцу к тому времени исполнилось сорок два. Сейчас это никого не удивит, но в детстве их возраст вызывал смешанные чувства. Я часто боялась, что они вскоре умрут и в молодости я останусь одна-одинешенька (вот ведь ирония). С другой стороны, мне нравилось, что они пережили времена, о которых остальные знали лишь понаслышке. Я слушала рассказы о жизни до мобильных телефонов, айподов и интернета. Невероятно, но родители помнили время, когда не было даже телевизоров! Я из первых рук получала описание универмагов пятидесятых, а в доме звучали песни Синатры и Коула Портера. Мне нравилось, что родители танцуют щека к щеке, а не трутся задницами, как наше поколение. Иными словами, несмотря на размолвки, я прекрасно понимаю, как мне повезло с родителями.

Иногда я задумываюсь, как я стала тем единственным сперматозоидом, который сумел прорваться в этот (или тот) мир. Я никогда не отличалась спортивными успехами. Неужели остальные оказались еще слабее?

Бывает, что люди наследуют папин нос или мамин смех. Я вот думаю: может, любовь тоже передается по наследству и она придала мне сил? Надеюсь, когда-нибудь я узнаю ответ.

Сигнал SOS из рая

Ну как?

Только честно, вам понравился рассказ о первом лучшем дне или я написала чушь?

Хорошее сочинение выходит?

Обычно в ситуациях, когда не нахожу себе места, я звоню Пенелопе или маме. Образно говоря, они снимают меня с карниза небоскреба. Разговор с ними помогает прийти в себя, но сейчас я не могу никому позвонить! Я хочу к маме. Мне нужно услышать возглас Пенелопы: «Отличное эссе!»

Может, стоило указать, что маме делали кесарево сечение? На небесах полагаются дополнительные баллы за кесарево сечение?

И почему нельзя поговорить с мамой? На земле придумали интернет и послали человека на Луну. В раю носят нежмущие туфли и думать забыли о целлюлите. Только не врите, что за пару тысячелетий никто не додумался о способе связи с оставшимися на земле, кроме как через сны. Где Александр Белл? Небось сидит на седьмом небе и попивает мохито. А ведь мог бы придумать, как дозвониться с мобильного до манхэттенской квартиры Пен!

Ленивец Белл. Отныне буду называть его так.

2

Меня часто занимают два вопроса. Первый: сколько нужно денег, чтобы стать богачом?

Я как-то видела плакат общества помощи бездомным. Рядом с крупной броской надписью «Сколько денег нужно для счастья?» красовалась фотография небритого, потрепанного мужчины с улыбкой до ушей. Передние зубы отсутствовали, да и по паре коренных с каждой стороны заодно. Я представила, как фотограф целится в него камерой, а вокруг суетятся помощники с рулетками и прожекторами. Возможно, единственный раз за всю свою жизнь бездомный позабыл о неприятностях. Забыл, что у него нет крыши над головой, а еду приходится искать в мусорных баках. На минуту он стал самым счастливым человеком в мире, и деньги тут ни при чем: он попал в центр внимания и улыбался.

С другой стороны, фотографию могли снимать в студии. Актер получил пятьсот долларов, лицо разрисовали гримом, а зубы зачернили. В зависимости от настроения я склоняюсь то к одной версии, то к другой.

Как бы то ни было, я послала обществу десять долларов, и до конца моих дней почтовый ящик ломился от макулатуры (причем листовки были адресованы мистеру Александру Доренфилду, что безумно меня раздражало), но дело в другом. Рекламный плакат заставил меня задуматься.

Второй вопрос, над которым я часто размышляла: сколько друзей нужно человеку? Помните знаменитое изречение Ли Якокки, президента какой-то автомобильной компании? Насколько мне помнится, «Крайслера». Но неважно. Он сказал… Вернее, даже не он; сказал его отец, а Ли перефразировал: «Как говорил отец, если у вас есть пять близких друзей, значит вы прожили жизнь не зря».

По-моему, ерунда.

Если есть один настоящий друг, запасные уже не нужны. Даю грядущим поколениям разрешение цитировать, только не перепутайте! Автор этих золотых слов – мисс Александра Доренфилд, а не мистер Александр.

За короткую жизнь я обзавелась множеством приятелей. Стоит оглянуться назад, и в памяти всплывают обеды, походы по клубам и вечеринкам, покупки и сплетни. Я вижу хороших знакомых из Филадельфии и Лос-Анджелеса. Многие – отличные люди. Но среди них нет друзей с большой буквы.

Потому что у меня была лучшая подруга, о какой можно только мечтать. После знакомства с ней уже не было смысла сближаться с кем-то еще.

Я повстречалась со своей лучшей подругой, Пенелопой Гольдштейн, в четвертом классе школы «Дружба». Стоп, сначала поведаю вам предысторию, чтобы сложилась полная картина.

Я часто оставалась в стороне от сверстников (или мне так казалось). Вы уже знаете о моем чудесном рождении. Я была единственным ребенком, единственной внучкой и племянницей. У меня нет двоюродных и троюродных братьев и сестер. Как ни прискорбно, но род Доренфилдов умер вместе со мной (черт, только сейчас поняла, насколько это грустно). Так вот. Если в семье невероятным образом появляется дочь, внучка, племянница и к тому же единственная наследница престола, разве не будут родные носиться с ней, как с принцессой на горошине?

Моя семья поступила именно так.

С рождения и до двадцати пяти лет я получала все, что желала (как в материальном плане, так и по части объятий и поцелуев). Стоило мне захотеть куклу, игрушку или платье, предмет вожделения тут же покупали. Мало того что я была чудо-ребенком, а мой отец считался волшебником в сделках с недвижимостью. Скажу прямо, мы не страдали от бедности.

В голове снова всплывает вопрос: сколько нужно денег, чтобы стать богачом?

Можно ли назвать мое детство счастливым? Взглянем на факты: в пять лет на день рождения родители устроили карнавал, с каруселью и колесом обозрения. На следующий год из крохотного «фольксвагена» вылезло полсотни клоунов. Они водили вокруг меня хоровод с шариками, подарками и тортами. (Карлики перепугали меня до смерти. Бррр… Даже сейчас мурашки по коже.) На седьмой день рождения мы с родителями сели в вертолет и устроили праздничный обед в небе над Филадельфией. В день, когда мне исполнялось восемь, мы поехали в Нью-Йорк, в магазин игрушек «ФАО Шварц». На пять минут магазин закрыли для других посетителей, и я могла выбрать все, что душе угодно. Первым делом я вцепилась в жирафа в человеческий рост. Родители покатывались со смеха, наблюдая, как я пытаюсь сдвинуть его с места и заодно дотянуться до полки с раскрасками «Барби».

Как вам такой размах?

Счастливым ли было детство в окружении всех мыслимых игрушек из магазина «ФАО Шварц»? Да, неплохим. Видите ли, омрачало его лишь одно: у меня не было друга, чтобы разделить радость от подарков и праздников.

Бедная богатая девочка – это про меня. И снова мы возвращаемся к первому вопросу: сколько денег нужно для счастья?

Не буду отрицать, мне нравились сюрпризы и игрушки. Детство напоминало рай на земле. Если бы родители однажды предложили: или окружающее великолепие, или пять хороших друзей, мне бы пришлось изрядно поломать голову. Слава богу, подобного выбора не возникло.

(Погодите-ка. Я же пишу сочинение, чтобы чему-то научиться. Может, прелести седьмого неба – это аллегория моего детства? И мне предлагают выбор? Ладно. Я выбираю седьмое небо, с бабушкой, дедушкой и Адамом. Чудесный молодой человек и семья делают его еще привлекательнее. Хотя, если на четвертом небе ждут пятеро отличных друзей, надо подумать. Но, судя по рассказам ангела-хранителя, их там нет. Нет ведь?)

Одноклассники из школы «Дружба» не особо меня жаловали. Я тоже их недолюбливала. По правде говоря, они не понимали меня, а я не понимала их. Моими лучшими друзьями оставались родители, бабушка с дедушкой и дядя. По выходным мать с отцом отправлялись в ресторан или на концерт; тогда со мной по очереди сидели бабушка и дядя Моррис. Мы никогда не приглашали няню, и правильно – разве можно доверить чужаку чудо-ребенка?

Другие дети ходили в гости к ровесникам – я по выходным училась играть в бридж. У меня неплохо получалось. Одноклассников водили в «Макдоналдс» и «Рой Роджерс», а мне нравилась бабушкина каша варнишкас, гречка с макаронами. Я слушала рассказы о проведенном в Клубничном особняке детстве (на самом деле особняком там и не пахло; так назывались бедные кварталы Филадельфии). Благодаря дяде Моррису я различала на запах дешевые сигары «Филли Блант» и кубинские «Монте-Кристо», знала, как их скручивают и почему вторые намного лучше первых. Дед научил меня различать голос старого комментатора «Филадельфии Филлис» Энди Мюссера, да так хорошо, что однажды, когда я ошиблась номером и каким-то чудом наткнулась на Мюссера, сразу вспомнила его «Хеллоу». Мы проговорили со стариком часа полтора, обсудили его уход на пенсию и славные времена в далеком 1980-м, когда «Филлис» заняли первое место на чемпионате. В команде еще играли Таг Макгроу, Пит Роуз и, конечно же, Майк Шмидт.

Благодаря субботним вечерам у телевизора я знала наизусть все фильмы Хичкока, Кэри Гранта, Джека Леммона, Билли Уайлдера и Уильяма Уайлера. Да я могу по ним лекции читать.

На первый взгляд подобные истории овеяны теплом и любовью. После смерти старших родственников мне ужасно их не хватало. Но в детстве больше всего на свете хотелось ходить в «Макдоналдс» и в гости с ночевкой, как одноклассники. А сколько насмешек пришлось вытерпеть в школе! Я была старушкой в теле восьмилетней девочки, которая с удовольствием пила на обед компот из сухофруктов. Сколько бы я ни хвасталась удивительными игрушками, сверстники не принимали меня в свой круг.

Однажды меня задразнили до того, что я не сдержалась и расплакалась при родителях. В один голос мать с отцом посоветовали нажаловаться учителям.

Нечего говорить, что одноклассники невзлюбили меня еще сильнее.

Если меня обижали на перемене, я ябедничала. Когда кто-то пытался списать, звала учителя. На школьном дворе меня всегда брали в команду последней и выбивали первой. С гордостью могу сообщить, что моими стараниями игру в вышибалы убрали из физкультурной программы «Дружбы» как болезненную и травмирующую психику. Естественно, в итоге дети меня возненавидели. Но я не переживала. Мне тоже не нравились Оливия Уилсон, Керри Коллинс и Дана Стэнбури. Девочки-куколки с идеально уложенными волосами собирались у баскетбольной площадки и перемывали мне косточки. Маленькие сплетницы насмехались над обедом из четырех блюд, упакованным в отдельные мешки, и высмеивали безупречно отутюженную сине-белую школьную форму с гольфами до колен. Стервы.

Сет Россо с братом-близнецом Томом и дружком Грегом Райсом дергали меня за хвостики. Вовсе не из скрытой симпатии, как часто бывает, а потому, что мы от души ненавидели друг друга. На них я тоже ябедничала.

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию книги.