Читать онлайн книгу «Броня генетической памяти» автора Татьяна Леонидовна Миронова

Языковая генетическая память – это способность человека к речи, основанная на врожденном понимании первичных языковых корней, которые положили начало человеческим языкам. Она проявляется у людей как инстинкт и осуществляется под контролем генов. Корни нашего праязыка – древнейшие сочетания согласных звуков, имеющие конкретный смысл. В настоящее время установлено 203 корня пра-языка, из которого родились индоевропейские, алтайские, уральские и многие другие языки.

Это открытие, сделанное замечательным русским лингвистом Н. Д. Андреевым, равно по значению открытию Д. И. Менделеевым периодической системы элементов и современным достижениям в расшифровке генома человека. На мой взгляд, знание корней пра-языка записано в нашей ДНК, и мы осваиваем родной язык под контролем генетической памяти. Это сравнимо с тем, как перелетная птица безошибочно следует на зимовку и обратно на родину путями, проложенными ее предками, как рыба идет на нерест в заводи, где нерестились миллионы поколений ее породы. У человека поведение тоже во многом инстинктивно, а инстинктивное поведение, как доказывает современная генетика, диктуется именно генами. Заложенный в пра-языке, записанный в генетической памяти исконный смысл слова может определять наше поведение и социальную роль. В пра-языке слово муж имеет исконное значение – думающий, мыслящий, жена изначально означает – рождающая. Перед нами слова, определяющие социально-семейные функции: муж должен обо всем думать, заботиться, а жена – рожать детей.

В генетической памяти хранятся представления о родном языке. Сегодня это явление названо национальной языковой картиной мира. Причем в языковой памяти содержатся такие знания о мире, к которым человечество пришло много позже, чем были созданы слова, содержащие верное знание. Например, слово время – исконно верт-мен – означало вращение, и действительно, время как смена дня и ночи является следствием вращения Земли вокруг Солнца. Но ведь слово время явилось в языке задолго до открытия Коперника. Слово здоровье изначально означало – свое древо, оно является сокровенным знанием того, что мы сегодня называем генеалогическим древом. То есть здоровье человека согласно картине мира нашего языка зависит от хорошей наследственности. Но ведь это слово родилось до всяких генетических исследований, установивших связь наследственности и здоровья человека. Языковая картина мира определяет, к примеру, и наш национальный взгляд на брак: супруги – это двое в одной упряжке, муж и жена тянут лямку бок о бок всю свою жизнь. А в китайском языке супружеская пара обозначается словами, буквально значащими – два рта, то есть муж и жена – это два едока, два нахлебника и не больше.

О существовании языковой генетической памяти свидетельствует наш жизненный опыт. Ну, разве не чудо, что ребенок от рождения до трех лет в совершенстве овладевает грамматикой и фонетикой языка, прекрасно понимает множество слов, при этом он не обращается к толковым словарям и даже маму не спрашивает о смысле того или иного слова. Именно в этот период времени у ребенка включаются генетические механизмы овладения речью. Причем лингвисты проводили эксперименты, когда полугодовалый малыш издавал звуки и по характеру этих звуков взрослые безошибочно определяли, кто этот ребенок – будущий носитель их родного языка или он чужой, иностранец. Уже у младенца существует предрасположенность именно к родному языку. Потому-то человек в раннем детстве легко и быстро осваивает родной язык, а потом прилагает немыслимые усилия, чтобы на протяжении долгих взрослых лет выучить язык иностранный.

Механизм языковой генетической памяти включается с рождением ребенка, вот почему мать должна непрестанно говорить с ним и инстинктивно делает это, хотя подобные речи представляются бессмысленными, ведь дитя еще ничего не понимает. Точно так же, как ребенок под контролем генов в определенное время начинает сидеть, встает на ножки, к году ходит, точно так же он после года, с включением языковой генетической памяти, начинает говорить. Позднее и раннее развитие речи также считается наследственным, и это еще одно свидетельство существования языковой генетической памяти.

Человеческая речь, язык матери для ребенка – это национальная картина мира, которую необходимо ему внушить, буквально – вложить в уши потомству. Современные исследования показали, что в первые полтора года младенец усваивает до пятидесяти слов. К двум годам младенец знает уже около трехсот слов, в три года ребенок осваивает их под тысячу, а к шести годам понимает примерно десять тысяч слов! – и, значит, в совершенстве овладевает родным языком. Скорость обучения языку в детском возрасте составляет двадцать слов в день! После шести лет механизмы генетической памяти замедляются, вот почему детей, воспитанных животными и найденных в возрасте четырех-шести лет людьми, затем невозможно обучить нормальному языку и мышлению.

Лингвисты, изучающие национальные языковые картины мира, практически всегда сталкиваются с языковой генетической памятью, которая диктует человеку модели поведения, правила отношения к Богу, к жизни, к Родине, к счастью, к богатству. К примеру, счастье осмысливается в исконных значениях языка как своя часть, то есть собственная доля, участь, судьба. И потому русское счастье может быть и трудным, и горьким, и со слезами смешанным. А англо-американское счастье – happiness – образовано древним пра-корнем со значением хватать, хапать, хитить. Как видим, у русских и англичан разные представления о счастье в силу разной картины мира, которую диктует язык.

У лингвистов есть постулат: опыт языка многократно богаче опыта жизни отдельного человека. И каждый из нас невольно и непроизвольно использует опыт родного языка. Вот поговорка «Горе не беда». Почему мы так говорим, когда хотим утешить другого, да и себя самого в несчастье? Да потому что горе происходит от слова гореть, это когда душа горит, на сердце печаль, она ведь тоже печет душу. То есть горе – это личное несчастье. А беда происходит от древнего глагола бедить, что значит порабощать, беда – это исконно иго, порабощение. Так что горе может быть личным, а беда – только общей. И личное горе – ничто в сравнении с общей бедой, с порабощением, с игом. Вот в чем смысл русской поговорки, в которой хранится многовековой опыт языка. А вдумаемся в смысл слова победа. Победа – это буквально то, что приходит после беды, победа – это освобождение от ига, от рабства, победа – это свобода. Вот что мы подсознательно понимаем и чувствуем.

Поведение, поступки человека зависят от его языковой картины мира, а она хранится в генетической памяти. Именно на этих механизмах основаны национальные стереотипы поведения, культурные сценарии, по которым живут и действуют народы и этносы. Есть ведь у нас выражение: «Ты ведешь себя не по-русски». Нерусский тип поведения, общения, образа жизни сразу бросается в глаза и вызывает отторжение. Вот почему в пору смуты и безвременья, в дни национального смятения нам необходимо понимать, какова русская картина мира, наши законы жизни, формулы национальной стойкости, чтобы не перенять, случаем, чужое и чуждое нам, чтобы не угасить русского духа.

Глава I
Броня генетической памяти

Что отличает народы друг от друга в физическом смысле, изучает антропология. Философы, историки, лингвисты, психологи задаются вопросом, что представляет собой дух народа и чем отличаются народы друг от друга духовно. Так что же входит в понятие: природный русак, истый англичанин, настоящий немец, истинный француз? Характер, привычки, убеждения, обычаи и представления создают особенные свойства каждого народа, они зримы и ощутимы, причем эти особенные свойства задаются человеку его родным языком. Именно в языке на протяжении тысяч лет сохраняются архетипы этнического мышления и поведения, которые и отличают народы друг от друга. Именно язык предоставляет возможность обнаружить и раскрыть первообраз слова, и задан он как вечная ценность, которая множится в течение времени в новых и новых словах с тем же корнем.

Посмотрите, как развивается, плодоносит архетип мысли в слове рука. Изначально рука значит хватающая, держащая. Затем это слово приобретает высокое значение – властная сила. Из этих двух значений проистекают руководить, поручаться (брать под свою власть). Так рука превращается из понятия о физическом органе в символ власти и силы.

Не только мысль каждого народа направляется словом его родного языка, но и образ жизни народа, его видение этого мира и своей роли в нем зависят от слова. Но и, что очень опасно, ослабление народов так же возможно через язык, когда человеку навязываются представления и обычаи, образ мысли и видение мира, отличающиеся от тех, что заданы его родным языком. Осознание национальных архетипов мышления и поведения психологи называют душевной гигиеной, укорененностью человека в своем прошлом, наследственным свойством его природы. Душевная гигиена необходима сегодня русским как никогда, ибо разум наш всячески пытаются замутить. Поскольку изменить архетипы мышления, сломать их практически невозможно, так как они даны в корневом запасе родного языка, то их пытаются именно замутить. Человек с помутненным разумом – душевнобольной, – вот то состояние, к которому неуклонно ведут наш народ. Поэтому перед русским народом стоит задача очистить от мути свои исконные представления, архетипы национального мышления – русский разум.

Архетипы русского мышления

Архетип подсознания – популярный сегодня в науке термин, и это не случайно. Человеческая цивилизация зашла в тупик, увлекшись идеями прогресса и борьбы с предрассудками, отвергая традиции и духовность. Человечество заболело невиданными доселе болезнями: отказом от создания семьи и деторождения, эпидемией психических заболеваний, самоубийств, повальной одержимостью пороками, которые ведут личность и народ к самоуничтожению, вопреки инстинкту выживания, который свойствен всему живому. Превращение человечества в управляемую, безнациональную биомассу, в биороботов осуществляется методами нейролингвистического программирования (НЛП), то есть, как выражаются специалисты по НЛП, «переписыванием текстов человеческих душ».

В поисках выхода из этого тупика современная философия, психология, социология обратились к изучению защитных механизмов сознания человека и обнаружили, что наше сознание исконно контролируется подсознанием. В человеческое подсознание заложены инстинкты и рефлексы, заставляющие нас действовать разумно в соответствии с задачей продолжения рода, с целью выживания своего народа.

В русском языке это противопоставление сознания и подсознания соответствует двум дополняющим друг друга понятиям – ум и разум. Ум – категория сознания, понятно, что благое свойство, к которому, однако, русский человек относится весьма критически, ведь у нас как говорят: «на ум взбрело», «с умом жить – мучиться», «от ума сходят с ума», «с умом подумаем, а без ума сделаем». Зато разум в представлении русских – безусловно положительное качество. Если ум может завести человека в беду, то разум – никогда. Недаром русские пословицы гласят: «Ум без разума – беда», «Ум разумом крепок», «Разум не велит – ума не спрашивайся», «Ум разуму подспорье», «Ум за разум заходит» (когда ум подавляет разум), «Где ума не хватит, спроси разума». Эти вековечные начала народной мудрости свидетельствуют, что разум обитает не в человеческом мозгу, разум – это свойство души. А душа и есть кладезь подсознательного.

Архетип подсознания, или архетип мышления, – термин, введенный Карлом Густавом Юнгом. Мы употребляем его в силу выразительности и точности формулировки архетип, то есть «древнейший тип», – исконно заложенная в человеческой душе модель и образец инстинктивного поведения под влиянием врожденных, по наследству на генетическом уровне передающихся импульсов. Психологи говорят, что архетипы мышления – это пра-мысли, пра-образы мыслей. А мысль невозможна без слова, она неразрывна со словом, она облечена в слово. Значит, без языка действие архетипов мышления невозможно. Тогда именно в языке и следует искать формы выражения таких архетипов для защиты от нейролингвистического программирования.

Мысль действительно облечена в слово, но и само слово несет в себе мысль. Именно слово, являющееся выразителем исконно заложенной в него мысли, определяет образ мышления и поведения большинства человечества. Как это происходит? Психолог К. Г. Юнг говорил о подобных случаях, что мысли словно «всплывают» в голове человека. Из каких же глубин «всплывают» мысли? Психологи метафорически именуют их «глубинами подсознания», «наследием жизни предков», лингвисты же до сих пор спорят о языковых источниках «всплывания мыслей».

На этот счет существует несколько гипотез. Самая распространенная из них утверждает, что «элементарные мысли», «пра-мысли» хранятся в корнях языка. Такова высказанная академиком Н. И. Толстым идея о выделении семантического ядра – исходного значения слова. Причем, как полагают лингвисты В. И. Абаев, О. Н. Трубачев, Д. Н. Шмелев, память об исконном значении корня слова хранится даже в словах, уже утративших всякую связь со своим корневым прародителем. Вот и получается, что исходные значения корней пра-языка (в нашем случае мы будем говорить о пра-индоевропейском языке, из которого возрос праславянский язык – предок русского), исконные смыслы слов пра-языка существуют как генетически врожденное наследие предков, которое пусть и безотчетно, но надежно сохраняется в глубинах подсознания человека.

Вот индоевропейский корень *nw- несет в себе «элементарную мысль»: он обозначает «нечто новое, неизвестное, непознанное». Исконное значение этого корня установлено замечательным русским лингвистом Н. Д. Андреевым – «обозначение перемен в окружающем мире», корень *nw- существует во всех индоевропейских языках. В русском языке такой корень присутствует не только в прилагательном новый (ср. латинское novus, греческое neo, английское new и т. д.), но ту же «элементарную мысль» о новом и неизвестном, о переменах и постоянном движении хранят в себе другие слова русского языка, в которых мы даже не подозреваем родства с прилагательным новый. Но такое исконное родство в них присутствует: но – союз, вводящий новую информацию, грамматический знак перемен, ныне – «теперь», буквально означает – «в новый день», ну – утвердительная частица, требующая от собеседника получения новой информации, ну – команда, понукание лошади ездоком, сигнал к началу движения, то есть нового пути. Так что «элементарная мысль», которая содержится в древнем корне *nw-, сохраняющемся во множестве слов русского языка, определяет действия человека на получение новых знаний, новых впечатлений, новых известий, нацеленность на ожидание перемен.

Сколько таких пра-мыслей было в древнейшем языке человечества – неизвестно. Достоверно установлены 203 корня пра-индоевропейского языка и описаны их исконные значения. Это великое открытие, равнозначное в науке открытию периодической системы элементов Д. И. Менделеева, сделано лингвистом Н. Д. Андреевым, и он же показал, как из крохотного зернышка-корня, состоявшего всего из двух звуков в нашем пра-языке, произрастали, словно дерево со стволом и ветвями, производные слова со множеством значений.

Установленные Н. Д. Андреевым 203 корня пра-индоевропейского языка с их реконструированными исходными значениями, породившими смыслы слов в современных языках, на сегодняшний день с достоверностью могут быть приняты как материальное – языковое воплощение архетипов мышления индоевропейских народов, что психологи называют коллективным бессознательным, свойственным этим народам, а антропологи – расовым типом поведения. Вот один из примеров расового типа поведения, определяемого языком.

Индоевропейское понятие муж, мужчина *xn – (греч. аn-dros) исконно означало идущий впереди. Мужчина, по смыслу своего именования в индоевропейских языках, должен быть вождем, ведущим – для семьи, для рода, обязан направлять, продвигать свое дело, проводить свои идеи, искать и прокладывать путь. В русском языке это понятие сохранилось в предлоге над, который говорит о превосходстве и предводительстве. Одновременно мужчина является носителем ума и мысли благодаря смыслу другого своего индоевропейского именования *mn-, сохранившегося, например, в русском слове муж и в английском man. То есть архетипы мышления, хранящиеся в языковых корнях, диктуют мужчине установку, что он является ведущим для всех и думающим, то есть заботящимся обо всех в роду и семье.

А понятие жена в индоевропейском означает рождающая, то есть предназначенная для продолжения рода. Задача женщины согласно именованию – рождение детей, архетипы мышления не закладывают в нее программы вождя или мыслителя. Жизнь женщины, согласно языковым представлениям индоевропейцев, оправдывается рождением детей.

Архетипы мышления, то есть «элементарные мысли», хранящиеся в словах муж и жена, действуют независимо от нашего желания, мы подчиняемся им как инстинктам, эти инстинкты укоренены в поговорках, к примеру, муж – голова, жена – душа. Но врожденные языковые инстинкты входят в конфликт с меняющимся под влиянием внешних воздействий общественным статусом мужа и жены, мужчины и женщины в современной европейской цивилизации. Жена уравнивается в правах и предназначении с мужем, а тот перестает выполнять функции ведущего, главенствующего в семье и обществе. Результатом такого конфликта является высокая смертность мужчин, прежде всего в странах, где их роль наиболее принижена.

Почему сегодня в России беспрецедентно вымирают мужчины? Число умерших или погибших русских мужчин трудоспособного возраста, по данным Роскомстата, превышает число умерших и погибших женщин в четыре раза. Повторяю: в четыре раза больше гибнет в России мужиков по сравнению с женщинами, и войны как будто нет, и мор повальных болезней вроде бы не косит население, а вот мрут! Объяснить мор пытаются разными причинами: пьянством, наркоманией, высокой смертностью в дорожных авариях, сердечной недостаточностью, которая избирательно предпочитает именно молодых мужчин… Но эти объяснения не касаются главного: почему русские мужики не хотят жить? Почему они спиваются, травятся наркотиками, бьются на дорогах, почему у них не выдерживает сердце?..

Доктор медицинских наук Игорь Гундаров на этот вопрос дал наиболее вразумительный ответ: «Эпидемия сверхсмертности в России является результатом навязывания исторически и культурно чуждых для нас духовных ценностей. Тип мышления, всячески внедряемый в сознание русского человека, противоречит его нравственно-эмоциональному генотипу, и вымирание нации является специфической реакцией отторжения на чужую духовность». Я бы сформулировала жестче: те задачи, которые ставит перед народом его язык, а именно язык, повторяю, направляет мысль человека в национальное русло, в условиях чужой духовной экспансии, оказываются невыполнимы. И человек отказывается от бессмысленной жизни, он интуитивно отказывается жить, не желая быть овощем на человеческой грядке.

Что происходит ныне в России с русским народом? Русские женщины еще кое-как выполняют свое предназначение, они рожают, пусть по одному, по двое, но производят на свет детей, и тем держатся за жизнь. Но вот русские мужчины в своей собственной стране, в своих собственных семьях перестали быть идущими впереди. Мужчина сегодня не может сам определять будущее, будущее тех, за кого он отвечает, будущее тех, кто вручен ему судьбой как идущему впереди. Взять хотя бы самую малую матрицу общества – семью. Прокормить ее мужчины в большинстве не могут. По последним данным Роскомстата, зарплату ниже прожиточного минимума получают сегодня в стране 17 процентов населения, то есть 24 миллиона человек. А рядом с нищими, голодными семьями русских мужиков, не имеющих малейшей возможности прокормить своих детей на своей родной отеческой земле, жируют, пируют, сказочно богатеют пришлые чужаки. Даже если принять на веру лживую, завышенную среднюю зарплату по России в 37 тысяч рублей, активно культивируемую прокремлевскими СМИ, все равно крышу над головой и на такую зарплату в России не построишь даже за десять лет, так что не может русский мужик чувствовать себя идущим впереди своей семьи.

А где русскому мужику быть идущим впереди в делах на благо своего Отечества, если промышленность загублена, сельское хозяйство деградировало, землю распродают иностранцам. Законы пишут такие, чтобы губить страну, а не созидать ее могущество, русские же губить и разрушать свое не способны: тот, кто призван вести вперед, – обязан вести к добру! Где же русскому мужику послужить Родине, чтобы оправдать свое имя идущего впереди? Негде!

И во власть, чтобы изменить ситуацию, выкорчевать скотство из жизни страны, русскому мужику не пробиться. Там очередь из других, нерусских черт, наглых, хищных, коварных.

Что остается? Умирать! Не дорожа жизнью, просаживать ее в пьяном угаре, в наркотическом полусне, в бесплодных мечтаниях. Что мы и видим сегодня.

Но всякий раз в истории, когда русским, идущим впереди мужикам, пресекали пути движения, развития, созидания, они мечом прокладывали себе дорогу. Почувствовать себя воином, идущим впереди обездоленного, осиротелого, оскорбленного народа, – вот единственно возможный спасительный путь для русского мужика. Этот сберегающий нацию опыт подсказывает нам, к примеру, сербский язык, в котором жена именует мужа – войно. По-сербски глава семьи, женатый мужчина – воин! Сербы, находившиеся под турецким владычеством пятьсот лет, знают, что выстоять порабощенному игом народу можно только тогда, когда его мужчины, мужи поголовно становятся воинами.

Русским женщинам необходимо сегодня следовать примеру сербских жен. Наши мужья, чтобы не потерять смысл своего существования, должны стать воинами. Это их единственная возможность выбрать путь идущего впереди. Иного способа спастись история народам не предоставляет.

Материнство и Родина

Исходное значение слова мать – огромная, обширная, основная в жизни, что создало древнейший архетип матери, понятный человеку с рождения: мать – опора всего сущего (ср. однокоренные слова матерый, материк, матица), мать – корень всех человеческих начинаний и творческих устремлений, основа всяческого начала и конца. Привязанность к матери как к основе нашей жизни неизменно заставляет каждого возвращаться к родному очагу, искать здесь новых сил и новых вдохновений.

Своеобразие же русского национального сознания в том, что архетип матери у русского человека напрямую соотносится не только с привязанностью к родившей его женщине, но и с любовью к родной земле, которая имеет отчетливые черты материнства.

«От земли взят, землей кормлюсь, в землю пойду», – издревле говорили русские. «Земля еси и в землю пойдеши», – в лад исконному поверью вторит богослужебный чин. Это и есть понятие Родины. Ибо все мы рождены и живем в физическом, телесном смысле именно землей, в ней лежит прах наших предков, из которого взрастает все, чем кормятся новые поколения, и сами эти поколения в свое время тоже станут прахом и почвой для потомков. Земля и впрямь рождает нас и носит на себе, и потому она – Родина, и потому она – Мать. «Добра мать до своих детей, а земля до всех людей». «Как ни добер кто, а все не добрей Матери Сырой Земли: всяк приючает семью до гробовой доски, а земля приючает и мертвого». «Нужна рыбе вода, птице вольная ширь поднебесная, а человеку нет ничего нужнее, как Мать Сыра Земля, – умрет и то в нее уйдет».

Но не всякая земля – мать, а родная, та, где человек родился, ибо в ней лежат его отец и мать, деды и прадеды. Земля – это икона предков. И потому издревле перед лицом земли родной человек не мог солгать, и говорили в старину: «Не моги солгать – земля слышит!». И потому человек не смел выругаться черным словом, ведь по поверью, у того, кто ругается матом, земля три года под ногами горит. А еще русские твердо верили, что земля не принимает в себя после смерти тех, кто знается с нечистой силой, такие скитаются тенями среди живых, наводя страх и ужас, вот отчего колдуну в могилу вгоняли осиновый кол – чтоб не шастал по земле, раз она его не принимает, да не пугал добрых людей.

Клятвы перед лицом земли донесла до нас языковая память, то были обеты, слышимые поколениями предков: «В земле деды-прадеды лежат, из земли всякое слово слышат!». Считалось, что тяжких грешников земля ни на себе, ни в себе не держит, они проваливаются «сквозь землю», и потому в подтверждение добросовестности говорилось «да провалиться мне на этом месте!». А в древности клялись: «Не роди Мать Сыра Земля!», что равносильно молитве-оберегу «Не дай Бог!». И еще сохранялась в народе клятва «Пусть прикроет меня Мать Сыра Земля навеки!», так говорили, принося обеты, осеняя себя правой рукой крестным знамением, а в левой держа ком земли. Братающиеся на жизнь и на смерть не только менялись крестами-тельниками, но и вручали друг другу горсть земли. Жило поверье, что если собрать на семи утренних зорьках по горсти земли с могил заведомо добрых покойников, то эта земля будет спасать собравшего ее от всяких бед и напастей.

Язычество дремучее! – вздохнет кто-то, но ведь в русском христианстве сохраняется та же древность – и землю с могил святых Божиих носят православные как святыню, и в гроб почившего после отпевания кладут горсть освященной земли.

А кому из современников не знакомо поверье: «Кто не захватит с собой в чужедальний путь горсть родной земли, тот никогда больше не увидит Родины»? Потому и брал с собой родную землю, завязанную в тряпицу, отправлявшийся в дальний путь человек, потому что это частица мощей его прародителей, зримое благословение его народа.

Сколько русских поговорок, основанных на особом понимании Земли Матери, карающей и милующей, заботливой и суровой, водится в нашем быту до сих пор: сквозь землю бы провалился, земли под собой не взвидел, да как его еще земля носит, хоть из-под земли достань, легче в землю лечь… Это впечатано в нашу генетическую память, это нерушимый архетип нашего национального сознания: земля – Мать, земля – Родина, земля – икона предков, земля – кормилица, земля – целительница.

Именно кормилица и целительница! За что русский человек не уставал благодарить землю. Кто не почитает земли-кормилицы, тому она, по словам народным, не даст хлеба, не то что досыта, а и впроголодь. Кто сыновним поклоном не поклонится Матери Сырой Земле, выходя впервые по весне в поле, на гроб того она ляжет не пухом легким, а камнем тяжким. Больные, мучимые лихоманками, выходили раньше в поле, клали поклоны на четыре стороны и приговаривали: «Прости, Мать Сыра Земля!». Да разве неведомо всем, когда в болезни, при смерти на чужбине человек стремится к одному – вернуться на родную землю. Только действием инстинкта-архетипа можно объяснить, казалось бы, столь нерациональное завещание многих умиравших вдали от России – быть похороненными на родной земле и там упокоиться.

Многое из этих поверий уже утрачено, мы почти не сознаем, что родная земля – это икона наших предков и многотысячелетняя толща останков благочестивых родов. Мы не осознаем этого уже до такой степени беспамятства, что на местах старых кладбищ, снося их бульдозерами, строим сегодня развлекательные центры и магазины. Мы уже не думаем больше о том, что нас из земли слышат, и потому не стыдясь сквернословим, лжем, подличаем. Мы уже стали воспринимать землю лишь как окружающую нас среду. Да, как не стыдно, именно так – окружающую нас. А мы, стало быть, ныне живущие, – пуп земли. Каких только пакостей не претерпела от нас родная земля: вырубаем леса, поворачиваем реки, иссушаем болота, убиваем все живое на родной земле. Мы не думаем уже, что Она живая, что Она – святыня. Считаем ее только источником ресурсов, доходов и прибылей. Добрый сын так с матерью не поступает.

А ведь земля – Мать. В архетипах нашего русского мышления искони и навеки записано: Земля – Мать. Вот все знают: охватит, обступит человека горе, надсмеется злосчастье над его душой, задавит несправедливость или тоска, и кидается тогда горемыка ничком на землю, обхватывает ее, родимую, руками, как падал в детстве на грудь родной матери, выплачет свое горе, вырыдает все, что на душе, и легче становится. А почему к земле приникает человек? – кто ж знает. Да только сердце подспудно ведает старое поверье «Держись за землю, трава обманет!». Держись за землю!

Но если Земля – Мать, а это в тайниках нашей души, в архетипах мышления живет несомненно, то мы-то тогда – ее дети, сыновья и дочери. Материнство земли заложило в нас животный инстинкт Ее защищать, заботиться о Ней как о Матери. Я повторяю – животный инстинкт. Все русские, родившиеся на русской земле, – по зову предков непременные защитники Родины, Матери Земли. Такая убежденность на протяжении веков хранила Россию и русских от внешних нашествий. Кто бы пришлый ни явился к нам на Родину – не в гости, под какой личиной бы ни скрывался чужак, его намерения выявлялись по тому, как он обходился с Матерью Землей нашей, с Родиной русской. Топтал ее, терзал, разорял, губил цвет земли – поднималась, хотя бывало и не сразу, сила русская, вздымались сыны Родной Земли, сколько бы их ни осталось, постоять за Мать. Не было в том русском гневе никакой корысти. Ни себя защитить, ни за родню заступиться, ни свою собственность отстоять – не об этом русские помышляли, они вставали именно за Родину Мать. Знают наши враги этот исконный инстинкт русский, потому и вживляют всеми силами в наше сознание сегодня толерантность – безразличие сына к матери, терпимость к тем, кто над Ней ругается.

В известном древнерусском стихе о Голубиной книге задается вопрос: «Которая земля всем землям мати?». Ответ следует: «Свято Русь земля всем землям мати». «Почему же Свято Русь Земля всем землям мати?» – «А в ней много люду христианского, они веруют веру крещеную, крещеную богомольную, самому Христу, Царю небесному, Его Матери Владычице, Владычице Богородице, на ней стоят церкви апостольския, богомольные, преосвященные, Они молятся Богу распятому…». У кого язык повернется назвать эти слова проявлением русского шовинизма или самовозношения. Не только русские считали свою Родину матерью всех земель. Территорию, на которой располагается Русь, геополитики Европы и Америки по сию пору называют heartland – «сердце земли». Такой видели нашу землю другие народы планеты, и это подтверждается новыми исследованиями глобального потепления климата. В то время как Западная Европа, Америка, Австралия, Африка подвергнутся ужасным природным катастрофам, по прогнозам ученых-климатологов, самой пристойной и комфортной для жизни станет земля под названием Россия. Вот и зарятся на нашу Родину-Мать завидущие глаза и загребущие руки чужаков, вот чем объясняется исподволь управляемое нашествие в Россию некоренных народов, – надо разбавить, растворить русский народ, чтобы истребить и истощить его сыновнюю силу, когда придет наш час постоять за Мать Сыру Землю – за нашу с вами русскую Родину.

Отцовство и отечество

В славянском слове отец заключено древнейшее значение – источник существования. Корень от– у слова от-ец – исконно тот же, что и в нашем русском предлоге от, который употребляется с родительным падежом. То есть отец – это тот, от кого ты происходишь, отец – это твой источник. Когда жена рожает от мужа, он становится от-цом. Так отец в истоках русского языка именуется источником нашей жизни.

И еще одно слово обозначает отца в русском языке – это батя. Оно восходит к индоевропейскому pater. Английское father и немецкое fater имеют те же истоки. Корень этого слова сохраняет исконное индоевропейское значение – «защитник». Батя в русском представлении, как и в представлении других языков, – это защитник рода и семьи, тот, кто бережет и ограждает от беды, о чем и предупреждают русские поговорки всякого зарвавшегося сына: «Не лезь поперед батьки в пекло». Подвергаться риску и опасности – привилегия и обязанность отца – защитника семьи.

Еще есть мудрая поговорка, которую вспоминают обычно с запоздалым раскаяньем: «Был отец – убил бы его, нет отца – купил бы его!». А ведь как точна природная наша мудрость. Всякий сын бывает отцу поперечником, отцовское старое да надежное представляется ему отсталым и устарелым. И сколько таких раскаявшихся после отцовской смерти сыновей вспоминают эту поговорку! Вспоминают и тогда, когда растят уже собственных сыновей, таких же, как сами, поперечников, привередников и спорщиков.

Два смысла, связанные с именем отца в русском языке, – источник нашей жизни и наш защитник, – ускользают ныне из сознания русских людей. Не всякий помнит и пятую заповедь Закона Божия: «Чти отца и матерь свою, да благо ти будет, да долголетен будеши на земли». Заповедь постановляет, в чем залог нашего благосостояния на земле и залог долголетия нашего рода, то есть детей и внуков. По сути же, почитание отца-матери как заповедь и как архетип мышления являются основой идеологии национализма. Национализм – это любовь к своей нации, единственная идеология, позволяющая народу выстоять в кошмаре глобализации. Любовь к отцу, а у отца – любовь к своему отцу – нашему деду, а у деда – почитание своего отца – нашего прадеда… Почитание старших в семье преобразуется у нас в почитание дедов и прадедов в роде, а любовь и уважение к своему роду выливаются в любовь к родному народу.

Законы наследственности, прописанные в архетипах русского мышления так же, как и пятая заповедь, видят долголетие рода в сохранении доброго духа, передающегося от отца к детям, в преемственности добра и зла в роду: «Каков батюшка, таковы и детки», «У доброго батьки добры и дитятки», «Яблоко от яблони недалеко падает», «Сын в отца, отец в пса, а оба в бешеную собаку».

Каждый из нас, слыша эти слова от родителей, взрослеет в убеждении, что будущее нашей семьи и нашего рода, судьба и счастье наших детей – в наших руках. И не надо изучать биологические законы наследственности, штудировать генетику, чтобы понимать, откуда у наших детей изъяны и пороки – от нас самих.

У русских сегодня еще довольно крепко укоренена любовь к матери, сыновей-дочерей, бросивших или презирающих мать, очень немного. Но при этом в России властвует полное пренебрежение к отцам. Отчего это?

От вас – отцы! Посмотрите на себя, во что вы превратились! Вы ли источник жизни для своих детей? Вы ли защита и оберег для своих семей? Нет. Повальное пьянство, от которого, согласно докладу ООН, к 2025 году в России вымрет 11 миллионов человек. Отсутствие воли и ответственности за Родину и детей. А сколько брошенных детей, сколько детей-бродяг, беспризорников. Это яблоки от каких яблонь? Вина отцов, отдавших в России власть чужеземцам и иноверцам, всегда расплатой падает на головы их детей. И в наших детях – трусливых, безвольных, не желающих думать и учиться, сквернословящих, наркоманящих, пьющих, – мы должны узнавать себя. Только пороки и грехи детей удесятеряются, потому что уже не сдерживаются усилиями родителей.

Народ, утративший отеческую любовь, нация, в которой нет почитания отцов, обречены на вымирание, точно так же, как и семья, в которой отец – не защитник, а сын не чтит отца, уже не семья и не род. Этот архетип мышления надо очищать от мути в глубинах своей души.

Слышу скептические голоса: где уж очнуться горькому пьянице! Как человеку, никогда не имевшему воли к победе и успеху, пытаться чего-то добиться в жизни, ну, разве можно встать на ноги, если ты провел на коленях всю жизнь. Не верьте этим лукавым рассуждениям! Вши и клопы одолевают нас не потому, что мы не можем от них отбиться, а потому, что грязны, запущены, ленивы. Так что ж теперь, всем погибать из-за пьющих, расслабленных, безвольных, из-за тех, от кого заболело, завшивело тело народа. Будем отмываться и очищаться. Возможно, какие-то добрые дети поднимут из руин своих погибающих родителей, возможно, какие-то опамятовшиеся отцы вразумят падших детей. Для спасения нации надо восстановить в народе чувство отеческой любви. Таков закон национального выживания: он коренится и в исконном названии Родины. Отечество – это ведь не столько наша земля, это прежде всего земля наших отцов, земля наших предков, передавших ее новым поколениям.

Добро и зло по-русски

Отличительная черта нашего времени – наглое и упорное смешение представлений о добре и зле, когда человек, творя преступления, не отдает себе отчета, что совершает зло. Но различать добро и зло свойственно любому человеку. Понимание «что такое хорошо и что такое плохо» национально обусловлено.

Древние корни слов добро и зло в русском языке изначально несут в себе понятия хорошего и плохого. Причем добро и зло существуют в постоянном сопоставлении друг с другом, они – основная шкала оценок всего, с чем сталкивается человек в течение жизни. Поэтому отговорки, что кто-то что-то не понимает, творя зло, – притворство и негодяйство.

В той же системе координат пребывает множество пар слов, соотносясь одно – с добром, другое – со злом, таковы: право и лево, верх и низ, прямо и криво, перед и зад, свет и тьма, белый и черный. По тому, как в русском языке эти слова распределяются в категориях добра и зла, мы можем судить о представлениях нашего народа, что он считает добрым, а что ненавидит и презирает как безусловное зло.

Итак, понятия добра и зла есть исходные установки, заданные нашим родным языком. В той же системе координат размещены противопоставленные друг другу пары слов, которые отражают представления народа о том, что для него в жизни хорошо, а что плохо. Таковы прежде всего слова правый и левый. Разумеется, они обозначают конкретно правую и левую стороны при ориентации человека, правую и левую руки и части его тела. Но одновременно они хранят в себе представление о том, что правое – это добро, а левое – это зло. Вот почему в понимании русского народа править в государстве можно лишь творя добро, управлять, согласно нашему языку, должно лишь во благо. Если русские убеждаются, что власть имущие несут ему зло, они требуют исправления ситуации. Они интуитивно стремятся выправить свою жизнь, если власть не правит народом, а ведет его ко злу.

Корень прав- необычайно плодотворен в нашем языке, вся человеческая деятельность, с точки зрения русского самосознания, должна быть освящена идеей правоты. Ключевое для нас понятие правда исконно означало свод правил, по которым живут русские люди. И первое русское собрание законов и правил называлось «Русская правда». Правду как правило русской жизни, то есть жизни в добре, народ рассматривал как всепобеждающую силу: «Не в силе Бог, а в правде», «Деньги могут многое, а правда – все».

Справедливость – это основной принцип, движущий русским человеком, который готов терпеть материальные невзгоды и лишения, нужду и голод, но нарушение справедливости его оскорбляет и разъяряет. Вспомните Манежную площадь столицы, где против беззакония и государственного беспредела, то есть против несправедливости, выступили наши дети – четырнадцати-, шестнадцати-, восемнадцатилетние мальчишки. Уж кажется, им-то где было научиться чувству справедливости, ведь они выросли в самые несправедливые за последние полвека времена! Но в том и дело, что это чувство – врожденное у русских и вздымается в наших душах непредсказуемо.

Насколько благим понятием правый пронизана вся наша жизнь, настолько слово левый носит в русском языке и сознании ярко негативную окраску. В нас стойки понятия – левачить, левак, гулять налево, добыть слева, продать налево, зайти слева. Все это о незаконных, неприличных, неприглядных, с точки зрения русского человека, делах. А как живучи установки, основанные на древнем представлении, что слева за плечом у нас хоронится нечистая сила и, чтоб не сглазить, надо плюнуть на нее через левое плечо. И еще вспомним наши древние выражения, которые никому объяснять не надо: встать с левой ноги, надеть рубаху на левую сторону…

Слово правда противопоставлено в русском языке понятию ложь. Причем правда – все, что не содержит в себе лжи, а ложь – безоговорочное зло, неприемлемое для русского человека, который полагает безнравственными все производные лжи – обман, хитрость, ловкость. Наша русская психология правдивости, честности резко контрастирует с психологическими установками других народов, к примеру, иудеев, у которых данные понятия являются позитивными качествами, что отражено в их религии. Так что древнейшие пространственные ориентации правый и левый в архетипах русского мышления предстают категориями добра и зла. И понятия верх и низ, первоначально пространственные, оказываются и признаками доброго – верх и злого – низ. Тело человека в древних, надежно хранящихся в подсознании представлениях, следует покрывать ниже пояса, прятать его от чужих взглядов, ибо там срам и стыд. Все, что относится к проявлениям физической жизни ниже пояса, рассматривается как подлежащее сокрытию, дабы избежать греха, впадения во зло. Оголившегося прилюдно человека именовали наглым, то есть обнажившимся и, следовательно, бесстыдным. А что такое стыд? Это слово сродни понятиям стужа, студить. Стыд – это когда телу холодно, то есть когда человек раздет. Не зря существует и глагол издеваться – что значит раздеваться, не чувствуя холода и стыда и тем самым выказывая свое бесстыдство.

Напротив, верх человеческого тела – прежде всего лицо – должно быть открыто, лицо в представлении русских непременно несет в себе черты добра. Если лицо человека не выражает добра, его по-русски называют рожей, харей, мордой, и бьют русские люди, заметьте, не по лицу, а исключительно по морде, ибо по лицу, согласно нашим исконным установкам добра и зла, бить нельзя. Лицо – это верх человеческого существа, на лице должна быть печать добра. По-русски, если есть охота ударить негодяя, приходится прежде переименовать его лицо, назвать его рожей или мурлом, рылом или харей, то есть приравнять к звериной морде, и тогда с чистой совестью по морде вмазать. Так язык диктует нам правила нашего русского поведения.

Но не только человеческое тело рассматривается в русском языке как разделенное на злую часть – внизу и на добрую – вверху. Понятие о вышнем как о духовном, представление о высоком как о лучшем и по праву главенствующем в социальной иерархии, воззрение на верховенство как на справедливое руководство нижестоящими – эти установки показывают, что всякий успех расценивается как восхождение на высоту, то есть как заслуженное превосходство и возвышение. В то же время слова ниц, навзничь, никнуть, нищий связаны не только с обозначением поникшего человека, они характеризуют всякое нисхождение, в том числе и духовное унижение и нравственное падение, именуемое по-русски подлостью или низостью.

В богословской картине мироустройства Высшие Силы, Господь Бог и ангелы Его, обитают на высоте, в небесах, на горах, на облаках, а нижние сферы, подземный мир, суть обиталище нечисти – демонов и самого сатаны. Поэтому власть имущие, те, что находятся на вершинах власти, согласно русским архетипам, должны быть непременно праведными, боголюбивыми и стремящимися к добру. Мы обычно долго пребываем в иллюзиях, что они таковы. Когда же открывается, что, находясь на высотах государственного правления, нами верховодят личности подлые и низкие, которым место в преисподней, вот тут поведение русского народа может стать непредсказуемым, он интуитивно, повинуясь национальным архетипам поведения, способен восстановить иерархию, соответствующую нашей русской картине мира. И народ будет стремиться по заслугам отправить власть имущих на дно ада, где им и надлежит по справедливости обитать.

И другие характеристики пространства – восток и запад – в русском представлении четко ориентированы в категориях добра и зла. Восток представляется источником добра. Это и понятно: для древнего человека новый день как исток жизни начинался с восхода солнца, движением его ввысь, а заканчивался закатом светила – падением его вниз. Но архаические, вполне материальные представления сопрягаются и здесь с духовными понятиями. Звезду, знаменующую пришествие Христа, волхвы увидели на Востоке, храмы христианские обращены алтарем на Восток, ибо именно с Востока ожидается Второе пришествие Христа. У каждого народа, у каждой религии мира с Востоком связаны представления о явлении Божества, а с Западом – знамения человеческого падения и конца света. И доселе мы называем Западом не только Европу, которая действительно расположена к западу от России, но мы также именуем Западом и Соединенные Штаты Америки, разумея под этим словом наше древнее представление о мире зла, несущем России и русским одни невзгоды. Русская история вполне подтвердила интуитивное прозрение нашего языка: все самые страшные нашествия Россия претерпевала с Запада. Это и тевтонские рыцари в XIII веке, и Смута 1613 года, и нашествие французов в 1812 году, и две мировые войны XX века, и нынешняя оккупация России тоже пришла с Запада. С Запада же исходила экспансия самых вредоносных для русского народа идей – католицизма, реформации, масонства, еврейского коммунизма и такой же демократии…

Категории человеческой ориентации, именующиеся в русском языке перед и зад, также являются привязанными к категориям добра и зла. Что такое быть впереди? Это значит быть сильнее, умнее, выносливее и терпеливее других. Что значит – оказаться позади? Это является знаком того, что ты слаб, что тебе не хватает воли и выдержки. Это тысячелетние языковые представления о первенстве и отсталости. Они так же древни, как и понятия русского этикета, которые предписывают не поворачиваться к собеседнику спиной, ведь отворачивать лицо – это знак немилости или обиды. Даже переднее крыльцо и задняя дверь, задний двор – не такие уж и древние в историческом плане вещи, воплощают именно архетипы нашего мышления, упорно разделяющие переднее и заднее как хорошее и плохое, парадное и обыденное, чистое и грязное. Много веков и плохим приметам, несущим те же древние представления, – надеть одежду задом наперед – значит вскоре быть битым.

Но ведь задом наперед у нас оказывается перевернутым целое государство. Люди, не достойные быть впереди, руководить, возглавлять, пробились в вожди и лидеры нации. Явные злодеи, торгаши и маркитанты, лихвари и спекулянты, выставляются вперед, напоказ как праведные и мужественные государственные мужи, а подлинные герои и подвижники отодвигаются на «задний план». Положение задом наперед и с ног на голову в русском представлении не только шатко и неустойчиво, оно губительно и опасно для народа и требует скорейшего исправления, чтобы восстановить исходный древний архетип добра и зла, когда вести народ вперед должны лучшие из него, а все недостойные плестись в обозе.

Пара слов день и ночь в связи со своими природными свойствами – света и тьмы – оказываются носителями добра и зла. Образы света и тьмы вмещают в себя так же слова белый и черный. Белый цвет – символ добра, светлости, чистоты и обновления жизни. Черный – образ скорби, зла, мрака, страха и смерти. Этот символический цветовой контраст врожденно присутствует в нашей душе. Скажешь – светлый человек, и все ясно, и никому ничего не надо объяснять. А обронишь – темная личность или черный человек – припечатаешь эту личность так, что никаким мылом печати не смоешь. Возвращаясь к современной политике: чем больше мы видим темных личностей и черных людей в нашем правительстве, в средствах массовой информации, даже объективно, физически черных, тем больше осознаем, что эта тьма несет нам зло и неправду. Наш язык помогает нам убеждаться в этом.

Противопоставления слов прямой и кривой, простой и лукавый тоже сориентированы в категориях добра и зла. Конечно, всем ясны преимущества прямоты и невыгоды кривизны на дорогах и перепутьях. Но этими же словами описывают духовные понятия. Прямота, как свойство характера и тип поведения, представляется русскому человеку безусловным добром, а кривизна видится нам несомненным злом, пороком, достойным презрения. Не зря существует древнее выражение кривить душой, то есть лгать, изворачиваться, лицемерить. Простота – та же прямота, еще и с готовностью простить всякого перед тобой провинившегося, – явное добро и преимущество перед лукавством, которое есть уклонение от прямого пути. Простота и прямота, по убеждению русских, – сильнейшие и лучшие свойства человеческого духа, они умножают даже физическую силу человека. А из этих исконных установок проистекает природное русское качество преданности и верности, а также русское презрение к предательству и измене как производным кривизны и лукавства. Вот почему никогда никто нас не убедит, что изменник Горбачев, что предатель Ельцин, развалившие наше государство, – это хорошие, добрые люди. Наш язык противится таким уверениям всеми своими смыслами, как бы сегодня ни возносили иуд и какие бы памятники им из белого мрамора ни ставили. И белый мрамор не спасает предателей, потому что в нашем представлении они, безусловно, черные люди, темные личности, криводушные, низкие и лукавые.

Во врожденных русских понятиях о добре и зле мы видим тяготение к свету и отторжение тьмы, предпочтение белого, то есть чистого, светлого, и отрицание мрачного, черного, нечистого, безусловное служение правде и деятельная ненависть ко лжи и кривде, приверженность к честности и прямоте, осознание себя правым, белым народом, то есть стоящим на началах добра и истины. Русские по врожденному свойству языка обращены к своим ближним лицом, а не спиной, язык же диктует им необходимость целомудрия и стыдливости, требует презирать наглость и бесстыдство, отвергать предательство и измену.

Все это архетипы наших представлений о добре и зле. От них никак не отказаться, их невозможно забыть, ибо они в кровеносных сосудах нашего языка. И именно с этими архетипами добра и зла, укорененными в душе нашего народа, ведет борьбу дьявол в лице современных власть имущих. Потому что невозможно вести народ во тьму, если он инстинктивно рвется к свету. Весьма трудно руководить народом, который ждет, чтобы им правили, то есть вели его к правде, и при этом погружать народ в ложь и погибель. Без этих путевых вешек, которые вырубили, выжгли, выпололи на нашей русской дороге пропагандой лжи, пороков, откровенного поклонения злу, многие русские могут превратиться в скот. Но в том-то и беда современных властителей, что окончательно вытравить эти понятия из нас невозможно. Их можно лишь замутить, заглушить, затоптать, заболтать, но не уничтожить. И даже самые малые не вытравленные, не выполотые корешки нашего языка рано или поздно прорастут, дадут обильную поросль и плоды. Плоды русского добра и русской правды.

Путные мы или беспутные

В архетипах русского мышления жизнь человека от рождения до смерти оценивалась как путь, как движение, осмысленное или бессмысленное, направленное или хаотическое, но непременно движение. Не случайно христианские проповедники говорили о путешествии человека по морю житейскому, а само слово море по-гречески звучало как понт, то есть наш русский путь. Древние индоевропейские народы передвигались на далекие расстояния в основном водным путем, отсюда неслучайные соединения в языках – море греческое – это путь по-русски, reid и raid в германских языках, означающие езду, однокоренные русской реке. А индоевропейское слово berg-берег созвучно и односмысленно русскому беречь, то есть спасаться от невзгод на берегу житейского моря.

Каковы же русские представления о пути жизни, о дорогах, сопутствующих нашему бытию? Ведь именно ими определяется русский смысл жизни.

В словаре Владимира Ивановича Даля путь означает всякую дорогу, ездовую накатанную полосу, ходовую тропу. Всякому встречному радушно желают: Путь-дорожка! Счастливого пути! Однако, как это всегда бывает в языке, слово путь имеет и более общий смысл: это способ достижения, направление движения – путь человеческой жизни, направляемый Богом. Поэтому мы говорим: «Пути Господни неисповедимы». Поэтому старшие наставляют младших ходить всегда путем правды. На путь истинный мы наставляем, когда разумеем пользу, разумность, толк человеческой жизни. От путей неправедных предостерегаем детей: «В этом деле пути не видно», «Непутевое дело затеял». Человек у нас именуется непутевым, если по неразумию не имеет заботы о смысле своей жизни, или беспутным, если сознательно отказывается следовать по жизни прямым и честным путем.

С представлением о прямом пути связана русская идея праведной жизни – жизни путной, осмысленной, пройденной с пользой. Это жизнь по Божьим заповедям: «За Богом пойдешь – добрый путь найдешь», это жизнь по заветам отцов: «Слушайся добрых людей, на путь наведут». Правило не дорожное, а жизненное, которым наставляли свою молодежь русские люди, состояло в том, что не ищут дороги, а спрашивают. Ведь дорогой традиции, дорогой обычая проходило и проходит каждое новое поколение нации. Само слово обычай – означает нечто навек установленное, чему люди обыкли, или навыкли, то есть научились. Обычаям надлежит учиться, чтобы их исполнять.

И еще одно важнейшее представление о правильном пути человеческой жизни коренится в архетипах мышления русского человека: «Нужный путь Бог правит», «Бог пути кажет». Это очень важно для всякого колеблющегося, для нерешительных и робких это спасительная мысль, заставляющая собираться с силами, сосредотачиваться и двигаться вперед.

Мы не всегда отдаем себе отчет, как много в нашей нравственной жизни связано с представлением о пути-дороге. Ведь что такое наши поступки – это поступь по дороге жизни. Мы привычно говорим: войти в сделку, вступить в договор, следовать заветам старших, а ведь в основе всего этого лежит идея следования, вхождения, поступи. Отец ведет за собой детей, муж – жену, оттого она издревле называлась водимою, и, смотря по тому, как люди шествуют за своими вожатыми, составлялся приговор об их поведении, и само поведение наших близких, выходит, зависит не только от водимого, но и от ведущего. Нарушение уставов и законов мы называем проступком, преступлением, и действительно с этими словами соединена идея совращения с настоящей дороги и переступания законных границ: кто не следует общепринятым обычаям, тот человек беспутный, непутевый, заблудший. Сбившись с дороги, он осужден блуждать по сторонам, идти не прямым, а окольным, кружным путем. Сама же дорога – жизненный путь воспринимается русским мышлением как путь прямой, свернуть с него – значит блуждать кривыми дорожками. Человека, отвратившегося от прямого пути, называли развращенным.

Напомню суеверие, связанное с дорогой и хорошо знакомое всем нам. Как обломок древних инстинктов сохранилась примета: собрался в путь-дорогу, возвращаться нельзя, успеха не будет. За древним поверьем стоит запрет на всякое движение вспять, а следовательно, мощный позыв к продвижению вперед и только вперед. Возможно, этот инстинкт руководил продвижением нашего народа на Север и в Сибирь, на Дальний Восток и Аляску. Так не этот ли инстинкт – запрет на возвращение – породил великую державу на шестой части суши. Отвращение к движению вспять, пока не достигнешь поставленной цели, лежит в основе открытий русских путешественников, освоения новых земель, вообще в основе интереса ко всему новому и неизведанному. И этот инстинкт столь живуч, что окаменел в суеверии, нарушать которое и сегодня решается далеко не всякий.

А выражение перейти кому дорогу до сих пор употребляется в смысле повредить успеху, заградить путь к достижению задуманной цели. Отсюда примета – тому, кто отправляется из дому, не должно переходить пути: если же это случится – не жди добра. Встречный-поперечный, встав поперек дороги, дает понять – это моя земля, двигаться дальше нельзя. Сохранившееся в суеверии представление влияет на людей, которым переходят дорогу, предупреждая о трудности предстоящего пути, обещает, что путь будет связан с препятствиями.

Вспомним еще одну трогательную русскую примету: в тот день, когда уезжает кто-нибудь из родичей, в доме не метут полы, чтобы не замести ему следа, по которому он возвратится под родную кровлю. Как метель и вихри, заметая проложенные следы и ломая поставленные вехи, заставляют плутать дорожных людей, так издревле думали, что, уничтожая следы отъехавшего родича, можно помешать его возврату. Русские люди бережно хранят память об ушедшем страннике, свято веря в его возвращение.

А еще наш язык уподобляет дорогу разостланному холсту и доныне говорится – полотно дороги. Народная загадка «Ширинка – всему свету не скатать» разумеет дорогу. Недаром существует обычай махать платком на прощание в след уезжающему – чтобы путь лежал скатертью, отсюда – скатертью дорога, пожелание ровного и гладкого пути.

Архетип мышления, что жизнь – это путь и поэтому движение неизбежно, двигаться надо, следовать путями жизни так или иначе придется, заставлял русского человека торить новые стези. На этих стезях соблюдали здравомыслие и осторожность: «Тише едешь – дальше будешь», хотя все равно побеждали непоседливость и рисковость, ведь «стоячая вода гниет», «под лежачий камень вода не течет», «камень лежа мхом обрастает».

Вековечная русская мечта – увидеть край света, то место, где свет клином, – гнала наших предков из дому. Необъятная наша Русь делала дороги неизбежной частью жизни. Домоседство русскому не свойственно. До сих пор уму не постижимо, как дерзновенно осваивали русские люди далекие земли, тесно им было на своих ближних просторах, они искали воли, и шли в путь, и рисковали головой, и заселяли земли, которые назвали потом Великой Русью. Великую Русь могли освоить, сделать своей только великие люди, богатыри, волевые и сильные, расчетливые да приметливые, всегда готовые в путь.

Не зря в русской земле с ее психологией жизненного пути явилось казачество. Казак в переводе с тюркского – бродяга. Говорили на Руси – казачьему роду нет переводу. Это о том, что были и будут у нас пассионарные, смелые и дерзкие любители вольной волюшки, не способные ходить под ярмом по кругу. Но то не азиатские скитальцы, не кочевники перекати-поле без роду-племени. Русские казаки – это люди, расширявшие границы нашего государства, бившие царю челом новыми землями. Ермак Тимофеевич, завоевав Сибирское ханство, покорив Кучума и договорившись с множеством мелких местных князьков об их подданстве, не сам взялся править покоренной землей, он поклонился этой землей Царю-Батюшке. Одна забота была у русского человека, торившего новые пути-дороги, – о родной земле, чтобы она, родимая, была просторнее, богаче, крепче, под одной могучей дланью.

Так что в наших архетипах мышления исконно заложено, что жизнь – это путь, не топтание на месте, не лежание на печи, а именно путь – движение к цели. Твердо усваивал русский человек, что путь жизни должен быть прямой, без кривизны и лукавства, иначе проживешь как беспутный или непутевый человек, забулдыга. С прямого пути нельзя сворачивать, чтобы не уйти от своей, Богом назначенной судьбы. С пути нельзя возвращаться назад! Это ведет к несчастью. Следовать по пути жизни – значит не искать его вслепую, а руководствоваться обычаями предков. Вот те черты, которые составляют цельную русскую натуру, таковы ключи, которые лежат в основе величия и размаха русского человека. Вот они – наши русские правила жизни: двигаться вперед и прямо, не сворачивать на кривую дорожку, не переходить пути своему ближнему, никогда не возвращаться вспять, значит – никогда не сдаваться.

Жить, а не наживаться

Двадцатилетие капиталистического развития России создало два противостоящих друг другу имущественных слоя – богатых, это, как правило, представители бизнеса и высшего чиновничества, и бедных, заполняющих все иные социальные страты нашего общества, – интеллигенцию, крестьянство, рабочих, а также вышедших из этой среды пенсионеров и молодежь. По данным Роскомстата, 80 процентов населения России пребывает в бедности и нищете и лишь двадцать – в достатке. Чудовищная диспропорция социального и имущественного неравенства сопровождается в средствах массовой информации ее идейным обоснованием, когда населению внушают, что подобные явления закономерны и естественны для капитализма и теперь одним предстоит нескончаемо существовать в состоянии беспросветной нищеты, а другим даровано счастье получать сверхприбыли. И тем, кто хочет перескочить пропасть от бедности к богатству, придется, волей-неволей, жить по законам капиталистического мира, где человек человеку – волк, где каждый сам за себя, где нет места жалости и солидарности. Многие эту риторику восприняли всерьез, и общество получило чудовищные результаты нацеленности богатых на сверхприбыли любой ценой: безудержный рост тарифов на жизненно необходимые энергоресурсы, некачественные продукты питания, фальшивые лекарства, смертельно опасный алкоголь, вредное для здоровья лечение…

У русских, нацеленных на получение сверхприбыли, произошел слом национальной психологии, они ринулись жить по канонам западноевропейской цивилизации, резко отличающейся от нашей русской цивилизации ценностными ориентирами и языковой картиной мира. Западноевропейские ценностные установки и языковую картину мира очень точно охарактеризовал философ Эрих Фромм в фундаментальном труде «Иметь или быть»: «Общество, принципами которого являются стяжательство, прибыль и собственность, порождает социальный характер, ориентированный на обладание, и как только этот доминирующий тип характера утверждается в обществе, никто не хочет быть аутсайдером, а вернее, отверженным; чтобы избежать этого риска, каждый старается приспособиться к большинству, хотя единственное, что у него есть общего с этим большинством, – это только их взаимный антагонизм».

В чем главное отличие языковой картины мира русского человека, которого рьяно принялись перевоспитывать в духе приобретательства и вожделения богатства, от языковых представлений европейца – англичанина, француза, немца? Это отличие состоит в том, что европеец всегда стремится к обладанию, приобретательству, вожделеет проглотить и присвоить весь мир, недаром Эрих Фромм роняет обобщающую фразу – «никто не хочет быть аутсайдером», а русский – он предпочитает просто жить и действовать.

Различие это проистекает из коренного расхождения наших языков в видении мира и отношении к нему. Ключевым для европейских языков является общеиндоевропейский корень, выражающий значение приобретательства – латинское habeo, английское have, немецкое habe, греческое eho. Этот корень организует грамматику прошедшего времени данных языков, он лежит в основе английского слова happiness (счастье), он коренится в английском chopping (покупки), составляющем сегодня средоточие жизненных целей человека общества потребления.

В русском языке данный древний индоевропейский корень содержат лишь слова хапать, хавать, хватать, хитить. Он не участвует ни в каких грамматических структурах, он находится на периферии языка, обозначая весьма неприглядные для русского мышления понятия – хитрость, хваткость, хищничество. Все это слова, синонимичные понятиям стяжательства, рвачества, делячества (в смысле попытки делить и присваивать себе общее), захватничества. Причем habeo, have, habe ни в коем случае не переводятся на русский язык русскими словами с таким же корнем, уж слишком негативны эти речения, они последовательно заменяются у нас глаголом иметь. Хотя глагол этот обладает совершенно иным исконным языковым смыслом – корень им- означает «внутренне присущий, свойственный чему-либо», этот корень содержится в слове имя, где обозначает внутренние свойства человека или вещи, этот корень, пусть и не участвует в грамматике русского языка, но образует множество глагольной лексики, которая описывает манипуляции человека с другими людьми и вещами, – принять, взять, обнять, перенять, унять, снять, отнять, разнять, разъять. Слова имущество и имение содержат тот же корень. Но, в отличие от хапанья и хватанья, данные слова означают вполне нейтральные с русской точки зрения понятия, не несущие стяжательского, грабительского смысла.

Другие же русские слова, связанные с приобретательством, также не имеют подобного индоевропейского корня: приобрести буквально значит – найти, получить – взять по случаю, добыть и достать – достигнуть существующего, овладеть и обладать – получить власть над вещью. Так что понятия об обладании в русском языке и в западноевропейской картине мира – разные. И взгляды на жизнь в свете этих понятий – тоже различны.

Главное же различие состоит в том, что у западноевропейца подход к миру – захватнический, а у русского – бытийный, что сказывается практически во всех областях нашей жизни – в обучении, в общении, в любви и браке, в вере и религии и даже во власти.

К примеру, обучение по принципу приобретения подразумевает приобретение знаний, их накопление путем механического запоминания, как собирание товара, купленного за деньги. Обученные таким образом люди становятся обладателями коллекций чужих мыслей, идей, высказываний, при этом они не склонны думать и творить самостоятельно, вырабатывать собственные идеи. Методика тестирования – это наилучший способ проверки подобных знаний, не случайно она внедряется в нашу образовательную систему именно сегодня вместе с западными принципами обучения.

Обучение по принципу бытия подразумевает использование полученных знаний для выработки собственных представлений и идей. Учение, наука, навык, обычай – все это русские слова, обозначающие соединение получаемых знаний с жизнью, с собственным опытом. Творческое задание – сочинение, многовариантное решение задачи, проект, изобретение – формы приобретения и проверки знаний при этом принципе обучения.

Столь же различны в западноевропейской и русской картинах мира подходы к общению и принятию решений. Общение по принципу приобретения представляет собой отстаивание каждой стороной своей точки зрения как собственности, которую не хочется потерять. В таких спорах не рождается истины, здесь с чем спорщики пришли, с тем и уходят, безуспешно пытаясь переубедить друг друга. Политически подобное явление воплощено в европейском понятии parlament, буквально означающем место для речей. Совместная выработка решений в подобных случаях оказывается трудно достижимой. Именно поэтому в европейской и американской деловых культурах стали популярны методы воздействия на партнеров, разработанные Дейлом Карнеги в книге «Как завоевывать друзей и оказывать влияние на людей», строящиеся на притворстве, лицемерии, обмане собеседника, с тем чтобы добиться от него нужного решения или согласия.

Общение по принципу бытия, напротив, подразумевает живой интерес, открытость собеседнику, в том смысле, что он может быть полезен нам опытом, идеями, информацией. В таких спорах успешно вырабатываются коллективные решения. В русской деловой культуре это выражается словом совет, понимаемым как согласное общее речение и одновременно как собрание людей для совместной выработки решения. При этом замечено, что русского человека довольно легко переубедить, заставить отказаться от своего мнения, ибо он не рассматривает его как собственность и способен увлечься жизненно актуальными доводами, приводимыми собеседником. Именно в этом кроются причины пресловутой русской доверчивости и восприимчивости к новым заманчивым, порой абсурдным идеям.

Подобные же различия находим во взглядах русских и западноевропейцев на власть. Власть, воспринимаемая властителем как приобретение, удерживается им как богатство и влечет за собой непременную узурпацию с применением силы. Такая власть ради власти сопровождается излишествами, которым сопутствует ее нарастающая некомпетентность. Именно поэтому западноевропейская цивилизация выработала множество мер, называемых демократическими институтами, ограничивающими пребывание руководителей во власти.

Власть, организованная по принципу бытия, строится на необходимости ответственности руководителя перед подчиненными, а следовательно, обязывает его быть компетентным в управлении. Это власть, основанная на долге и совести, она не регулируется законами и выборными технологиями, и как раз такая власть представляется в русской политической жизни идеалом.

Даже в Вере западноевропеец и русский в корне отличаются друг от друга. Вера, строящаяся на принципе обладания, – это получение ответов на вопросы бытия, ответов, которые не нуждаются ни в каких доказательствах. Они сформулированы в виде догматов. Человеку надлежит их усвоить, чтобы освободиться от тяжелой необходимости самостоятельно мыслить, искать решения трудных жизненных вопросов. Католическая церковь с ее жестким догматизмом, непонятным народу латинским богослужением, отпущением грехов за деньги, жесткими катехизисами является наглядным примером Веры, основанной на принципе обладания.

Вера же, опирающаяся на бытие, – это живое общение с Богом, сердечная молитва, поиск ответов на мучающие нас вопросы, это поиски смысла жизни, проникновение в Св. Писание, словом, то, что называется богообщением. Такая вера не может быть скована догматизмом и жесткими канонами. Именно такова Православная Русская Церковь, где служба изначально была понятна и доступна любому человеку, катехизисы отсутствовали, а отпущение грехов за деньги полагали кощунством.

Даже взгляды на любовь и брак у нас с западноевропейцами не схожи. Любовь, опирающаяся на идею обладания, – это стремление покорить другого, сделать его своим приобретением. На любовь смотрят почти как на лишение свободы. Отсюда проистекают брачные контракты, движения феминисток, выступающих за освобождение женщины, измены и разводы, как бегство на свободу и поиск новых предметов обладания.

Любовь, основывающаяся на идее бытия, созвучна именно русским представлениям о жизни, это существование двоих как «единой души и единой плоти», такая любовь не требует обязательств и брачных договоров, потому что изначально зиждется на идеальной установке – дойти вдвоем, рука об руку, до гробовой доски, жить долго и счастливо и умереть в один день.

Таким образом, основные пласты жизни у европейцев и русских организованы по-разному. Но в русскую картину мира сегодня активно внедряют именно западноевропейские образцы обучения, общения, власти, веры и любви. В образовании нас переводят на поголовное тестирование, а учителей именуют предоставляющими образовательные услуги. В общении заставляют жить по законам Карнеги, убеждая в необходимости притворяться, чтобы обхитрить собеседника, не желающего расставаться со своей точкой зрения. Во власти нам навязывают убежденность, что ответственность и долг властителям не нужны. Их задача подчиняться законам, которые тем временем власть имущие переделывают под свое безответственное правление. В Вере нас приучают к католическому догматизму, запрещая думать и рассуждать. В любви нам навязывают идею физического и материального обладания с закономерно следующими из нее брачными контрактами и так называемыми «гражданскими браками» как наименьшим ограничением свободы.

Но это все действует в России довольно плохо, потому что в русском языке существует мощное противоядие – преграда для представлений, основанных на западной по происхождению идее обладания. Вот примеры разных национальных типов поведения в истории. Выдающийся русский лингвист А. А. Шахматов, получив письмо от своих земляков, крестьян Саратовской губернии, о царящем там голоде, отказался от места адъюнкта Российской Академии наук и уехал на родину, чтобы помочь крестьянам преодолеть голод и эпидемию. С другой стороны, великий Гегель, получив приглашение работать в престижном университете, живо откликнулся письмом к ректору: «А сколько кулей полбы я буду получать за свои услуги университету?». И это естественное восприятие мира русским ученым и немецким мыслителем. Оно исходит из языка. В русском мы знаем формулу владения – у меня есть. Собственность по-русски не завоевывается и не захватывается, это то, что дано, и точка. А в немецком формула владения – Ich habe, в английском – / have. У нас этот корень, напоминаю, представлен в слове хапать. Завоевательность, напор, стремление получить прибыль любой ценой кроются в корне этого слова, вот почему оно получило у нас весьма пренебрежительный оттенок.

Формула владения у меня есть в русском языке бытийна. И русская грамматика основана на понятиях бытия, а не обладания. Именно глагол быть формирует наше будущее время, сослагательное наклонение. Этот глагол в качестве нулевой связки участвует в русской формуле собственности – вместо мой сын, мой дом, моя машина мы чаще говорим – у меня сын, у меня дом, у меня машина. Наконец, именно бытийный корень бы- содержится в словах, обозначающих обладание и связанные с ними действия: добыча/добывать, прибыль, прибыток, сбыт/сбывать.

Само слово богатство показывает, что русские воспринимают нажитое имущество как достаток, дарованный Богом, а значит, за свое достояние надо перед Богом и отвечать, с умом и душой им распоряжаться.

Показательно также отношение русских к деньгам – основному средству и символу богатства и накопления. Пословицы и поговорки, концентрирующие такие суждения, выставляют деньги второстепенной областью человеческой жизни: «Деньги не голова: наживное дело», «Не деньги нас наживали, а мы деньги нажили», «Деньги – забота, мешок – тягота», «И то бывает, что деньгам не рад». Богатство в русских представлениях связано со злом и пороком, оно не радует и не спасает душу: «Богатому черти деньги куют», «Через золото слезы льются», «Деньгами души не выкупишь», «Пусти душу в ад, будешь богат». Русское убеждение, хранимое пословицей «Деньги могут многое, а правда – все», показывает многовековое критическое отношение нашего народа к наживе. О том, что это отношение остается неизменным и по сей день, свидетельствует пренебрежительное именование современных денег различными эвфемизмами: деревянный (рубль), зелень, капуста, бакс, бакинский рубль (доллар). Они наследуют таковое же пренебрежительное отношение к деньгам на Руси, когда копейкой называлась монета с изображением Георгия Победоносца с копьем, а рублем (буквально: обрубком) – часть драгоценного металла, отсеченного от слитка-гривны.

Торговля в русском менталитете в отличие от западноевропейского – дело не почетное, хотя и необходимое. Корень этого слова торг- исконно означает «исторгать», «вырывать», «вытягивать», то есть извлечение прибыли при торговле изначально расценивалось как вырванное, отторгнутое у кого-то имущество. Расхожая поговорка «Не обманешь – не продашь» выказывает русское отношение к торговле. Даже именования людей, занимающихся торговым промыслом, при всей нейтральности значений, рано или поздно в нашем языке приобретают негативный оттенок: купец, торговец, торгаш, продавец, лавочник, приказчик. Сегодня негативные оттенки значения стремительно приобретают слова бизнесмен и менеджер.

Особенно выразительно в русском языке отношение к ростовщичеству, именуемому с древности лихвой. Лихва (излишек, прирост капитала, ссудный процент) и лихо (зло, рождаемое излишеством) – в русском языке слова одного корня.

Но самым мощным барьером приобретательству и накоплению в русской языковой картине мира является активное использование в языке слов со значением дать, давать, дарить, противоположным идее накопительства и приобретательства.

Русское давай является важным фактором речевого общения. Мы говорим: давайте пойдем, давайте сделаем, давайте подумаем, давайте решим… В подобных формулировках содержатся два важнейших смысла – это призыв к общинности (совместному деланию) и бескорыстию. Кроме того, слово дать является сигналом к самостоятельному и решительному действию русского человека, когда он принимает решение что-то сделать в общую пользу, помочь другому: дай-ка мне! дай-ка я! а ну дай! А еще слово дать является знаком чисто русского восхищения своим выдающимся собратом: ну, ты даешь! во дает! он как дал! Помимо этого, слово дать оказывается формулой силовой защиты: я те дам! он тебе задаст! поддай ему! Вообще слово дать побуждает русского человека к действию или поступку. Ребенку говорят: давай кушай, давай иди, давай учи, давай помоги. Русских благодаря языку приучают сызмала именно к самоотдаче, поэтому устойчивы выражения отдать долг, отдать жизнь, отдать честь.

Эта языковая установка русского языка резко контрастирует с европейскими языками, где подобный призыв к самоотдаче отсутствует, где поступки людей мотивируются лишь «ожиданием материальных выгод, то есть вознаграждений и поощрений, и призывы к солидарности и самопожертвованию не вызывают у людей никакого отклика» (Эрих Фромм «Иметь или быть»).

Но нам навязывается сегодня именно такая социокультурная модель общества, в которой способами воздействия на людей полагают лишь материальное поощрение и вознаграждение, подкуп и подачки, обещания и посулы. В этой модели прибыль любой ценой, даже в ущерб другим членам общества, получает законные права. Но подобная социокультурная модель, безотказно действующая в Западной Европе и США, где она совпадает с языковыми представлениями народов, входит в глубокое противоречие с русской языковой картиной мира, формирующей совершенно иные представления о жизни и человеческом поведении, нежели западноевропейские языки. В основу идеалов русского народа положена идея справедливости, которая несовместима с захватом чужого и обманом ближнего. Здесь презирают или считают второстепенными наживу и прибыль, идеалами почитают жертвенность и самоотдачу. Поэтому в России западная социокультурная модель общества, изуродовав души и мозги значительной части населения, все же рано или поздно потерпит крах, ведь изменить картину мира целого народа можно лишь, заставив народ забыть свой родной язык.

Русский прорыв

В годину кризисов и надлома народа усиливается архаизация сознания. Начинают работать древние инстинкты племени, законы национальной традиции. Это касается и национального взгляда на время бытия. Одни народы углубляются мыслью в прошлое, возрождая древние обычаи и восстанавливая культ предков. Другие успевают взять от жизни все, ценя только текущий момент. Третьи нацелены в будущее и изо всех сил приближают его приход.

Наше славянское время происходит от глагола вертеть, и звучало исконно *vert-men, что значит «вращение». Так что изначально время понималось нашими предками как череда сменяющихся событий. Это древнее представление находит соответствие в современной модели мироздания: Земля вращается вокруг Солнца и своей оси, являя череду дня и ночи, смену времен года. Время – пространство в бытии, череда сменяющихся событий – в человеческой картине мира естественным образом разделяется на прошедшее, настоящее и будущее. Такое видение времени отражается в системе глагольных времен. В каждом языке категории прошедшего, настоящего и будущего времени имеют специальные формы. Однако, несмотря на общее сходство этих представлений, время у разных народов мира осмысливается по-своему. Каждый народ выбирает, чем он дорожит больше – настоящим, прошедшим или будущим. У каждого народа свои предпочтения времен, которые усиливаются в эпохи кризисов, войн и катастроф.

Кочевники-тувинцы, к примеру, представляют время как путь, по которому они двигаются всю свою жизнь. Но, стоя на этом пути, тувинцы лицом обращены в прошлое, к предкам, там сосредоточены все их надежды, в опыте прародителей ищут они опору, помнят свой род до седьмого колена и могут назвать его поименно. Не одни тувинцы так мыслят время. Чтобы доказать принадлежность к тейпу-роду, чеченцы обязаны помнить двенадцать имен своих предков по мужской линии. Для якутов посредниками между предками и ныне живущими членами рода являются шаманы, они верят в возможность общения с предками до девятого колена. Все, что кочевник хочет получить от жизни, он вымаливает у предков своего рода, обращаясь в прошлое. Согретые покровительством праотцов, кочевники повернуты к будущему спиной, точь-в-точь сидят на лошади верхом задом наперед. Будущее они не выбирают как цель, оно надвигается на них сзади, наступает на человека из-за его плеч, будущее для них непредсказуемо, а потому опасно, оно несет в себе неожиданные угрозы роду-племени. Именно поэтому у якутов есть особый дух-хозяин дороги, которому молятся о благополучном кочевье, задабривают его на распутьях, на горных перевалах и водоразделах. Подобный взгляд на время нам, русским, кажется парадоксальным, но он подтверждается, к примеру, многовековым укладом тувинцев, чеченцев, якутов, а также исследованиями национальных кочевых культур.

Прошедшее время в языках этих народов многогранно представлено грамматическими формами. В чеченском языке насчитывают пять прошедших времен – недавно прошедшее, очевидно прошедшее, прошедшее совершенное, давно прошедшее, прошедшее многократное. А будущее у чеченцев существует всего в двух формах – будущее фактическое и будущее возможное. И настоящее время представлено лишь двумя формами.

Народы, душой погруженные в прошлое, более всего внимательны к языковым формам прошедших времен.

Совсем иной взгляд на время у англичан. На своем жизненном пути они, в отличие от тувинцев, обращены лицом в будущее, а прошлое оставляют за спиной, за плечами. Родовая память прошлого для англичан не существенна, разве что почитается в аристократической семье предок, прославивший свое имя в истории Англии. Зато будущее представляет для англичан предмет вожделений, будущего желают, к грядущему стремятся. Стремление «проглотить будущее» выражено в английском вспомогательном глаголе будущего времени will, что значит желать, хотеть. Буквальное значение английского будущего времени «я хочу, я желаю сделать». Однако не этот грамматический факт является главной особенностью английского представления о времени. Англичане больше всего ценят среди временных категорий время настоящее. Широко известно их выражение right now – «прямо сейчас», навязанное ныне и русскому языку. Жизнь здесь и сейчас, прямо сейчас – вот в чем смысл существования англоязычного джентльмена. В английском языке присутствуют целых три «настоящих» грамматических времени – настоящее совершенное, переводимое на русский язык только прошедшим временем, настоящее продолженное, которое растягивает временной миг в длительность, и настоящее независимое. Все бытие англичан, да и других западноевропейцев, имеющих сходные системы настоящего времени, сосредоточено на сегодняшнем дне, на текущем моменте. Потому и удобства, комфорт, порядок, помогающие улучшать и украшать сиюминутную жизнь, занимают так много места в их деятельности. Пресловутый английский консерватизм – стремление ничего не менять в настоящем укладе – тоже произрастает из удовлетворенности настоящим моментом жизни. Так что если кочевник-тувинец более всего ценит на жизненном пути прошлое, то англичанин дорожит именно настоящим и ради стабильности настоящего стремится, желает положить к своим ногам, покорить и оседлать будущее.

Настоящим и только им живут китайцы. В китайском языке у глагола вообще нет форм времени. Чтобы выразить действие в настоящем, прошедшем или будущем, китайцу достаточно слов вчера, сегодня, завтра. Китайские глаголы существуют в одной-единственной форме: Вчера я есть цыпленка. Сегодня я есть цыпленка. Завтра я есть цыпленка. А значит, время представляется китайцам вечно длящимся настоящим. Именно текущий момент китайцы ценят выше всего и умеют им наслаждаться.

Сравним представления о времени чужих народов с русским взглядом на бытие. Взгляд этот своеобычный, особенный. В грамматическом русском настоящем-будущем времени грань между настоящим и будущим почти неуловима, тонкости совершенного и несовершенного вида понятны только природным русакам. Русский язык словно не замечает настоящего, он использует для обозначения настоящего времени одну-единственную форму, которая, впрочем, готова выражать и прошедшее (иду я и вижу), и будущее (поживем – увидим), и даже повелительное наклонение (пойдем!). Связка настоящего времени от глагола быть, обязательная для всех славянских языков, у нас вообще канула в небытие, грамматики скромно называют ее «нулевой». Прошедшее время в русском языке в отличие от других, даже близкородственных языков, выражено одной-единственной формой – пришел, увидел, победил. Мы, русские, пренебрегаем в языке и в жизни тонкостями и деталями грамматики прошедшего времени, которые существенны для других народов. Лишь будущее время у нас существует в двух формах – одна, неуловимо скользящая из настоящего (пойдут, вспомнят), другая – с волевым и уверенным вспомогательным глаголом будет. Русская обращенность лицом к будущему и пренебрежение настоящим грамматически очевидны.

Каков же наш национальный образ времени? Русское время воплощено в образе воды, недаром о настоящем мы говорим, что «время течет быстро», а о прошлом «много с тех пор воды утекло», «было, да сплыло», «что прошло, то в воду ушло». По реке времени русские мыслят себя плывущими по течению – вперед, в будущее, подгоняемые им, увлекаемые его неумолимой силой. Не случайно слово берег родственно глаголу беречь. Берег – место, где можно уберечься от бурь, водоворотов, омутов и стремнин быстротекущей жизни, передохнуть прежде чем пускаться дальше в путь. Вперед, в будущее устремляемся мы по дороге жизни. На нашем русском жизненном пути прошлое, как и у англичан, остается позади, за спиной. И нам понятно выражение «у него за плечами долгая жизнь, большой опыт».

Русский архетип прошлого отличен от других народов. Да, к прошлому русские относятся уважительно: «Как отцы и деды наши, так и мы», «Не нами установлено, не нами и переставится». Но наша родовая память измеряется лишь тремя поколениями предков, что отразилось в русских именах, состоящих из трех частей – собственного имени, отчества – имени отца и фамилии – исконно имени прадеда или его прозвища.

Однако уважение к прошлому прочно соединяется у нас с мыслью о том, что его не вернуть: «Было, да быльем поросло», «Прошлого не воротишь, вчера не догонишь», «Что с возу упало, то пропало». О невозможности вернуть ушедшее напоминают насмешливые поговорки: «Были кости, да легли на погосте», «Был пан, да пропал», «Был мужичок, да помер», «Была кляча да изъездилась». В прошлом мы оставляем не только события, людей, вещи, легко с ними расставаясь, особо не печалясь о потерях. Заповедано же русским обычаем, выходя в путь, не возвращаться вспять, не то удачи не видать.

Примечательно, что русские оставляют в прошлом и память о причиненном им зле, тем самым освобождаясь от греха и тяготы злопамятства. Мы привычно повторяем зарок «Кто старое вспомянет, тому глаз вон». Мы с готовностью выставляем упрек «Что прошло – поминать на что?». Нам по сердцу призыв «Не поминай лихом!». Так что с прошлым, оставленным за плечами, русские не сентиментальничают, покидают в нем злобу, погребают отживших свое стариков, не дорожат и имуществом, пуская его даже в пожар и разруху, как в лихолетье, что в 1812 году, что в последнюю войну. И когда наступает нужда покинуть близких, рискнуть самой жизнью ради высокой цели, сверкнувшей призывной звездой на жизненном пути, русский человек безоглядно молвит: «Эх, была не была!». И убедив себя этим крылатым словом, что всего прошлого словно и не бывало, жертвенно кидается в неведомую или заведомую опасность. А бывает, является необходимость бросить нажитое, отказаться от наработанного и накопленного, и тогда русский способен сказать: «Пропади все пропадом! Гори все огнем!». Ради высокой мечты или светлой надежды.

Именно наш исконный архетип прошлого породил особые черты русского характера – с одной стороны, нестяжательность, незлобивость, умение забывать обиды, а с другой – национальное беспамятство и пренебрежение наследием предков.

Столь же своеобычен и русский взгляд на время настоящее. Рассматривая факты нашей истории и быта, поражаешься тому, что в них словно и места нет настоящему, ровно по премудрости, услышанной Владимиром Далем в русской деревне «Время за нами, время перед нами, а при нас его нет». И правда, вспомним свой опыт жизни и обнаружим, что не чтим, не любим текущей действительности, а все ждем-пождем того, что будет вскорости. Взять, к примеру, воспитание детей в русской семье. Жизнь ребенка от рождения – сплошные ожидания матери: сначала – когда ходить начнет да заговорит, потом – когда в школу пойдет, затем ожидание взросления, армии, завершения учебы в институте. Все радости взрастания ребенка растворяются в напряженном ожидании, и будущее дитятки для матери всегда важнее настоящего.

Точно такая же установка на ожидание видна и в русских праздниках. К ним долго готовятся, припасают угощение, стряпают, жарят-парят, закупают подарки и гостинцы. А придет праздник и сверкнет молнией – не заметим его, ибо уже хлопочем о том, что будет завтра, и готовимся к новым семейным событиям, по русскому присловью «У завтра нет конца». Точно так же тягостна русским работа. Не труд, понимаемый как необходимое, полезное и полное испытаний преодоление тягот, не дело, которое русские мыслят непременно делом жизни, а именно работа – выматывающая, бесконечная, рабски бессмысленная, бесцельная. Почему и бытуют у трудолюбивого и дельного русского народа поговорки о том, что «Дураков работа любит» и что «Работа не волк, в лес не убежит».

И в праздниках, и в воспитании детей, и в труде мы непременно торопим настоящее, с неприязнью к нему повторяем «Ждать и догонять – хуже некуда». И вправду, нам бы поскорее бы достичь будущего, того самого утра, что мудренее вечера, и эта наша черта, что становится поперек насущной радости, спасительна для русских как раз тем, что позволяет ютиться в стесненных клетушках квартир, не тяготиться «удобствами во дворе», а главное, с надеждой переносить тяготы войн и лишений, словом, терпеть настоящее в надежде на лучшее будущее. Мы стремимся к будущему, как в русской прибаутке: «Долго ль до вечера?» – кричала квакушка. «Далеко ль до зореньки?» – тосковал соловушка».

Возможно, в таком пренебрежении настоящим коренится одна из причин великого русского долготерпения «перемелется все – мука будет»– присловье как раз о настоящем, что так трудно и мучительно достается русскому народу на протяжении многих столетий. Но мы знаем, что все до поры до времени, и тяготы проходят, преодолеваются. «И горе – не море, выпьешь до дна».

Поскольку в нашем отношении к настоящему есть доля пренебрежения им, нам, русским, свойственны качества, удивляющие другие народы, – бесконечное русское терпение, немыслимая неприхотливость в быту и, к сожалению, разгильдяйство и беспорядочность, которые у русских преодолеваются только строгим воспитанием.

Повторю еще раз: на дороге жизни мы всегда обращены лицом в будущее, ради него готовы жертвовать прошедшим и настоящим. «Дней много, а все впереди». Будущее для нас много дороже и важнее прошлого и настоящего – вот о чем сложена поговорка «Утро вечера мудренее, трава соломы зеленее».

В нашем русском времени даже сутки не измеряются астрономическими часами, как у англичан, где жизнь течет до полудня, а затем до полуночи. В английских сутках и минуты дробятся – до и после назначенного часа, строго сверяясь с циферблатом часов. Русский час иной. В нем неудержимая погоня за будущим. Ведь что такое половина пятого? Это загляд в дневной пятый час, который еще не наступил. А без четверти семь – это когда мы уже обживаем час седьмой, еще его не достигнув. Наши сутки тоже особенные, с русским пренебрежением к точному времени. У англичан утро – время до полудня. У нас же утро настает только в момент пробуждения, пусть это будет даже полдень. Зато длится наше утро лишь до начала работы. Когда мы приступаем к работе, тогда по-русски начинается день. Но тянется «рабочий день» хоть до полуночи, хоть до утра, если работа заставляет и ночью бодрствовать. И вечер для русских – это не время до полуночи, как у англичан, а срок, отведенный на отдых после работы вплоть до сна. Так что русский день не измеряется часами, и русский час не дробится на минуты. Не зря говорят, что русский час долог, и в нашем наречии сейчас заключено исполнение обещанного именно в будущем.

Но что замечательно в русском взгляде в будущее: мы надеемся на лучшее, но оно зависит не от нас, а от Бога. Потому и говорим мы, что «День на день не приходится», потому и не любим загадывать и мечтать, а осторожненько так приговариваем: «Будь что будет» и еще суеверно прибавляем, что-де «Загад не бывает богат, даст Бог, доживем, так увидим», «Не угадаешь, где найдешь, где потеряешь».

Итак, будущее непредсказуемо, а значит, к неожиданностям и невзгодам надо всегда быть готовым. Создание запасов – отличительная черта русских, думающих о будущем. Над этим смеются, к примеру, тувинцы, которые никогда не создают запасов, зато у них, по свидетельству этнографов, существует обычай воровства, если требуется необходимое. Земледельцы и кочевники тем и различаются – одни запасаются, готовясь к невзгодам будущего, и для земледельца иного пути выжить нет, где взять еду завтра, как не у себя самого, ведь воровство для земледельческих народов – преступление. Другие же народы – исконные кочевники – в силу особенностей своего языка и культуры не думают о будущем, а по мере оскудения живут чужими запасами, для них набеги – национальная доблесть.

Чисто русские присловья «Поживем – увидим!», «Посмотрим, а вперед загадывать нечего» – они суть нашего отношения к грядущему в готовности к любым невзгодам и трудностям. Такой готовности, что легко себя утешаем в беде «Нет худа без добра». Мы предупреждаем самодовольство тех, у кого, по их мнению, жизнь удалась: «От сумы да от тюрьмы не зарекайся». Мы твердо знаем, что «Любая палка о двух концах: либо ты меня, либо я тебя», и бабушка у нас, ворожа о будущем, надвое всегда говорит: «То ли будет, то ли нет». И все же, хоть завтрашнему дню верить возбраняется, именно он является главным устремлением русского человека, легко расстающегося с прошлым и пренебрегающего настоящим.

Замечательно в русской картине времени и то, что будущее мечтается нам непременно светлым. Причем модель светлого будущего строится в сопоставлении с прошлым и настоящим. Тяготы и беды насущного дня в русском представлении весьма многочисленны, что вошло нам в привычку хулить сегодняшний день, сравнивая его с прошедшим веком: «Деды наши живали – мед, пиво пивали, а внуки живут – и хлеба не жуют», «Прежде жили – не тужили, теперь живем – не плачем, так ревем», «Деды не знали беды, да внуки набрались муки». Именно поэтому в русском языке существует формула идеальной модели будущего, в основе которого заложено наследие предков: «Было бы начало, будет и конец», «Была бы нитка, дойдем и до клубка», «Были ли бы бобры, а ловцы будут», «Был бы лес, а топор сыщем», «Был бы бык, а мясо будет», «Был бы мешок, а деньги будут». Будущее в подобной русской формуле непременно венчается успехом. Но для успешности действия русскому человеку естественно преодолевать препятствия и побивать врагов, без чего невозможна победа, в том числе и над самим собой – своей трусостью, ленью, нерасторопностью, над бессмысленностью собственной жизни. Вот откуда рождаются парадоксальные русские надежды на препятствия, ведущие нас к самоутверждению: «Была бы собака, а палку найдем», «Была бы шея, а хомут найдется», «Был бы крюк, а веревку сыщем».

Цепляясь, как якорем, за трудности и беды, русский человек упорно заклинает свою непременную победу над ними: «Была бы собака, а палка будет». Само слово будет в отличие от английского will, выражающего настойчивое желание, хотение, в отличие от чеченского будущего возможного, которое не обязательно сбывается, так вот русское будущее отражает неизбежность того, чего мы обязательно достигнем. Мы говорим будет и знаем, что по этому слову, отражающему непреложность грядущего, достигнем цели. «Что-нибудь да будет». «Так не будет, а как-нибудь да будет». Это утвердительное будет возникает у нас в решительные минуты жизни. Когда немцы вторглись на нашу землю, прозвучало убежденное: «Наше дело правое, враг будет разбит! Победа будет за нами!» Словно печатью запечатлелось будет! в каждой русской душе, и мы добились победы. Не желанием, не хотением прозвучало будет! а ничем неодолимой русской волей – Победа будет! И точка!

Само слово победа – значит то, что приходит после беды, победа – преодоление беды. Стало быть, без беды и победа по-русски невозможна. Вот она – реализация заклинательной формулы «была бы собака, а палку найдем».

Так что привычка терпеть, бороться, преодолевая беды, и надеяться на лучшее есть плод русской отрешенности от прошлого, которым мы не дорожим, пренебрежения настоящим, которого для нас как бы и нет, и всецелой устремленности в светлое будущее. Причем если мы не дорожим настоящим, то и с жизнью расстаемся легче других, надеясь на будущую вечную жизнь. Христианство в этом смысле нашло в русском народе благодатную почву, ведь жизнь будущего века для многих русских реальность большая, чем быстротекущее бытие. Утешаем же мы себя в тяготах: «На том свете отдохнем».

А в жизни нынешнего века русские во всем ожидают своей поры. Удивительное это слово пора – удобный к делу, самый что ни на есть урочный час. В этом слове заключено своеобразное понимание времени по-русски, в котором всякому делу своя пора. «То было время, а ныне пора». Слово пора однокоренное понятиям переть, вперед и потому исконно означает тот самый момент, когда надлежит действовать, двигаться, идти вперед, чтобы достичь успеха. Пора– это когда дело будет спориться, если к нему приложить упорство и напор. Пора – такое русское время, которое надо учуять и узнать, когда зверя или врага бить. «Пора что железо, куй покуда кипит». Даже неправда на Руси стоит только до поры, а придет пора, ударит час – и, не загадывая, не сомневаясь и не медля, вступает русский человек в дело, в схватку, в бой – в самую пору.

В эту самую пору все средства, даже самые отчаянные, для русского дела хороши. Даже тактика выжженной земли по русскому призыву «Гори все синим огнем! Пропадай пропадом!» по сердцу нашему характеру, что не считается ни с нажитым в прошлом добром, ни с удобствами существования в настоящем. Тактика выжженной земли – последнее русское средство обороны, которым наш народ овладел издревле и успешно применял как в Отечественную войну 1812 года, так и в последнюю Великую Отечественную войну. Ничего нам не жаль на последнем рубеже обороны – ни своего добра, ни своих домов, ни своих сел и городов, погибают в огне даже храмы, сами люди готовы гореть вместе с неприятелем. «Эх, была ни была! Пропадай все, была бы жива Россия!». Потому и прослыли в мире самым непобедимым на земле народом, что готовы жертвовать всем былым имуществом своим, не дорожа, в конечном счете, и самой жизнью в смертельной схватке с захватчиками.

Давайте же задумаемся об этом сегодня, когда многим так хочется думать, что можно сдаться на милость оккупантам, как те же французы гитлеровцам, приветствовать их и служить им, и все ради того, чтобы благоденствовать сейчас, увлекаясь и наслаждаясь сегодняшними благами цивилизации. Но так ли поступали наши прапрадеды и деды в великих русских оборонительных войнах, где они сражались до конца – до победного или смертного конца, не оставляя врагу ни трофея, ни добычи, ни крова, ни пищи, устремляясь всем существом своим в будущее, забыв совершенно о прошлом и настоящем. Наши предки сами теряли и лишались всего, но терпели и надеялись – тактика выжженной земли, последняя линия обороны русского народа, нас никогда не подводила.

Итак, наше русское время – особое, время, в котором практически нет текущего настоящего, зато есть пора – тот урочный час, когда все спорится и кипит. В нашем русском бытии по прошлому мы не тоскуем и им не дорожим, хотя оно и нынешнего лучше, и о будущем не загадываем, ибо боимся прогадать, ведь мы только предполагаем, а располагает Бог. Но мы всегда ждем и рассчитываем на грядущее, ведь «Если во времени подождать – у Бога есть что подать». Наше русское будет! пересиливает все мимотекущие невзгоды, оно велит стремиться к тому, о чем предначертано – будет. Наши национальные преимущества – терпение и воля – воспитаны русским временем, а решительность вскормлена бедой, после которой неизбежна победа.

Вдумайтесь, почему мы, русские, стали творцами великой Империи, почему мы – государствообразующий народ? В том числе и потому, что обладаем такой моделью времени, которая позволяет народу строить великое государство. Мы не держим зла на другие народы, даже если пришлось с ними долго воевать, и легко принимаем их в пределы своей страны. Мы не держимся за нажитые богатства и щедро делимся ими с соседями. Это все потому, что мы легко расстаемся с прошлым. Мы терпеливы и неприхотливы в настоящем, потому легко переносим бедствия и невзгоды и берем на себя все самое тяжкое в строительстве государства, как его становой хребет. Мы любим наше будущее и видим его непременно светлым, свободным от бед и несчастий, и стремимся, чтобы всем народам было рядом с нами хорошо. Народ такого психологического склада и с такой моделью времени способен строить Империю. И мы ее построили. И еще раз построим. Так будет!

Но почему сегодня в русском народе такое разочарование и апатия, почему мы не хотим жить, не боремся за свое будущее? Да потому что перестали видеть это будущее, перестали его представлять, перестали о нем мечтать, перестали о нем говорить. Призывая сегодня брать от жизни все, наслаждаться сегодняшним днем, навязывая нам чуждую для нас психологию «нет-нет, мы хотим сегодня, нет-нет, мы хотим сейчас», вдалбливаемое телеящиком «сейчас или никогда», «завтра будет поздно»– все это противно сознанию, психологии русского человека, «с души воротит». Ведь это все равно как ехать по дороге, сплошь забитой баннерами, растяжками, рекламами, когда не видно ни неба, ни горизонта, ни дали дороги, и ощущение, что вот тут, на очередном баннере, и обрывается путь. Беспросветность, безысходность, тоска для русского человека, которому важно, для жизни необходимо видеть, сознавать за далью даль, когда впереди ширь горизонта, когда есть куда стремиться.

Но не падайте духом. Это все до поры. Непременно придет пора, когда наш русский архетип светлого будущего зарядит нацию новой спасительной энергией. И эта взрывная, волевая энергия непременно вырвется наружу. Когда придет пора, победа будет за нами!

Глава II
Русская родовая память

Род и семья в русской языковой памяти

Каждый из нас принадлежит своему роду-племени. Именно так: сначала РОДУ, а потом ПЛЕМЕНИ. И спрашивали обычно по-русски человека, когда видели его впервые, сначала об имени, а потом – какого ты роду-племени? Род наш – яблоня, от которой мы, как яблоки, недалеко падаем, предыстория – залог нашего будущего и будущего наших детей. Не зря же существует понятие благородный, то есть произошедший из благого, доброго рода, по задаткам открытый добру, за кого предстательствуют благие предки-родичи.

Что есть наш род и каковы значения главных родовых понятий – семейных названий, с которыми каждый из нас встречается при своем рождении и не расстается целую жизнь?

Слова, обозначающие кровное родство, – это мать, что значит – огромная, большая, главная, и отец, то есть родитель, от кого ты произошел. Есть еще в русском языке слово батя, родственное латинскому pater, оно означало – защитник. Детские наши слова мама и папа – это удвоенные слоги корней, обозначающих мать – MA, и батю – ПА. Эти названия свидетельствуют о том, что в сознании ребенка, годовалого младенца, ибо с года у человека развивается членораздельная речь, существует четкое разграничение понятий его близких в семье. При этом мать для ребенка главное, что есть на земле, а отец – защитник, основа детской безопасности.

Так что безотцовщина вполне осознается младенцем. Безотцовщина – это ребенок без защиты, он с рождения чувствует себя в опасности и на краю жизни, он под влиянием родного языка, смыслы которого заложены в генетической памяти, ощущает свою уязвимость, слабость, одинокость. А вот без матери – еще страшнее для ребенка, ибо мать для нас – настоящий материк для маленьких островков, хоть и отрывающихся от нее рано или поздно, но непременно понимающих свою привязанность к питающему нашу жизнь корню. Незыблемость первых и главных слов детства, присутствие их с младенчества дает человеку опору на всю дальнейшую жизнь, отсутствие же у ребенка матери или отца делает его ущербным. Сирота всегда вызывал и вызывает в народе острую жалость. И русский обычай требовал непременно приютить, обиходить, призреть сироту, за что прощались житейские грехи и искупалась любая вина пуще, чем строительством храмов. Не церковь строй – сироту пристрой. И как же изощренно лишают отца-матери детей нынешние европейские извращенцы, требуя изъять из детских представлений эти священные для каждого понятия. Дети, взращенные извращенцами, могут ли вообще называться людьми, ведь в их картине мира отсутствуют два важнейших понятия – мать и отец.

Столь же значимы для нас и слова, обозначающие детский возраст человека. Слово дитя происходит от глагола доить, что значит кормить, дитя – это вскармливаемый материнской грудью младенец. Порой мы так и говорим – грудной младенец. Чадо – еще одно слово для обозначения детского возраста. Оно родственно английскому Child, немецкому Kind. Корень в этом слове индоевропейский и означает начало, в данном случае – начало человеческой жизни. А вот слово ребенок относится к уже подросшим детям, вышедшим из грудного возраста, оно имеет значение – маленький работник и соотносится с корнем роб-, его мы знаем в словах раб и работа. Дети у русичей были сызмала работниками в семье.

Теперь взглянем на слова сын и дочь. Сын происходит от корня суо-, что значит рождать, сын – буквально рожденный матерью, обратите внимание на привязанность матери именно к сыну. Мы знаем это в повседневности: мать больше привязана к сыновьям, она их и защищает, и гордится ими, и привечает больше дочерей. Такой материнский инстинкт основан на древней традиции преемственности рода от отца к сыну. Мать, родившая сына, исполняет свой долг по отношению к роду, в который она вошла для того, чтобы продолжать его во времени и вечности. Она инстинктивно стремится сохранить сына еще и потому, что сын, согласно строгим русским обычаям, обязан кормить своих родителей до их смерти, он наследник всего, что заработали и нажили мать с отцом.

Иное отношение в русской родовой традиции к дочери. Дочь в исконном смысле этого древнего слова, происходящего от глагола доить, имеет предназначение вскармливать, питать дитя, то есть дочь – это будущая мать. В языке отражалось семейное правило: дочь непременно уйдет из рода и будем принадлежать чужакам. Причем именно такая судьба дочери в ожидании неизбежной разлуки с родными и по сей день представляется в русской семье счастливой, отношение к старым девам, вековухам, было и остается скрыто неприязненным, как к дочерям, не выполнившим исконного дочернего предназначения, заданного родным языком.

Имена сын и дочь закладывают в нас представление, что сын в семье важнее дочери, что сын есть тот, ради кого существует семья, кем крепится род, а дочь – это будущая кормилица и мать, но она будет принадлежать чужому роду. Из смыслов древних семейных слов проистекает парадоксальная мудрость старинной русской поговорки «отца кормлю – долг отдаю, сына кормлю – в долг даю, дочь кормлю – в окно бросаю». Но что удивительно, при всей утилитарности и практицизме русских представлений о родстве, насколько матери любят и лелеют сыновей, признавая в них исполнение своего долга и предназначение продолжения рода, настолько отцы привязаны к дочерям, хотя девочкам, по определению языка и традиции, надлежит покинуть и семью, и род и войти чужанкой в род незнаемый. Этот инстинкт тоже имеет оправдание в древнем укладе: сын – свой, никуда не денется, а с дочерью ждет разлука, и потому девушек в семье берегут, по русской традиции, не допуская даже к стряпне.

А теперь вглядимся в сегодня ставшее обыденным бросать семью, уходить к другой жене или к другому мужу, растить чужих детей, бросив родных. Подобное поведение свидетельствует о полном изничтожении в человеке понятия своего рода, в котором он – звено, передающее заветы предков грядущим поколениям. И сын у такого родителя, когда женится, не будет сохранять родовую память, и дочь, когда выйдет замуж, не будет знать, как хранить новый семейный очаг. Брошенные дети, дети из неполных семей редко когда имеют свои собственные счастливые семьи. Разрушение семьи ведет прямым путем к вырождению русского рода, ибо сын из семьи матери-одиночки не имеет примера отца для сбережения своего родового древа, дочь из такой семьи не имеет примера матери для врастания в чужой род.

Есть ныне и более страшные признаки гибели родовой памяти. Сегодня мы наблюдаем утрату не только отцовских, но и материнских инстинктов. Образ жены-матери усиленно замещается в обществе образом жены-любовницы, понятно, что для женщины с подобной психологией дети вообще ни к чему. Коренные родовые понятия уничтожаются при помощи таких чудовищных явлений, как суррогатное материнство, искусственное оплодотворение. Эти противоестественные вещи, становящиеся нормой, выжигают в русских душах человеческие представления о роде и семье, об отце и матери. Ведь теперь человека можно получить искусственно – из пробирки. Никто, правда, еще не изучал психику, интеллектуальные и физические способности «пробирочных» человечков, не прослеживал их дальнейшей судьбы. Никто не отслеживал продолжительность их жизни, чем они болеют, рожают ли детей, поскольку первым «искусственным» людям сейчас чуть за тридцать.

Поучительны и древнейшие смыслы слов брат и сестра.

Брат исконно обозначал члена родового сообщества, то есть брат – не только кровный родственник, «сын моего отца», но именно член своего рода. Сестра – это буквально своя женщина, женщина моего рода. Так что слова брат и сестра – родовые, а не семейные. Это значит, что мы и поныне испытываем братские и сестринские чувства к людям своего рода-племени, отличая их от чужаков.

Впрочем, обращение к незнакомым русским людям в зависимости от возраста – мать, отец, браток, сестричка, дочка, сынок, дед, бабушка, тетенька, дяденька – свидетельствует о сохранении русскими взгляда на свой народ как на родичей, несмотря на усилия современной пропаганды разрушать русские роды и семьи.

Мы не только к своему деду привычно обращаемся – дед, дедушка, дедуля, деда… Нет, мы так зовем любого русского старика, если хотим проявить к нему сдержанную теплоту и уважение. И интуитивно не ошибемся в таком обращении, потому что дед – это не только «отец моего отца», «отец моей матери», это понятие шире, дед – значит старший отец, старший представитель нашего рода-племени. Дед в исконном представлении славян – прародитель наш, основатель рода, его творец. Слова дэв в санскрите, Теос в греческом, Deus в латинском, Див в древнерусском и русский Дед – одного индоевропейского корня, обозначавшего Творца, Создателя. В английском этот корень тоже сохранился как родственный термин: Dady – так англичане в детстве называют отца. Так что русский Дед – однокоренной словам санскрита, латинского и греческого языков, именующим так Бога.

Дед по-русски – тоже творец, создатель, родоначальник, в отличие от западноевропейских языков, которые видели в деде лишь «большого отца» – grandfather, grossfater.

Русское уважение к деду – это признание потомками его родоначалия, уподобленного Создателю, это почитание значимости и силы деда, таковы смыслы, хранящиеся в корне вага, наполняющем собой слова важный, уважать, отвага. Слову дед родственно и понятие дядя – это наш старший родственник, вот отчего в ходу у детей обращение дяденька к любому человеку из своей родовы.

Но обратим внимание, как из исконных смыслов этих слов проистекает русское требование уважения к старшим, которое диктуется не одной только традицией почитания старости. Уважение старшие члены рода – деды и дяди – по русскому обычаю должны заслужить, чтобы не избывать свои годы жизни по насмешливой поговорке «Мудрость приходит со старостью, но чаще старость приходит одна». И потому, когда нам указывают на беспрекословное почитание стариков в обычаях горцев как на достойный образец подражания, мы должны осознавать, что у нас существует своя традиция почитания старости – это уважение к достойно прожитой жизни человеком, не посрамившим своего рода-племени, приумножившем славу и достоинства своего рода-племени. И Дед – это тот, кто стал воистину прародителем доброго рода, ведь он соименит Творцу.

В названии баба-бабушка, которое также является родовым и семейным, высвечивается иной смысл. Если в западноевропейских языках обходятся простым наименованием – grandmother, grossmuter, то есть «большая мама», то по-русски – мать одного из родителей – бабушка, баушка, баба – это женщина, которая учит ребенка говорить, ибо происходит это слово от глагола речи – баять. Так проявляются в семейных словах родовые задачи женщины – она, жена и мать, то есть рождающая детей, воспитывающая их, и она бабушка, то есть обучающая говорить.

В описанных здесь древнейших русских языковых понятиях, в их иерархии очевидна исходная главенствующая роль мужчины в родовом и семейном строе жизни славян и русичей. У мужчины биологическая роль – он отец, родитель, но еще более важна его социальная роль – он – батя, т. е. защитник и покровитель, он – дед, что значит глава рода и его прародитель. Так что говорить о каком-то древнейшем матриархате в отношении к индоевропейцам в целом и русским в частности мы, опираясь на данные языка, не можем. Патриархальные отношения прослеживаются во всех русских родовых словах.

Сомнительно также и утверждение многих лингвистов, что родовые и семейные слова всего лишь отражение детского лепета. Дескать, как дитю в голову пришло, так и стали называться мать и отец. Но почему же тогда все дети одного рода-племени лепечут одинаково? Почему они не ошибаются, четко называя маму мамой, а бабушку бабой? На самом деле, МА, ПА, БА, ДЕ – это древние корни, носители определенных смыслов, заложенные в нашей генетической памяти, и лишь удвоение их есть отражение примитивной речи младенца, но все, кто наблюдал, как дети начинают говорить, знают, что ребенок уже с года никогда при обращении не перепутает в речи маму и бабу, папу и деда. Он осознанно пользуется семейными словами.

Существуют в русском языке и семейные слова иного рода, они обозначают не кровное родство, а свойство – родство по мужу или жене. Здесь очень важно понимать, что не случайно подобные связи названы по-русски свойством. Родня мужу и жене становятся между собой своими, то есть родными и близкими. Названия свекр и свекровь толкуются как своя кровь, этим обозначено принятие жены в семью мужа через кровь – рождение детей. Тесть, теща – буквально значат «те же есть», что и свекр со свекровью. Причем именно тесть и теща позднее пришли в язык, чем свекр и свекровь, так как русской традиции было свойственно принимать чужанку в семью мужа, а не наоборот.

Особый таинственный смысл имеет слово невеста. В нем прозрачно читается – неведомая, что значит – женщина, принятая из другого рода. Известная всем сноха – жена сына, в древности звучала как сын-оха, и так выглядит любое женское прозвище от имени или профессии мужа – Лукьяниха, Петруниха, дьячиха. Название зять – муж дочери или сестры, происходит от индоевропейского корня genos – род, и действительно, зять – это человек, принятый в род. В свою очередь, шурин – брат жены, ведет свое начало от корня свой, и является полной копией современного названия свояк. Не забытое еще в народе слово золовка – сестра мужа, ведет происхождение от корня голова и обозначает старшую, главную над невесткой в семье мужа.

Очень жаль, что слова, обозначающие свойство, исчезают ныне из русского языка. Эти понятия перестали иметь для русских значение, а значит, утратились или ослабли те родовые обязанности, которые исполняли в роду золовки и шурины. И потому вызывают уже долгую озадаченность загадки типа «Шуринов племянник как зятю родня?». Но сохраняются еще покуда зятья и свекры, тести и тещи, сами понятия о родственниках-свойственниках, что показывают нам природную близость людей, связанных семейными узами, их непременное тяготение друг ко другу и сохранение за ними долга несения родственных обязанностей.

Наша русская двух-трехпоколенная семья и многопоколенный род в весьма поврежденном виде, но все же сохраняются народной традицией и являются единственно возможными формами русской жизни. Если они исчезнут или утратят свой исконный облик, то придет конец и всему народу. Вот для чего мы напоминаем о заложенном в нашей генетической памяти понимании смыслов родовых и семейных слов.

Трехпоколенная семья – это именно русская семья. В Европе и Америке бытует ныне двухпоколенная семья – родители и дети. Лишь только дети западноевропейцев оканчивают школу, им указывают на порог, они уходят из отчего дома самостоятельно строить свою жизнь. Сегодня западноевропейская и американская семьи становятся и вовсе однопоколенными, ибо западный человек часто отказывается иметь детей. У нас же, даже при отдельном проживании, бабушки и дедушки, прабабушки и прадедушки, тети и дяди образуют прочный семейный союз с детьми и внуками, который держится на взаимопомощи и поддержке друг друга. Мы еще не забыли, в отличие от западноевропейцев и американцев, что такое род и семья.

Род – происходит от древнего индоевропейского корня *ord, означающего рождение и рост. Многопоколенное древо, корнями уходящее в землю, ибо там лежат поколения предков, дедов и отцов, и с проекцией будущих побегов, еще не рожденных, но непременно должных увидеть свет. Таким представлялся русскому человеку род, состоявший из родовы, родни, родственников. Этот же корень дал нашему языку слово ряд, внесшее в русскую жизнь понятие порядка. Род – это не дикорастущий бурьян на пустыре государства, а упорядоченное родословное древо, растущее и множащееся согласно народным обычаям и многовековым законам. В строгой упорядоченности строится и семья, собирательное слово от корня семь/земь, обозначавшего в древности территорию, принадлежащую тому или иному роду. Изначально семья обозначала территорию родовой общины. Корень семь/земь, с близкими ему понятиями земля, земной, наземь, свидетельствует о том, что каждый род на Руси жил на своей земле и без нее не мыслил своего существования. А когда сегодня целенаправленно разрушают семью, то получается, что у человека вынимают из-под ног его землю. Он не чувствует под собой почвы, опоры, ибо семья – это его родовая «земля», его пристанище.

Без понятия о роде, невозможно и существование важнейшего для нас слова народ. Народ состоит из родичей, людей одной крови, одного корня, народ – это родовые ветви, взращенные из одного семени и исходящие из общего корня. Народ – это ныне живущие члены рода, те, кто народились, пребывают в верхней части родового древа, на его вершине. Они затем родят следующее поколение, состарившись, уйдут в небытие, и станут Родом для новых поколений своего народа. Сегодня очень важно, жизненно необходимо уметь проникнуть в смыслы этих слов, для того чтобы не забывать, кто мы такие, откуда вышли и куда уйдем, чтобы не отстать от своего рода-племени, превратившись в ничтожное перекати-поле, слабое скитальческое деревце без корней, без семьи, без отца-матери, без надежной опоры в жизни – родного народа и тысячелетнего русского Рода.

Муж и жена – те же мужик да баба

Особые семейные имена – муж и жена. То, что они исстари называли не только семейную пару, но и любого мужчину и любую женщину, свидетельствует об исконной необходимости семейного статуса для каждого человека. Слово муж родственно понятию ум, оно происходит от индоевропейского корня со значением думать, мыслить. Иной смысл у слова жена, образованного от индоевропейского корня, означающего рождать. Язык наш изначально устанавливает четкое разграничение мужских и женских ролей, иерархию семейных отношений. В этой иерархии женщине отводится биологическая роль – рождающей потомство, а мужчине – социальная роль – думающего, то есть заботящегося о своих семье, роде, стране. В этой иерархии мужчина и женщина имеют особые общественные обязательства и несут особые семейные обязанности. Когда в нынешнем и прошлом веках насильно вводилось равноправие полов, то это взламывало архетипы нашего сознания, ибо генетическая языковая память диктует мужчинам и женщинам выполнять различные, заложенные Богом и природой задачи. Об этом гласят и суровые народные приговоры: «Не петь курице петухом, не быть бабе мужиком», «Курица – не птица, баба – не человек».

Упомянем, что слово человек имеет родовой смысл – это ныне живущий представитель рода, где чел (древнее *кел) есть род, буквально клан, а век (древнее *войк) – жизненная сила, ее энергичное проявление. Причем слово человек изначально прилагалось только к мужчине, и это не случайно.

Задачи мужа и жены столь различны, что архетипы нашего сознания разводят мужчину и женщину на разные полюсы мира. Мужа мы мыслим, под диктовку архетипов нашего языка, стоящим по правую сторону от Творца, мужчина соотносится с понятиями дня, солнечного света и жизни. Жена в этой иерархии расположена по левую сторону от Создателя, она связана с понятиями ночи, лунного света и смерти. Эта исконная иерархия настолько прочно сидит внутри каждого из нас, что до сих пор порождает такие традиции и ритуалы, как расположение женщины слева от мужчины при выходе в свет и при рассадке за стол, как устройство застежек при пошиве одежды на правую сторону для мужчин и на левую для женщин. Приметы гласят: лоб свербит с правой стороны, правая бровь чешется – челом бить мужчине, ежели с левой стороны лба почесуха – предстоит кланяться женщине. Но по иным архаичным поверьям, правое место в иерархии мира занимают ангелы, а левое – бесы. Русские поговорки подмечают прирожденную склонность женщины слушать бесовские наущения: «Где черт не сладит, туда бабу пошлет». Хотя зачастую говорят и так: «Муж да жена – одна сатана».

Впрочем, русский язык хранит и русский семейный идеал, когда муж – голова, а жена – душа. Язык наш закладывает в нас глубинные социальные задачи, которые мы стараемся выполнить в силу воздействия древних архетипов мышления. В русском языке семейные слова не только муж и жена, но и мужик и баба. Почему именно они избраны как основные, повседневные знаки мужа и жены? В слове мужик, производном от слова муж, не только живо значение мыслительности, ума, в него еще привнесена идея ответственности за семью, слово это хранит в себе мысль о самостоятельности, мужественности и силе, недаром говорят слабаку: «Ты не мужик!», подбадривают малодушного: «Будь мужиком!», и в похвалу мужчине обычно звучит: «Настоящий мужик!». По-русски мужиком становится парень, когда женится. Поэтому без жены мужчина не мужик. Если к русскому мужчине неприложимо слово мужик, это означает, что он не состоялся как член общества, он не может отвечать за своих близких, он слаб и беспомощен, ничтожен.

А у слова баба изначальное значение болтушка, балаболка, говорунья, ведь корень ба – исконно означал баять, балаболить, болтать. Наша русская баба по сути своей – беспрестанно говорящая женщина. Давно подмечено, что женщины думают, когда говорят, в отличие от мужчин, которые сначала подумают, потом только скажут. Именно так заложено Богом и природой мыслить и говорить женщине, беспрестанно воспроизводящей речь, буквально не замолкающей – ба-ба-ба, потому что женская социальная задача есть обучение потомства родному языку, а для этого необходимо баять и балаболить без конца. «Баба что горшок: что ни влей – все кипит». «Бабу не переговоришь».

Женщине природой заложено именно много говорить, а не много думать. Думать за нее положено мужику. «Баба что мешок: что положишь, то и несет». У женщины в отличие от мужчины склад ума, который идеально выражен в формуле «Откуда я знаю, что я подумаю, пока не услышу, что я скажу». Мужская оценка всякой женщины «Баба – дура!» основывается именно на различии мужского – рассудительного и женского – речевого складов ума. Пословицы и поговорки описывают женский ум так: «Пока баба с печи летит, семь дум передумает», «У бабы волос долог, а ум короток», «Бабьи умы разоряют домы». Жене-бабе не нужно много ума, ее врожденные талант и Божье дарование – речистость. Неразговорчивая женщина – такая же ошибка природы, как болтливый мужчина.

Человеческая речь, язык жены и матери – это национальная картина мира, которую необходимо внушить, буквально заложить в уши потомству, картина мира, которую должен усвоить каждый ребенок в семье на протяжении первых шести лет жизни. Современные исследования показали, что в первые полтора года младенец запоминает до пятидесяти слов, причем уже к шести месяцам звуки, которые издает новорожденный, напоминают звуки не какого-нибудь, а именно его родного языка. К двум годам младенец знает уже около трехсот слов, в три года ребенок осваивает под тысячу слов, а к шести годам понимает примерно десять тысяч слов! А значит, в совершенстве овладевает родным языком. Скорость обучения языку в детском возрасте составляет двадцать слов в день.

С колоссальной социальной задачей научить своих детей родному языку может справиться только баба – беспрестанно говорящая женщина. Она предназначена передавать молодому поколению наследие предков – родной язык и национальную картину мира. Не случайно слово баба является еще и термином родства. Баба, бабка, бабушка – это мать одного из родителей, все свое время уделяющая внукам. Именно она сказывает сказки, баюкает – поет колыбельные и потешки, не замолкает над младенцем ни на минуту благодаря дару речевого общения, присущему всему женскому роду.

Женская русская речь весьма отличается от мужской. Женщина предпочитает описывать то, что видит, и то, что с ней произошло. Мужчины об этом иронически говорят: «Приехала баба из города, привезла вестей с три короба». Женщина – бытописатель, а следовательно, она непрестанно ищет и находит новые формы выражения, творит новые слова, чтобы точнее и ярче отразить то, что видит. Все слова с уменьшительными суффиксами в русском языке придуманы женщинами. Потому что именно женщины, бабы говорят с детьми, сюсюкая и умиляясь. Сегодня во многих таких словах мы уже не видим уменьшения и умиления – миска, чашка, тазик, ложка, вилка. Но еще в «Домострое», своде хозяйственных правил XVI века, эти слова выглядели так: миса, чаша, вила, ложица, таз. Именно женщины в своем словоупотреблении привели эти слова в уменьшительно-ласкательную форму, а потом многие из подобных слов утратили первоначальный облик. Эта уменьшительность оттого, что женщины очень много общаются с детьми, с которыми разговаривают ласково. Общаясь, они обучают детей речи. Обучение речи, а не мысли как раз и подразумевает описание всего, что попадается на глаза, и всего, что происходит и происходило в нашей жизни.

И в произношении женщина отличается от мужчины – тембром голоса, темпом речи, характером пауз, длительностью гласных. В разговоре мужчины сохраняют молчание 3,21 секунды, а женщины молчат лишь 1,35 секунды. И эта скорострельность речи получила в мужском сообществе точную оценку: «Лукавой бабы в ступе не утолчешь».

Женщины предпочитают вопросно-ответную форму общения, то есть диалог, и потому норовят на каждую реплику мужа непременно дать ответ-отпор. Мужчины выбирают монолог, где они могут четко изложить мысль, а на стремление жены непременно возразить находят утешительное объяснение «Собака умней бабы: на хозяина не гавкает».

Женщинам сподручнее размышлять вслух, и когда их собирается несколько, то звучит целый хор наперебой размышляющих баб. Отсюда формула коллективного женского мышления «Три бабы – базар, а семь – ярмарка». Мужчины думают не вслух, а про себя, потому они больше молчат, предпочитая пропускать мимо ушей и слова жены. «Баба бредит, да кто ей верит». И говорят мужчины по очереди, выслушивая друг друга.

Мужчине важен смысл сказанного, а женщина наслаждается формой речи. Девочки раньше овладевают языком, осваивая звук за звуком, и начинают они говорить правильнее и чище мальчиков – сказываются природные женские задатки. Мальчики же долго помалкивают, а заговорив, пренебрегают произношением. Зато с раннего детства любят делать умозаключения.

Женщины избегают грубых слов, не любят матерщины. Мужская же речь груба, для проявления власти и силы, для подавления собеседника в ней часто используется криминальный жаргон, так как он обладает особой энергией, позволяющей маскировать внутреннюю слабость человека. Именно от мужчин приходят в обыденную речь криминальные, энергичные слова: накололи, кинули, наехали, мочить…

Женщинам не нужно демонстрировать силу, и они чаще всего игнорируют подобное словоупотребление. Мужчина же и по отношению к женщине должен постоянно выказывать свое превосходство: «Баба с возу, кобыле легче», «Бабе волю дать, не унять», «Знай баба свое кривое веретено».

Мужчина и женщина не только по-разному говорят и мыслят, они природой и обычаем предназначены для разных дел, причем мужская работа имеет конец и отдых, а женская – никогда. Вот как об этом повествует старинное полесское предание: «Шел Господь по земле. Пришел он к женщине, а она жала жито. И говорит ей Господь: „Покажи мне дорогу. Я заблудился“. А она же не знала, что это Христос ходит по земле, и отвечает ему: „Вон там муж мой пашет. Иди туда, куда он покажет, потому что мне совсем некогда“. Тогда ей Христос и говорит: „У тебя никогда времени не будет. Ты будешь одну работу делать, а десять тебя будут ждать“. И пошел Господь к мужику. А тот оставил свою пахоту, остановил быка и повел Господа, показал ему дорогу. И сказал ему Господь: „У тебя всегда время будет“». Полесская крестьянка, рассказавшая эту притчу, добавила к ней от себя: «И что же? Бывало, я со своим мужем ставим копны. Он кладет, сметывает стожок, а я лезу на тот стожок, укладываю. И так целый день. Придем домой, устанем. У меня и свинья кричит, и варить надо, и корову доить надо, и все делать, и дети есть хотят, и муж хочет есть. А он придет, сядет – и все. А одну работу делали. Но у него есть время, а женщина все работает. Потому что ей так Господь сказал, и она сама виновата, что захотела только работу знать».

На Руси существовало четкое разделение мужского и женского труда. Обычай провел между ними черту, которой не переступают ни мужчины, ни женщины. Мужчина обязан пахать, косить, возить, подавать снопы, веять, сеять, рубить дрова и молотить. Женщина копает и полет огород, жнет хлеб и лен, обихаживает скотину. Сено гребут и сушат вместе, но эта работа считается в праздник. Замечательно, как русская традиция предписывает мужчинам и женщинам выполнять главные работы земледельца – пахоту, сев и жатву. Пахота и сев – это исключительно мужская забота. Будучи сеятелем, мужчина в русской традиции предстает главным кормильцем семьи, добывающим ей пропитание. Обычай предписывал, что сеятель должен выходить в поле чистым, в чистой рубахе и босиком. Тогда урожай ожидался хорошим. Женщинам было запрещено участвовать в севе. Зато именно женщины согласно обычаю были жницами. Жатва словно зеркальное отражение сева. Теперь уже женщина в преддверии жатвы мылась, одевала чистые одежды, убиралась в доме, застилала чистой скатертью стол, чтобы встретить дорогого гостя – новый хлеб – Дар Божий.

Разумеется, это по обычаю установленное распределение мужских и женских работ могло быть нарушено особыми обстоятельствами жизни. Во время войны женщине приходилось выполнять и многие мужские обязанности. Вынуждена была пахать, засевать, ехать в лес за дровами. При этом на ней продолжали лежать все женские домашние дела, об этом сложена горькая частушка военных лет «Я и лошадь, я и бык, я и баба, и мужик». Вероятно, от этой веками выработанной необходимости женщину никогда не осуждали, если она брала на себя мужскую работу.

Замечательно, что даже пространство в хозяйстве делилось на мужское и женское. Баба была хозяйкой в доме, а мужик – за его стенами, во дворе, на улице, в лесу, в поле. «Мужик с собакой во дворе горюет, а баба с котом в доме панует». «Мужик в лесу не вор, дома не хозяин».

Нынешняя беспомощность и безрукость мужика связана, вероятно, и с нарушенной в русском народе традицией разделения хозяйственных работ. У бабы, что в городе, что в деревне, по-прежнему остаются ее бабьи дела, которых невпроворот. А мужик уже и не сеятель, и не пахарь и во дворе, на улице не хозяин, ибо давно его пространство огорожено стенами квартиры или крохотных огородных соток.

Наши древние установления, продиктованные языком, рисуют нам традиционную русскую картину мира. Муж, мужчина, мужик – отвечает за страну, общину, семью. Он обязан о них думать, заботиться, их возглавлять. Жена, женщина, баба призвана рожать детей и обучать их, обучать прежде всего родной речи, национальному самосознанию.

Из этого проистекает ряд правил, обычаев и законов русской жизни, согласно которым, править в государстве и семье должен мужчина. Женщина во власти – недоразумение и беда. Жены должны быть у мужей в подчинении и под опекой, ибо, по народному убеждению, они не имеют своего разума. Мальчикам, после того, как они научились говорить, требуется мужское воспитание, к семи годам, так было раньше, они поступали под мужскую руку. Отцы и деды обучали сыновей и внуков не столько говорить, сколько думать. Дочери в мужской расчет не шли. В русской крестьянской семье они находились исключительно под приглядом матери, сами готовили себе приданое, помогали воспитывать младших детей в семье и здесь обучались навыкам будущего материнства.

Начертанная издревле картина правильной семьи прочно сохраняется в наших головах, ведь ее рисует нам наш язык. Но юридические законы современного государства разрушают цельность их воззрений. Равенство мужчин и женщин порождает перекосы в управлении. Мужчины административно вынуждены подчиняться женщинам в государственном управлении, на предприятиях, в хозяйстве. Женщины занимаются здесь не своим делом, возвышаются над мужчинами, вынуждены их презирать (презирать буквально означает – смотреть не на них, а через них, поверх них), мужчины переходят в подчиненное бабам положение, унижают свой статус, оттого меняются психологически.

Равенство мужчин и женщин разрушает семьи, ибо жена вступает в управление и семьей, а муж устраняется от этого. При этом даже самая вздорная и своевольная жена всегда презирает мужа за безволие и слабость, ведь национальная картина мира диктует ей иные представления о семье, а самый покорный и безгласный муж ненавидит жену за свое унизительное подкаблучное состояние, ведь он тоже языком родным научен правильной семейной и общественной иерархии.

Равенство мужчин и женщин породило пагубное совместное обучение девочек и мальчиков, которое разрушает психику наших детей. Мальчики и девочки думают и говорят по-разному. В обучении девочки преуспевают в силу лучшей поставленности речи, а мальчики отстают, потому что, умея думать лучше девочек, не так быстро и складно отвечают. В результате совместного обучения девочки успевают быстрее мальчиков и психологически возвышаются над ними со школьной скамьи, а потом в силу привычки стремятся доминировать и в семье.

Наконец, необходимость женщинам зарабатывать на жизнь, быть пахарем и сеятелем, кормильцем семьи разрушает ее представления о своих женских обязанностях – рожать, обучать языку. Материнство и воспитание перестают быть свойством истинной жены. А русские мужики, лишенные настоящей творческой работы, кормящей семью, теряют свое мужское начало, позволявшее им чувствовать себя кормильцами семьи и хозяевами страны.

Русский дом и русский характер

Русское миросозерцание сформировано укладом нашей жизни, испытанным тысячелетиями. Современные удобства и технологические достижения сделали народы в бытовом отношении вроде бы одинаковыми, но не надо забывать, что научно-техническая революция, совершившаяся в два минувших века, незначительно повлияла на наши обычаи и склад характера. Мы в своих генах и мировоззрении по-прежнему несем память о жизни своих предков на протяжении многих десятков веков. Эта память определяет и наш характер, и наши привычки, и нашу способность к созидательному труду.

Русский домашний обиход весьма отличается от укладов других народов, даже соседствующих с нами, и эти отличия влияют на разницу в национальном строе жизни.

Взять, к примеру, дом, жилище русского человека. Исконно это землянка или полуземлянка с очагом, то есть дом, вросший в землю, или, как он исстари назывался, – хата. Хаты распространены были в южной Руси. Но помимо хат русские строили избы. Чем отличалась хата от избы? Хата поставлена прямо на земле, без фундамента, и даже врыта в землю. Слово это происходит из индоевропейского корня *kouta/kata, давшего в разных языках сходные названия, а в русском языке породившего еще одно слово, связанное с домом, – кут – угол в дому. Изба – известная больше в северной и средней Руси – сооружение ярусное, она возводится на фундаменте или подклете, в избе есть горница, размещающаяся наверху, как на горе. Вот почему на курьих ножках в сказке могла быть только избушка, но никак не хатка. И хата, и изба в старину топились по-черному, выпуская дым через волоковое окошко в крыше. Такая изба называлась черной или курной.

Само слово изба, или древнерусское истьба, означало «отапливаемое помещение», то есть истопка, являющаяся однокоренным избе. О том же свидетельствует немецкое слово stube, означающее баню, позаимствованную немцами у русских. Соединение северной избы и южной хаты явилось в Средней России в виде избушек с завалинками. Вот так память о древних тысячелетней давности землянках живет в нас и по сей день, ведь завалинки – земляная насыпь, покрывавшая нижние венцы для тепла, – до сих пор бытуют в России.

Но ведь землянка – это и жилище русского человека в крайностях жизни, в войну наши солдаты, партизаны, беженцы жили именно в землянках и легко вживались в неудобства земляночного быта, потому что подобное жилье существовало в родовой памяти предков.

Вспомним еще об одной особенности русского домостроения. У русских домов изначально прямоугольная форма и все убранство избы было угловатым, имело жесткую геометрию. Печь, лавки, стол, полати, сундуки – все вписывалось в четыре угла избы, а каждый угол имел свое предназначение. Красный угол – в нем помещалась божница, бабий кут – здесь возле печи, тоже имевшей прямоугольную форму, хлопотала хозяйка, кутник – придверный угол, где хранилась хозяйственная утварь и упряжь, тут хозяин занимался работами по дому, спальный кут – здесь за занавеской спали хозяева. В то же время жилое пространство избы делилось на две половины. В левой стороне, где был бабий кут, располагалась женская территория, размещалась печь, возле нее царствовала хозяйка-большуха. Правая часть избы с красным углом представляла собой мужскую территорию, здесь место хозяина, владыки дома. Мужская часть дома была парадной, праздничной, в ней принимали гостей, справляли семейные торжества, здесь же христианская семья молилась перед иконами. А женская половина избы была прибежищем другого мира, путь в которой открывала и преграждала печь.

Русская печь – почти языческий мир, вмещающий в себя «утробную» жизнь хозяев. В печи готовили пищу, на ней спали старики и дети, в ней мылись и даже парились. На печи лечились от ломоты и простуд. Печка-матушка представляла собой древнее языческое святилище очага, символ перехода в тайный сказочный мир. Через печную трубу, согласно поверьям, в дом проникали змей и черт, в нее вылетала наружу ведьма. Печным дымоходом уходила в небытие душа умершего, улетучивались через трубу доля и недоля хозяев, даже болезни изгонялись этим путем. Русская печь, массивная, крутобокая, с трудом натапливаемая, но долго хранящая и отдающая тепло, создавала чисто русский уют (таково особенное русское понятие, не переводимое на другие языки мира), именно печь царила у русских, а не очаг в виде камелька, кострища, что на скорую руку раскладывали посреди жилого пространства в своих жилищах другие народы. И печь, врастая своим квадратным основанием в землю, тоже укореняла русича на своей земле, крепя его как якорем к родному пепелищу. Само же понятие пепелище тоже не случайно бытовало в русском обиходе, ибо домашний огонь в русской печи постоянно поддерживали и сохраняли в виде горячих углей на «загнетке», куда бережно собирали, прикрывали – загнетали головешки, не давая им остыть. Передавать домашний огонь в другие дома русские опасались, словно боялись расстаться со своим семейным оберегом. Мы, по древнему языческому поверью, считали, что вместе с огнем может уйти из дома достаток и благополучие. Сегодня это древнее воззрение сохраняется в забавном запрете делиться с соседями спичками.

Обратим внимание теперь на прямоугольные окна русского жилья, в которые глядят на Божий мир его обитатели. Что занимательно, в России окна обычно глядели на улицу и глазастые – многооконные фасады домов не были упрятаны во дворах, а с любопытством взирали на все, что происходило на белом свете. Лишь сибирский разбойно-каторжанский край заставил русских заслонить свое жилье высокими заплотами, глухими заборами, оконными ставнями. Но открытость человеческого жилья всему белому свету и здесь сохранялась во множестве окон, возле которых уютно сиживалось в непогоду и холода. Такая русская особенность домостроительства не случайна. Именно окно связывало русских с Богом и с миром предков. Без окон русские не мыслили жилья, недаром в сказках избушка на курьих ножках у Бабы Яги «без окон, без дверей», по нашему взгляду на мир, она неприемлема для жизни живого человека, является обиталищем потусторонних сил. Это подтверждает и старое поверье, что увидеть во сне дом без окон – предвестие смерти.

Без окон русские не только не мыслили себе жизни в родном доме, но вокруг окон вершились многие семейные обряды. Окно использовали для выноса покойника, в окно передавали ребенка с заклинанием, если младенцы в семье часто умирали, на окно клали блины и кутью, чтобы попотчевать души умерших предков в поминальные праздники. Известная примета, что птица, влетевшая в окно, означает близкую смерть кого-то из обитателей дома, основывается на представлении об окне как границе Божьего мира. Поэтому у русских через окно не разрешалось плевать, выливать помои, выбрасывать мусор, ибо за окном стоит Ангел Господень, и в этом смысле любой нищий, собирающий милостыню, воспринимался русскими как посланец Бога, которому нужно подать через окно кусок хлеба.

Сравним русский обиход с укладом кочевника, а таковыми являются и горские народы, в зависимости от времени года переправлявшиеся с верхних пастбищ на нижние, и степные племена, передвигавшиеся с места на место в поисках кормов для скота. Их жилища издревле совершенно иные. Юрта, чум, шатер, яранга имеют круглую форму, в них нет окон, а внутреннее убранство – ковры, кошмы, подушки – все мягкое и округлое. Схожи в мягкости убранства и каменные, а также плетеные сакли, кошары горцев. Они также не любят света, ограничиваясь одним-двумя крохотными оконцами. Эти жилища не врыты навеки в землю, не заякорены печью, вросшей в квадрат сруба как у русских, они – временное пристанище для своих обитателей, готовых в любой момент сняться с места и отправиться куда глаза глядят. Эти в корне отличающиеся друг от друга жилища русских земледельцев и их соседей – кочевников – связаны с образом жизни столь непохожих друг на друга народов.

Русские искони живут большой трехпоколенной семьей, отделение сыновей определяется материальными возможностями семьи построить еще один капитальный дом. А кочевники не привыкли жить большими семьями. Сын кочевника женится и сразу же ставит рядом с отцовской свою юрту. И точно так же различаются русская дружная общинность и индивидуализм кочевников.

Угловатость и жесткость домашней обстановки определяют русский природный аскетизм жизни, на лавке и на полатях не залежишься – бока заболят. Поэтому работа по дому, ремесло, рукоделие непременно сопутствуют нашему быту. Кочевника – степняка и горца, напротив, окружает мягкость домашней обстановки, что во многом объясняет их изнеженность, леность, склонность ко сну и медитации. Разные национальные типы домашнего поведения существуют по сей день и отличают народы друг от друга. Русская выносливость, неутомимая работоспособность, терпеливость получали первую закалку в домашнем быту. Да, сегодня мы окружили себя мягкими восточными диванами, лентяйскими азиатскими креслами и тонем в них после работы, забывая о русской традиции непрестанного труда. Мы вперили наши очи не в рукоделие или ремесло, а в мерцающий экран телевизора, держа голову и руки в непривычной для русского народа праздности. И потому мы перестаем быть самими собой, в отличие от кочевников, у которых праздность домашнего быта – тысячелетняя традиция.

Архитектура дома тоже сказывается на характерах русского и кочевника. Окна избы, выходящие на улицу, – буквально глаза дома, ибо окно происходит от слова око, – это наша русская открытость миру и людям. Свои знания о мире мы получаем прежде всего зрительно, потому глаголы видеть и ведать происходят из одного корня. Кочевые же народы познают мир прежде всего слухом, они замкнуты на себе, о чем свидетельствуют их наглухо закрытые от внешнего окружения жилища, а скрытность, замкнутость характера – особенность их поведения.

Сегодня наша русская открытость миру работает против нас, ибо в круговерти наезжих народов русские чувствуют себя словно распахнутыми настежь. Продуваемые залетными ветрами и вихрями, русские чувствуют себя незащищенными перед лицом умеющего скрывать свои недобрые замыслы соперника.

Конечно же, кочевник с его неизменной в веках способностью к скитаниям и переходам будет отличаться от русского, привязанного пуповиной к родной земле и к вросшему в эту землю дому. Наши приметы и суеверия прочно крепят русича к родной земле. Даже уходим мы из дома по особым правилам, с тем, чтобы в него непременно вернуться. В день отъезда кого из родных в избе не моют полов, не метут во дворе, чтобы не замести родной след, по которому человек должен возвратиться домой. Наш русский характер не позволяет нам безоглядно покинуть родную землю, ища место, где сытнее и жить удобней, зато пришлые скитальцы и бродяги уже видят нашу территорию местом своего кочевья.

Домашний уклад, строение жилища, образ и устройство очага-печи, даже окна в доме влияют на национальный характер, формируя общие черты, свойственные представителям одного народа. И этот уклад надо сохранять, ведь он бережет нас как нацию. Старинные прялки, вышитые полотенца-обереги, самовары и колокольцы, деревянные избы и бани, тканые половики и оконная резьба должны напоминать нам, кто мы есть, они значимы для нашей души, они сохраняют в ней русское тепло в обезличенности городов и универсальности современной бытовой техники. Сохранение бытового уклада и национальной архитектуры позволяет удержать, не истощить русское национальное самосознание.

Вот почему вопреки всяким европейским и азиатским понятиям об удобствах и правилах современного отдыха мы так любим посидеть на завалинке деревенского дома и норовим хоть раз в году очутиться не в каменном мешке городской квартиры или фешенебельной гостиницы, а в деревенском бревенчатом срубе, подышать сосновым духом избы, погреться у печи, закидывая в ее раскаленное нутро звенящие от морозца поленья. Мы сокровенным наитием тянемся из городов в деревни, мечтая получить хоть клочок, но своей земли, где можно вкопать в землю хоть малую, но милую нам свою избушку или хатку. Голос предков в русской душе неизменно напоминает нам о такой необходимости, о необходимости вить родовое гнездо, которое невозможно устроить ни в квартире, ни в коттедже, ни во дворце, а только в избе.

Взгляните еще на один парадокс нашего времени. Крестьянская закваска заставляет инженеров и ученых, строителей и артистов, предпринимателей и писателей «ковыряться» в земле и обихаживать ее, не считаясь ни с потерей времени, ни со здоровьем. Наши массовые паломничества с весны на так называемые дачи, и упорная копка огородов, и счастливые сборы нехитрого урожая – все это память о русских предках землепашцах, память, всполохами просыпающаяся в каждой русской душе.

В нас еще прочно живут приметы и поверья о запрете подметать пол в день отъезда родича, о птице, влетевшей в окно и предвещающей смерть, о запрещении разговаривать с ближними через порог, о непременном отказе поделиться спичками с соседями. Кажущиеся сегодня суевериями, эти установки сохраняют связь современников с тысячелетними русскими обычаями и формируют в нас, русских, общий взгляд на мир. Современный уклад пытается изъять древности из русской картины мира, убеждая каждое новое поколение молодежи, что это всего лишь стариковские бредни, но проходит время, и взрослеющие поколения вновь возвращаются к древним поверьям, обычаям, приметам, грезят веками принятым обиходом жизни. Мы, рано или поздно, но возвращаемся к своей родовой памяти, словно по не заметенному родичами следу спешим домой, на нашу русскую Родину.

Русская хлеб-соль платежом красна

Есть на Руси старинная поговорка «хлеб-соль помнится». Она о том, что за всякое добро полагается отплатить добром. «Хлеб да соль», – исстари говорилось при входе в русский дом. Символ «хлеб-соль» хранит память об исконных представлениях русского народа о достатке и благополучии.

Хлеб для русских не просто выпечка из пшеничной или ржаной муки, как сегодня принято считать, полагая хлеб одним из рядовых и «не самых полезных» продуктов питания. Нет, хлеб – это древний русский священный вид пищи, знак достатка и изобилия. Другие именования нашей пищи – хлебово, похлебка, да и глагол хлебать, – свидетельствуют о том, что именно хлебом был жив человек на Руси и хлебная пища составляла главное его кушанье. Русское присловье молвит: «Покуда есть хлеб да вода, все не беда», «Калач приестся, а хлеб – никогда». Почиталось законом жизни русского народа, коли если есть хлеб – будет жив человек, нету хлеба – не будет и жизни.

Обратите внимание на нашу народную традицию все есть с хлебом. Мамы и бабушки нас с детства приучают: «Бери хлеб!», «Ешь с хлебом!». Видимо, с древних пор мы ели главную русскую пищу – хлеб, а всем остальным, что Бог посылал труженику-земледельцу, хлеб закусывали.

Русские видели в хлебе дар Божий, но давался он лишь усердным трудом на земле. Земле-кормилице приходилось кланяться до седьмого пота. Хлеб, в котором соединяются помыслы и усилия человека в течение всего года, был не просто пищей каждого дня, он, уродившись или не удавшись, виделся земледельцу долей, выпавшей ему от Бога за труды и прегрешения. А доля, она же – участь, счастье или злосчастье, – дана по заслугам от Бога и земли-матушки, и потому ее не отменить, и потому заработанный своим трудом кусок хлеба требовал от человека почти религиозного почитания. Господь же, по русскому разумению, никогда не оставит земледельца голодным: «Матушка-рожь кормит всех дураков сплошь». «Дал Бог роток – даст и кусок». «На Руси никто с голоду не умирал».

Вот как описывают этнографы русский ритуал выпечки первого хлеба: «Хлеб сажали в печь в молчании, выпекать старались без посторонних глаз – от порчи. Считалось, что каждый должен съесть хоть немного от первого хлеба, чтобы весь год сытно жить. Когда хлеб поспевал, вся семья садилась за стол. Каравай разрезала бабушка. Начинала резать с нижней корки. Горбушки ели взрослые парни, девушки их не брали, а то муж будет с горбом. Дети дожидались, когда бабушка отрежет второй ломоть. Он назывался растительным и доставался ребятишкам. Они ели его, чтобы скорее вырасти. Третий ломоть назывался потягунчик, четвертый – ленивый. Они доставались тем членам семьи, что не в полную силу участвовали в семейном пахотном тягле. Когда каравай съедался, подбирали даже крошки, их не разрешалось оставлять или ронять».

Хлеб, как Божий Дар, в старину почитался оберегом, его клали в колыбель младенцу, брали с собой в дальний путь, чтобы охранял от напастей, обходили с хлебом загоревшийся дом, желая остановить распространение пожара. Защитительная сила хлеба делала его непременным даром в народных обрядах. Хлеб брали с собой свататься, хлебом встречали молодых из церкви, хлеб везли с приданым невесты, оставляли как жертву на могилах и на сжатом поле.

Хлебная основа – пшеничная, ржаная, овсяная, просяная – у всех главных русских народных блюд. Каша – матушка наша, ритуально подносилась при окончании жатвы, на крестинах и свадьбах, поминальную кашу до сих пор знают в каждом русском доме, она называется кутья. Но она же, бессмертная русская каша, была ежедневным любимым кушаньем русских. «Щи да каша – кормилицы наши». Квас тоже имел хлебную основу и такое же значение оберега, как и сам хлеб. Квас был обрядовым питьем на родинах, свадьбах и поминках. И он же в ежедневном употреблении за скромным русским столом, где так часто перебиваются с хлеба на квас да неунывающе утешают себя: «Хлеб да квас – так и все у нас». Ритуальный древний смысл имел и другой хлебный напиток – кисель. Традиционный русский кисель – это запаренная кипятком мука, подслащенная и оставленная сбраживаться в тепле. Самыми вкусными признавались овсяные кисели, их значение в русских обрядах поминальное и жертвенное. Но они же были обиходной русской едой. «Киселем брюха не испортишь».

Русская пища была не тяжелой для желудка, по преимуществу растительная, жидкая, кислая, квашеная. Хлебово, щи, уха, каша, тюря, хлеб (кислый, на закваске), квас, кисель, а дальше пошли огурцы, капуста, редька и прочее. Наша русская неприхотливость выражена в поговорке «Ельник, березник – чем не дрова? Хрен да капуста – чем не еда?». А еще в русской жизни издревле существуют длительные посты, когда молочная и мясная пища вообще запрещена. В лишениях поста русские утешают себя присловьем «С поста не мрут, а с обжорства мрут». И посты, и исконный аскетизм русского пропитания сформировали наш характер – привычку терпеть, ради Бога и иных высших целей переносить лишения, даже такие тягостные, как голод: «С голоду брюхо не лопнет, только сморщится». Многовековое умение переносить голод, посты, легкость русской пищи и привычка обходиться в еде одним только хлебом – разве это не причина того, что русские вытерпели в 1941–1942 годах блокаду Ленинграда, выстояли при карточной системе в послевоенные голодные годы, стойко выживали в недороды и засухи. И при этом трудились на износ.

На первый взгляд, русская пища действительно не тяжелая, однако ж на диво другим народам ею насыщается земледелец при тяжелейших, не в пример кочевникам, физических нагрузках. Очевидно, именно такая еда подходит русскому человеку, мы едим хлеб тысячелетиями и выживаем как раз благодаря ему. А потому по сей день «Не будет хлеба, не будет и обеда». До сих пор наша праздничная еда не столько мясные и рыбные кушанья, а родные пироги – с капустой, с картошкой, с яйцами и луком, с мясом, с рыбой, с требухой. Без пирогов русский дом не русский, да и не дом вовсе. Так же, как и без блинов. «Без блина не Маслена, без пирога не именинник».

Взглянем на блины во все глаза, как на солнце, образом которого они являются в русской традиции. Подобного кушанья нет ни у одного народа. Только славяне пекли блины, или, как говорят малорусы, и это исконное звучание слова, – млины, произошедшее от слова молоть. Круглые, золотистые, масляные, они утешали наши животы в языческие времена на праздниках встречи весны, называемые Масленицей, ими провожали русичи усопших в последний путь, клали их в гроб на долгую дорогу. А в христианскую эпоху блинами мы поминаем предков в поминальный день Радоницы и с блинами просим у них прощения в Прощеное воскресенье. Образ солнца, отпечатанный в блинном круге, согревает русича изнутри и обращает его к памяти о былых поколениях.

Итак, главное в русской национальной трапезе – хлеб, и он же выражает нашу русскую суть в понятии – хлеб-соль, ритуальном выносе угощения хозяевами дома на свадьбе, на новоселье, при приеме гостей, при встрече невесты и новорожденного младенца.

И если хлеб – ритуальный символ достатка и благополучия, то соль – знаменье оберега, сохранения дома от нашествия злых сил, будь то колдуны на свадьбе, завистники на новоселье, чужие, неведомые люди, которых русский обычай гостеприимства обязывает впускать в дом, или люди еще не вполне родные для семьи – будущая невестка или будущий зять.

Потому и считалось, что на соль да на хлеб супостата нет. Заметим и такую нашу древнюю привычку: накрывая стол к обеду или ужину, мы в первую очередь ставим на столешницу солонку, подсознательно помня старинное поверье: не будет соли на столе, не будет обилия в доме. Отсюда старинная примета: соль рассыпать – к беде. Мы также подспудно верим, что нечистая сила не любит соли. Древний обычай посыпать колдуну могилу солью, чтобы дух его не возвращался в село, давно позабыт, но еще живо поверье, что если сказать вслед человеку, заподозренному в сглазе или порче, заветные слова «Соль в глаза!», то колдовские чары рассыплются в прах. Весьма употребительно в русском языке выражение: насолить кому-нибудь, то есть досадить супостату, укротить тем самым нечистую силу. А еще существует древний обычай в начале или в конце обеда, чтобы избежать напасти, съедают кусочек хлеба с солью.

Так что русская хлеб-соль – это не один лишь символ нашего гостеприимства, которым так злоупотребляют ныне чужие народы и полагают, что, войдя в русский дом, они благодаря нашему хлебосольству примутся в нем хозяйничать, ибо знают, что русская хлеб-соль не бранится. Русская хлеб-соль – не столько символ гостеприимства, сколько оберег от чужих и недругов, русская хлеб-соль платежом красна, и потому, не дождавшись ответной благодарности за свой хлеб, русич непременно вспомнит о соли, как символе защиты дома, а значит, обязательно, в согласии с русской картиной мира, так насолит супостату, что тот невзвидит белого света.

У соседних, исконно кочевых народов другие обычаи трапезы, гостеприимства, да и застолье у них иное. Связано это с древнейшим различием наших культур. У русских издревле культура производящая – земледельческая, способность к каждодневному тяжелому труду отличает представителей такой культуры. А у горцев и степняков-кочевников – культура присваивающая – скотоводческая, она сродни древнейшему собирательству и не требует сверхусилий в течение года. Поэтому у горцев и степняков традиционная еда – их скот, за которым кочевник следует по выпасам и который сам по себе и растет, и множится, и дает пищу, одежду, кров.

Присваивающая культура кочевья сформировала иной рацион кочевника по сравнению с земледельцем, его еда мясная и молочная, твердая, острая, пресная. Летом у кочевых народов преобладает молочная пища, зимой – мясная. Они не знают постов – долгого воздержания от мяса и молока, не обходятся, как мы, легкими похлебками и тюрями, а едят запеченное мясо, жуют пресные лепешки, пьют жирные хаши, угощаются густым харчо. Пища эта тяжелая для желудка и очень насыщенная жиром, хотя у кочевника-скотовода нет такого изнурительного труда, как у русского земледельца. Но, очевидно, именно она больше подходит для кочевника, подкрепляя его физические силы.

Различия в исконных культурах сказываются в расхождении психологии нашей русской и наших соседей. Народ производящей культуры от рождения творец и труженик, ему в целом чужды такие занятия, как разбой и воровство, а народы присваивающей культуры не видят в подобных делах ничего зазорного. Вот почему горцам свойственны набеги как форма жизни и добычи пропитания, русские же людей с подобными замашками выталкивали из своей среды, отчего образовалось особое казачье сословие.

Знаменательна разница в употреблении питья у русского и соседствующих с ним кочевых народов. Почему-то прижилось ложное представление, что произнесение здравиц во время праздников при питье пьянящих напитков – это горская традиция, которую мы-де заимствовали у соседей, русские же, мол, по своему обычаю просто молча глушат крепкую водку, причем в огромных количествах. На самом деле, русские исконно употребляли не водку (она явилась значительно позднее, лишь в XV веке), а хмельные меды, перебродившие мед и пиво, тоже имевшее хлебную – ячменную основу. Мед и пиво не были слишком крепкими, зато придавали славянским застольям веселье. Впервые об этом упомянуто византийцем Приском, сообщившим в хронике, что в 448 году славяне угощали посланцев византийского императора к вождю гуннов Атилле не вином, а медом.

Русская традиция хмельного пития восходит к языческому времени. Вот как об этом повествовал древнедатский летописец Саксон Грамматик в XII веке: «В правой руке идол держал рог, который ежегодно наполнялся вином из рук жреца для гадания о плодородии следующего года… После гадания жрец выливал напиток к ногам идола и заполнял рог новым питьем. Потом просил торжественными словами счастья, богатства и побед стране, людям и себе. Окончив эту мольбу, он осушал рог одним разом и, наполнив его вновь, вкладывал сосуд в руку идолу». Найденные ныне археологами славянские языческие идолы Х века подтверждают это свидетельство, они изображены с рогом в руках. То есть уже в Х-XII веках мы видим вполне оформленную славянскую традицию произнесения здравиц, которые исконно были молитвами при жертвенном возлиянии языческим богам.

Особенность русской традиции пития так отражена в описании Саксона Грамматика: «Кубок или рог осушался одним махом до дна». Уже в XVII веке иностранцы неоднократно отмечали русскую странность пить водку не прерываясь: «Гости выпивали чаши за здоровье хозяина и хозяйки, осушая их до капли, ибо у них обыкновение, что кто не осушает чашу, тот считается отъявленным врагом, потому что не выпил за полное здоровье хозяина и хозяйки». Вот откуда ведут свое происхождение наши застольные здравицы и даже современное русское хмельное: «Ты меня уважаешь?!». Вот откуда обычай пить до дна. Это отголосок языческой традиции желать здравия и благополучия народу при жертвоприношении силам природы плодов своего труда. Потому-то наше русское хмельное питие издревле имело обязательный характер при встрече гостя, во время церемониальной трапезы, при совершении праздничных и погребальных обрядов. И оно никогда не уйдет из нашей культуры, как бы с ним ни боролись сторонники трезвости, ибо не виновно вино, виновато пьянство, согласно старинной мудрости полезно вино животу человечу, еже пити в меру его.

Традиционное питание в обиходе каждого народа – главная часть национального быта, согревающая душу родным очагом. А еще это одна из основ национального самосознания, позволяющая чувствовать свою связь с предками. Недаром именно национальная пища является жертвоприношением, которым человек воздает благодарность Богу за его благоволение к семье и роду. И мы, русские хлебопашцы, всегда приносили сначала языческим богам, а потом Богу Истинному Христианскому в пресуществленных дарах, самое дорогое, что у нас есть, – хлеб, а наши соседи мусульмане, исконные кочевники, резали на исламских религиозных праздниках свое лучшее достояние – скот.

Производящая и присваивающая культуры столкнулись сегодня в споре за первенство в России. И пока при потворстве властей побеждают и верховенствуют те, кто искони привык присваивать себе все, что встречалось на пути его кочевого народа. Присваивающая культура более древняя, более жестокая, она не терпит препятствий и стремится их преодолевать нахрапом, налетом, завоеванием. Но, не имея в основе творческого начала и терпения производителя, такие народы могут процветать лишь рядом с объектом набегов – а таковым был русский народ, являвшийся на протяжении веков вольным и подневольным кормильцем своих соседей. Вот о чем следует задуматься всем, кто мечтает заместить русское население пришлыми кочевыми этносами на просторах России. В лучшие времена русский творчески талантливый и трудолюбивый народ всегда был готов делиться заработанным и произведенным с младшими братьями, населявшими Империю, понимая свое превосходство в целях и смысле жизни. Ограбленные сегодня этими самыми неблагодарными «братьями», лишенные творчества и созидания, русские перестают трудиться на благо всех народов страны, и это вскоре больно ударит не только по нашему народу, но и по его присвоителям и расхитителям, и по власти, дозволяющей захватчикам безнаказанно грабить тружеников. Вечен закон нашей жизни русская хлеб-соль платежом красна. И горе тому, кто его забывает.

Русское тело и русское дело

Казалось бы, какое отношение имеет русский физический тип к тому делу, которое предпочитает русский народ: земледелие, ремесла, строительство. Между тем, именно русский физический тип определяет наши устремления и предпочтения в труде, ибо, как установлено наукой, фундаментальные элементы культуры в своих истоках связаны с особенностями человеческой биологии.

Взглянем на среднестатистического русского человека – обычного, небогатырского телосложения, ничем не выдающегося вида. Тело у типичных русских крепко сбитое, ширококостное, угловатое, коренастое, кряжистое. В твердой своей походке русский мужик словно врастает ногами в землю. Роста русичи разного. Поколения, испытавшие в детстве голод, пережившие военное детство или ужасы нынешнего геноцида, мельче и короче тех, кто имел счастье родиться и вырасти в более благоприятные времена. Но телесная крепость и кряжистость, широта кости, плотность и дородство тела проявляются у русского мужчины с детства и оцениваются одобрительным приговором родовы: «Мужичок!». Не является недостатком и приземистость, ибо здесь отмечена близость, связанность человека с землей-матушкой. Дородство ценится и в русских девушках, и в женщинах, а потому нарочитая современная худоба и модная девичья истощенность интуитивно тревожат близких и заставляют их усиленно откармливать молодку, приводя ее в соответствие с русским идеалом красной девицы – стройной и статной «лебедушки», будущей матери многочисленного семейства. Телесная крепость и кряжистость, прочность кости и плотность тела искони были русским идеалом, потому что именно они обеспечивали выживание русского народа в тяжелейших климатических условиях нашей страны, где если голод или недород охватил страну, то «пока толстый сохнет, худой сдохнет». Такой телесный «состав» русского народа обусловил его необыкновенную выносливость, огромную физическую силу и терпеливость в труде. Русские в буквальном смысле являются костяком, становым хребтом России, на своем горбу вытаскивая страну из злоключений истории. Впрягаться ли в соху и борону вместо лошади, стоять ли за станком по две-три смены кряду, выживать и воевать в тридцатиградусные морозы и в сорокаградусную жару – все это русские свойства крайнего терпения и стойкости, дарованные нам во многом благодаря нашему физическому типу. И пусть случается, что «крепко скроен, да не ладно сшит», русский крой силушки молодецкой сохраняет нас и нашу Державу в целости до сих пор. А сформировал нас такими тысячелетний земледельческий образ жизни, где «что посеешь, то и пожнешь». Психология вечного народа-труженика родила множество трудовых поговорок: «Бобы не грибы, не посеяв, не взойдут», «Масло само не родится», «Добывай всяк своим горбом», «В поле серпом да вилами, так и дома ножом да вилкою», «Дал Бог руки, а веревки сам вей».

Национальную особость имеют и русские лица. Слово лицо недаром производится от глагола лить, ведь каждый человек неизбежно – вылитый отец или мать, он не только сам отвечает за свое лицо, но и родители его несут за него ответ. «Свинья не родит бобра, сова не высидит орла».

Национальный идеал русской телесной красоты – кровь с молоком, это значит кровная, наследственная крепость шлифуется с юности сытным и здоровым питанием. Хранящие национальный идеал русские песни так описывают мужскую красоту: плечи могучие, широкие, богатырские, головушка буйная, удалая, молодецкая, телом не велик, да широк, словом, красен человек статью. Само слово стать – крепость и стройность одновременно. Чтобы добиться стати, в русских семьях новорожденного до года пеленали в тугие пеленки, выпрямляли ручки и ножки, ровняли спинку, обматывая их двухметровым широким поясом поверх одеял.

Стать присуща и добрым молодцам, и красным девицам. Для русской женской красоты в песнях веками создавался словесный идеал: руса коса до шелкова пояса, телом кругла, бела, как мытая репка, грудь лебедина, походка павлина, сама собой миленька, личиком беленька.

Можно долго рассуждать о многочисленности русских типов и разнообразии русских лиц, но если спросить любого из нас, что есть русская красота, то каждый опишет русые волосы, белую кожу, синие глаза, точеное лицо, высокий лоб. Никого из русских такому идеалу не учили, нигде русскую красоту не преподают, а только знаем мы о ней, внутренним чутьем угадываем, родовой памятью помним о прекрасных русских ликах.

Сам язык нас учит тому, что лицо должно быть близко к святому лику, не случайно и слова эти одного корня. Верх телесного совершенства, когда лицо подобно лику, выражающему духовную красоту человека. Отклонение от идеала русской красоты на Руси едко высмеивалось, за такими ухмылками природы виделась русским духовная скудость рода и нравственная ущербность семьи несчастного урода. Вот и говорили тогда безжалостно: «Ни кожи, ни рожи, ни виденья», «Нос крючком, борода клочком», «Гороховое чучело, воронье пугало, сморчок сморчком».

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию книги.

«Броня генетической памяти» » Татьяна Леонидовна Миронова » История

Татьяна Леонидовна Миронова Броня генетической памяти

Предисловие

Глава I Броня генетической памяти