«Уважаемые друзья! В связи с известными событиями я не могу больше писать сюда. Прошу вас, не верьте тому, что обо мне говорят. Все было не так. Обещаю вам, я доищусь правды – и тогда мы встретимся вновь.

Искренне Ваш И. Агишев»www.aihappy.ru, последний пост автора

– Просыпайся! Ну же! Уже пора!

Ее лицо. Улыбка. Веснушки вокруг носа, сияющие синие глаза.

– Ты так проспишь свое счастье!

– Нет…

Я рывком встаю с постели и вижу, что она, уже одетая, готовит на моей электрической плитке нехитрый завтрак.

– Спасибо…

– Только по-быстрому. Руки вымой. Ты с кетчупом любишь или с майонезом?

– С тобой. И побольше.

Я встаю, обнимаю ее. Как странно видеть ее здесь, в моей комнате! Мне одновременно неловко и лестно; соседи, слава богу, еще спят, а может, и ушли куда-нибудь спозаранку в поисках спиртного.

– До сих пор не могу привыкнуть, что ты…

Мы завтракаем.

– Мы точно ничего не забыли? – вдруг хмурится она, оглядывая чемоданы. И устраивает мне небольшой допрос по поводу того, взял ли я то или это. Я дожевываю и киваю головой.

– Ну все, едем.

Машин на улицах немного, и мы довольно быстро выезжаем за город. У нее на коленях карта.

– Ты хоть знаешь, где это? – оживаю я. – И… долго это займет?

– Ну, сколько бы ни заняло… Это недалеко. Я там была, и не однажды. Ты еще не привык к тому, что я волшебница?

– Нет. И не хочу привыкать…

Я следую ее указаниям, и мы наконец сворачиваем на какой-то проселок, весь в лужах.

– М-да… А это точно здесь?

– Здесь, здесь, езжай, – она снова смеется, открывает окно. – Какой чудесный воздух!

Я аккуратно выруливаю на пригорок, лес сменяется полем, и нам открывается замечательный вид: луг, деревенька с двумя прудами, где мальчишки удят рыбу, и церквушка на пологом холме.

Я подъезжаю к храму (мальчишки, побросав удочки, сразу увязываются за машиной), и останавливаюсь. У входа в церковь – две нарядно одетые женщины, видимо, местные. Они внимательно оглядывают нас, когда мы входим внутрь.

Она сразу направляется к батюшке, который, в глубине, в парадной фиолетовой рясе, дает кому-то наставления. Он встречает ее, как добрую знакомую, благословляет и говорит с ней о чем-то. Я слышу его мягкий баритон, разносящийся по церкви, но не разбираю отдельные слова. Она, улыбаясь, кивает головой. Потом возвращается ко мне и говорит: все готово.

Сам обряд не занимает много времени. Откуда-то являются люди, которые, как я понимаю, должны засвидетельствовать наше венчание – двое мужчин, один хмурый, с замечательно развитыми, красивыми и сильными руками, и другой, совсем еще мальчик, робкий и застенчивый. Они держат венцы над нашими головами, пока батюшка произносит нараспев подобающие обряду слова. Он говорит, насколько я могу судить, то, что обычно говорят в таких случаях, но то ли внутреннее убранство церкви так влияет на меня, то ли его тон, только я чувствую, что мои глаза наполняются слезами; я борюсь с ними, до того самого момента, когда нужно надеть ей кольцо, и незаметным движением вытираю их рукавом. Она, в свою очередь, надевает кольцо мне. Батюшка говорит что-то с улыбкой, теперь уже другим, обычным голосом, и я понимаю, что должен взять ее за руку. Мы выходим на свежий воздух.

Она целуется, как с родными, с обоими мужчинами, принимает благословение батюшки, приникает ко мне.

Смущаясь, я помогаю ей сесть в машину. Мы трогаемся. Я гляжу в зеркало заднего вида: все – и женщины, и мужчины, и мальчишки, и батюшка – стоят на пороге церкви и смотрят нам вслед. Некоторые машут. Она, повернувшись, отвечает им.

До самого шоссе мы молчали. Потом она начала щебетать о чем-то. О чем – я не разбирал, она часто болтала просто так, о вещах, на мой взгляд, совершенно незначительных, и это доставляло мне не меньшее удовольствие, чем когда мы оба, каждый о своем, молчали. Меня не покидали мысли о том, что еще полгода назад мы не были знакомы, а теперь вот – муж и жена.

Я прислушался к тому, о чем она говорит: она прикидывала, сколько времени нам потребуется, чтобы попасть в аэропорт, и успеем ли мы до начала регистрации или приедем прямо к посадке.

– Может, срежем где-нибудь?

– Нет, моя хорошая. Поедем по Каширке. Времени у нас достаточно.

Я почувствовал, как она тепло взглянула на меня, – и в следующий момент ощутил на своей щеке ее поцелуй.

Мимо нас проносились какие-то городки, придорожные кафе, поля и перелески. Солнце било через стекла навылет, и я, подняв руку, опустил козырек.

Искоса взглянул на нее – она устроилась на своем сиденье, как всегда, подогнув под себя одну ногу, а вторую чуть ли не уперев в лобовое стекло – и сделал ей замечание, но она, как всегда, отмахнулась.

– Пристегнись хотя бы…

Снова поцелуй. На этот раз я почувствовал, как она перегнулась ко мне. Обдала меня своим свежим запахом, положила руку на колено.

Я инстинктивно вел машину не слишком быстро. Скоро должна быть Тарасовка, потом Мытищи.

– Сверни.

– Зачем?

Очевидно, она имела в виду поворот перед заправкой, уводящий прямо в сосновый бор. Я поколебался, потом, притормозив, аккуратно вывернул руль вправо – наверное, если бы она захотела, чтобы мы вышли из машины и пошли до аэропорта пешком, я и это сделал бы.

Тут тоже было что-то вроде грунтовки и ехать по ней было, мягко говоря, неудобно. Помню, какими глазами на нас посмотрел гаишник, заправлявший тут же свой «Форд» – сумасшедшие, не иначе.

Мы отъехали от шоссе и оказались прямо на опушке, среди сосен, которые взбирались по невысокому пригорку.

– Здесь.

– Лиз, мы опозда…

– Потрясающе здесь, правда?

Она вышла из машины, потянулась. Рассмеялась – не только мне, но и окружающей природе, солнцу.

Стояла по щиколотку в траве, на фоне шумящих сосен, в своем белом, в зеленый горошек, платье.

Не отводя от нее взгляда, я взялся за ручку двери… И через мгновенье она обняла меня. Такой естественный, полный теплоты жест. Смотрела мне в глаза. Раздевала.

Я не знаю, что со мной случилось, но, очевидно, я все еще находился под воздействием совершенного над нами таинства.

– Лиз…

– Что?

– Ну нельзя же. Мы же только что…

– И что?

Она смотрела на меня дерзким взглядом.

– Ну…

– Да это же одно и то же!

Наверное, она была права. Как всегда. Мы принадлежали друг другу. Принадлежали друг другу всецело – и это были минуты, счастливее которых я не испытывал ни до, ни после. Отдаленный шум машин, ветер, треплющий ее волосы, ее руки, и вся она – гибкая, стройная, отдающаяся мне без остатка…

Соскользнув с капота и поцеловав меня – теперь уже вполне невинно, – она вдруг рассмеялась – в который уже раз за этот день.

Я поднял брови.

Она указала мне на царапину, которую она прочертила каблуком по сверкающему фронту машины.

– Вот незадача. На чайку похожа.

Находясь в счастливом оцепенении, я не совсем даже понимал, о чем она – но сколько раз я потом вспоминал эту царапину! Сколько раз пытался понять, было ли это случайностью или сама судьба дала мне знак! Когда я рассказывал Урману о ней, он мне, кажется, не поверил. Но царапина была. И она сделала ее.

Тогда, впрочем, я лишь пожал плечами.

– Вот это я понимаю муж! – сказала она, глядя на меня лучистым взглядом. – Теперь я верю! Ура. Я тебе дороже машины.

Времени нам хватало с лихвой. Мы подъезжали к Тарасовке, имея в запасе четыре часа. Даже с учетом пробок мы должны были успеть к началу регистрации.

Я не знаю, сколько мы проехали, но в какой-то момент у меня возникло впечатление, что она выключила музыку – оказалось, сама замолчала, вглядываясь куда-то вперед и вправо. Проследив за направлением ее взгляда, я увидел «голосующего» мужчину, обдаваемого пылью проезжающих машин.

Я почувствовал у себя на колене ее руку.

– Давай возьмем его?

– Лиз, ну зачем?

Некоторое время мы препирались – по правде, я возражал только из инстинктивного желания отстоять независимость своих решений, – а потом сдался.

Мужчина, увидев, что мы остановились, нагнулся к окну.

– Куда вам? – спросила она, опустив стекло.

В салон ворвался шум шоссе, и я не расслышал, что он ответил, но по тому, с какой готовностью она открыла дверь и вышла из машины, пропуская его, я понял, что нам по пути.

Незнакомец устроился на заднем сиденье.

Трогаясь, я глазами спросил ее: куда?

– МКАД, 110-й километр.

Я пожал плечами.

Она снова уселась своим обычным акробатическим образом, теперь даже несколько вполоборота – очевидно, чтобы разговаривать с незнакомцем.

Я пытался навскидку вспомнить, где это – 110-й километр, и мне это не удалось. Что ж, спрошу, когда будем подъезжать.

Украдкой взглянул на попутчика: какой-то гастарбайтер. Дубленое азиатское лицо, простая грубая одежда. Смотрит вперед.

– Меня Лиза зовут, – тем временем представилась она. – А моего мужа – Игорь. А вас? Мы сейчас в Домодедово, можем добросить вас до…

Он выставил руки: спасибо, не стоит.

– Вы из области? Или…?

Я вздохнул, покосился на нее: ну зачем? Она состроила рожицу.

– Я Дервиш.

Я не удержался от того, чтобы снова бросить на него взгляд. Непонятно было, то ли это его духовный статус, то ли имя – а может быть, я опять чего-то не расслышал из-за играющей в салоне музыки.

Голос у попутчика был грудной, глубокий – такой, знаете, бывает у певцов или артистов, имеющих навыки сценической речи. Внешне он действительно был похож на гастарбайтера, или во всяком случае на тот образ гастарбайтера, который есть у всякого москвича. Приехавший на заработки человек с юга; грубые черты лица, черные как смоль волосы и такие же черные непроницаемые глаза. Но что-то было в нем отрицающее этот простой и понятный, хотя и не всеми любимый образ. В его манерах. В его спокойном и безмятежном молчании. Какое-то достоинство. Его лицо, хотя и просто и незамысловато вылепленное, несло на себе какую-то печать вечности, незыблемость барельефа.

Моя неловкость, проистекающая от молчания, выразилась в том, что я незаметно для себя увеличил скорость.

Чем ближе к Москве, тем больше становилось машин, и тем медленнее становился поток, однако это не мешало мне перестраиваться из ряда в ряд и маневрировать.

Она коснулась моей руки.

– Не спеши. Мы же успеваем, – и снова обратилась к нему: – Прекрасный день, правда? Я так люблю солнце! Там куда мы едем, будет много солнца. И моря. И гор. Знаете, мы только что поженились. Медовый месяц…

– Лиз, не приставай к человеку, – неожиданно для себя сказал я. – Он, может, не хочет с тобой говорить.

Я знал, что сказанное мною вышло грубо. И невежливо. И уловил краем глаза ее недоуменный и отчасти порицающий взгляд и уставился на дорогу.

Конечно, если уж упрекать кого-то, то себя: мог бы, в конце концов, проявить твердость и сказать, что хочу остаться с ней наедине, что нам вовсе не нужен кто-то третий. И что, видимо, не хочу делиться своим счастьем с кем-то другим. И незнакомец тут, разумеется, ни при чем.

Но с другой стороны, он тоже мог бы с ней поговорить, а не качать головой, кивать или отвечать односложно, словно делая нам одолжение. В конце концов, мы ведь могли бы проехать мимо, как другие, верно?

Она пыталась разговорить его. А я решил молчать и смотреть за дорогой. И, вопреки ее просьбе, не снижал скорость, а напротив, увеличивал там, где это было возможно.

Она рассказала ему многое о нас. Что мы недавно познакомились. Что нашему знакомству сопутствовали не совсем обычные обстоятельства. Что у нас много общих интересов. Что мы намереваемся, по приезде из-за границы, наведаться к ее и моим родственникам и поставить обе семьи перед фактом. Что мы любим друг друга.

Мне было совестно. Я никогда не считал себя ксенофобом и не мог предположить в себе высокомерия и презрения по отношению к нему; уверен, мое нерасположение к незнакомцу было связано исключительно с тем, что я хотел быть с нею и только с нею. Но его надменная манера молчать, его невозмутимое поведение хозяина ситуации и вообще что-то странное в нем, не от мира сего, – вызвало во мне раздражение. А тут еще ее словоохотливость – я искренне не понимал, зачем она это ему говорит, хотя и не был способен сделать ей внушение. Выезжая на МКАД, я спросил сухо:

– Там есть какой-нибудь ориентир?

– Ресторан «Аяна», – ответила она за него.

Я выключил приемник – на радио возникли какие-то помехи, – и мы все трое погрузились в молчание.

Да, она замолчала. То болтает без умолку, с острой досадой подумал я, то слова не вытянешь. В этом она вся. Надо будет поговорить с ней. Серьезно поговорить. Но не сейчас. После отдыха.

Я еще больше увеличил скорость, поглядывая на указатели. Если верить им, до пункта назначения оставалось около восьми километров. Сущие пустяки, когда у вас триста лошадей под капотом.

Но как давило на меня молчание! Никогда в жизни, казалось, я не испытывал такого. И я был сердит на нее и зол. Я уже почти ненавидел попутчика. Я не злой человек, но вся эта ситуация меня, признаться, достала. Я ненавидел его, с его запачканной одеждой, с его высокомерной манерой смотреть перед собой, с его бестактным молчанием. А ему, казалось, было все равно. Он продолжал невозмутимо сидеть, глядя на дорогу. Словно ждал чего-то.

– Прошу тебя, не спеши. – Она снова коснулась моей руки, теперь уже предостерегающе. Но я уже не слушал ее, даже не взглянул – пусть чувствует себя виноватой, кто ее просил брать его?

– Где это? – грубо спросил я. – Здесь? Или дальше?

Я летел на такой бешеной скорости, что сам, наверное, не понимал, какое место имею в виду.

Слева показалось стеклянное здание ресторана. Тут же велись какие-то ремонтные работы.

– Здесь, – сказал попутчик.

В следующий момент я увидел табличку «108», а за ней сразу – «1», и у меня в голове вдруг вспыхнуло осознание того, что на МКАД нет 110-го километра. На огромной скорости я пересек разрыв в бетонном ограждении между моей и встречной полосой, повернул руль влево, одновременно ударив по тормозам, и что-то тяжелое, ужасное и окончательное, казалось, разнесло мне голову. Последнее, что я помню, – страшный звук удара. И – чей-то сдавленный крик…

Все произошло в мгновение ока – но до той самой минуты, когда я пришел в себя, я переживал это мгновение. Вот я давлю на газ; вот делаю резкий поворот; вот машина вылетает на встречку и летит правым боком вперед, переворачиваясь; вот я пытаюсь совладать с ней, отчаянно давя на тормоз. Эта картина застыла у меня в сознании. Это странно, учитывая то, что у меня была амнезия, и память возвратилась ко мне не сразу. Я не помню, как оказался в клинике; но помню до мельчайших подробностей собственно аварию.

Очнувшись в реанимации, в отдельной палате, пристегнутый к койке ремнями, окруженный заботой врачей, – я все же не мог поверить в то, что это произошло именно со мной. Видит Бог, те болезненные и страшные грезы, в которых я находился, были мне ближе и желанней, чем эта реальность. Мне рассказывали, будто я рыдал, не приходя в сознание; я этого не помню; но я вполне готов поверить в то, что, если бы была возможность, я бы вернулся в то небытие, в котором пребывал.

Я пришел в себя; но не то чтобы не мог о себе позаботиться, но даже и не хотел этого; не хотел ничего. Мой разум был помутнен, память была потеряна, я был один, без нее, наедине с чужими людьми, окруженный пугающим вниманием.

Я был похож на ребенка, извлеченного из своего дома, из атмосферы любви, и помещенного в чужой, и вынужденного познавать страшный новый мир, в одиночестве, под строгим присмотром.

И еще.

Было одно обстоятельство, по причине которого все – и врачи, и работники клиники, и люди совершенно посторонние – ходили смотреть на меня, под разными предлогами, по одиночке и группами, как на чудо.

На мне не было ни одной царапины.

И видит Бог, ничто – ни моя длительная реабилитация, ни странные и страшные откровения, являющиеся мне, ни люди, меня стерегущие, – ничто не испугало меня так, как мое собственное живое тело.

Неоднократно потом я пытался возвратиться мыслями к этому периоду – сколько я там пробыл? что там были за люди? – но безуспешно; я мало что помнил. Возможно, я навсегда остался там, на несуществующем 110-м километре МКАД, с нею, в компании незнакомца с лицом, как барельеф…

Поэтому усилия людей, несущих надо мной вахту, людей в халатах и костюмах, что-то получить от меня – а они хотели что-то получить, я это знаю, – были напрасны; может, я и хотел им помочь, но не мог. Вся эта суета вокруг меня казалась мне нелепой и излишней, она отчасти даже раздражала, но я не пытался донести до этих людей свои чувства. Очевидно, и они, наконец, убедились, что в моем поведении нет никакого притворства, никаких тайных мотивов – и стали суетиться еще больше, видимо, подготавливая меня к тому, чтобы выйти.

Ни о каком «возвращении» во внешний мир, я, естественно, и не думал. Его и не произошло.

Более или менее отчетливо я помню, как меня доставили в какое-то казенное помещение, где задавали вопросы, казавшиеся мне бессмысленными; как заставили подписать какие-то бумаги; как переодевали в другую одежду. Что со мной делают и зачем, мне было безразлично. Здесь моя память снова дает сбой – и я вижу себя в холодной комнате с бетонным полом, безразличным ко всему, не понимающим и не желающим понимать, что вокруг…

Я не сразу понял, что это за комната. А когда понял, не испытал никаких чувств. Каменный мешок три на пять, с лежаком в углу, ведром и окном, забранным решеткой, и отвратительным запахом.

Все смешалось у меня в голове: детство, Настя, Урман, родители, авария… И она. Своим пробуждением к жизни я обязан ей; именно мысль о ней, а не восстановительные процедуры, стала тем толчком, который заставил меня духовно встряхнуться. И оглядеться.

Я словно проснулся от сна.

И закричал.

Кричал, не переставая. Стал колотить что есть силы в тяжелую дверь. Но никто не открыл.

Я делал это, с небольшими перерывами, всю ночь, пока не обессилел. В урочный час дверь, наконец, открылась и мне принесли еду; я обратился к человеку в форме и с оружием; он не ответил, и я схватил его за грудки, крича ему в лицо.

Он флегматично освободился от меня и нанес мне короткий удар, от которого я потерял сознание.

Когда я очнулся – теперь уже вполне в себе, вполне осознавая, что мне надлежит делать, – дверь камеры была приоткрыта. Я не успел удивиться, как в нее вошел в дорогом костюме и очках мужчина с портфелем; тот человек, который приносил мне еду, мелькнув в дверном проеме, захлопнул дверь.

Я поднялся.

Мужчина некоторое время глядел на меня с непонятным выражением.

– Здравствуйте, Игорь Рудольфович, – наконец, сказал он.

Я промолчал, не отрывая от него глаз.

Мужчина оглядел камеру, как будто искал, где присесть, и снова вперил в меня взгляд, в котором было то ли сочувствие, то ли настороженность.

Очевидно, ему было неловко вот так стоять передо мной, но я не пригласил его садиться; сидел тут я, а не он.

Впрочем, он быстро сориентировался. Он поставил портфель на пол и, поддернув брюки, присел на корточки, вглядываясь в меня, словно врач.

– Меня зовут Грунин Сергей Ильич, – представился он. – Как ваши дела, Игорь Рудольфович? Жалоб нет?

Я продолжал смотреть на него прямым взглядом, не отвечая. Не то чтобы я делал это специально, или так проявлял свою стойкость, или издевался над ним; я просто не мог понять, зачем он здесь.

Он вздохнул, поднялся.

– Игорь Рудольфович, это ваше право – молчать. Или притворяться больным. Или играть еще в какие-то игры, но поверьте, все это не нужно делать со мной. Я тут для того, чтобы помочь вам, понимаете?

– Где она?

Я сам удивился тому, как прозвучал мой голос. Хрипло, грубо. Я давно не слышал себя. Можно было подумать, что я взвинчен не на шутку, в то время как мною, скорее, владела настороженность. Я нашел в себе силы не бросаться на него с кулаками, не кричать. И это было хорошим признаком.

Он не ответил. Он продолжал вглядываться в меня, будто хотел определить, можно ли со мной говорить откровенно, или я еще не готов; вглядываться с таким выражением, точно играл со мной в покер и пытался понять, кто я и какие карты у меня на руках.

– Все хорошо. Не волнуйтесь, Игорь Рудольфович.

– Почему… вы… вы на меня так смотрите?

Он внезапно рассмеялся. Встал, оправил брюки. Но взгляда от меня не оторвал.

– Да вот думаю, Игорь Рудольфович, кто вы на самом деле. На сумасшедшего вы не похожи.

– Я не сумасшедший.

– Да, на сумасшедшего вы не похожи. И, судя по медицинскому заключению, реабилитационный период прошел успешно. Не без эксцессов, конечно, но… Это бывает в таком положении, как ваше. Вы родились в рубашке, Игорь Рудольфович.

– Я это уже слышал.

– Вам не трудно говорить?

– Нет.

– Тогда расскажите мне…

– Это вы расскажите мне, – и тут я не выдержал, я почти взмолился: – Где она?

– С ней все хорошо.

– Она… жива?

У него на лице снова появилось это выражение, словно он пытался увидеть за моими словами еще что-то, более важное, чем слова.

– Игорь Рудольфович, – сказал он, снова присаживаясь на корточки, – а почему вы не спрашиваете, кто я?

– Кто вы?

– Я ваш адвокат.

Странно, но я был готов к чему-то подобному. Значит, меня все-таки в чем-то обвиняют.

– Вы… не ответили на вопрос. Мне безразлично, кто вы, мне безразлично, где я, я спросил вас: она жива? Твою мать, где…

– Подождите. – Он снова встал, засунул руки в карманы, нахмурился. – Я хочу донести до вас мысль о том, что я ваш друг, а не враг. Давайте поступим так: я отвечу на ваши вопросы, во всяком случае на те из них, на которые есть ответ. Но прежде вы расскажете мне все. Все как было, идет?

Мы не понимали друг друга. Во мне росло раздражение и даже злость на него – его интересовали какие-то частности, он что-то скрывал от меня и, в свою очередь, что-то пытался выведать.

– Когда меня выпустят?

Он печально глядел на меня.

– Когда меня выпустят, я спрашиваю?

– Игорь Рудольфович, – он скорбно сложил губы, переплел пальцы, – вы действительно считаете, что вас отсюда должны выпустить?

Что-то было в его тоне такое, что мне не понравилось. И в особенности мне не понравилось это выражение на его лице – выражение то ли участия, то ли подозрения, словно он и хотел и не мог отнести меня к какой-то категории и в зависимости от этого предложить мне что-то важное или нет.

Я озлился настолько, что едва сдерживался, чтобы не ударить его. Очевидно, он почувствовал это.

– Значит, не хотите рассказывать?

Ни слова не говоря, я встал, направился к двери, толкнул ее. Я должен был давно уйти отсюда, туда, где она, во всяком случае, попытаться найти ее, а я веду здесь пустопорожние разговоры! Дверь не поддалась. Я толкнул еще раз, с тем же результатом. И потом, развернувшись, бросился на него.

Он не успел уклониться. Я схватил его за шею, стал душить, крича ему в лицо: где она? где? На его крики явился тот человек, что меня охранял, и еще двое – совместными усилиями они оттащили меня от него.

Но, к моему удивлению, он не ушел. Он, кажется, даже не испугался. Во всем его виде было что-то странное, какое-то восхищение, что ли. Какое-то торжество.

Он переговорил о чем-то с надзирателями, таким тоном, что, мол, ничего, все в порядке, повздорили, и они удалились.

– Вы вынуждаете меня, – сказал он, вытирая разбитую губу, – быть с вами абсолютно откровенным. Что ж, вы сами этого хотели.

Он глядел на меня не мигая.

– Вас обвиняют в убийстве. Вы стали причиной смерти девяти человек. Статьи 105, 109. Это – высшая мера.

Очевидно, я сильно побледнел.

Увидев мою реакцию, он усмехнулся.

– Я пытаюсь вам помочь, Игорь Рудольфович. Я не альтруист. Но сегодняшняя наша встреча не позволила мне понять, кто вы – свихнувшийся маньяк или гений расчета. Я приду завтра, а вы пока подумайте.

– Подождите, – выдохнул я. – А что… с ней? Она…

– Она погибла.

Это был иезуитский ход с его стороны – оставить меня на день наедине с такими новостями, с моими мыслями. Я провел бессонную ночь. Я верил и в то же время не верил ему. Я понимаю, что моя вера в то, что она жива, вполне могла быть защитной реакцией моей психики; действительно, весть о ее смерти была для меня чудовищна, невыносима – но я не поверил ему отчасти потому, что остался цел и невредим, отчасти потому, что чувствовал: что-то в этой катастрофе не так. С другой стороны, известие о ее смерти ввергло меня в отчаяние – ведь если это было так, то я был всему виной; я убил мою любимую собственными руками, и никакое наказание не могло быть для меня достаточным.

Эти противоречивые чувства разрывали меня на части. Поэтому, когда он пришел снова, я был на взводе.

– Она погибла, – продолжал он, уже на следующий день, стоя передо мной, в таком же дорогом (другом) костюме и играя начищенными штиблетами. – Вы явились причиной аварии, жертвами которой стали двенадцать человек. Девять – насмерть, из них два ребенка. С «Фордом» – минивэном, который ехал вам навстречу, – было боковое столкновение, грузовик, который ехал за ними, вылетел в кювет, еще две машины, «Мицубиси» и «Лада», следовавшие по вашей полосе, врезались в бетонное ограждение. Пострадал также и ресторан, и ремонтники. Вы мне верите?

Я покачал головой.

– Что ж, ваше дело.

– Это… это был несчастный случай.

Он посмотрел на меня с блеском в глазах, в котором сквозило неподдельное уважение.

– Несчастный случай, говорите? То есть вы хотите сказать, вы просто не справились с управлением?

– Да.

– И по-вашему, это обычное ДТП?

– Да. Вы что, всерьез? Вы что, в самом деле думаете, что я… убил свою жену? – взорвался я.

Он воззрился на меня с недоумением. А потом улыбнулся.

– Нет, я, Игорь Рудольфович, не думаю. Я вам верю. Но они, – он показал куда-то в сторону, – они даже не думают, они абсолютно уверены, что это убийство, причем тщательно спланированное. Представьте себе: горячий асфальт, искореженное пылающее железо, запах горящего мяса, кровь… И шок тех, кто был свидетелем. И вы – живой и невредимый. Как тут не усомниться, что дело нечисто?

Он продолжал улыбаться, будто мы вели с ним светскую беседу, а не говорили об ужасной катастрофе.

– Я не знаю, почему… почему я остался жив. Честно, не знаю. Но я не убивал ее. Ясно вам? Не убивал!

– Хорошо, хорошо, – он, казалось, чувствовал себя все более и более непринужденно, словно принимая неведомые, введенные мной, правила игры. – Не убивали. Но экспертиза показала, что вы не были в состоянии алкогольного опьянения; кроме того, некоторые косвенные признаки указывают на то, что вы тщательно готовились к этому «несчастному случаю» – в частности, особый тюнинг машины.

– Вы… неправы. Я…

Я рассказал ему все. То есть почти все. Не знаю почему, но я не сказал ему о Дервише. Это был всего лишь эпизод; я не считал нужным распространяться о личном; как мы с ней познакомились, в каких отношения были между собой, что собирались делать дальше – это было не их дело; предъявленное мне обвинение – пока только неофициально – было настолько абсурдно, что я даже отказывался воспринять его всерьез.

Естественно, я говорил сбивчиво: мне было больно все это вспоминать. И я все же не доверял ему; он пытался убедить меня в том, чему я не верил, и еще утверждал, что намерен мне помочь.

Он слушал меня внимательно, расположившись, как в прошлый раз, – на корточках, с портфелем между ног; кивал, улыбаясь; и во всем его облике сквозило уважительно-восхищенное отношение ко мне. Отчего это было так, я не понимал, и меня это страшно раздражало.

– Вы мне не верите? – прервавшись, с вызовом спросил я. – Кем же надо быть, чтобы такое подумать!

– А что вы сейчас чувствуете? – неожиданно спросил он. – Каково это: быть убийцей?

Он, очевидно, сам испугался того, что сказал; в нем, видимо, прорвалось что-то, что он вовсе не хотел обнаруживать.

Несколько мгновений мы смотрели друг на друга. Воздух в камере был наэлектризован яростью.

– А вы ведь не предъявляете ко мне претензий, – сказал я. – Вам их не жалко. И жену мою тоже. И меня. Никого.

Не знаю, почему я это сказал. Просто почувствовал. Но его это словно отрезвило. Какая-то спала маска.

Он вдруг усмехнулся.

– И вправду говорят, вы – необыкновенный человек. – Он встал, прошелся, бросил на меня взгляд. – Необыкновенный. Только такому, как вы, могла прийти такая идея. И такой риск… Игорь Рудольфович, вы же ведь достаточно умны для того, чтобы не притворяться сумасшедшим, хотя бы с человеком, который готов стать на вашу сторону, а? Шучу, шучу.

Но выражение его лица было серьезным, а теперь еще и озабоченным, будто он чувствовал, что какие-то его намерения могут сорваться.

– Игорь Рудольфович, как бы то ни было, я предлагаю вам свои услуги. Поверьте, я многим пожертвовал, чтобы попасть к вам, еще до допроса. Ведь официально у вас еще реабилитационный период. У меня очень высокая квалификация, в чем вы скоро убедитесь. И лучше адвоката вы не найдете. Согласны?

– Я не понимаю, почему именно я…

– Не понимаете? Ну, как бы вам объяснить… Это дело необычное. И, что уж там темнить, очень выгодное, да. Во всех смыслах. И опасное. Но кто не рискует, тот не пьет… Да и, вы знаете, я отчасти ваш поклонник. Ну… ваших статей.

Говоря это он на секунду заглянул мне в глаза и сразу же отвел взгляд.

– Что вы имеете в виду?

– Сайт. Ну, это, наверное, не главное, но все же. Я вам оставлю документы, подпиши те, – он положил рядом со мной папку. – Что ж, не смею больше отнимать у вас…

– Подождите. Подождите… Это ведь бред, как вы сами считаете? Это ведь бред! Зачем мне было убивать свою жену?

Он остановился.

– Это Елизавету-то Пешнину? А вы, наверное, не знаете, на ком женились? Извините, зарапортовался. Ну, почитайте. Уверен, мы договоримся. Да, и насчет гонорара, – обернулся он, уже выходя. – Я хочу половину.

– Половину чего?

– Того, что вы получите по наследству, после того как нам удастся доказать вашу непричастность. Или невменяемость.

Я не понимал, что он имеет в виду. Моя непричастность была очевидна; что же касается невменяемости, то разве он не понял из разговора со мной, что я в высшей степени в своем уме и никакая экспертиза не докажет обратного? Да и зачем она нужна?

Мои мысли путались. Это было какое-то недоразумение, которое нужно было разъяснить, чем скорее, тем лучше. Поэтому, как только он удалился, я вежливо обратился к тюремщику с просьбой вызвать меня к следователю или кому-либо, кто может прояснить ситуацию; я сказал, что готов рассказать все, как было, и выразил надежду, что после этого инцидент будет исчерпан и меня отпустят. К моему удивлению, тюремщик остался глух к моей просьбе. То же произошло на следующий день, когда я сделал очередную попытку. Таким образом, я понял, что со мной будут говорить тогда, когда сочтут нужным, – и снова впал в отчаяние.

Я не боялся обвинения. Я искренне верил, что все вскоре разъяснится и меня выпустят на свободу, а попытки этого адвоката, или кем он там был, убедить меня, что все так серьезно, связаны с тем, что он имеет тут какие-то интересы – какие, я не счел нужным себе уяснять. Все, что касалось меня, меня почти не интересовало. Но вот все, что касалось ее…

Я сказал: я верил, что она жива. Собственно, на тот момент не было ни подтверждений этого, ни доказательств обратного, если не брать в расчет мою странную невредимость, с одной стороны, и уверения адвоката, с другой. Но меня терзали сомнения. Были моменты, когда я был готов разбить голову о стену камеры, и даже пытался это сделать, пока не понял, что сделать это не могу и не сделаю; все же я верил, что она жива. Но тут достаточно было одного исчерпывающего доказательства того, что я убил ее – не важно, намеренно или нет, – и я бы, так или иначе, свел счеты с жизнью.

Поэтому главным вопросом для меня было: что с ней? – и именно это я решил выяснить при встрече со следователем, или кем там еще, и именно этот вопрос продолжал задавать тюремщикам, несмотря на их угрюмое молчание.

Время здесь как будто остановилось. И, когда рутинный распорядок моего пребывания в камере был нарушен, – дверь распахнулась, вошли неизвестные мне люди и указали на выход, – я даже сначала не поверил. Идя по коридорам, останавливаясь у решетчатых дверей, становясь лицом к стене, я радостно-лихорадочно соображал, как убедительней рассказать тем, к кому меня ведут, о том, что и как произошло.

Меня привели в кабинет, где за широким столом, заваленным бумагами, с компьютером и несколькими телефонами, сидел человек средних лет. Он мельком взглянул на меня, когда я вошел, и снова углубился в изучение какого-то документа. Я уселся на жесткий стул, не отрывая от него взгляда. Конвоир остановился за моей спиной. Здесь же был еще молодой человек в форме, сидящий за другим компьютером; он как раз с любопытством и, казалось, нездоровым интересом смотрел на меня.

Наконец, хозяин кабинета оторвался от бумаги, зна́ком показал конвоиру: все в порядке, и тот вышел.

Мы встретились глазами.

Как и в случае с адвокатом, между нами установилось молчание. В его взгляде сложно было что-то прочесть; он не изучал меня, не сочувствовал мне и, казалось, не подозревал; просто смотрел, как смотрел бы случайный человек.

– Как вы себя чувствуете?

Я ответил не сразу, хотя тон вопроса был благожелательный; повторялась беседа с адвокатом.

– Спасибо, хорошо.

Голос мой звучал довольно уверенно, хотя и не совсем твердо. Все-таки я несколько суток не спал, и питался сам не знал чем, и находился, мягко говоря, не у себя дома.

– Вы неплохо выглядите. Курите? – Он протянул мне открытую пачку «Явы» (я заметил, что пепельница на столе была завалена окурками, и тут же почувствовал витающий в воздухе сигаретный дым).

– Нет, спасибо.

Еще несколько минут назад я собирался с порога обрушить на него вопрос о ней, и сразу взять быка за рога, и рассказать… Но теперь почему-то отвечал коротко; это свидетельствовало, что я действительно в здравом уме – настолько, что способен быть настороже и даже испытывать подозрительность.

– Моя фамилия Пшенка, – представился он. – Пишется, как каша. Пшенка, легко запомнить. Александр Петрович. Тут нужно разъяснить кое-что, требуется ваша помощь.

«Ну конечно, а зачем я сюда пришел? Нужно было столько ждать? Вы же хотите выслушать меня, чтобы я рассказал, все как было? Ну так вот…» – все это, конечно, я должен был сказать, но почему-то не сказал. Я только смотрел на него и ждал, что он скажет.

– Вы меня извините, но придется начать с формальностей, – продолжил он. – Кое-какие вопросы буду повторяться. Работа такая. – Улыбнувшись, он сделал знак молодому человеку за компьютером. – Итак, ваши фамилия, имя, отчество?

– Агишев Игорь Рудольфович.

– Год рождения?

– 1975-й.

Анкета. Он осведомлялся обо всем спокойно и вежливо, как будто это действительно была простая формальность и он ничего обо мне не знал. Вообще, я готовился к другому, и такое обращение несколько обескуражило меня; возможно, адвокат меня обманул и меня рассматривают как свидетеля? Но зачем же тогда было помещать меня под стражу?

– Вот и познакомились, – сказал он, наконец зна́ком давая понять, что рутинная часть беседы закончена. Секретарь сидел у меня за спиной, и я не мог видеть, печатает он или нет. – Игорь Рудольфович, вы, наверное догадываетесь, почему вы здесь?

Я пожал плечами.

И вдруг не выдержал:

– Скажите, что с моей женой?

В моем голосе явственно чувствовался надрыв, и я испугался, что он сейчас не выслушает меня, а прикажет доставить обратно в камеру.

Но он лишь испытующе посмотрел на меня, с каким-то непонятным выражением; я вспомнил лицо адвоката.

– Игорь Рудольфович, я понимаю, для вас будет тяжело об этом услышать, но мой долг сообщить вам об этом. Елизавета Пешнина, ваша жена, погибла. Приношу вам свои соболезнования.

Говоря это, он снова смотрел на меня так, как будто хотел запечатлеть в сознании мою реакцию, буквально сверлил меня взглядом.

– Воды?

Он готов был, кажется, встать из-за стола, чтобы налить мне желтой воды из графина, но я сделал знак: не надо.

Что-то скрывал от меня этот человек. И что-то пытался выведать. Возможно, он мне и не враг. Но я прав, тысячу раз прав в том, что не бросился к нему с откровенностями.

Я опустил глаза. У меня вдруг закружилась голова. Я на миг представил, что то, что он говорит, – правда. И все показалось мне нелепым, смешным и ненужным – весь этот кабинет, решетки, наручники, весь этот разговор. Но я справился с собой, твердо взглянув ему в глаза.

– Почему меня держат здесь?

Он не торопился с ответом, снова внимательно глядя на меня. Потом глухо хлопнул в ладоши, откинулся в кресле и потер подбородок.

– Игорь Рудольфович, вы же хотели рассказать все, правда? Ну, рассказывайте. И никто вас тут не задержит.

Снова молчание. На этот раз паузу взял я.

– А вы… кто?

Он усмехнулся.

– А вы как думаете?

Я почувствовал раздражение.

– Я следователь, – подавшись вперед, сказал он. – И от меня, Игорь Рудольфович, зависит, будете ли вы здесь или отправитесь домой. Вы ведь хотите домой, верно?

– А в чем меня обвиняют?

Он вздохнул.

– Ну, так уж сразу и обвиняют. Мы очень хорошо понимаем ваши чувства, Игорь Рудольфович. У меня самого жена, двое детей. Простите, что возвращаюсь к этому опять. Я знаю, говорить об этом – я имею в виду аварию – вам будет тяжело. Но именно от вас, от правдивости ваших слов, зависит, останетесь вы здесь или вас отпустят.

– Да мне все равно.

Меня опять посетило это видение: он говорит правду. Но я отказывался в это верить! Я должен был взять себя в руки.

– Знаете, Игорь Рудольфович, некоторые ваши ответы наводят на мысль, что вы не совсем еще оправились от…

– Я полностью здоров. И готов с вами говорить. Спрашивайте.

– Расскажите, пожалуйста, об этой аварии. Подробно. И с самого начала.

– Это несчастный случай. Я не справился с управлением. Не знаю почему, но… в общем, я как-то оказался на встречке. Понимаете, мы взяли по пути одного человека, и он…

– Человека? – В его тоне было некоторое удивление. – Ах, да. Ну?

– Ну, это она захотела. А я… В общем, вы не подумайте, что я неуравновешенный или еще чего, просто это был такой день… Я не хотел никого, но не мог отказать ей. Мы его взяли и…

Я вдруг почувствовал странную вещь: мне физически сложно было говорить об этом. Как будто кляп затыкал мне рот. И чем дальше я в это погружался, тем мне было больнее. Точнее сказать, я задыхался.

– И что?

– Ну и… я хотел побыстрей довезти его. До ресторана.

– Какого?

– Я… не помню.

– То есть вы просто превысили скорость, выехали на встречную полосу движения, и получилась авария. Так вы ходит?

– Да, совершенно верно.

Но в моем голосе не чувствовалось уверенности. Я сам ощущал, что что-то тут не так. И он, очевидно, почувствовал это.

Он какое-то время глядел на меня тем же внимательным, вдумчивым взглядом. Я опустил глаза, кусая губы.

– Послушайте, знаю, я виноват. Я ехал слишком быстро и, честно, не знаю, как меня вынесло на встречку. Но…

Я вдруг почувствовал, что говорю что-то не то. Я сказал ему что-то не то и остановился; поднял взгляд.

– Вот, а вы спрашиваете, почему вы здесь. Вы, Игорь Рудольфович, были за рулем; вы оказались на полосе встречного движения, преодолев разделительное ограждение. Вы – к счастью – невредимы; ваша жена погибла. Разве не стоит эта ситуация того, чтобы разобраться в ней досконально? Вы теперь понимаете, почему вы не у себя дома?

– В чем. Меня. Обвиняют? – Я произнес эти слова почти по слогам, с нажимом, глядя ему в лицо.

Он выдержал взгляд.

– Пока ни в чем, – снова откинулся в кресле, закурил. – Вы, конечно, не свидетель, подозреваемый. Если окажется, что все было так, как вы рассказываете, вам, разумеется, не позавидуешь, но наказание тут, в сущности, не столь суровое. А вот если все не совсем так… Вы понимаете? Знаете что, Игорь Рудольфович? Я очень ценю вашу откровенность. В частности, то, что вы не разыгрываете из себя невменяемого или, скажем, не ссылаетесь на то, что машина была неисправна.

– Неисправность машины… можно выявить задним числом.

Опять что-то не то.

Он снова внимательно посмотрел на меня. И в этом взгляде уже чувствовалось уважение: так смотрит, наверное, боксер на ринге на соперника, силу и изобретательность которого признает.

– Верно. Верно, – повторил он, затушив сигарету. Помахал перед лицом рукой. – Вы юрист?

Неожиданный вопрос.

– Никогда не был. А с чего это…

– Извините. Так… Да, знаете, и разыгрывать сумасшедшего тоже невыгодно: вас вмиг выведут на чистую воду, да и юридические следствия – я имею в виду наследство – не так уж и определённы.

Он смотрел на меня своим изучающим взглядом сквозь сизый дым. Все это было похоже на то, что я какая-то рыба, а он – рыбак, пытающийся поймать меня то на одну, то на другую наживку.

Я вспомнил об адвокате. Сговорились они, что ли? Что-то этот – как его? – да, Грунин, говорил мне в конце разговора… Следователь, однако, прервал ход моих мыслей.

– Значит, ДТП. Такая версия. Ладно. – Он снова хлопнул в ладоши, как будто подводя промежуточный итог. – А почему она за день до аварии перевела машину на вас, не знаете?

– Как это?

– Так.

– На меня?

– Да-да, на вас, Игорь Рудольфович.

Я пожал плечами.

– Я об этом не знал. Она обещала подарить ее мне, как свадебный подарок. Значит, сдержала обещание…

Я потянулся к графину, налил себе воды. Руки мои дрожали.

– У вашей жены хороший вкус. «Ягуар XК». Вы ведь неравнодушны к автомобилям, Игорь Рудольфович? Насколько я знаю, в гаражах с самого детства пропадали. Сначала в Навашино, теперь тут, в столице. И профессия у вас соответствующая. Мы съездили на Филевскую эстакаду, поговорили с гражданами Тятиным, Урманом…

– На что вы намекаете?

Что-то в нем прорвалось, это явно. И это что-то не сулило мне ничего хорошего.

– Ни на что. – Он уселся поудобнее. – Я просто хочу, чтобы вы подтвердили: ваше увлечение автомобилями далеко выходило за рамки простого интереса. Это во-первых. А во-вторых, ваша машина была нестандартной, и если бы не точное боковое столкновение…

– Вы все знаете, да? – не выдержал я. – А зачем тогда меня спрашивать? Вы меня хотите обвинить… Вы хотите сказать… – Я задыхался.

– Нет, помилуйте, я как раз вас ни в чем не обвиняю. Но вы признаете этот факт?

– Да.

– Правильно, зачем же отрицать то, что можно всегда проверить. С вами приятно работать, Игорь Рудольфович.

Он вытер пот со лба.

Я наконец, вспомнил то, что говорил мне адвокат. Что именно мне инкриминируют. И мне стало не по себе.

Я вдруг осознал, что этому человеку известно гораздо больше, чем мне, и, наверное, то даже, о чем мы говорили с адвокатом. Он ведь часть системы, которая, в сущности, всемогуща. И он, очевидно, испытал на мне далеко не все методы этой системы, просто хочет добиться от меня признания малой кровью.

– Послушайте, – я едва сдерживался. – Давайте начистоту. Вы сказали, что вам важно выяснить, что было на самом деле. Я сказал вам что. А вы подводите к тому, что… В общем, скажите, чего вы от меня хотите?

– Правды.

А может быть, я переоцениваю их возможности? Было бы все так просто, они сразу бы надавили на меня и заставили подписать все, что угодно. А тут какие-то игры. Значит, и у меня есть свои козыри.

– Игорь Рудольфович? Вы меня слышите? Как вы познакомились с Елизаветой Пеш… простите, с вашей женой?

Я попытался взять себя в руки.

– С помощью сайта. Она как-то оставила отзыв на одну из моих статей. Мы стали переписываться, встретились.

– Вы aihappy.ru имеете в виду?

– Да.

– О вашем сайте поговорим позже. Скажите мне вот что: вы приехали в Москву сразу после смерти родителей, верно?

– Да.

– А что случилось с ними, простите?

– Газ. Взорвался в доме.

– Угу. Извините. А ваша сестра, она раньше уехала или вместе с вами?

– Раньше. Она замуж вышла.

Он задумался, как будто что-то взвешивая.

– И вы живете один?

– Да.

– Скажите, а Елизавета Пеш… ваша жена, она знакомила вас с родителями?

– Нет.

– А вы ее с сестрой знакомили?

– Нет. А какое отношение это имеет к делу?

– Самое непосредственное. Значит, ни вы ее родственников не знаете, ни она ваших. Интересный расклад.

– Она сказала, что мы устроим всем сюрприз. Я не хотел знакомить ее с сестрой. Это верно. Потому что…

Я осекся. Это, в общем-то, было не их дело. Какая им разница, какие у меня отношения с сестрой? Это – не их дело.

– Так почему же?

– Я не успел.

– Выходит, это была ее инициатива, а вы лишь соглашались с ней. Хорошо. Скажите, Игорь Рудольфович, только честно: а как вы намерены были строить свои отношения с ее родственниками? Я понимаю, вы ее любили…

– Люблю.

– …да, любите. Но ведь она публичная персона. В хорошем смысле, разумеется. Мне вот сейчас переслали письмо из хосписа, – того, что на «Спортивной», знаете? – так вот, оказывается, она содержала его на свои деньги. Играла на бирже. У нее ведь MBA… был. Она вела активную светскую жизнь, появлялась в модных ресторанах, на показах моделей. Успевала везде – ну и как вы представляли себе совместную жизнь с ней, девушкой с обложки, вы, судя по сайту и биографии, человек совершенно другого мира?

– Подождите. Что вы сказали?

– Я сказал: как вы собирались жить с дочерью миллиардера?

– Что? Простите…

Я не поверил своим ушам.

– Вы…

– Игорь Рудольфович, – раздраженно продолжил он, – пожалуйста, не ломайте комедию. Вам неизвестно кто такой Сергей Пешнин? Я вполне могу поверить, что вы не читаете «Форбс» и светскую хронику, но политические-то новости вы должны знать? Не в тайге же вы живете? Что вы на меня так смотрите? Я спрашиваю, как вы собирались жить с ней, со своей женой?

Я молчал.

Я снова вспомнил.

Что-то.

Кое-что…

– Игорь Рудольфович, вы язык проглотили?

– Я… Вы, наверное, что-то путаете. Она же…

– Нет, я ничего не путаю. – Он встал, подался ко мне. – Хватит клоунады! Вы меня слышите? Отвечайте!

Но я смотрел сквозь него. Я был ошеломлен. Это – то, что он сказал – объясняло многое: и ее необычную иной раз расточительность, и некоторые привычки, и скрытность, и даже теперешнее мое положение.

– Я… я не знал об этом.

Очевидно, мой голос звучал жалко.

Он наклонился надо мной, вглядываясь. Сигарета, жесткий рот. Я думал, он ударит меня.

– Ладно, – он выпрямился. – Знаете, Игорь Рудольфович, я думал, мы поладим. Честно, я так думал. – Подошел к столу, нажал кнопку. – Кротов! В камеру его.

– Подождите… – У меня вдруг возникло чувство, что мы видимся в последний раз. – Вы мне не верите? Но я действительно…

– У вас будет время подумать. Возможно, вспомните. Кто такая ваша жена. У вас будет очень, очень много времени.

– …Кто ты такая?

– О, проснулся. А ты – кто?

– Лиз, прости, но… Если не хочешь говорить, не надо, но, может быть, тебе хочется поделиться чем-то со мной и ты мне просто еще недостаточно доверяешь, скажи, что я могу сделать для тебя?

– Игорь…

– Знаешь, когда мы только познакомились, я думал, что ты, наверное, не хочешь открывать свое инкогнито, потому что ты замужем. И меня это огорчило. Потом ты сказала, что это не так. Ты знаешь, я с уважением отношусь к тайнам других – по крайне мере пытаюсь, – но это, конечно, не простое любопытство.

– Но ведь и ты о себе ничего не рассказывал.

– Ты не спрашивала.

– Верно. Потому что я знаю о тебе все, что нужно. Какая разница, кем ты был в прошлом? И кто у тебя был в прошлом? Важно, какой ты будешь в будущем. А свое будущее я связываю с тобой. И поверь мне, ты узнаешь все, что необходимо, я отвечу на все твои вопросы – тогда, когда придет время.

– Ты загадка.

– Да, дверца. А ты – ключ! Никакой тайны нет. Скажи, а если ты узнаешь обо мне что-то… нехорошее или, скажем, нечто, что тебя изумит, – ты уйдешь?

– Нет.

– Вот то-то и оно. То, что ты пишешь, не может написать человек злой или недостойный. Я люблю тебя. Очень люблю.

Собственно, а чему я удивился?

Я догадывался, что она из состоятельной семьи. Все: и манеры, и особенности ее речи, и привычка к комфорту, и даже капризы – все говорило о том, что она росла и воспитывалась в любви и достатке, хотя я, разумеется, не мог предполагать того, что она – светский персонаж. Тогда, во время мимолетного разговора о сокровенном, я предположил, что у нее есть нечто, чего она стыдится и, поскольку понимал, что это, с моей точки зрения, может быть совершеннейший пустяк, не стал настаивать. Тот факт, что она оказалась той, кем оказалась, для меня ничего не менял, хотя следователь и думал по-другому.

По-другому думал и адвокат.

– Само собой, Игорь Рудольфович, кто же в здравом уме поверит, что вы не знали, кто такая ваша жена? Можно, конечно, не смотреть телевизор и не читать газет, как вы, но есть же интернет. И поисковые системы.

– Я считал ниже своего достоинства выяснять то, о чем она не хотела говорить.

– Гм… ну в этом весь вы, конечно.

Сказал он это каким-то двусмысленным тоном, то ли шутя, то ли серьезно, при этом как-то особенно осклабясь.

– Вы пришли мне что-то сообщить?

– Скорее поговорить.

– Я вам рассказал все об аварии.

– А что еще было на допросе?

– А вы разве не знаете?

– Нет, – удивился он.

Я передал в нескольких словах то, о чем меня спрашивал Пшенка, и как я отвечал. Что-то скрывать от него у меня не было причин; хочет человек мне помочь за какую-то мифическую мзду, почему нет?

– Я принес вам заключение следственной экспертизы. – Он передал мне папку. – Главный вывод: машина была полностью исправна и, кроме того, была оборудована специальной системой безопасности, касающейся, правда, только водителя.

И он замолчал, как бы выжидая.

– И что?

– Как вы это объясните, Игорь Рудольфович? Только, пожалуйста, будьте откровенны.

Я почувствовал раздражение – второй допрос? – но попытался справиться с ним и ответил спокойно:

– Никак не объясню. Я водил эту машину несколько раз. Она говорила про какой-то тюнинг, подушки безопасности… А как вы себе это представляете? Одна сторона кузова из брони, вторая из жести? – Я усмехнулся.

– Нет, как раз подушки безопасности. Особое устройство. И их «Ягуар Лэнд Ровер» не производит.

Я пожал плечами.

Он опечаленно потер подбородок.

– Вообще-то она всегда на ней одна ездила, насколько я знаю, – сказал я. – Она вообще была одна… Может, по этому.

Довод, впрочем, мне самому показался слабым.

– Ладно. Проблема, Игорь Рудольфович, заключается в том, что в юриспруденции не существует понятия «несчастный случай».

– А какое существует?

– Отсутствие состава преступления.

– А вы продолжаете считать, что я преступник?

Он вздохнул.

– Там, – указал он на папку, – все есть. Если бы, скажем, был гололед. Или внезапная, ничем не обусловленная поломка – скажем, птица разбивает лобовое стекло. Или… Но здесь все иначе. Кто-то понесет ответственность. Если ремонтные работы велись с нарушением, и это стало причиной аварии, виноваты ремонтники. Если кто-то вас подрезал, виноват он. А если вы выехали на встречку намеренно… А ведь там камера была, возле этого ресторана, она вас засняла.

– У меня не было намерения. Я сам не знаю, как это произошло.

Он помолчал.

– Игорь Рудольфович, прошу вас отнестись к моим словам предельно внимательно. Я понимаю, вы не обязаны рассказывать о ваших… гм, отношениях с женой, но возможно, вы поссорились? Или она что-то сообщила вам? Положим – только не сердитесь, – что она вам изменяет. Или, скажем, попыталась вас поцеловать…

Он говорил это вкрадчивым тоном, как будто пытался внушить мне возможные версии аварии. Подбрасывал мне идеи, за которые можно было зацепиться. Я нахмурился.

– Нет. Ничего такого не было.

– Да? А может все-таки?.. Вы попали в автокатастрофу, которую спровоцировали, правда, но в состоянии аффекта.

– Вы мне что, солгать предлагаете?

– Да.

Он спокойно смотрел на меня.

– Вы в своем уме?

Он сделал артистическую паузу: вынул из кармана пачку леденцов, положил один себе в рот.

– Игорь Рудольфович, нам нужна линия поведения. Стратегия, которой мы будем придерживаться.

– И вы считаете, ложь – лучший вариант?

Он взглянул на меня с некоторым раздражением, но тут же, очевидно, взяв себя в руки, улыбнулся.

– Я вам, Игорь Рудольфович, поражаюсь. Вашим способностям… Хорошо. Тут дело не в правде и лжи. Вы же сами писали на сайте. «Нейтральность объектов». У каждого своя правда. Здесь же простой подход: цель оправдывает средства. Не важно, что было на самом деле, важно, чему поверит суд. Вы умереть здесь хотите? Или выйти на волю, чтобы воспользоваться… благами свободы?

Я промолчал.

– Ответьте, пожалуйста.

– Разумеется, я хочу выйти.

– Глупо отрицать очевидное: именно вы спровоцировали аварию. И нам, Игорь Рудольфович, нужно сосредоточиться не на том, сделали вы это или нет, а на том, по какой причине вы это сделали. Вы эту причину назвать не можете или не хотите, поэтому я предлагаю вам версию. Вы были в состоянии аффекта. Не владели собой. Это «причинение смерти по неосторожности», ст. 109. До 5 лет.

– Пять лет?!

– А вы хотите, чтобы перед вами извинились и отпустили на все четыре стороны? Девять трупов!

Я промолчал.

– Срок этот не столь велик, как кажется, учитывая возможную амнистию. Отсидите пару лет и выйдете. Я, в свою очередь, позабочусь, чтобы медиа сохраняли к вам интерес, чтобы вас не ликвидировали в ИТУ…

Я начал кое о чем догадываться. О том, собственно, что лежало на поверхности.

– Скажите, Сергей…

– …Ильич. Можно просто Сергей.

– Скажите, Сергей, а ведь если бы Лиза… если бы моя жена была… обычной, ничего этого бы не было, так?

Я и сам не вполне представлял себе, что вкладывал в понятие «это». Но адвокат меня понял.

– Разумеется. Дочки олигархов не погибают случайно. Будь она обычной девушкой, все уперлось бы в деньги и связи – если бы вам удалось задействовать их, сразу бы и «несчастный случай» образовался. И отсутствие состава преступления. Нашли бы, скажем, птицу, ударившуюся в лобовое стекло. Или обвинили бы ремонтников, не важно, во всяком случае, вас бы освободили. И напротив, если бы вам не удалось откупиться, сфабриковали бы дело так, что вы один виноваты во всем, хотя и без корыстных мотивов.

– А в чем…

– Разница в том, что масштаб совершенно иной. И резонанс. И, главное, мотив. Вы меня, Игорь Рудольфович, удивляете. Это же очевидно. Вы разве не представляете, чем будете владеть, если с вас снимут подозрения? Виллы на Сардинии и Мартинике, недвижимость в Европе и в Москве, акции алмазных компаний, машины и яхты, да мало ли что еще! Ради этого, конечно, стоило рискнуть.

Теперь я кое-что понимал. Вернее, почти все.

– И они считают, что я специально организовал эту аварию, чтобы устранить мою жену? Ради денег? Вы это хотите сказать?

– Да, Игорь Рудольфович! Да, именно так.

Говоря это, он смотрел на меня острым, изучающим взглядом.

– Но ведь это… бред!

В моем голосе, однако, не чувствовалось уверенности.

– Бред, говорите? Игорь Рудольфович, я тоже вначале так полагал. Но тут нужно учитывать не только, кем была она, но и кто такой вы. Версия следствия такова: вы тщательно спланировали эту аварию и реализовали свой замысел хладнокровно и точно. В пользу этого свидетельствуют, повторюсь, особая система безопасности автомобиля, благодаря которой вы не пострадали вовсе, тот факт, что вы намеренно выехали на встречную полосу, а также то обстоятельство, что вы – акцентуированная личность.

– Какая?

– Акцентуированная. Психотип, склонный к риску. И маниакальным идеям. Ну и, соответственно, их реализации.

Я взялся за голову.

– Но все, впрочем, не так просто, – продолжал адвокат. – И у нас есть свои козыри. Это дело нельзя будет сфабриковать, о нем уже пишут газеты. А это значит, что им придется соблюдать форму.

– Что… вы имеете в виду?

– Я имею в виду, что ваш тесть, г-н Пешнин, использует все свое влияние, чтобы отомстить вам за смерть любимой дочери. Чтобы вы, например, погибли здесь насильственной смертью. Но сделать это ему будет не так-то просто, потому что сейчас, благодаря СМИ, к вам приковано всеобщее внимание. И не только ликвидировать, но и осудить вас без огласки у них не получится. А сделать это на открытом процессе, с теми доказательствами, которые есть, не так легко, как кажется. Следовательно, они будут либо собирать доказательства более веские, либо выбивать у вас признание. Так что, Игорь Рудольфович, версия с состоянием аффекта – единственно верная, и на ней нам надо стоять.

– Разве… других нет? – Я чувствовал, что начинаю, вопреки своей воле, соглашаться с ним.

– Есть, но… Допустим, ваша невменяемость. Но это дело слишком хлипкое. Вам Пшенка говорил? Даже если экспертиза вынесет положительный вердикт, у вас будут проблемы с собственностью.

– А вас только она и заботит? – не удержался я.

– И она тоже. И вы. Повторяю, вам пытаются инкриминировать статью 105, «Преднамеренное убийство с отягчающими обстоятельствами», которая, как я уже сказал, предусматривает высшую меру. На практике это будет означать, что вас осудят, шумиха вокруг вашего имени стихнет, и вы погибнете каким-нибудь изощренным образом, в соответствии с представлениями вашего тестя. А в протоколе будет указано «При попытке к бегству» или «В связи с несчастным случаем на стройке». Поверьте, Игорь Рудольфович, я не пугаю вас: такова реальность.

На мгновение я задумался.

– Вы хотите, чтобы я заявил, что она… что я… – Я даже не мог представить себе, что предлагал мне адвокат. – Нет.

Он помолчал, раздумывая. Пожал плечами.

– Хорошо. Во всяком случае, не отвергайте эту идею с порога. Как бы то ни было, нам надо выиграть время. И не говорите Пшенке много. Ссылайтесь на свое состояние. «Не помню», «не знаю» – вот такими должны быть ваши ответы. За то время, пока они будут добывать показания, мы подготовимся к процессу. Игорь Рудольфович, а вы с сестрой давно виделись?

Вопрос был настолько неожиданным, что застал меня врасплох.

– Да… Девять лет назад.

– На похоронах родителей?

– Какая разница? При чем тут она?! И… родители?

– Дело в том, Игорь Рудольфович, что ваша сестра изъявила желание с вами встретиться.

Я испытал странное чувство: боль и сладость одновременно. Ну что ж, пусть увидит меня в тюрьме, хорошее место для свидания.

– Когда?

– Завтра.

– Я… я не знаю.

– Она очень настаивала. Все же вы родные, какие бы отношения между вами ни были.

– А свидание мне разрешат?

– Да, я уже позаботился.

В конце концов, Настя никогда не лгала мне. Кому, как не ей, я могу верить? Я должен знать, что происходит там, во внешнем мире.

Он уже собрался уходить, как вдруг меня осенило.

– Подождите, Сергей… А ведь я в самом деле находился в состоянии аффекта. Всему виной наш пассажир. Ну, этот гастарбайтер, которого мы взяли около Тарасовки. Что с ним стало, кстати?

– С кем? – Адвокат поглядел на меня как-то странно.

– С нашим пассажиром.

Некоторое время мы молча смотрели друг на друга. На лице у Грунина проступило выражение уныния и тоски.

– Игорь Рудольфович, мы, кажется, договорились друг другу доверять, – с оттенком обиды произнес он. – А вы…

– Что стало с нашим пассажиром? – Я буквально прокричал это ему в лицо.

Он выдержал мой взгляд. И тихо, почти по слогам, ответил:

– В машине не было никакого пассажира. Только вы и ваша жена. Больше никого.

* * *

– Понимаете, мы взяли его, потому что она… она так хотела. Я был против, но… не решился ей об этом сказать. Такой момент… венчание… понимаете? Он был какой-то странный. Молчал всю дорогу. И внушил мне такую неприязнь, что… Я его возненавидел. Я не знаю, почему это произошло. Он выглядел… Такой, знаете, азиат. То ли таджик, то ли… Гастарбайтер, одним словом. Лицо такое… смуглое. Одет был в брезентовые брюки, клетчатую рубашку. Сказал, что ему нужно до 110-го километра.

– Какого?

– Да, 110-го, в этом вся и штука. Я знаю вы сейчас скажете, что такого на МКАДе нет, но…

Чем больше я вдавался в подробности, объясняя адвокату суть дела, тем больше понимал, что он мне не верит.

– Послушайте, вы, наверное, думаете, что я свихнулся? Я клянусь вам, что…

– Игорь Рудольфович, успокойтесь…

Впрочем, какая разница, верил он мне или нет? То, что я от него услышал, позволило мне окончательно и бесповоротно понять, что это не простая авария. Если раньше я лишь смутно подозревал, что в этой катастрофе что-то не так, то теперь осознал, что все, что со мной произошло, имеет причину; и вопиюще странный характер этой аварии является не только моим оправданием, но и ключом к этой причине.

Адвокат удалился. А я остался наедине со своими мыслями. В эту ночь я не сомкнул глаз. Ходил из угла в угол, поворачивая ситуацию так и эдак, стараясь совместить все странности этой аварии, понять, что могло значить отсутствие Дервиша. Я не притронулся к пище, которую мне принесли. И когда за мной пришли, чтобы вести на свидание, я долго не мог понять, чего от меня хотят.

Теми же длинными коридорами, со звоном ключей и лязгом засовов, меня доставили в комнату свиданий. Она представляла собой помещение, разделенное надвое толстым, очевидно, пуленепробиваемым стеклом. С моей стороны, как и с внешней, было что-то вроде телефонных кабинок без дверей, в каждой из которых стоял стул и был телефон. Меня провели к крайней.

Она уже была там.

Сидела напротив, в каком-то метре от меня, отделенная прозрачной, но непреодолимой преградой. Смотрела на меня во все глаза.

– Здравствуй… Настя.

– Здравствуй, Игорь…

Я охватил ее взглядом: поношенная кофточка, «гусиные лапки» у глаз, седина в волосах… Как же она постарела!

– Зачем… ты пришла?

– Ты знаешь.

– Нет, я не знаю. Не верю, что моя судьба тебя волнует.

– Как… ты?

Она глядела на меня со скорбью.

– Я? Замечательно. Разве не видно?

– Игорь.

– А зачем ты спрашиваешь? Я в тюрьме, меня обвиняют в убийстве. А в остальном все замечательно. Все просто от лично.

– Игорь, я не могу поверить… Неужели она и ты…

– А почему нет? – Я усмехнулся. – Видишь, хоть в чем-то я тебя перещеголял.

Мне было горько.

– Но как ты с ней…

– Насть, я тебя узнаю. Ты не спрашиваешь, как мне тут, верно? Ну, не хочешь знать подробностей? Считаешь, что мне тут самое место? Тебя больше интересует, как я с ней сошелся, да? А ты, наверное, не знаешь, что я вообще человек известный, в узких, правда, кругах? Кругах, так сказать, мыслителей?

Со мной что-то происходило, и я не управлял этим. Я сделал над собой усилие, чтобы успокоиться.

– Зачем ты пришла?

– Игорь, в газетах пишут, что она… что ты… Там снимки, и…

– Настя, я не убивал. Там… не все так просто, но я не убивал. Ты мне веришь?

Она расплакалась. Кто-то, прервав наш разговор, рявкнул: «Без слез! Свидание будет прекращено!» Она вытащила из кармана платок.

– Конечно… Верю…

Она глядела мне прямо в глаза. Выражение ее лица было суровым, совсем как тогда, когда мы еще были близки; моя строгая старшая сестра.

– Настя… Что бы тебе ни говорили, верь, я не убивал, ты же мне все-таки сестра, Настя…

У меня внутри что-то оборвалось.

– Ты за этим пришла? Это хотела услышать?

Во мне боролись злоба и еще какое-то чувство, более сильное, которому я не мог найти названия.

– Я… хотела увидеть тебя.

– И все?

Я вглядывался в нее. Она отвела взгляд.

– Нет… не все.

– Так говори же! Или ты захотела вспомнить то, из-за чего мы поссорились? Или, вернее сказать, мы и не были никогда близки? Ты опять пришла обвинить меня? Как тогда, на похоронах? Или, наоборот, сказать, что то, что было, было, и все же мы брат и сестра, и проявить милосердие?

Я вытер лицо рукавом.

– Настя, я все помню. Я тебе этого… никогда не прощу. И здесь – даже здесь – я не нуждаюсь в сострадании, ясно? Ты пришла помочь мне или себе? Не молчи, отвечай!

– Тебе.

Она взглянула мне в глаза. По щекам ее катились слезы. О да, слезы – это наше семейное.

– Я тебе не верю.

– Игорь, тебе нужно встретиться… с одним человеком.

– Зачем еще?

– Он обещал… помочь.

– Я тут только и делаю, что встречаюсь. То с одним, то с другим. И все желают мне добра. И все помогают.

– Игорь, я прошу тебя…

– Кто он такой?

– Журналист.

– Ты в своем уме?

– Игорь, – она подалась ко мне, заговорила быстро, сбивчиво, – Игорь, это единственная возможность… гарантия… Он говорил, пока к тебе приковано внимание, отец этой… твоей жены тебя не достанет. У него… этого человека, есть предложение, он объяснит при встрече. Он попросил меня походатайствовать и…

– А тебе они тоже что-то предложили? Не бескорыстно же…

– Игорь…

Мне было плохо. Мне было так больно, как не было с момента, когда я потерял ее. Я даже не имел сил встать и уйти.

– Хорошо, я встречусь с ним.

Я опустил голову, отвернулся. Пусть она мне сестра, но я не мог позволить ей видеть, как я плачу.

Она продолжала говорить что-то, но я не слушал. В трубке прозвучал зуммер. Тюремщик тронул меня за плечо:

– Агишев, на выход…

Только в камере я дал себе волю. Бросился на лежак и разрыдался. Меньше всего я хотел, чтобы кто-то сейчас посетил меня, будь это друг или враг, адвокат или следователь. Я хотел остаться один.

Но явился тот, кого я меньше всего ждал.

Когда я увидел его в дверях своей камеры, в той же грубой робе, рубашке с грязным воротом, когда увидел его прищуренные, с восточным разрезом глаза, его загорелые, натруженные крестьянские руки – ни дать ни взять, сельский гастарбайтер, – когда я увидел его и он сделал мне короткий знак: молчи, я подумал, что схожу с ума.

2

«Кто ты?»

Он не отвечал.

«Что с ней?»

Он смотрел на меня так же внимательно, без выражения и молчал.

«Почему я?»

Возможно, этот вопрос и был правильным. Он скрестил на груди руки и прищурился. Сразу же вслед за этим дверь за его спиной расплылась, превратилась в подобие киноэкрана, где замелькали какие-то кадры. Я не поверил своим глазам: это были кадры моей жизни! Раннего детства, школьных лет. Вот рыбалка на Бугае, игра в «слона» во дворе с ребятами, первый поцелуй с одноклассницей… Кадры сменялись быстро, и я не успевал зафиксировать их в сознании. Это был визуальный эквивалент моей памяти – как будто кто-то решил показать мне фильм обо мне же. Вот дом, родители. Папироса в руках отца и печальное лицо матери. И Настя. Ее отъезд, а затем мой. Гараж, Васильич с Аней. И потом – интерфейс сайта: название статей, тексты и комментарии… И она.

Сколько это длилось? Мне показалось – миг. Настолько я был заворожен происходящим. Последним кадром была авария. Затем все исчезло. Дверь за спиной попутчика вернула свои очертания, и он, выждав некоторое время, словно пытаясь что-то мне внушить, вышел в нее, вышел, как обычный человек.

Меня запоздало настиг страх. Я забился на лежак, не спуская глаз с двери. Но Дервиш не вернулся.

Ближе к утру я все же заснул; и сон, который мне приснился, был, по сути, продолжением визита попутчика – я снова видел своих: Урмана и Васильича, сестру, и вроде я был дома. И за компьютером, и высказывался в очередной раз по какой-то наболевшей (на мой взгляд) проблеме. Во сне была также мама, которая сидела за столом на даче, и курила (чего не могло быть в действительности), и смотрела на меня так же внимательно, как попутчик, были машины, взлетающие над проезжей частью и не разбивающиеся, и была она.

Проснувшись, я долго пытался понять, чем был визит Дервиша, сном или явью? Что-то подсказывало мне: это не видение. Больше того, возможно, ничего реальнее – со времени аварии – со мной не случалось. Но что все это могло значить? У меня было смутное подозрение, что это было какое-то послание, какой-то message. Очевидно, разгадку моей истории следовало искать в прошлом…

Рекомендованный сестрой газетчик появился в тот же день. Это был относительно молодой, моего возраста тип, одетый крайне небрежно – джинсы, куртка – и нагловато улыбающийся.

– Так вот вы какой, – сказал он, едва войдя.

Я не ответил. Настороженность здесь уже стала моей второй натурой.

– А к вам, Игорь, не пробьешься. Вы даже не представляете, сколько препятствий мне пришлось преодолеть, чтобы добиться этого свидания. И ходатайство родственников, и разрешение прокурора, и то, и се… – Он уселся рядом со мной, закинув ногу на ногу. Я встал. – Ну, здравствуйте.

– Чего вы от меня хотите? – Я пообещал ей, что встречусь с ним, но не обещал быть вежливым.

– Вначале познакомимся. Моя фамилия Вакуленко. Евгений Вакуленко. Я сотрудник газеты «Жизнь». Слышали, наверное, расследование смерти Евдокимова? Или откровения «смотрящего по России» Варяга? Или, на крайний случай, историю девочки-зомби? Все это мои проекты.

Самое удивительное – он говорил серьезно. И говорил так, будто я не имел права не знать, о чем речь.

– Я всего это не видел и не читал, извините. Нельзя ли поближе к делу?

Он рассмеялся. Заразительно и так искренно, что я на какую-то долю секунды ему поверил и сам улыбнулся.

– Игорь, ну нельзя же так! Я понимаю, они содержат вас в скотских условиях – даже интернета нет – и не дают никакой информации, и наверняка лгут, лгут на каждом шагу, но зачем же озлобляться? Я слышал о вас самые лестные отзывы. Анастасия…

– Как вы ее завербовали?

– То есть?

– Как вам удалось уговорить ее прийти ко мне?

Он, казалось, удивился.

– Она же ваша сестра. Зачем ее уговаривать. Она вам желает добра. Разумеется, мы посодействовали ей в некоторых вопросах. В частности, взяли на себя обязательство оплатить лечение ее мужа в хорошем пансионате с последующей реабилитацией. Кроме того, вы же знаете, они пять лет стоят в очереди на квартиру, так вот, они получат ее, в Юго-Западном округе, ордер уже подписан, и, конечно, потом будут иметь возможность оформить ее в собственность.

– Вот как.

Значит, они все-таки ей заплатили. Но отчего так щедро? Впрочем, это их дело.

– Надо же, какие вы. – Я взял его тон. – И вы, наверное, думаете, что, помогая ей, получите что-то от меня? Наивные. Мы с сестрой терпеть не можем друг друга, ясно? И все ваши усилия напрасны. Не знаю, чего вы от меня хотите, но вы этого не получите.

Он некоторое время, продолжая улыбаться, смотрел на меня. Потом сказал:

– Вы ее любите.

– Что? Откуда вам…

– Очень любите. И сделаете для нее все, что нужно. И для нас.

Его самоуверенность и мерзкий взгляд, которым он читал в моей душе, смутили меня. Но я не подал виду.

– С чего это вы решили?

– С того, Игорь, что это только болваны могут считать вас жестоким и расчетливым или те, кто сам без сердца. Все эти люди, те, кто верит в эти байки про предумышленное убийство, они ведь не читали ваш сайт. А я, верите-нет, с первого взгляда на ваши статьи понял, что вы способны любить. И будь иначе, меня бы тут не было.

Я не понимал, к чему он клонит.

– Чего вы от меня хотите?

– Денег.

У меня от такой прямоты отвисла челюсть.

– Вам же известно, Игорь, что все люди хотят друг от друга, в сущности, двух вещей: денег и любви. Любви мне от вас не надо, хотя, повторяю, вы на нее способны, как никто другой, мне нужны деньги.

Я вспомнил адвоката.

– Вы наследство имеет в виду? Так я еще…

– Ну что вы. Вы меня обижаете, сравнивая с этими проститутками в дорогих костюмах. Кто у вас адвокат? Грунин? Нет, мы зарабатываем на хлеб более достойно, во всяком случае, не подставляя задницу.

– Гм. Тогда…

– Наше предложение сводится к следующему. Вы обязуетесь предоставить нам исключительные права на освещение всего того, что происходит с вами. А мы, со своей стороны, не оставим вас, что бы с вами ни случилось, а это очень важное для вас подспорье, учитывая, с кем вам придется иметь дело. Эта сделка, не скрою, сулит нам большую прибыль, а вам – гарантию безопасности и справедливого, насколько это вообще возможно, рассмотрения вашего дела.

– Вы что, хотите, чтобы я…

– Чтобы вы продали нам свою историю. С начала до конца.

Час от часу не легче.

– А если я не соглашусь?

– А куда вам деваться? – Он вынул из кармана пачку «Мальборо», щелкнул зажигалкой. – У вас такое положение, что…

Все они курят или сосут леденцы. И все чего-то хотят от меня.

– …такое положение, что не до жиру. Сами посудите: писать про вас все равно будут, и всё небылицы, представлять, какой вы расчетливый злодей, отправили на тот свет свою молодую жену ради пешнинских миллионов. И ТВ тут появится, даю вам слово. И все они будут во все глотки содействовать обвинению, создавать у обывателя мерзкий и отвратительный образ убийцы. Разве вы хотите, чтобы люди вас ненавидели? Родственники и друзья пострадавших в аварии и так, насколько я знаю, намерены устроить над вами самосуд. А адвокат не давал вам газеты?

Я покачал головой.

– Ничего, я принесу. Так вот, вся эта клика будет играть на руку вашим врагам. Вам это надо?

– А вы, наверное, будете изображать из меня кого-то другого? Вы же тоже лжете. В силу профессии.

Казалось, он оскорбился, или сделал вид.

– Игорь, дорогой, то, что вы называете ложью, для многих людей – единственная достойная внимания реальность. Вы в метро ездите? Или только на «Ягуаре»? Посмотрите, что люди читают. Какие книги, какие газеты. Они хотят сказки, понимаете? И, по справедливости, Игорь: не вам говорить о лжи – вы же написали «Нейтральность объектов».

Я снова вспомнил о Грунине, который в качестве довода приводил мне эту статью. В ней я, в общем-то, не выдумывал ничего нового: просто раскрыл буддийский тезис о том, что каждое явление в нашей жизни может быть хорошим или плохим, в зависимости от наблюдателя. Классическая ситуация с полупустым или наполовину наполненным стаканом.

– Во всяком случае, я считаю, что вы лжете.

– А зачем вам правда? Нам совершенно безразлично, что на самом деле произошло с вашей женой. Извините. Повторяю, я не верю, что тут убийство ради денег, но по какой причине это произошло – какая разница? Для нас важно то, что будет продаваться. По справедливости, эта идея следствия – полная мура, ну да они отрабатывают заказ. Если мы сейчас убежденно напишем, что располагаем неопровержимыми данными, будто следствие право, а вы сделаете чистосердечное признание, это не даст нам ничего. Все только будут плеваться и поражаться вашей низости и лицемерию. Но у нас есть другая версия. И знаете, Игорь, я думаю, она недалека от истины.

Я вздохнул и утер лицо.

– Я уже говорил и адвокату и следователю: это был несчастный случай.

Может, рассказать ему все как было?

– Ну да, несчастный случай. Скажите, Игорь, а как вам вообще в голову приходят все эти мысли?

– Какие мысли?

Я почувствовал какой-то подвох.

– Ну, те, которые вы потом излагаете в статьях. Или в постах, как модно сейчас говорить. На сайте вашем.

Я пожал плечами.

– Я не задумывался об этом.

– А вот я, верите-нет, задумался. Вы не бог весть какой стилист, но посещаемость у вашего сайта всегда была неплохая, совсем неплохая для узкого круга «философов жизни». Собственно, вся эта категория – это бездельники, которые никак не могут найти свое место в обществе, а работать им лень. Но ведь вы другой. У вас золотые руки и, надо признать, острый и своеобразный ум. Так вот, являясь до некоторой степени вашим поклонником…

Еще один.

– …являясь вашим поклонником, я попытался проанализировать, а что действительно могло стоять за этой аварией. Хотите, расскажу? Я ведь вообще попал на ваш сайт случайно. Но когда прочитал «Несколько слов об эстетическом гомосексуализме», то долго смеялся. Потом был «Манифест одиночки», который заставил меня задуматься. И наконец – здесь уже серьезно, – «Стыд и совесть: что делает человека человеком». Вы обладаете удивительным талантом писать просто о сложных вещах, несмотря на все эти псевдонаучные названия. И вот что, Игорь: если у этой катастрофы действительно была какая-то причина, то она была вовсе не в деньгах.

– А в чем?

– В идее. Сюжет таков: молодой человек, без определенного рода деятельности, талантливый и амбициозный, но, как это часто бывает, невостребованный в обществе, задумывается о том, что же есть такое стыд и совесть? И приходит к выводу, что это – барьеры между человеком и Богом, между человеком и зверем. Ведь так в вашей статье, правда? И тут его осеняет: единственная возможность проверить это – это совершить преступление, у которого нет мотива и которому нет оправдания. Например, убить любимую женщину. И таким образом, проверить, кто он есть, добраться до своей сути. Почувствовать, как это – находиться по ту сторону стыда и совести… – Он подался ко мне, глаза его блеснули. – Ну как, вы почувствовали?

– Вы… что несете?

У меня засосало под ложечкой.

– Вы… сумасшедший?

– А что это вы так забеспокоились? – Он улыбнулся снова, хищной улыбкой. – Это ведь неправда. Это то, о чем мы напишем. Вам необязательно будет это подтверждать. Конечно, никакого любомудрия там не будет, нашему человеку не до этого, но тот факт, что вы убили за идею, привлечет читателя. Вы ведь, говоря по справедливости, идейный маньяк.

– Вы что, Раскольникова из меня хотите сделать?

– Ну что вы, Игорь. Раскольников по сравнению с вами – ребенок. Вы у нас что-то вроде Пичушкина и Чикатило в одном лице. И самое сильное тут, что и слава вам не нужна, и не болезненное удовольствие: вам нужно вопрос разрешить!

Я помолчал, потом сказал:

– Знаете…

– Женя.

– Знаете, Женя, тут некоторые считают, что я сумасшедший. Но я все больше убеждаюсь, что я-то как раз нормальный. А вот мои посетители…

Он снова искренне, заразительно расхохотался.

– Пять баллов. Но, согласитесь, эта версия гораздо убедительнее, чем версия следствия. Ведь вы, – он снова улыбнулся своей фирменной улыбкой, – чудовище и есть. Не материальное. Человек, которому приходят такие мысли и который их реализовывает, – уже не человек. Бог, зверь, кто угодно, но не человек.

– Знаете, вы мне надоели. Почему бы просто не написать так, как было? Я понимаю, вы не поверите, но думаете, я не сокрушаюсь по поводу… всего этого?

– А как было?

Мне тяжело было снова объяснять все незнакомому человеку, снова возвращаться к аварии, и я промолчал.

– Дело в том, Игорь, что в несчастный случай никто не поверит. Вот это-то и сочтут настоящей ложью. Лучше уж версия следствия.

– А если… – я вдруг почувствовал, что меня несет куда-то под откос, – если я вам скажу, что по пути мы подобрали человека, который попросил подвезти его до места, которого не было, и после аварии его не обнаружили в машине? И что этот человек был у меня недавно вот здесь, в этой камере?

Он усмехнулся.

– Я сказал бы: это сюжет.

Он не стал требовать от меня немедленного ответа и сказал, что зайдет через несколько дней, а я тем временем обдумаю предложение. Он мог и не затрудняться: я и без этого был согласен. Не то чтобы его аргументация меня убедила, но я решил из двух зол выбрать меньшее: раз уж общаться с журналистами мне все равно придется, так лучше, наверное, выносить одного, чем многих… Он был прав: мне не было безразлично, что обо мне подумают. Особенно друзья. Меня не пугала абсурдная версия, которую он выдумал, – напротив, я решил не защищаться и не оправдываться, будучи уверен, что никто не поверит в эту дичь. Кроме того, он, уходя, предложил мне нечто, что соответствовало и моим непосредственным намерениям. А именно: изложить письменно мою «историю».

Ему нужны были факты; я же надеялся, что сквозь ткань моей «автобиографии» проступит то, на что намекал Дервиш.

Я попросил у надзирателя карандаш и бумагу, сказав, что хочу сделать заявление. И погрузился в работу.

Вот что – за несколько дней сосредоточенного воспоминания – я написал (кое-что я вымарал в связи с последующими событиями).

Агишев И. Р.

Из материалов дела

…Где искать?

Ведь моя жизнь, положа руку на сердце, не сильно отличается от жизни любого другого человека.

Или в тех самых мелочах, в тех самых «общих местах» моей жизни и кроется ответ, и мне следует рассмотреть себя под лупой с самого детства? Или я должен вспомнить то именно, что отличало и отличает меня от других, судьбоносные и поворотные моменты, ведь это логично?

Я не знаю, честно.

Как получится, так получится.

Родился, учился, женился… Все-таки я не вижу смысла описывать всю мою жизнь до сегодняшнего момента, так как много в ней, как и у всякого другого человека, лишнего и неинтересного.

И зачем я обманываю сам себя? Чего я боюсь? Ведь я очень отличался от других, с самого детства. И, возможно, тут и кроется разгадка.

В детстве я был любознателен, наивен и, как любила говорить сестра, «болезненно восприимчив».

Как сейчас помню, был у нас во дворе хромой бездомный. И мы с мальчишками любили его дразнить – то палку у него, заснувшего на скамейке, украдем, то ударим его и убегаем. Не помню, как его звали. И вот этот калека как-то поймал меня, как-то ему это удалось, не помню каким образом. Я думал, он меня побьет, но он потащил меня к себе в сарай (мы жили на частном секторе) и долго рассказывал о своей жизни. Предлагал выпить. Играл на расстроенном баяне. Рассказывал, заливаясь слезами, о войне, о первой любви. И мне, ребенку, вначале жутко было страшно и хотелось дать стрекача, а потом жалко его, и, наконец, я проникся к нему чем-то вроде симпатии, и мне было больно и стыдно вспоминать, как мы до этого с ним обращались. Я не перестал водиться с мальчишками; но в их забавах с этим бездомным больше не участвовал. А потом он куда-то пропал. А сарай сгорел.

Или еще…

Помню, как-то в одну из своих командировок отец, помимо конфет мне и сапог матери, привез Насте джинсы. Настоящие, американские. Не все тут меня поймут, но те, кто родился в СССР, знают, что значил тогда для девушки такой подарок. Не помню, по какому поводу она надела их в школу (вообще-то, тогда такое не приветствовалось, но началось уже то, что называется «перестройка»). И их порезали. В раздевалке на физкультуре. Не спрятали, заметьте, не украли, а именно порезали – так, что восстановить было нельзя. Я думал, Настя сойдет с ума. Она тогда закрылась в своей комнате, никого не пускала и чуть не отравилась таблетками. А я всем сердцем страдал и сочувствовал ей, хотя, в общем-то, не мог понять, как можно так убиваться из-за вещи.

Вы спросите, зачем я обо всем этом рассказываю? Ведь такие эпизоды – проявления необъяснимой жестокости людей или несправедливости судьбы – встречаются на каждом шагу, и у всех без исключения есть этот опыт, и каждый из нас принимает это и учится жить в согласии с миром, в котором, помимо недостатков, есть и неоспоримые достоинства? Да, все так. Только я с этим никак не мог примириться. И жить в таком мире не мог. И каждый такой эпизод – а их было множество – всякий раз был для меня откровением, и потрясал меня и подавлял, как в первый раз.

Собственно, я этим жил. Эти случаи как бы прорывали ткань повседневности, открывая мне что-то общее. Нет необходимости добавлять, что я вел дневник и в нем пытался разобраться, почему так происходит и что я должен с этим делать. То, что этот газетчик назвал «любомудрием» или «философией жизни», для меня было важнее, чем деньги или карьера (понятие, которое тогда уже начало входить в обиход). Это было – основное.

Вначале, впрочем, мои размышления были связаны с нашим материальным положением: я искренне не мог понять, почему и мать и отец вынуждены работать допоздна за копеечную зарплату, отец – на заводе, мать – в школе-интернате, почему сестра вынуждена носить обноски, почему я, в конце концов, всегда остаюсь один и ни у кого не хватает на меня времени? Этих «почему» было бесконечное множество, и, войдя в более или менее сознательный возраст, я твердо решил, что у меня все будет по-другому.

Интуитивно я понял, что для того, чтобы реализовать мои намерения, нужно хорошо учиться. Так же, как старшая сестра. Или лучше. Не все мне удавалось – в частности, химию и физику я не переносил, но закончил школу я вполне сносно, хотя и без отличия (Настя претендовала на медаль).

Я тут не останавливаюсь на самой школе, на том, что там происходило: нахождение «в коллективе», борьба за место в иерархии, компании, девочки, драки – все это было и через все это я прошел, не приобретя, в сущности, друзей или врагов. Я не уклонялся от «мужского» выяснения отношений и, пользуясь тем, что хорошо учился, помогал кому нужно было, но все же, не будучи «чужим», так и не стал «своим». Я знаю, многие считали меня странным – время от времени моя сущность пробивалась наружу, и я выражал искреннее недоумение по поводу школьных законов (которые, конечно, представляли собой законы общества в миниатюре), и тогда все вокруг приходили в краткое состояние ступора, а я, опомнившись, опять залезал в свою раковину. В общем, я, будучи не такой, как другие, притворялся таким, как все. У меня даже была девушка – довольно невзрачная особа, ни фамилии, ни имени, ни лица которой я даже не помню.

Кстати, о девушках. Знакомство с ней, по сути, вычеркнуло из моей памяти всех, кто был «до», но нужно признать, что в школьные годы я настолько был озабочен своим желанием «вырваться», что то, что у меня нет достойной подруги, никак не задевало моего самолюбия. Наверное, я подспудно осознавал тогда, что каждый человек приходит в этот мир один и уходит один – по крайней мере, в отношении себя я так считал.

Я хотел уехать. Вырваться из этой удушливой атмосферы нужды и безысходности. Жить по-другому.

Как человек.

Обычная история, скажете вы? Да, обычная. Но до тех пор, пока она не становится личным переживанием – и я, и сестра слишком много перенесли, чтобы навсегда постараться забыть Навашино.

Разумеется, в конце концов мы оба покинули этот город.

И Настя уехала первой.

Почему-то мне никогда не приходило в голову, что она тоже имеет право на самостоятельную жизнь. Очевидно, мне представлялось, что так будет всегда: она будет напряженно учиться, работать в поте лица (в прачечной, в столовой), ухаживать за родителями и еще приглядывать за мной. Но оказалось, что у нее свои планы.

Как сейчас помню, она пришла домой (было 28 мая), прошла в комнату и, вытащив чемодан, стала собирать его. Сказала, отвечая на вопросительный взгляд матери: «Мама, я уезжаю». И продолжила собираться – с решительным лицом. Мать, вязавшая что-то, уронила спицу. Потом заголосила, они обе расплакались, обнялись. Но Настя не изменила своего решения, несмотря на то, что отец, когда пришел, пробовал даже пригрозить ей. Родители и не в силах были ей помешать – характером она была самой сильной в нашей семье, и никакие угрозы, увещевания или попытки воззвать к ее жалости не возымели действия. Она сказала, что едет в Москву, поступать. И оттуда позвонит.

Я помню свое чувство в тот момент. Сложное чувство. С одной стороны, я был рад за нее и отчасти даже любовался ее решительностью и твердостью, подспудно понимая, что никто не вправе отнять у нее шанс; но с другой – я оставался один, и те обязанности, которые несла она, теперь автоматически перекладывались на меня, и перспективы моего отъезда были теперь более чем туманными… Я почувствовал себя обманутым, брошенным. Но ничего не сказал.

Настя не поступила. Может быть, даже не поступала. Как я узнал позже (на похоронах, когда мы разругались), она уезжала, чтобы выйти замуж. Только для этого. Чтобы самой устроить свою жизнь и потом, возможно, жизнь родителей. Я тогда ей наговорил много лишнего, накричал на нее – но, в сущности, я не был вправе упрекать ее. На ней все в нашей семье держалось, и кто занимался моим воспитанием, хотя бы в урезанном виде, если не она? Она, так же как и я, понимала, что родители – это большие дети, и им нужен уход, что они не способны и никогда не были способны ни содержать нас по-человечески, ни воспитать, и она, возможно, собиралась вернуться.

Потом. Во всяком случае, мне хотелось бы так думать. Потому что она, после своего отъезда, приехала только раз – на похороны.

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию книги.