Читать онлайн книгу «Убийства в Солтмарше. Убийство в опере» автора Глэдис Митчелл

В том, чтобы рассказывать от первого лица, в особенности когда речь идет об убийстве, есть масса неудобств. Однако я был замешан в этом деле с самого начала и до конца, видел столько всего и в таких разнообразных ракурсах, и с таких разных точек зрения, что не могу оставаться в стороне и вести рассказ беспристрастно.

Я учился в Оксфорде и уже готовился к адвокатуре, когда скончался мой дядя-холостяк, оставив мне тридцать тысяч фунтов с условием, что я стану священнослужителем. Моя мать и сестры жили на двести пятьдесят фунтов в год, да еще я задолжал отцовскому другу сэру Уильяму Кингстону-Фоксу, который помогал оплатить мою учебу. Я быстренько ухватился за такую возможность и три года проработал в трущобах Ист-Энда. Потом сэр Уильям рекомендовал меня преподобному Бедиверу Куттсу, викарию деревни Солтмарш, и я стал его помощником.

Мистер и миссис Куттс мне не нравились, зато нравились Уильям и Дафни. Дафни, когда мы познакомились, было восемнадцать, а Биллу, то есть Уильяму, – четырнадцать. В Дафни я, нечего и говорить, потом влюбился. Точнее, сразу. Дафни и Уильям приходились старому Куттсу племянниками и носили ту же фамилию.

Теперь я понимаю: бикфордов шнур начал тлеть в тот роковой день, когда миссис Куттс узнала, что наша служанка, спокойная, вежливая и весьма хорошенькая деревенская девушка по имени Мэг Тосстик, ждет ребенка. Сама Мэг знала об этом, наверное, уже месяца три, но держала рот на замке, а нервы свои – на привязи. Что по меньшей мере очень похвально, ибо забеременеть, не будучи замужем, да еще у такой хозяйки, как миссис Куттс, – от эдакого впору биться в истерике (не мое выражение, а Дафни).

К чему привело открытие миссис Куттс, представить нетрудно. Девушку погнали прочь, хоть она и говорила хозяйке, что отец поколотит ее и вышвырнет на улицу, если она лишится работы; этот старый черт неизменно являлся на обе воскресные службы – он выполнял у нас обязанности жезлоносца.

Еще миссис Куттс сказала мужу, что за Мэг следует возносить общественные молитвы.

Если в Куттсе и было чем восхищаться, так лишь тем, что, несмотря на весь трепет перед женой, он никогда не позволял ей вмешиваться в свою работу. Дома она властвовала безраздельно, а в церкви, как и велит женщинам Библия, вела себя смиренно.

Общественные молитвы, ответил он жене, начнут возносить, буде того пожелает сама девушка, а потом спросил у меня, пойду ли я к Мэг домой попытаться урезонить ее отца или же ему пойти самому. Я, нечего и говорить, предоставил это ему.

В конце концов Мэг взяли к себе мистер и миссис Лори, хозяева таверны – необыкновенно, кстати, друг на друга похожие, – и обещали о ней позаботиться. Я не знал, заплатил ли им Куттс, скорее всего заплатил. Хоть он мне и не нравился, когда дело касалось его прихожан, старик вел себя исключительно достойно. Да еще выходка жены задела его за живое. Так или иначе больше мы о Мэг Тосстик ничего не слышали, до самого рождения ребенка.

Первой новость, нечего и говорить, узнала миссис Куттс.

– Ну вот и дождались, – сказала она, войдя в кабинет, где мы работали с Куттсом, сняла нитяные перчатки и, расправив, положила на маленький столик красного дерева, доставшийся ей в наследство от матери. Столешница его была выложена квадратиками эбенового дерева и светлого дуба, но в шахматы никто в доме не играл, и потому на столе помещался маленький недорогой граммофон и две жестяные коробки от сигарет. Голубая жестянка с золотыми буквами – для новых игл, желтая с красными – для использованных. Я к этим жестянкам был неравнодушен, потому что мы с Дафни частенько заводили граммофон и танцевали.

Миссис Куттс сняла довольно уродливую коричневую шляпку, водрузила ее на граммофон, привычным жестом поправила волосы.

Супруга викария была высокая сухопарая дама с тонкими светлыми бровями и темными глазами, столь глубоко посаженными, что разобрать их цвет я не мог.

Упрямая линия рта и срезанный подбородок сводили на нет все попытки носа придать лицу благородно-добродушное выражение.

Миссис Куттс уселась в единственное удобное кресло, тяжело вздохнула и принялась нервно постукивать по обитому кожей подлокотнику. Именно ее нервозность меня всегда и раздражала. Руки у нее были красивые – длинные сильные пальцы. Она неплохо играла на пианино.

Как обычно, миссис Куттс немедля начала цепляться к своему благоверному, который, к моей тихой радости, не обратил на ее приход никакого внимания, только языком недовольно цокнул.

– Тебе нечего сказать, Бедивер? – осведомилась она.

– Нет, дорогая, вроде бы нечего, – ответил ее муж. – Ты не могла бы перестать постукивать? Это мешает мне сосредоточиться на проповеди.

– Если выступление получится таким же, как в прошлый раз, совершенно не важно, сосредоточишься ты или нет, – сурово сказала миссис Куттс.

Замечание, нечего и говорить, было справедливое. В прошлый раз он и на сорок процентов не выложился.

– Ты меня обяжешь, дорогая, если не будешь называть мои проповеди выступлениями. – Старикан отложил перо, отодвинулся вместе со стулом и повернулся к жене. Я уже поднялся, чтобы выйти, но он жестом велел мне вернуться к работе. Я проверял для него цитаты из классиков.

– Вижу, не видать мне покоя, пока я не узнаю все новости, – добавил он. – Так раскрой мне душу, милая Кэролайн, и будь краткой. Проповедь нужно дописать сегодня. Завтра, как ты знаешь, мне предстоит судить матч.

Он встал, снял пенсне и одарил спутницу жизни слабой улыбкой.

Куттс был мужчина средних лет с суровым лицом и голубыми глазами. Здоровенный такой субъект, с легким наклоном торса, характерным больше для спортсмена, чем для человека, проводящего много времени за книгами. Ручищи у него были волосатые, челюсть – как у профессионального борца, под брюками обрисовывались мускулистые ноги.

Выглянув в окно, викарий вдруг заревел: «Эй! Эй там!!» Я даже подпрыгнул от неожиданности. Оконное стекло в старой раме задребезжало, а миссис Куттс испуганно вскочила.

– Не волнуйся, дорогая. Там Уильям с курами. Мальчик – сущее наказание. Буду рад, когда каникулы закончатся; правда, он нужен на игре в крикет против Мач-Хартли. Нам недостает одного игрока, потому что сэр Уильям посадил Джонстона за браконьерство. Да уж, сэр Уильям скорее отпустит матереубийцу, чем браконьера. Вот досада! Джонстон – неплохой подающий.

– Какое мне дело до крикета! Меня беспокоит этот злосчастный праздник – Августовский выходной[1].

– Ты про состязания? – Уведя разговор от своей последней проповеди, Куттс взбодрился.

– Я не про состязания, Бедивер, хотя и не сомневаюсь, что другие деревенские дела тебя не интересуют.

Старикан испустил вздох и опять заметно сник.

– А какие там могут быть дела, кроме обычных?

Супруга, увидев слабое место в его обороне, мигом сделала подачу:

– Если ты понятия не имеешь о том, что творится в деревне, то не по моей вине. Я неоднократно пыталась поставить тебя в известность. И должна тебе заметить, даже рискуя показаться навязчивой: безобразия, царящие на этих праздниках, необходимо пресекать. Если все пустить на самотек, деревня завоюет себе славу Содома и Гоморры. Твой несомненный долг объявить в ближайшее воскресенье с кафедры, – а в следующее воскресенье повторить, – что ты публично заклеймишь тех, кто на празднике в парке сэра Уильяма Кингстона-Фокса станет попирать законы нравственности и добропорядочности.

– Но, девочка моя дорогая, – ответила, собравшись с силами, отбивающая сторона. – Во-первых, епископ увидит в подобном заявлении дешевый трюк для привлечения народа в церковь, а во-вторых, откуда мне, скажи на милость, знать, как ведут себя деревенские на празднике? Ты не хуже меня помнишь, что вся моя деятельность сводится к помощи в установке чайного шатра и проведению детских состязаний – да и то если не помешает мое участие в соревнованиях по крикету. Вечером, как тебе отлично известно, я возвращаюсь сюда, закрываю окна и включаю радио. Когда люди танцуют и резвятся, священник им без надобности.

– Тебя ничто не трогает, Бедивер, пусть хоть вся деревня в ад провалится, – горько сказала она. – Вот и результат: и Мэг Тосстик, и все прочее. Кстати, меня даже не удостоили чести ее лицезреть, вот так! Нет, правда, положение в деревне…

– Послушай, Кэролайн, – Куттс опустился на стул, свесил между колен волосатые ручищи, – давай смотреть фактам в лицо. Все я отлично знаю. И все это сущие пустяки. Тебе знакомы здешние порядки, и не такие уж они и скверные. Я не раз в подобных случаях проводил обряд венчания и готов доказывать тебе и любому другому моралисту, что ничего сугубо греховного в таком положении вещей нет. Вот если парень не хочет жениться – дело другое. Однако, будь оно неладно, деревня маленькая, и каждый на виду, и ему обычно некуда деваться. Что же до той бедняжки в таверне, то, думаю, она еще слишком слаба и не может принимать гостей, даже тебя! А теперь, если это все…

– Нет, не все. – Миссис Куттс сложила и развела ладони. – Не все, – повторила она.

В комнате царила тишина, только муха жужжала на оконном стекле. Бедивер Куттс, женатый уже девятнадцать лет, терпеливо ждал.

– Как я сказала, я пошла ее навестить. Ребенок родился сегодня в два ночи. – Руки у миссис Куттс дрожали, лицо от негодования перекосилось. – Бедивер, мало того, что меня к ней не пустили, так еще, если верить миссис Лори, которая со мной едва разговаривала, Мэг Тосстик не желает сообщать имя отца и никому не показывает ребенка. Она непоколебима. Конечно же, все подозревают самое худшее. Это просто ужасно. А миссис Лори ей еще и потакает!

– А что здесь ужасного? – поинтересовался викарий, разворачиваясь вместе со стулом и берясь за перо.

Куттс стряхнул с пера чернила на промокашку.

– В любом случае… – Миссис Куттс покраснела и стала похожа на сморщенное райское яблочко.

Мне очень хотелось уйти, но я боялся их спугнуть.

– И не просто вздор, а вздор опасный. Слышишь, Кэролайн? Больше этого не говори. Сэр Уильям – наш друг и мой покровитель. Тот, кто такое измыслил, заслуживает каторги! Отвратительно! – раскричался Куттс. Лицо у него покраснело, глаза налились кровью, словно у пьяницы, дышал он как после пробежки. Волосатые ручищи с силой вцепились в подлокотники. Потом он неожиданно обмяк и заговорил тише:

– Знаю, даже лучшие из женщин любят пикантные историйки. Но, пожалуйста, Кэролайн, оставь в покое Кингстон-Фокса!

Миссис Куттс поднялась, взяла шляпу и перчатки. Не говоря ни слова, она вышла из кабинета.

– Порой я готов проклинать все праздники, – сказал он. – Причем, по общему мнению, Уэллс, она права. Да, деревенские ведут себя неприлично. Однако меня это как-то не волнует и никогда не волновало.

Да, нечего и говорить, миссис Куттс не без странностей. Ведь замужняя женщина, пусть и нет своих детей, но – и только старик Куттс этого не понимал – она совершенно не выносила, когда местные жители предавались безыскусным сельским утехам – плеснуть приятелю воды за шиворот на деревенском празднике, поваляться с подружкой на травке или прогуляться с ней в обнимку вечерком. Понятия добра и зла тут были ни при чем. Просто у нее имелся пунктик, что любые сексуальные отношения – вещь страшно неприятная и нечистая. А вообще-то деревенские вели себя почти пристойно. Молодые люди крутили любовь, а если это приводило к последствиям, шли к священнику и просили сделать оглашение. В целом то была нормальная публика, и к данному вопросу подходили они вполне практично. Иногда парни, ухаживая за девушками, заранее копили деньги на свадьбу, а уж если что-то случалось, а парень проявлял нерешительность, мы со стариной Куттсом его подталкивали – тихонечко или посильнее – к женитьбе.

Нечего и говорить, странно, что Мэг Тосстик ни в какую не соглашалась назвать имя отца, но я не понимал, какое до того дело миссис Куттс. К сожалению, у Мэг была подпорченная кровь. В Моут-Хаусе, где теперь проживают супруги Гэтти, раньше размещалась частная лечебница для душевнобольных. Однажды ночью одному пациенту удалось бежать, и он изнасиловал нескольких женщин и убил троих мужчин. Мэг была потомком того сумасшедшего и некоей Сары Парсетт. Кэнди, Боб Кэнди, работавший в таверне барменом, а по совместительству еще и вышибалой, тоже происходил по прямой линии от того несчастного. Между прочим, Боб ухаживал за Мэг Тосстик. Однако, будь он отцом ребенка, отчего бы ему не признать его и не жениться? Когда я без обиняков повел о том речь, он только сердито на меня покосился и сплюнул; я сделал вывод, что отец не он и что произошедшее немало его злит. И я, нечего и говорить, отступился. Какой смысл изображать сурового пастыря?

За чаем разговор опять пошел о предстоящем празднике. Для его проведения арендуется парк сэра Уильяма; две трети выручки сквайр отдает в фонд церкви. Устроители аттракционов платят пять фунтов наличными и дают нам шатер – в обмен на разрешение взимать с народа деньги за катание на карусели, качелях-лодочках, метание дротиков и стрельбу на призы. Аттракцион «сбивание кокосов» мы устраиваем сами; старый Лори, хозяин таверны, достает нам кокосы в несметном количестве через своего приятеля на лондонском рынке. В позапрошлом году мы сколотили помост, а для защиты зрителей натягиваем теннисную сетку. Мы с Уильямом руководим этим аттракционом в перерыве между иннингами крикетного матча с командой соседней деревни – еще один непременный атрибут Августовского выходного – и получаем пятьсот процентов прибыли. А на время матча нас заменяет старый Лори, и это очень с его стороны любезно, потому что каждый год он пытается добыть разрешение на торговлю пивом, и каждый год городской совет, возглавляемый сэром Уильямом, следуя рекомендации Куттса, который, в свою очередь, покоряется неизбежному в лице супруги, отвечает ему отказом.

Лори никогда не держит за это зла. Добродушный такой тип.

В следующую среду за чаем миссис Куттс заявила, что не представляет, как рассадит пятнадцать почетных гостей на девяти складных стульях, и послала Дафни попросить стулья у миссис Гэтти. Дафни схватила под столом мою ладонь и быстро сжала три раза, что у нас означало сигнал SOS. Она боялась идти в Моут-Хаус одна, ибо у миссис Гэтти – такая полная женщина безмятежного вида и всегда в очках с золотой оправой – в голове сплошные тараканы. Она любит сравнивать людей со «зверями полевыми и лесными»[2]. В высшей степени необычно и поучительно, если у тебя ум настроен на философский лад.

Меня она считает козленком. То есть буквально. Однажды она привязала мою ногу к ножке стола скользящим узлом. Теперь-то, нечего и говорить, я ее хорошо знаю, и когда прихожу, – а прихожу я к ней часто, поскольку муж у нее все время в разъездах и ей одиноко, – то сажусь на один стул, а на другой кладу ноги. И представьте, действует: она считает жестоким привязывать животное за шею. Что в маньяках хорошо – так это их замечательная логика. Стоит вам принять их точку зрения и беспокоиться больше не о чем – если они не склонны к убийству; тогда уж принимать их точку зрения совершенно незачем, если опять же вы не настолько философ!

Итак, после чая мы с Дафни отправились в Моут-Хаус. Он находится недалеко от деревни, чуть в стороне от главной дороги. Типичный старинный дом мрачного вида, прячущийся среди кустарников, а вокруг высокий кирпичный забор с большими воротами.

Мы прошли по дорожке, позвонили в дверь и были впущены лично миссис Гэтти, поскольку она держала только двух служанок – горничную и кухарку, и у горничной был выходной. Кухарка дверь никогда не открывала из принципа. «У меня другие обязанности», – говорила она, и что тут возразишь? Миссис Гэтти часто сравнивала кухарку с уткой, но поскольку та была из Эйлсбери, где к разведению уток относятся трепетно, то принимала это за комплимент. Ну, оно и к лучшему.

Миссис Гэтти провела нас к себе в будуар – бывшую палату для буйных. Усадив нас и закрыв дверь, она на цыпочках прокралась к своему стулу, уселась и взволнованным шепотом сообщила:

– Здорово! – сказал я, пребывая, нечего и говорить, в полном недоумении.

Дафни вздрогнула и послала мне нервный взгляд. Я перешел к цели нашего визита.

– Э… не могли бы вы дать нам пару раскладных стульев для праздника?

– Я и три дам, только никому не говорите. То есть насчет моего Джексона. Не говорите, ладно? Мне мистер Берт сообщил. По-моему, вышло просто чудесно. Так не рассказывайте!

Мы пообещали никому не рассказывать, и еще я пообещал прислать за стульями скаутов с тачкой.

Миссис Гэтти не подвела, и мы получили три отличных стула. В тот вечер Дафни меня поцеловала, и вообще все было прекрасно за исключением похождений Билла. Впрочем, завершились они счастливо, и мы благодаря им получили еще двух – причем неоценимых – помощников в подготовке к празднику.

Старый Куттс, пока мы с Дафни ходили к миссис Гэтти, куда-то отправился и к нашему приходу не вернулся, и потому я засел в кабинете и занялся арифметикой – нужно было сделать разные подсчеты для закупки продуктов и игры в кокосы. Дафни взяла на себя список призов. Миссис Куттс отправилась на кухню портить ужин и настроение кухарке. Уильям пришел и снова ушел, и все, нечего и говорить, было отлично.

В десять вечера зазвонил телефон, и истеричный женский голос потребовал немедленного прибытия Куттса в Бунгало – это дом в районе каменоломен. Поскольку предоставить Куттса я не мог, то побежал сам, не забыв сунуть в карман молитвенник. Из невнятных выкриков звонившей я заключил, что кто-то из живущих у каменоломен, будучи в подпитии, свалился в карьер. Ограда там была никуда не годная, а потом какой-то хулиган и вовсе ее сломал. Позже ее починили, но только с одной стороны – как раз там, где никто не ходит. Проживал в Бунгало один тип по имени Берт, здоровенный такой верзила… впрочем, о нем в другой раз.

Полторы мили от дома викария до Бунгало я шагал добрых сорок минут. После поворота с главной дороги пришлось почти все время идти в гору по невообразимо кривой каменистой козьей тропе. Она вилась вверх по уступам прибрежных холмов с той стороны, где располагались карьеры, а потом спускалась к морю через заросли папоротника, дрока и вереска.

Пустынный берег бухты с песчаными дюнами ничего интересного собой не представлял – там можно было разве что купаться, загорать, да любоваться пещерой, небольшой и совершенно не примечательной. Я не понимал, кто в здравом рассудке мог построить дом в такой открытой и уединенной местности. Хотя теперь-то, нечего и говорить, понимаю.

В холле и еще в одной комнате горел свет. Подойдя к двери, я услышал сверху странное царапанье, но подумал, что это кошка. Взяв молоток, я постучал в дверь, и тут какой-то негодник резко ее распахнул – у меня даже молоток выскочил из руки; я перелетел через порог и едва не рухнул на пол. Не успел я извиниться за такую манеру входить, как дверь захлопнулась и мужской голос произнес:

Другой голос, принадлежавший Уильяму Куттсу, воскликнул:

А третий голос, женский, который я сорок минут назад слышал по телефону, сказал:

Меня проводили в освещенную комнату, и в течение следующего часа, пока я оставался в Бунгало, и потом, когда мы с Биллом шли домой, он поведал мне некую таинственную историю. Уильям, сам по себе на редкость безвредный ребенок, непременно ухитряется влезть в любую неприятность, которая происходит в непосредственной близости. Когда он был еще в начальной школе, там случился пожар, и именно Уильяму, единственному из девяноста с лишним учеников, пришлось вылезать через слуховое окно и прыгать на растянутую внизу простыню. Вскоре после этого Куттс забрал его из школы: мальчика наказывали за то, что он воевал с дразнившими его ребятишками. Старик написал директору разгромное письмо и перевел племянника в другую школу.

Учитывая, что Уильяму пришлось ставить рекорд по прыжкам из окна исключительно по своей вине – он в ту минуту пытался тайно проникнуть в дом после ночного набега на директорский сад, – Куттс, по моему личному мнению, обошелся с директором слишком сурово. Впрочем, не мое это дело.

Глава II

Фортели обитателей Моут-Хауса и фортели в Бунгало

Приключения Уильяма Куттса начались в тот же день, среду, когда скауты, захватив тачку, отправились в Моут-Хаус забрать обещанные стулья для праздника. Миссис Гэтти любит молодежь и потому пригласила ребят в столовую, накормила лепешками и угостила домашним имбирным пивом и самодельными ирисками. Потом все отправились со стульями обратно, а Уильям, как старший патрульный, любезно предложил хозяйке помочь с мытьем посуды. Миссис Гэтти это чрезвычайно понравилось, так как горничную она отпустила, а кухарка все силы отдавала приготовлению обеда. Было семь вечера или полвосьмого, еще светло, хотя погода никуда не годилась для конца июля. Я вообще не могу припомнить другого такого дождливого и противного лета. Мы очень надеялись, что в день праздника будет ясно.

Домой Уильям явился донельзя взволнованный, и я удивился; такие ребята – крепкие, сильные, всегда веселые и спокойные – ни с кем не ссорятся, ни на кого не обижаются, даже в школе. Упомянутый мной ранее случай – исключение. Добродушный по натуре, Уильям принимал мир таким, каков он есть, без всякого недовольства, вопросов и волнений. И потому, когда он ворвался к нам с видом человека, раскрывшего Пороховой заговор, я был несколько озадачен, но рассказу его не поверил. А сообщил он, что мистер Джексон Гэтти убит. Дафни перепугалась, и я взялся за мальчишку всерьез.

– Нет, – ответил Уильям. – Мне миссис Гэтти рассказала, пока мы мыли посуду. Дело, мол, свершилось. Она говорит, и вам с Дафни пыталась рассказать, но вас одни только стулья интересовали.

Я нахмурился и стал обдумывать этот вопрос. Те же самые слова миссис Гэтти говорила и нам и упомянула о муже. Всякому ясно, что, услышав от особы вроде миссис Гэтти какое-нибудь странное замечание, не придашь ему такого значения, как словам нормального человека. С другой стороны, фраза «Дело свершилось!» звучит чуточку зловеще даже в устах слабоумного. Я тщательно допросил Уильяма, но ничего нового из него не вытряхнул. Он собрался идти к констеблю Брауну – нашему защитнику правопорядка, – чтобы поставить его перед фактом.

Неожиданно мне в голову пришла идея получше. Нечего и говорить, мне не помешало бы избавиться от Уильяма и побыть вдвоем с Дафни, но не впутывать же Брауна – он хоть и хороший малый, но явно не семи пядей во лбу.

– Слушай, Уильям, у сэра Кингстона-Фокса гостит некая миссис Брэдли-как-то-там… или как-то-там-Брэдли. Она просто гигант мысли в области психологии. Отведи ее завтра к миссис Гэтти. Уж она ее наизнанку вывернет, но выяснит, в чем дело. Поверь мне, полиция тут не нужна.

Я убедил Уильяма не ходить к Брауну, однако он уперся и желал отправиться за миссис Брэдли тотчас же. Меня это устраивало, поскольку мы с Дафни оставались одни, и я решил его, так сказать, подстегнуть.

– Вряд ли. Сэр Уильям садится обедать в половине седьмого, а теперь уже начало девятого. Пойдемте со мной, Ноэль, ну что вам стоит.

Я, нечего и говорить, отказался. Нет, честно, я же не думал, что дело серьезное. Он двинулся один. В Манор-Хаусе его провели в гостиную, где Маргарет Кингстон-Фокс – дочь сэра Уильяма, величественная, точно сама Юнона, – представила гостя даме, страшнее которой, если верить его словам, он отродясь не видывал. Маленькая и худенькая, морщинистая, желтая, с пронзительными черными глазками и руками, как птичьи лапки, похожая на ведьму. Когда к ней подвели Уильяма, она громко фыркнула, потом взяла его за подбородок и издала хриплый попугаичий крик. Она вообще напоминала попугая: вечернее платье у нее было из голубого бархата, а жакетка (Дафни назвала ее именно так) желто-оранжевая. Уильям решил, что если у миссис Гэтти в голове тараканы, то у этой – ядовитые осы. И взгляд у нее был зловещий. Однако голос оказался просто прекрасным; его оценил даже Уильям, который начисто лишен музыкального слуха (хоть и поет каждые каникулы в церковном хоре, поскольку дядя у него викарий). Старая дама и Маргарет серьезно выслушали его рассказ, и миссис Брэдли пожелала отправиться с ним в Моут-Хаус и во всем разобраться. Весть об убийстве мистера Гэтти Маргарет скорее порадовала, но под натиском здравого смысла она выразилась сдержанно: что он, мол, был препротивный тип и что случаются же такие жуткие вещи.

Итак, они втроем отправились к Гэтти. Сэр Уильям и гости-мужчины уже занялись портвейном и дам не провожали. Скорее всего даже не знали, что те ушли.

Дверь открыла сама миссис Гэтти. Разговор начала Маргарет – спросила, правда ли, что мистера Гэтти постигла злая участь. Хозяйка не ответила, только беспокойно поглядывала на миссис Брэдли и бормотала:

Подобный прием к дружеской беседе, нечего и говорить, не располагает, однако, к счастью, миссис Брэдли, больше недели прогостившая в Манор-Хаусе, была наслышана о странностях бедной миссис Гэтти, и такое приветствие ее не обескуражило. Она учтиво сказала:

– Наверное, крокодил. Меня обычно относят к ящерам. Такой уж мы, йоркширцы, народ. Вообще интересно наблюдать человеческие типы в разных графствах и даже в разных деревнях.

Это навело хозяйку на ее любимую тему, и ее не сразу смогли вернуть к разговору о мистере Джексоне Гэтти.

– А, Джексон. Да, разумеется. Все кончено, да, осталось только труп найти.

– А где труп? – поинтересовалась миссис Брэдли.

– Если бы вы знали нашу деревню, как знаю я, – начала миссис Гэтти, к великому разочарованию Уильяма, жаждавшего услышать подробности убийства, – вы бы сидели и смеялись, смеялись бы и смеялись – как я. Это до того смешно, что и словами не передать! И смешнее всех – жена викария!

– Послушайте, миссис Гэтти, – начал Уильям, но никто не обратил на него внимания.

– Я ее считаю верблюдицей, – продолжала хозяйка. – Она, чуть что, вопит и кусается. И на колени встает – когда молится. А еще есть та дамочка из Бунгало. Женщина на содержании, представляете, дорогой крокодил? Что вы об этом думаете?

Наверное, миссис Гэтти задумалась, переваривая сию краткую оценку греховности мира, потому что, по словам Уильяма, она целую вечность сидела тихо, а он тем временем записывал разговор в свой скаутский блокнот. Наконец она торжественно кивнула.

– Кое-кто в Манор-Хаусе мог бы рассказать побольше, если бы захотел. А взять эту девчонку, Тосстик. Вся история кажется мне совершенно невероятной, просто невероятной, от начала и до конца. Во-первых, она вообще не из тех девушек, которые рожают незаконных детей. Во вторых, она должна бы сообщить имя отца – как все деревенские девушки, – и мы проследили бы, чтобы он поступил как положено. В-третьих, я думаю, у ребенка какие-то отклонения, раз его никому не показывают. И наконец, хозяева таверны ведут себя странно.

– И в чем же странность? – вежливо поинтересовалась миссис Брэдли.

– Не знаю. Меня просто удивляет, что они вдруг стали такие добрые. Этот Лори даже имеет процент с кокосов, которые привозит к празднику. А деревенским ребятишкам дает за пустые бутылки не больше фартинга. Они их собирают по кустам после пикников, и он должен бы платить славным деткам полпенса, вот как я, когда мне приносят бутылки – для моего вина… Теперь-то он уж точно умер. Я про Джексона, конечно.

Миссис Брэдли тоже достала маленький блокнотик и потихоньку записывала – стенографическими значками, по мнению Уильяма. Потом я обнаружил, что это какой-то новый, неизвестный метод стенографирования.

– Что ж, – ответила миссис Гэтти, – если человек желает быть волком, то его нужно запереть в клетку, как волка. А вся штука вот в чем: его заперли в загоне для овец! Смешно, правда?

– Смешно и умно, – подтвердила миссис Брэдли, продолжая записывать.

– Заперт. Вот смешно-то – заперт! До чего ж скверная погода для лета!

– Заперт в загоне для овец! Это нужно запомнить, – сказала миссис Брэдли и издала свой обычный клохтающий смешок. И поднялась.

На улице, когда хозяйка закрыла за ними дверь, миссис Брэдли отправила Маргарет домой и только собралась заговорить с Уильямом, как миссис Гэтти опять выскочила наружу и схватила ее за руку.

– По-моему, Верблюдица считает, что ее преподобный муженек и есть отец ребенка Мэг Тосстик.

Уильям, пересказывая мне эти события, вставил:

Я тогда выразил согласие, но в душе был далек от такой уверенности. Миссис Куттс любой бред придет в голову!

Высказавшись, миссис Гэтти устремилась домой, а миссис Брэдли повернулась к Уильяму:

– Мальчик мой, в здешней церкви есть подземная часовня?

– Тогда отведи меня, – приказала миссис Брэдли. – Нужно поторапливаться, а то, я вижу, дождь начинается.

И Уильям проводил ее к церкви. Они прошли через покойницкие ворота и обошли южную дверь с аркой в нормандском стиле – и скоро очутились у каменной лестницы, ведшей вниз. Чуть дальше середины пролета ее перегораживала тяжелая железная дверь.

– Попробуем разглядеть через перила или пойдем внутрь? – спросил Уильям.

– Я бы предпочла спуститься, – ответила миссис Брэдли.

– Хорошо. Пойду схожу за ключами, – предложил вежливый Уильям. – Вы не хотите пройти через церковь? Если согласитесь, то ключ и не нужен. И можно будет свет зажечь.

– Это меня вполне устраивает. Думаю, мистер Джексон Гэтти, живой или мертвый, находится в часовне.

– Миссис Гэтти, только она сама того не знает.

– Да ладно! – не слишком учтиво бросил Уильям.

В церкви они прошли по главному проходу и очутились в ризнице. Здесь Уильям отодвинул в сторону кокосовую циновку. За ней оказалась подъемная решетка.

– Теперь осторожнее, – предупредил он. – Дверь, кстати, довольно новая. Здесь раньше была усыпальница, и говорят, одна дамочка туда закатилась и прихватила пару черепов. И тот тип, который работал тут до моего дяди, навесил снаружи железную дверь, а здесь – вот эту решетку. Она фута на два пониже площадки, и забраться туда нелегко.

Он сочувственно посмотрел на миссис Брэдли.

– Наверное, вам лучше остаться здесь. Я к тому, что незачем вам шею ломать.

– Давай поднимем решетку. Может, спускаться и не понадобится.

Они подняли решетку и стали вглядываться в глубину подземелья. Потом миссис Брэдли негромко позвала:

В лучах света возникла темная фигура. (Передаю слова Уильяма. Нечего и говорить, вряд ли там и впрямь были лучи света.)

– Наверх, мистер Гэтти, сюда, поднимайтесь! – воскликнула миссис Брэдли.

Они с Уильямом легли плашмя и помогли маленькому человечку вскарабкаться наверх.

– Боже милостивый! – простонал Джексон Гэтти. – Боже милостивый! Тысяча благодарностей! До чего я хочу есть! Как же, наверное, волнуется бедная Элиза!

– А теперь, – миссис Брэдли, по-матерински отряхивала с него пыль, – скажите, как это назвать? Перепугали нас всех!

– Мне ужасно жаль. – Он нервно покашлял и улыбнулся. – Элиза меня никогда не простит.

Увидев длинные хищные зубы Джексона Гэтти, Уильям (по его словам) едва не закричал «Волк!».

– Я поддался соблазну и заключил пари. Думаю, я его выиграл.

– Ах, простите, – смутился Гэтти. – Не следовало об этом упоминать в таком месте.

Уильям опустил решетку, прикрыл ее циновкой и выключил свет. Потом затворил входную дверь – у старого Куттса был пунктик: церковную дверь запирать не следует. Зато его супруга утверждала, что там прячутся влюбленные парочки; а уж эта часть рода человеческого, нечего и говорить, всегда вызывала ее ненависть.

Потом Уильям последовал за остальными через покойницкие ворота и успел услышать обрывок разговора:

– Именно по предложению мистера Берта я позволил заключить себя в часовне. Однако я был уверен…

Тут, как показалось Уильяму, мистер Гэтти оборвал фразу, потому что услышал его шаги. И миссис Брэдли не попросила продолжать. Уильям хотел уже пожелать спокойной ночи и пойти домой, но она шагнула к нему и, к его удивлению, вложила ему в руку десятишиллинговую банкноту и поблагодарила.

Далее, должен признать, я не способен проследить ход его мыслей. Нечего и говорить, мальчик четырнадцати лет рассуждает не так, как другие разумные существа, и этим все сказано.

По мнению Уильяма, самое малое, что он мог сделать, дабы отработать полученный гонорар, это отправиться в Бунгало, где проживает мистер Берт, и выразить ему порицание за тяжелый проступок – заточение бедного мистера Гэтти в часовне. И потому, несмотря на сумерки и противный моросящий дождик, а также на то, что до Бунгало было мили полторы и дорога туда проходит через каменоломни – место уединенное и опасное, и, если верить деревенским, кишащее привидениями, – он бодрым скаутским шагом, в лучших традициях американской приключенческой прозы, двинулся к резиденции Берта. Я, как уже сказал, логики тут не усматриваю, но Уильям считал, что поступает совершенно правильно.

О приходе Уильяма хозяину доложил Фостер Вашингтон Йорк, здоровенный негр – единственный слуга в доме.

Берт устроился в удобном кресле, а на коленях у него сидела Кора, и ни тот, ни другой не шевельнулись, когда слуга объявил о приходе Уильяма. Они только улыбнулись гостю, и Берт спросил:

А Кора, которой Уильям немедленно начал восхищаться, сказала:

– Садись, будь как дома. Пирожное хочешь? Эй, чумазенький, принеси-ка пирожное!

Появился Фостер Вашингтон Йорк с пирожным, и Уильям присел на ближайший стул. Никогда еще, признавался он позже, не приходилось ему попадать в столь затруднительное положение. Он пришел, чтобы обвинить Берта в покушении на жизнь Гэтти, а теперь, оказавшись лицом к лицу с этим здоровенным белобрысым весельчаком, явно прекрасным спортсменом, который к тому же словно какой-нибудь восточный владыка держал на коленях самое прекрасное в мире существо, мальчик понимал: ужасно глупо обвинять его в покушении на такого ничтожного червяка, как Гэтти.

– Вы, наверное, удивляетесь – зачем я пришел?

– Да нет, чего там, – заверил Берт. – Ты ведь сын викария?

– Племянник, – поправил Уильям, и воцарилось молчание. Потом Кора вскочила и, открыв дверь, велела Фостеру Вашингтону Йорку нести ужин.

– Ой, мне пора, я пойду. – Торопливо расправившись с пирожным, Уильям поднялся.

Прекрасная богиня рассмеялась, толкнула его обратно на стул и чмокнула в щеку.

– Ничего подобного! – заявила она. – Такой славный мальчуган уж точно не откажется заморить червячка.

Если верить Уильяму, то был самый страшный момент в его жизни, но он смог выдавить:

– Я… мы выпустили из часовни мистера Гэтти, и вы не думайте… мы знаем, что это ваша работа!

– Он заключил с вами пари, – в отчаянии пояснил Уильям, – что не побоится остаться запертым в часовне. Просто ужасно – бросить вот так человека одного. Ведь могло и убийство выйти, разве нет?

Берт засмеялся и сказал, что в таком свете он случившееся не рассматривал.

Тут вошел Фостер Вашингтон Йорк и стал накрывать на стол. Появилась дичь, всевозможные салаты, большой кувшин с компотом и еще один со сливками, печенье, пирожные, сыры, копченый язык и мясной паштет. Вечер становился все лучше.

В конце ужина Берт вдруг чертыхнулся: вспомнил, что ему нужно забрать со станции большую посылку с книгами. Кора посоветовала взять с собой слугу, а Уильяма попросила посидеть пока с ней. Ходить, мол, они будут недолго – до станции меньше мили, – а он поможет ей скоротать время, рассказывая об освобождении мистера Гэтти.

Уильям почти ничего не мог добавить к тому, что они уже знали, но когда с ужином было покончено и посуда убрана – Фостер вернется и вымоет, – Кора и Уильям придвинули к камину кресла, и он с готовностью повел речь о вызволении мистера Джексона Гэтти из плена.

– А знаете, у миссис Гэтти есть забавная привычка сравнивать каждого с каким-нибудь животным. Например, старого Гэтти она считает волком. Смешно, он же такой дохляк. Когда его выпустили, он первым делом выразил надежду, что никому не причинил беспокойства. Он волновался о миссис Гэтти, а не о себе. Если миссис Гэтти и вправду свихнулась, почему она не в лечебнице? Да, кстати, о лечебнице – вы читали в газете про драку двух психов? Один другого укокошил, и даже санитары перепугались. Еще бы, кругом кровь, мозги, и все такое.

Словом, мальчик, как умел, поддерживал светский разговор.

– Давай-ка задернем шторы и включим свет. Еще не совсем темно, но от этих сумерек у меня мороз по коже. Мне нравится и тишина, и покой, только дом у нас уж больно уединенный. Кругом одни торфяники да каменоломни, да одна дорожка к деревне. Иногда мне прямо страшно. Хорошо еще зимой здесь не живем. Я бы на нервной почве с ума съехала!

– С призраками и Дэвид ничего не поделает, правда, дружочек? Я так думаю. Ты знаешь, что одно из тех жутких убийств совершили у нас за домом, в саду? Ну, тот псих, который удрал из Моут-Хауса. Это, конечно, случилось очень давно, и нашего дома тогда еще не было, но кто-то пометил то место – положил там серый валун, и часто, пока Дэвид работает, я там сижу, шью себе сорочку или одежду чиню, и думаю – не бродит ли по ночам тот бедняга? Честное слово! Ни за какие коврижки не поменялась бы местами с миссис Гэтти и не согласилась бы жить в Моут-Хаусе. Хоть озолоти! Неудивительно, что у нее в голове помутилось. Госспо…

– Слышишь, дружочек? – прошептала она. – Что там такое?

Кто-то медленно передвигался по крыше прямо у них над головами. Раздавались скрипы, словно по черепице волокли тяжелый предмет. Кора вцепилась Уильяму в коленку.

Уильям – не робкого десятка. Он убрал с коленки ее руку, встал, взял кочергу и направился к двери.

– Ой, не надо, дружочек! – Кора вскочила, схватила его за плечо. – Не бросай меня! Не открывай дверь, – в ужасе стонала она; возня наверху возобновилась. Кто-то явно полз по крыше и иногда оскальзывался.

– Нужно пойти, – сказал Уильям, который, наверное, побледнел. – Это просто кто-то дурачится. Какой-нибудь мальчишка деревенский. Я его шугану.

– Не ходи, – умоляла хозяйка. – Меня не бросай!

Кора так сильно за него ухватилась, что Уильям чувствовал плечом биение ее сердца; она была девушка рослая. Оба внимательно слушали, но ничего не услышали. Постепенно их испуг прошел. Уильям осторожно освободился. Они еще послушали.

– Наверное, – шепотом начал Уильям, – это здоровенный кот. Они же бывают очень большие, с собаку размером. И звуки такие, будто кот возился.

– Думаешь, кот? – Кора изо всех сил старалась поверить в кота. – Скорее бы уже вернулись Дэвид с негритосом.

– Ага. – Уильям взглянул на часы. – Мне уже домой пора.

– Да ты что?! – Кора цеплялась за его локоть своими немаленькими пухлыми ручками. – Я тут умру от страха, если ты уйдешь! Точно тебе говорю. Давай позвоним твоему дяде. Телефон-то у вас есть?

Кора сняла трубку и довольно бессвязно сообщила то, что я и выслушал на другом конце провода. Сразу после этого скребущие звуки возобновились. Теперь не захотел выходить даже отважный Уильям. Кора от страха побелела. Через две минуты все стихло.

– Что бы это ни было, оно еще там, – заявил Уильям. – И что же теперь?

– Дружочек, точно! Он и на них может напасть! Ах, вот горе-то, что же мне делать? Я так боюсь этого Гэтти… злопамятный хорек!

– Лучше дайте мне, – предложил Уильям. – У вас силы не хватит. Возьмите совок и лупите в случае чего по физиономии. Меня-то не повесят, если я кого-нибудь убью, а вот вы – другое дело.

Они подошли к входной двери. В холле было светло. Вдвое согнувшись, Уильям на цыпочках подкрался к двери, Кора за ним. Они услышали трели Фостера Вашингтона Йорка, который, чтобы подбодрить себя и хозяина по пути домой, распевал негритянский духовный гимн.

– Отойдите в сторонку, – попросил Уильям Кору. Рожденный бездействием страх уступил место боевому задору. – Я быстро открою дверь и впущу их.

Он подождал, пока, по его расчетам, Берт и слуга подошли к самой двери, распахнул ее и крикнул:

Фостер Вашингтон Йорк перепугался, но отреагировал моментально – сразу ввалился в дом вместе со своей ношей, и Уильям захлопнул дверь.

– Гасспади, миз Кора! – выдохнул слуга, закатив глаза. – Чего стряслось?!

– Кто-то ползает по крыше, – сообщил Уильям. – Вот – опять.

Громкий стук в дверь возвестил появление Берта. Его попросили войти как можно быстрее, и Уильям сообщил ему новости. Кора, подумал он, слишком напугана, чтобы рассказывать.

Однако же, видя их ужас, он пошел к своему столу, достал из ящика револьвер и направился к двери, держа в левой руке электрический фонарь. Кора взвизгнула, рванулась вперед и вцепилась ему в рукав. Берт стряхнул ее.

– Жди здесь, – велел он и вышел. Уильяму и слуге пришлось придержать Кору. Вернулся Берт почти сразу.

– Но ведь кто-то же был! – садясь, слабо запротестовала Кора.

– Да, – медленно и задумчиво произнес Берт. Уильям обратил внимание, что он не вернул оружие на место, а положил его на стопку бумаг. – Да, кто-то там был. Выпей аспирину, Кора. Беспокоиться не о чем. – И он зловеще (выражение Уильяма, я ни при чем) улыбнулся.

– Только не один, – возразила Кора. – Дэвид, ты его проводи.

– Ничего не поделаешь, – решил Берт. – Не могу. Придется ему ночевать у нас.

И он опять, по словам Уильяма, зловеще улыбнулся. Ему казалось, Берт злился на Кору за то, что она так перетрусила.

– Уильяма может забрать его дядя, – сообразила Кора. – Я ему звонила.

– Что случилось? – спросил я, увидев револьвер Берта.

– Выпейте с нами, – пригласил Берт. – Я все расскажу. Не волнуйся, Кора, я не буду выходить.

– Проблема такова: сегодня вечером некая неустановленная личность влезла на крышу Бунгало и расшатала черепицу. Моя жена испугалась и решила, что юному Куттсу не следует возвращаться одному. Меня в тот момент дома не было.

– Расшатали черепицу? – переспросил я. – И все, вы уверены? Довольно бессмысленно, не находите? – И я рассказал, как, подходя, слышал на крыше царапанье, и решил, что это кошки.

– Допьете – можете взглянуть сами, – предложил Берт. – У меня, правда, только фонарик, но очень сильный, а дом невысокий. Сейчас-то, конечно, никого нет. Хотите посмотреть?

– Приму на веру. Тем более вы пообещали не выходить из дому. Да, кстати! Надеюсь, то был не юный Тейлор. Главный деревенский пакостник. Мне пришлось отказаться от его помощи в подготовке игры в кокосы.

– Я могу помогать. – Это Берт отреагировал на мою многозначительную паузу. Нечего и говорить, хорошо они у меня выходят… а иначе и нельзя, работа такая.

– Спасибо, старина, – сказал я. – В субботу в половине десятого вечера приходите за инструкциями в «Герб Морнингтона». Хозяин таверны достает нам по дешевке кокосы.

– Запросто. Давайте провожу вас до ворот, посвечу.

– Спасибо, не беспокойтесь. – Все происходящее казалось мне сущим пустяком. – Пошли, Билл!

Мы попрощались и едва вышли в широкую полосу света, лившегося сквозь тонкие занавески, как что-то просвистело мимо головы Уильяма и разбилось, упав на гравий. От неожиданности я растерялся, схватил мальчика за руку и потащил его в тень. В тот же миг распахнулась дверь, дважды щелкнул револьвер.

– Мимо. Промазал, – раздался спокойный голос Берта. – Он вас не ушиб?

– Нет, – сказал я. – Интересно, кто этот ненормальный?

– Ночуйте у нас, – предложил Берт, оставляя вопрос без ответа.

– Возьмите ствол. – Берт вложил мне в руку оружие. Мы почему-то опять оказались в Бунгало, но, хоть убейте, не вспомню, как мы туда вернулись. Вот так могут шалить нервы. Просто не помню, как мы вернулись в дом. Удивительно.

От револьвера я отказался, считая ношение оружия в мирное время несовместимым с моей профессией. Кроме того, хоть я и напугался, был склонен считать, что нас терроризирует какой-нибудь озорник из церковного хора. Недавно я отшлепал троих – они писали всякие гадости на полях молитвенника.

Мы снова вышли, и по дороге Уильям поведал мне остальную часть своей истории. Домой мы добрались без приключений. Миссис Куттс встретила нас в столовой и потребовала у племянника объяснений по поводу столь позднего возвращения. Время близилось к полуночи. Уильям рассказал о вызволении мистера Гэтти из подземной часовни, так ловко оперируя фактами, что я невольно восхищался; он преподнес это событие с весьма убедительными подробностями, и его тетя осталась в полной уверенности, будто последним пунктом программы было освобождение мистера Гэтти. О своем участии Уильям упоминал довольно скромно, мимоходом, как об очередном скаутском добром деле, не более; получив кусок хлеба с маслом и чашку какао, он удалился спать – сама торжествующая добродетель.

– Мистер Куттс не вернулся? – Теперь я уже, разумеется, говорил с миссис Куттс. С каким же трудом я ее терпел!

– Мистер Куттс не вернулся. – Она плотно сжала губы, и я понял: больше эта дама ничего не скажет.

Как я потом узнал, викарий ходил в «Герб Морнингтона» поговорить с Лори о Мэг Тосстик. К ней его не пустили.

Я сидел, беседуя с миссис Куттс, пока не вернулся викарий. Понимая, что вскоре разразится ураган местного значения – из-за Мэг Тосстик и ее таинственного младенца, коих ни одной живой душе видеть не дозволяется, – я отправился спать. Некоторое время я размышлял о субъекте, или субъектах, швырявших черепицу с крыши Бунгало, и решил на следующей же репетиции хорошенько разобраться с мальчиками. Хором занимаюсь я, потому что органист у нас вольнодумец, и, по мнению миссис Куттс, ребят нельзя подвергать его пагубному влиянию. (Она даже не разрешила ему играть на женских религиозных собраниях!) Поскольку мальчишки не могут быть хуже, чем они есть, этот аргумент, нечего и говорить, меня не убеждал. Но я крепился, ведь на репетиции ходила и Дафни – помогала с сопрановыми партиями. И оставалась, пока все не разойдутся.

Глава III

Большой фортель сэра Уильяма

Маргарет Кингстон-Фокс передала своему отцу сандвичи с огурцами.

Мы пили чай в Манор-Хаусе. У сэра Уильяма гостили Брэнсом Бернс, финансист, и миссис Брэдли.

– Это уже седьмой, объедала ты эдакий, – сказала Маргарет, когда ее отец надкусил очередной сандвич.

– Семерка – счастливое число, – ответил сэр Уильям. Он откинулся назад и отправил сандвич в рот.

– Вот, значит, как ты рассуждаешь! – продолжала его дочь. – Миссис Брэдли, возьмите еще. Прошу вас, мистер Бернс. Мистер Уэллс, вы как будто дремлете.

– Мне бы хлеба с маслом, – сказал финансист. Как все короли коммерции, он был рабом своего желудка. – Вашего браконьера сегодня выпускают? – обратился он к хозяину.

– Нет, Джонстон просидит еще месяц. Этот дурень швырнул камнем в Хитса, моего старшего егеря, вырубил его. Надеюсь, со мной он ничего подобного себе не позволит, – ответил сэр Уильям, высматривая пирожное.

– Неприятно получить здоровенным камнем, – согласился Бернс.

Я вспомнил о брошенной в нас черепице, но промолчал.

– О, я не то имел в виду, – сказал сэр Уильям.

– Папа собой не владеет, когда ему перечат. – Маргарет засмеялась; веселье ее было какое-то натужное. К нему присоединился зловеще-скрипучий смех миссис Брэдли. Умная женщина, наверное, но в ее обществе невольно подбираешься. В таком, как у нее, возрасте лучше демонстрировать добродушие.

– Это не забава, – улыбнулся сэр Уильям. – Сидеть мне скоро за решеткой, точно вам говорю.

У него было загорелое лицо с приятными морщинками в уголках серых глаз, темно-рыжие коротко стриженные волосы и очень красные уши. Нос небольшой, хорошей формы, но чуть вздернутый, полные красиво очерченные чувственные губы. Темно-рыжие усики придавали простому приятному лицу мужественный вид, улыбка открывала ровные белые зубы. Одет сэр Уильям был в коричневый твидовый костюм и в целом являл настоящий образ идеального землевладельца – как их представляют беллетристы – и сам это понимал и веселился.

У ног сэра Уильяма лежал его фокстерьер Джим.

Чай пили не на террасе, а в доме. По стеклам высоких окон катились капли дождя. Чтобы как-то скрасить сырой вечер, в гостиной зажгли электричество. Этот август бил все рекорды – такой дождливой погоды, если верить газетам, не было уже сто лет.

– Так-так, – произнес Бернс (я с трудом его выносил), отказавшись от пирожного и второй чашки чая. – Сидя в тюрьме, наш браконьер – как там его? – по крайней мере не заработает простуду. В такую-то погоду…

– Заработает пулю, если будет на моей земле набрасываться на моих же егерей. – Сэр Уильям взял пирожное и с такой силой надкусил, что это совершенно безобидное на вид кондитерское изделие выстрелило из своих недр колбаской крема – прямо ему на штанину. Сэр Уильям сердито крякнул, выругался и стал очищать брюки. Как уже заметила его дочь, он очень легко раздражался. Впрочем, неприятно, нечего и говорить, когда испачкаешь кремом брюки.

– Знаешь, папа, – ухмыльнулась Маргарет, – пора бы тебе уже уметь обращаться с едой.

В этот миг она была мало похожа на Юнону. Трудно себе представить ухмыляющуюся Юнону, уж не знаю почему.

Миссис Брэдли решила переменить тему. Положив свои птичьи лапки на подлокотники, она улыбнулась: растянула губы так, что ее желтое личико стало похожим на мордочку хамелеона, несколько раз подряд моргнула пронзительными черными глазками и голосом, который поразил меня глубиной и мелодичностью, как поражал всех, кто впервые его слышал, произнесла:

– Мистер Уэллс, что, по-вашему, самое занятное на свете зрелище?

Наступило молчание. А она тем временем метнула быстрый взгляд на каждого из присутствующих и опять перевела его на меня. Начиная потеть, я вдруг понял, как чувствует себя кролик под взглядом удава.

Пожалуй, в миссис Брэдли было что-то от ящерки – в ее глазах, в уме, который скрывался за этими глазами. Когда она сложила губы в нечто напоминающее клювик ящерицы и высунула кончик языка, я даже удивился, что он не раздвоенный. «Так значит, она, – подумал я, – психоаналитик».

– Именно, мой дорогой, – заявила она. – Причем настолько старого толка, что считаю Зигмунда Фрейда верховным жрецом этой религии и хранителем всех тайн пола. Прошу воздержаться от каламбуров, ибо смеяться над предметами священными не дозволено никому. Кроме декана Инга[3].

Свою тираду она завершила неожиданным веселым гуканьем и, к сильнейшему моему смущению, игриво ущипнула меня за щеку. Маргарет рассмеялась.

У Маргарет были прекрасные темно-каштановые волосы с золотым отливом; она отлично играла в теннис и на редкость плохо – на укулеле. Я, нечего и говорить, описываю ее такой, какой знал тогда. Мистер Брэнсом Бернс претендовал на ее руку. Игра шла нелегкая, и он два раза сходил с дистанции: один раз потерял все набранные очки, когда вничью провел с Маргарет партию в теннис, и второй раз, когда отпихнул бросившегося к нему фокстерьера. Собак он боялся и потому относился к ним с сильнейшей неприязнью. Пищеварение, как я уже говорил, у него было плохое. Маргарет по молодости лет не придавала этому значения. Ее отец, по-видимому, склонялся в пользу их брака: Бернс имел деньги и не такое уж темное для финансового воротилы прошлое. Отличался осмотрительностью, хорошо играл в бридж, правда, не так хорошо, как сэр Уильям. Впрочем, он играл куда лучше меня. Я про Бернса, разумеется. Миссис Брэдли, школьная подруга и близкая приятельница матери сэра Уильяма, сообщила мне, что не без некоторого интереса наблюдает за процессом ухаживания, но готова решительно воспрепятствовать заключению этого брака. Ее теория, порожденная личными наблюдениями, состояла в том, что счастье в браке достигается очень редко, и практически невозможно, если у одной из сторон за плечами сорок семь лет и скверное пищеварение, а другой двадцать, и она отвратно играет на укулеле. Маргарет ей нравилась, а Брэнсома Бернса она ценила как экземпляр личности с самым ископаемым интеллектом, с каким ей доводилось встречаться.

Сам Бернс, нечего и говорить, видел в ней лишь старую сумасбродку, которая вполне может клюнуть на предложение сделать инвестиции, если преподнести его позавлекательнее. Ему даже не верилось, что она побывала замужем.

– Неужели нашелся нормальный человек, пожелавший, будучи в здравом уме, на ней жениться? – сказал он однажды, когда мы остались наедине.

Я ответил, что, по моим сведениям, миссис Брэдли дважды вдова.

К сожалению, я не смог заставить себя донести его высказывания до миссис Брэдли; уверен, она оценила бы их в полной мере. Не раз я замечал устремленный на нее задумчивый взгляд рыбьих глаз финансиста. Наверное, он пытался определить, насколько она богата, однако задача была не из легких. Одевалась миссис Брэдли хоть и необычно, а иногда просто жутко, но явно дорого. С другой стороны, она обладала редким остроумием и неиссякаемым дружелюбием, а такие качества не вяжутся, по его мнению, с богатством; разве что женщина – звезда мюзик-холла или герцогиня, которая устроила из фамильного замка общество с ограниченной ответственностью. В бридж миссис Брэдли играла лучше, чем Бернс и сэр Уильям, и была прекрасной бильярдисткой. А второго такого искусного метателя дротиков и ножей я вообще не видел. Еще она без промаха стреляла из пневматического оружия и сильно досадила Бернсу, выиграв у него пять фунтов: одним противным дождливым вечером она на спор десятью выстрелами снесла горлышки у десяти бутылок. Я точно знаю – сам видел.

Да, Бернсу никак не удавалось ее классифицировать. И мне тоже… Хотя от ее рекордов попахивало эдакой ковбойской удалью, речь у нее была безупречно правильная, классическая, без всяких там новомодных словечек, без сленга, и это нас обоих озадачивало. Она, несомненно, была, что называется, леди, и, однако, знала самые худшие стороны худших городов Европы и Штатов, и знала обо всех грехах человеческих и всех пороках. Удивить ее никому еще не удавалось, зато я сам видел, как благодаря ей у Берта волосы встали дыбом. Читала она только современных поэтов, а ее единственная уступка самой себе заключалась в рюмке хереса, выпиваемой перед обедом. Совершенно необычная женщина. Но не сумасбродка. Нет, с теми, кто считает ее сумасбродкой, я решительно не согласен.

– Самое занятное зрелище? – Закатив глаза, я обдумывал ее вопрос. – Даже не знаю. Может, распродажа в магазине?

– А я однажды наблюдал, как дерутся две акулы, – благородно пришел мне на выручку сэр Уильям.

Рассказ помог вернуть ему хорошее настроение. Миссис Брэдли слушала, откинувшись на спинку стула. Глядя на нее, я представлял греющуюся на солнышке ядовитую змею или крокодила, ласково улыбающегося, в то время как птички выклевывают из его бронированной шкуры мелкую надоедливую живность.

Дождавшись, пока отец закончит, Маргарет заявила:

– Самое занятное зрелище на свете – игра Коше. Я видела его на Уимблдонском турнире. – Со вздохом она встала и подошла к окну. – Прошлое лето было не очень, а это – бьет все рекорды. В такую вот погоду нервные люди и кончают с собой. Хорошо, что я оптимистка.

Бернс повиновался. Усаживаясь на место, он произнес:

– Самое занятное зрелище – женщина, когда она пытается вытянуть у мужа деньги. Она способна откалывать любые номера, словно мартышка, и менять обличье, словно хамелеон.

Мы все стали возражать; сэр Уильям яростно, я слабо, Маргарет с негодованием, а миссис Брэдли с усмешкой. Бернс только улыбался плотоядной улыбкой финансиста.

Даже в его самых невинных замечаниях всегда проскальзывал намек, что его собеседники неискренни, и это меня еще пуще злило.

– Неужели вам не доводилось слышать, как женщина выпрашивает у мужа деньги? Ну же?

Маргарет, чья веселость, как у большинства молодых женщин, вернулась столь же быстро, как и ушла, ответила:

– Да, у Бертов. Я не хотела подслушивать, просто у мистера Берта голос как рупор, а миссис Берт – то есть Кора Маккенли, – когда злится, кричит, словно простолюдинка, каковой, собственно, и является. Я пошла в Бунгало забрать у Берта пожертвование в пользу деревенской библиотеки, которую мы открыли прошлой зимой, а они там как раз ругались, жутко громко, из-за Бертовой прижимистости и Кориного мотовства. Она кричала, что денег ей хватает только на хозяйство, а он – что в Солтмарш негде щеголять в дорогих нарядах. Было страшно неприятно… Да ну их совсем! Пора убирать чай, а вы, мистер Бернс, придумали бы, чем нас занять, пока не придет время переодеваться к обеду.

Бернс улыбнулся; он искренне ломал голову, услужливо стараясь изобрести какое-нибудь развлечение. К тому времени как убрали посуду, он был готов.

– Встаньте-ка вот сюда, – начал он, отступая в сторону, прямо на пса.

Фокстерьер со страдальческим визгом взвился вверх.

Пес лаял, Маргарет нагнулась и стала его гладить и успокаивать. Джим, воспитанный и добродушный зверь, желая показать, что ничуть не обиделся, принялся наскакивать сначала на Маргарет, а потом – совершенно неожиданно – и на Бернса. Бернс, одержимый, как упоминалось, нездоровым страхом перед собаками, который он приобрел, наверное, в раннем детстве и который был совершенно не в состоянии контролировать, не говоря о том, чтобы побороть, закричал и замахнулся на разволновавшееся животное.

Я попытался схватить пса за ошейник, но промахнулся и растянулся на полу, увеличив тем самым всеобщую сумятицу.

– А ну, сидеть! – Сэр Уильям поднялся, чтобы утихомирить собаку. – Не ушиблись, Уэллс?

Я покачал головой и извинился за свою неловкость. Мне пришлось кричать, потому что шум стоял невообразимый.

Тут Бернс с ревом «Тихо! Тихо!!» с размаху ударил Джима прямо по глазам и пнул ногой в тяжелом ботинке. Пес, взвизгнув, шарахнулся от него, а потом оскалил зубы и, впившись ему в ногу, стал яростно ее трепать. Бернс тоже рассвирепел и тщетно пытался стряхнуть Джима с ноги. Обезумев от ужаса, он схватил с каминной полки хрустальную вазу, явно собираясь обрушить ее Джиму на голову. Маргарет закричала, ее отец взревел, я, кажется, тоже кричал. Пес, почуяв беду, разжал зубы и шустро увернулся; ваза грохнулась наземь. Прежде чем кто-либо успел ему помешать, сэр Уильям вцепился Бернсу в горло и стал с большим успехом душить. Глаза у Бернса выпучились. Он как-то странно забулькал. Маргарет истошно вопила.

Миссис Брэдли, сохраняя удивительное присутствие духа, быстро поднялась, взяла вазу с цветами и резко выплеснула ее содержимое, среди которого, разумеется, было и немалое количество холодной воды, в лицо сэру Уильяму. Тот разжал руки. Маргарет на подкашивающихся ногах подошла, схватила пса за ошейник и выставила за дверь. Миссис Брэдли опять уселась и изящно вытирала пальцы шелковым платочком. Бернс и сэр Уильям таращились друг на друга. Потом последний что-то пробормотал, отвернулся и принялся поправлять волосы и отряхивать костюм.

После подобной сцены я был рад удалиться. Маргарет хотелось, чтобы я остался к обеду, однако нам с Дафни следовало заняться приготовлениями к празднику, да и вообще я не очень-то рвался там обедать.

Миссис Брэдли проводила меня до ворот. По дороге она неожиданно сказала:

– Да. Берт не признал, что заключал с мистером Гэтти пари, но и не отрицал, что запер его в часовне.

Я уже сообщил сэру Уильяму и прочим о том, как кто-то неизвестный, или неизвестные, кидали в нас с Уильямом черепицей, и упомянул о своих подозрениях относительно ребят из хора. Теперь же я сказал миссис Брэдли, что хочу с ними разобраться.

– Не говорите им ни слова, мой мальчик, – предостерегла она и даже заставила дать обещание – только тогда и отпустила.

Дафни дожидалась меня в комнате, которую все по привычке называли детской. Комната была на втором этаже – большая, полупустая и холодная; я удивился, что Дафни ее выбрала. Наверное, решила спрятаться от тети. Нечего и говорить, плоховато они ладили – Дафни и миссис Куттс.

– Садись, Ноэль. Что там за история, как тебя с Уильямом пытались убить?

– Ладно, буду молчать. Только вся деревня уже знает.

– Он говорит, нет. – Дафни нахмурилась. – Наверное, это все чертовы мальчишки.

Я выразил согласие и рассказал о своем обещании не устраивать дознания.

– Говорят, миссис Гэтти была совершенно нормальная, пока он не заставил ее там поселиться. Ужасно, правда? Кажется, как раз такие вещи в бракоразводных судах называют психическими пытками.

И Дафни отвела от меня свои чистые голубые глаза, но взяла за руку.

– Все это довольно странно, как ни посмотри, – согласился я. – Между прочим, сможем ли мы найти маленькую круглую палатку – для гадалки?

– Да. Я как раз хотела тебе сказать. Я говорила с Томми Мэнли, а он говорил с Уильямом, а тот говорил с предводителем скаутов, который пообещал дать нам ее бесплатно. И я пригласила скаутов на праздник. Наверное, Уильям очень обрадовался. Забавно, что Томми пришлось выступать посредником между мной и братом, правда?.. Скауты покажут, как они разбивают лагерь, как выполняют гимнастические упражнения, и еще я вставила в спортивную программу для них стометровку. Нужно теперь же сказать дяде. В соревновании «Бег с яйцом в ложке» будет пятнадцать участниц, потому понадобится не меньше трех призов, значит, придется оставить мальчикам только два первых приза; их семеро… да и то я подкупила Оливера, помощника садовника из Манор-Хауса. А то было бы вообще пятеро.

– Нет. Записав Оливера, я обеспечила еще одного участника – мальчика по имени Бриггс, который терпеть не может бегать и терпеть не может Оливера. Причем Оливера он ненавидит сильнее и будет участвовать для того, чтобы сделать ему в подходящий момент подножку.

Я невольно рассмеялся, однако следовало браться за дело.

– Чувствую, праздник выйдет веселый. Как мне одеться для предсказаний?

– Я перешила свой старый цыганский наряд, – ответила Дафни. – Нужно будет примерить.

– Наверное, приклею себе бороду. Пусть будет бородатая женщина-гадалка. Три пенса за сеанс. Такие услуги в основном интересуют деревенских девушек, а денег у них маловато.

– А не лучше ли по шесть? А то отбою не будет от бедных клиенток. Голосую за шесть, да еще шесть – за совет относительно любовных дел. Ты сможешь на этом хорошенько нажиться. Дяде и Церберше не скажем. Им не понравится, что помощник викария выкидывает такие номера.

– Лучше вообще никому не говорить. – Я нежно ей улыбнулся. – Если меня примут за чужого, выйдет гораздо смешнее.

– Думаю, ты там здорово развлечешься. Вот бы мне спрятаться в палатке и послушать тебя. А теперь сиди тихо, я почитаю тебе список. Вечно в последнюю минуту что-нибудь да вылезет. Значит, так. Стулья, круглая палатка, шатры, закуски, карусель, качели, кокосы, яйца и ложки, переносные барьеры, картофель, флажки, разметка для теннисного корта, рулетка, флаги, оркестр, волшебные фонари, сигнальный пистолет, судьи, свисток, колокольчик, рупор, таблички с именами, призы, урны для голосования – больше ничего не приходит в голову, но наверняка кучу всего забыла. Да! Финишные ленты! И зачем я только выбросила прошлогодний список?..

Забравшись в кресло с ногами, Дафни принялась просматривать в дневнике записи о поездке, из которой не так давно вернулась. Потом перешла к событиям последних недель, и на лбу ее появилась складочка; маленький карандаш постукивал по ровным зубкам. Я, нечего и говорить, сидел рядом на подлокотнике и читал вместе с ней.

Погода, вопреки обыкновению, хорошая. Ничего себе лето! Ездили с сэром Уильямом в его машине в Феллонбридж. Мило с его стороны. Очень рада, что они с дядей не ссорятся в отличие от некоторых священников и сквайров. Он всегда такой любезный – спрашивал о каникулах, о том, когда начнутся занятия. Домой вернулись в десять минут шестого, как раз к чаю. Старина Билл, кажется, мне обрадовался. Уже расставил стержни для метания колец; не успела снять шляпу, как позвал меня соревноваться.

Дядя произнес весьма пылкую проповедь на тему «Не судите, да не судимы будете!». Церберша недовольна, потому что он явно намекал на хулителей Мэг Т., которая родила в прошлую пятницу. Церберша возглавляет кампанию против Мэг, и потому эта проповедь для нее как нож острый. Некоторые прихожане подходили пожать ему руку. На заутрене были даже Лори. Оба прямо добрые самаритяне… Да, Ц. опять оказывается в ложном положении. Такова уж ее роль в деревне. Наверное, ужасно ненавидеть собственную тетю и никогда не соглашаться с тем, что она говорит, или делает, или думает. Но я – ненавижу. И пусть она куда правильнее дяди. Мне она, конечно, не родная тетя, а дядина жена. Большое утешение.

Ох уж этот дурацкий праздник! Только о нем и говорят. Деревню уже видеть не могу, бегала туда сегодня несколько раз. Одолжила десять раскладных стульев, две табуретки, плетеную инвалидную коляску, кресло-каталку для наших больных. Надеюсь, они хорошо развлекутся, чертовы старые снобы. Ходила в таверну (через черный ход!) навестить Мэг Тосстик. Не дали увидеть ни ее, ни ребенка. Ребенка, говорят, вообще никто не видел, кроме самой Мэг и миссис Лори. Миссис Лори раньше была акушеркой, так что и доктора не приглашали. Боюсь, у малыша какое-нибудь уродство, вот его никому и не показывают. С миссис Лори я это не обсуждала, потому что это не мое дело, просто пожелала Мэг поскорее поправиться. Миссис Лори улыбнулась; оказывается, она уже предложила Мэг занять место служанки, как только та достаточно окрепнет. Церберше про свой визит я не говорила. Мне следует изображать высоконравственную и наивную девицу, каковыми, согласно пониманию Ц., могут быть лишь педантичные и отсталые дуры. А Ноэлю рассказала. Он покраснел и сменил тему. Подозреваю, он пообещал ей не обсуждать со мной это событие. Как глупо, мне ведь уже восемнадцать!

Приходила лапочка Маргарет с дамой по имени миссис Брэдли – совершенно ужасное и удивительное создание. Напоминает ящерицу или… словом, что-то чешуйчато-доисторическое и смеется с каким-то клохтаньем, люди прямо подскакивают. Маргарет в ней, похоже, души не чает, и мне ужас как противно: эта дама страшна во всех отношениях. Зато она хорошо отделала Цербершу – заявила, что ее «враждебность по отношению к молодой женщине по имени Мэг Тосстик – проявление подсознательной ревности». Церберша просто пятнами пошла: она, мол, «даже придумать не может причины, по какой ей испытывать ревность из-за вульгарной молодой особы вроде Тосстик». А эта самая Брэдли проигнорировала возражение Ц. и, ухмыляясь, словно индийский крокодил-людоед, высказала предположение, что та «вышла из репродуктивного возраста». С Ц. едва не случился припадок, а Брэдли только улыбалась. Тут уже беседа расстроилась, и пока Ноэль, от смущения бордовый, провожал эту жуткую миссис Борджиа, мы с Маргарет бросились ко мне в спальню и истерически хохотали, уткнувшись в подушки.

Маргарет говорит, у ее отца случился приступ ярости: кто-то из слуг ему надерзил или что-то вроде того. Она ужасно беспокоится.

Думаю, знай мы с Уильямом, что дядя или Церберша в приступе гнева способны кого-нибудь укокошить, вели бы себя тише воды ниже травы.

Утешая Маргарет, я сказала, что сэр Уильям никогда не переступит черту, хотя как раз уверена в обратном. Просто я преклоняюсь перед Маргарет еще со школы; она была у нас старостой, а я – серым мышонком. Я скажу что угодно, лишь бы ее подбодрить.

Миссис Гэтти сообщила о смерти мужа всем, кроме констебля Брауна, но и до него дошли слухи, и он явился к нам и спросил у дяди, как правильно пишется «злонамеренный», и еще высказался в том смысле, что у бедной старой дамы в голове, по выражению Ноэля, тараканы. Она все время сравнивает его, Брауна, с быком, да еще просит не обижаться – ведь быки, мол, упоминаются в Священном писании, и у них большие красивые грустные глаза, и вообще они лапочки. Браун расфыркался, но дядя его успокоил, предложив подавать в игре против Мач-Хартли. Дядя – самый-самый деликатный человек. Деликатность, я уверена, важнее благочестия… А что касается чистоты, которая по пословице идет вслед за благочестием, то, думаю, бедняге Уильяму ей никогда не научиться… зато Церберше тут нет равных… неправильно это!

Билл и эта дамочка Борджиа отыскали Гэтти. Он был в подземной часовне; похоже, мистер Берт, писатель, запер его там, чтобы сделать приятное миссис Гэтти. Не пойму толком.

Мы сильно нервничали, поскольку Билл в девять еще не пришел. За него самого я никогда не волнуюсь, но Церб. задергалась: без четверти девять ему полагается быть дома, и она, мол, не потерпит непослушания. Ноэль поговорил по телефону и ушел. Вернулись они вместе с Биллом.

Нам кажется, кто-то хочет навредить Биллу или Ноэлю. Ужас. Думаю, все это подстроили те гадкие люди из Бунгало и в одном согласна с Цербершей: нельзя Биллу к ним ходить. Я бы не прочь пойти туда сама и вытрясти из них правду, но Ноэль так некстати заставил их помогать нам с праздником. А у нас непреложное правило: тех, кто помогает организовать праздник, ни в коем случае не обижать. Вот будет радость, когда все это кончится!

Церберша приказала Биллу быть дома не позднее семи, и он (напугался, видно, хоть и не признается) честно пообещал.

До чего же мне дороги Маргарет и Билл! Я так их люблю, что, наверное, будь я способна полюбить Церб. – полюбила бы, хотя бы ради них. Но она жутко противная. Не пойму, как только дядя на ней женился? По-моему, он ужасно раскаивается. Я так думаю, лет с четырнадцати. Если б они ненавидели друг друга – и то было бы понятнее. Но они даже не ненавидят.

Ноэль… не могу заставить себя писать про Ноэля. Во всяком случае «правду».

Ужасно, но я боюсь выходить одна. Придумываю предлоги, чтобы брать с собой Билла. Я даже обрадовалась предложению Церберши проводить ее в Олдбери к поставщику провизии. Несчастная трусиха. А ведь я сама не знаю, чего боюсь. Дядя думает, на Билла с Ноэлем напали мальчишки, и выгнал из хора Боба Мэттерса и Джоуи Бэйлиса, хотя они все отрицают, и Билл им верит. Ноэля пригласили на чай в Манор-Хаус, чтоб ему! Я боюсь.

Она закрыла страницу ладошкой, я засмеялся, поцеловал Дафни, и она кинула дневник на столик.

– По-моему, Борджиа такая же сумасшедшая, как и миссис Гэтти, – сказала она чуть погодя. – Я ее совсем не понимаю. Говорит невозможные вещи и хохочет как гиена.

– Да нет, она ничего, – возразил я, вспомнив о блестящей дедукции, которую миссис Брэдли продемонстрировала, с такой легкостью вычислив, что Гэтти прячется в часовне.

Суббота прошла без приключений. Парк сэра Уильяма являл собой жуткое зрелище: полусобранные карусели и качели-лодочки, затоптанная грязная трава, вывороченный колесами дерн. Несколько деревенских детишек ухитрились пролезть в парк и наблюдали за происходящим. Дафни, миссис Куттс и я находились сразу везде. Доставили кокосы, и Уильяма отправили на тетином велосипеде посмотреть, как они там. Лори опять подал прошение, но ему не позволили торговать на празднике даже минеральной водой. Викарий помогал ставить палатку для гадания; устроители ярмарки возились с шатрами. Один дали взаймы нам – для закусок – и заплатили положенные пять фунтов. Согласно договору они не имели права портить в парке травяное покрытие. «Ага, щас, жди!» – лаконично выразился по этому поводу Уильям.

Так или иначе вечером мы вернулись домой с чувством выполненного долга. Уж я-то точно. Шел дождь. Сначала моросило, но к семи, когда мы с большим опозданием уселись пить чай, лило уже основательно.

– Нужно, чтобы команда Мач-Хартли подавала первой, – заметил Уильям, разглядывая надкушенный кусок хлеба с вареньем. И хихикнул: – Начни матч не с подач и околпачь Хартли-Мач.

Эта незатейливая шутка веселила его на протяжении всего ужина. Простая душа, что с него взять!

– Мистер Гэтти десятого уезжает – едет в Швейцарию, – неожиданно сообщила Дафни.

– Вот как? – удивилась ее тетя. – Кто сказал?

– Бор… миссис Брэдли. Так нужно – для лечения миссис Гэтти. Только она пока не знает, что он едет.

– Удивительнейшая особа эта миссис Гэтти, – заметил викарий. – Не верю я, что она душевнобольная. Думаю, просто притворяется, чтобы вызвать жалость. А вот ее мужу я сочувствую.

– Еще бы, – едко подтвердила миссис Куттс. Она ничего не ела, зато пила уже вторую чашку чаю.

– Съешь хоть хлеба с маслом, дорогая Кэролайн.

Викарий брился рано утром, и теперь у него на подбородке уже появилась едва заметная щетина. Он, сам того не сознавая, водил по ней рукой.

– Прошу тебя, Бедивер, убери руки от лица. – Миссис Куттс устала и была резка.

Дафни хотела что-то сказать, но тут викарий обратился ко мне:

– Не пойти ли нам в кабинет, Уэллс? Я поделюсь с вами кое-какими соображениями насчет завтрашнего дня.

– Я очень надеюсь, что ты сделаешь заявление по поводу праздника, – вернулась миссис Куттс к теме недельной давности. – И надеюсь, ты будешь говорить убедительно. В прошлом году я от их поведения просто содрогалась!

– Могу лишь сказать, дорогая, – парировал Бедивер, тоже довольно уставший, – что некоторые люди просто любят содрогаться. Не забывай, пожалуйста, никто не принуждает тебя сидеть на празднике и содрогаться. Прояви немного великодушия и возвращайся в понедельник домой пораньше, вот мой тебе совет!

Наверняка, еще не договорив, Куттс уже пожалел о своем выпаде, хотя никогда бы в том не признался. И никто не признался бы в своей неправоте перед миссис Куттс. Таким уж она отличалась неприятным нравом.

Викарий поднялся, кивком пригласил меня идти с ним и вышел. Я не двинулся с места: страшновато было уходить вот так сразу. Миссис Куттс опустила голову и заплакала. Уильям топтался у стола и в горестном смущении пинал каминную решетку. Он понимал, что хорошо бы что-то сказать или сделать. Вид льющей слезы тети вызвал у него самые тяжелые чувства. Удары о каминную решетку, однако, ее доконали. Как и наше с Дафни присутствие. Подняв голову, она сквозь слезы уставилась на племянника и сердито крикнула:

– Уходи отсюда! Опять стучишь! Вечно стучишь и гремишь!

И мы, все трое, ушли. Что еще оставалось? Настроение у нас было препоганое, даже у Дафни, хоть она и терпеть не могла свою тетю.

Глава IV

Фортели на паперти и в таверне

Миссис Куттс завершила воскресный завтрак третьей чашкой чаю и очередным воззванием к супругу – заклеймить с кафедры тех, кто позволит себе на следующий день вольности. Викарий молча отправился наверх переобуться.

Служба по большей части прошла как всегда. Необычным было лишь то, что рядом с миссис Гэтти сидела морщинистая желтолицая дама с маленькими черными глазками, а мистер Гэтти, никогда не пропускавший воскресные службы во время своего пребывания в Солтмарш, отсутствовал. Зато пришли Берт с Корой. Очень странно.

Когда служба закончилась и викарий произнес благословение, миссис Гэтти немедленно поднялась с колен и по главному проходу направилась к дверям. Миссис Брэдли поспешила следом. Остальные прихожане, дождавшись, пока мы с викарием пройдем в ризницу, тоже устремились на улицу. А дальше оставалось только удивляться. Когда все вышли, миссис Гэтти, встав у старой надколотой чаши для святой воды, указала пальцем на сквайра и четко произнесла:

Таким экстравагантным манером она намекала на то, что сэр Уильям, будучи на военной службе, счел должным подать прошение об отставке из-за пущенной о нем злобной сплетни. От слов миссис Гэтти он страшно покраснел и, послав ей пристальный взгляд, быстро двинулся к покойницким воротам, почти волоча за собой державшую его под руку Маргарет. Тогда миссис Гэтти переключила внимание на хозяина таверны, лысого здоровяка с бледной физиономией и водянистыми глазами. Мне он никогда не нравился, хоть и доставал нам кокосы по дешевке и казался человеком добродушным.

– Ты – свинья нечистая, свинья, вот кто ты! – произнесла она.

Хозяин таверны улыбнулся с редким самообладанием.

– Именно так, миссис Гэтти. – Улыбаясь, он делался гораздо симпатичнее.

Следующим на глаза миссис Гэтти попался я. Мы с викарием как раз подошли к двери в ризницу.

Я, кажется, покраснел, но все-таки засмеялся и сказал:

– Оставьте, миссис Гэтти. – И хотел что-то добавить, но миссис Брэдли сделала мне знак уйти. И почему люди слушаются эту маленькую старушку?

Брэнсом Бернс, финансист, был назван акулой. В ответ он лишь приподнял шляпу и поспешил за сквайром и его дочерью. Наверное, его не впервые так называли. Внимания миссис Гэтти удостоились и некоторые другие. Миссис Брэдли вскоре увела ее, но викария спасти не успела. Куттса сравнили с крутолобым бычком, его жену – с верблюдицей, а бедную Дафни – с заносчивым жирафом; совершенная клевета, и в другое время я бы не преминул на это указать. Дафни держалась хорошо, даже похихикала, и мы отправились домой, сопровождаемые едкими замечаниями хозяйки Моут-Хауса. К счастью, идти было не больше тридцати ярдов.

– Интересно, а куда подевался мистер Гэтти? – спросила Дафни, едва я повесил шляпу на крючок. Шляпу я вообще-то ношу только по воскресеньям. – Не пойти ли нам в кабинет, Уэллс? Я поделюсь с вами некоторыми соображениями на этот счет.

В тот день мне предстояло проводить вечернюю службу, а в таких случаях, не знаю почему, я всегда дергаюсь. Утром все проходит отлично, зато, как поется в одном гимне, «в торжественный вечерний час», у меня поджилки трясутся. Викарий не хотел, чтоб я читал проповедь по бумажке. По его мнению, сельчане этого не любят, и нечего и говорить, так оно и есть. Словом, мне по множеству причин следовало хорошенько подготовиться, но я решил, что еще успею, и, закрыв за нами дверь кабинета, заключил любимую в объятия. Затем, переведя дух и в последний раз полюбовавшись Дафни, я целиком ушел в подготовку вечерней проповеди и больше получаса сочинял текст на тему «потекут – и не устанут, пойдут – и не утомятся»[4].

Слушали даже мальчишки из хора. Наверное, ждали каких-нибудь намеков насчет завтрашних соревнований. Отчасти так и вышло, потому что я среди прочего говорил о добродетели воздержанности. Вообще-то я в преддверии Августовского выходного прочел как раз такую проповедь, какую миссис Куттс жаждала услышать от самого викария. Оба меня потом поздравляли, а Дафни, держась за мои лацканы, твердила, что проповедь прекрасная и мне нужно сегодня же вечером попросить у дяди согласия на нашу помолвку.

То был, нечего и говорить, сильный удар, ибо я не очень надеялся, что пока Дафни нет даже девятнадцати, Куттс позволит ей связать себя обещанием. Однако удача меня не покидала. Викарий выслушал и спросил, каковы мои виды на будущее. Поскольку из полученных тридцати тысяч фунтов двадцать я отдал матери и сестрам, у меня оставалось десять. Это его устроило; он сказал также, что меня ждет епископский сан.

– Вы человек практичный, – добавил он. – Сейчас, правда, рано играть свадьбу: Дафни слишком молода. Вы и сами все отлично понимаете.

– А ты всерьез говорила, что не пойдешь за меня без дядиного согласия?

И я тоже радовался – до следующего вечера, когда в «Гербе Морнингтона» случился скандал. Нужно сказать, викарий все сделал, чтобы городской совет запретил продажу спиртного по воскресеньям, но, поскольку Лори пообещал открывать бар только после восьми, когда вечерняя служба окончена, то ему разрешили.

А скандал случился по вине бармена Боба Кэнди. Видимо, Боб пытался прорваться к Мэг и выпытать, кто отец ребенка, и даже отпихнул с дороги миссис Лори. Она позвала на помощь самого хозяина, и тот приказал Бобу убираться. Тогда Боб накинулся на них и стал при всех обвинять – они, дескать, угрозами заставили девушку молчать. Разозленные Лори пытались его перекричать; потом пятеро посетителей скрутили Боба, пока он не впал в совершенное буйство, и заперли в дровяном сарае, причем отнюдь не церемонились; поскольку Боб работал еще и вышибалой, у многих наверняка имелись к нему старые счеты.

В дровяном сарае бедняга поостыл – наверное, из-за своей несчастной наследственности, он ужасно боялся темноты – и стал извиняться перед миссис Лори и умолять, чтоб его выпустили. Ему сказали, что Мэг Тосстик никто не запугивает, напротив, с ней обращаются как с родной дочерью, а наш славный викарий – старина Куттс, значит – просил всячески ей помогать. Все это тоже говорилось при свидетелях.

Да, интересный вышел вечерок. Лично у меня тоже случилась одна неприятность. На ночь глядя, то есть часов в одиннадцать, ко мне явился Боб Кэнди, расстроенный потасовкой в баре, и отказался участвовать в завтрашнем матче.

То была, нечего и говорить, серьезная потеря. Боб хоть и не гений крикета, но такие ребята есть не во всякой деревенской команде – сообразительные и с хорошей реакцией. Если он в ударе, его с поля не выбить. Мы всегда ставим его бэтсменом. На вид он спокойный, как буйвол, зато легко возбуждается и, когда готовится к удару, взвинчивает себя до предела. Я не однажды, а раз двадцать видел, как он владеет битой. Безошибочно определяет, какой мяч ему по силам. Биту держит, словно с ней родился.

Зато второго такого скверного полевого игрока не найдешь, хоть две недели ищи по всем графствам. Его ставили средне-правым, потому что деревенские крикетисты бьют по ногам: привычка работать косой. Такие удары у них в крови. Впрочем, Боб в трудной ситуации не подведет. А когда нужно обратиться к судье, рыкает басом, точно лев. Это хорошо при таком арбитре, как сэр Уильям, который хоть и старается для деревни по мере сил, крикетом интересуется не особенно. Неспортивно, нечего и говорить, но таков уж деревенский крикет. И тем он спортивнее, если можно так выразиться.

Итак, отказ Боба был настоящим ударом. Никакой серьезной причины он не назвал, сказал только, что Лори дал ему выходной до шести, а идти на праздник ему не хочется. Ужасная досада. Спорили целый час, но совершенно без толку. Несчастный болван уперся. Однако несмотря ни на что, я ликовал. Когда я уснул, мне приснилась Дафни. Какой-то смутный сон, ничего конкретного, помню лишь ощущение чего-то радостного.

В половине седьмого меня разбудил Уильям. Просил покидать мяч. Я был так бодр, что с удовольствием вылез из теплой мягкой постели и пошел с ним!

Глава V

Деревенский праздник

Праздник растянулся на целый день. За вход платили по шесть пенсов; мы с Дафни наделали билетов с отрывными талончиками, чтобы люди – им ведь нужно пойти пообедать, а вечером выпить чаю – не платили еще раз. На ярмарку шли из всех окрестных деревень, приехала и целая компания на автобусах с ближайшего морского курорта Уаймут-Харбор. Мы рассчитывали получить не меньше двенадцати фунтов за билеты, пять фунтов от устроителей ярмарки, не меньше двадцати за закуски (не чистая прибыль – предстояло заплатить еще поставщикам) и не меньше пяти за организованные нами развлечения. Самым прибыльным из них было сбивание кокосов, но и на аттракцион «Предсказание судьбы» – наше нововведение! – возлагались немалые надежды. Устроить его днем мы не могли из-за крикета. Матч кончался ровно в шесть, и у меня оставался час, чтобы принять душ, переодеться, выпить чаю и пробраться потихоньку в палатку.

Матч начался в половине одиннадцатого. Мы отбивали первыми и набрали сто пять очков, причем я набрал тридцать, и даже викарий – целых двадцать семь. Вместо отказавшегося играть Кэнди мы, посовещавшись с капитаном противника – здоровенным детиной по фамилии Могстон, – поставили Дафни, и она успела набрать двадцать шесть.

Когда первый иннинг кончился, было уже два, и мы сделали перерыв; у Мач-Хартли оставалось три часа, чтобы отыграться.

– Постараемся их выбить, – сказал викарий. Констебль Браун подавал первым, потом – я.

Игроков мы расставили так, чтобы Дафни оказалась у ворот – слабые подачи Брауна перехватить было нетрудно, а к моим она привыкла. Второй мяч их бэтсмен отбил прямо нашему полевому игроку. Будь то Боб Кэнди, он бы как пить дать зевнул, а этот, известный повсеместно под именем Уильям Куттс, легко его взял и мигом воззвал к арбитру. Арбитр, сэр Уильям, вздрогнул, пробудился и удалил бэтсмена. Следующий бэтсмен играл очень осторожно, но потом Дафни ловко перехватила у него мой мяч, и вот уже второй соперник отправился с поля долой. В итоге за два часа сорок пять минут мы выбили всех, дав им набрать семьдесят девять очков.

Мы с Дафни побежали домой, Уильям рванул прямиком на праздник, а викарий остался угощать чаем команду Мач-Хартли. Сквайр тоже отправился пить чай, пообещав вернуться и помочь при вручении призов.

– Странно получилось с Бобом Кэнди, – заметила Дафни. Она зашивала меня в цыганскую юбку, чтобы я в порыве вдохновения не выскочил из нее прямо во время сеанса. – Он ведь обожает крикет.

Про Боба я ей еще не рассказал. По правде говоря, теперь, когда затея с гаданием близилась к осуществлению, у меня жутко тряслись поджилки. Да еще я восемь часов пробыл на свежем воздухе и теперь едва ползал. Однако свое коварное дело следовало довести до конца, и вот, накинув поверх рабочего наряда плащ и сунув парик, шляпу и бороду в небольшой саквояж, я двинулся на ярмарку. Мне удалось пробраться в палатку незаметно. Уильям, которому полагалось стоять у входа и дуть в горн для привлечения публики, уже занял свое место. Он сунул голову в палатку и сказал:

– Игра в кокосы идет отлично, Ноэль. Мистер Берт самое то для этого дела, да и старый Фрозблауэр ему помогает, как путевый. Вы-то сами как?

– Паршиво. – Я достал свои «украшения», нацепил. – Вид у меня нормальный?

В маленькой палатке стоял столик и два стула. На столе – блюдце, на нем – две свечи, которые я зажег, перед тем как облачиться в парик и бороду. На темной стене палатки зловеще белел вырезанный из ситца череп.

Уильям тем временем приставил горн к губам и затрубил.

Думаю, в целом представление у меня вышло неплохое. С местными, нечего и говорить, получалось лучше, чем с чужими, я ведь много про них знал. Чтобы никто ничего не заподозрил, пришла ко мне и Дафни. Пока я разглядывал ее ладошку, она тихонько проговорила:

– Чуть-чуть осталось, милый. Крепись! Через минутку начнутся танцы. Церберша, думаю, уже изволила удалиться – ее давно не видно. Закончишь – и сразу пойдем домой. Устала страшно. Уильяма забираем с собой. Так она велела. Бедняга, он-то еще совсем не нагулялся.

– Отлично. И его дама тоже. Мне оба нравятся. Она, может, и скверная женщина, хотя тут я Церберше не очень верю, но сердце у нее ужасно доброе. Ты знаешь, у дяди вышла жуткая заварушка с сэром Уильямом из-за детских состязаний! Глупости, конечно, но, говорят, был ужас какой скандал. И ведь из-за пустяка. Помнишь, дядя выгнал из хора двоих мальчишек? Так они заявили, что имеют право участвовать в соревнованиях, поскольку списки составлялись, когда они еще были в хоре, а дядя нипочем не соглашался. К несчастью, их забег проходил, пока дядя играл в крикет, и оба мальчика вышли в финал. Паршиво то, что сэр Уильям встал на их сторону. Дядя пришел в ярость, но держал себя в руках. А сэр Уильям не удержался и назвал его «каким-то там попом», да еще при всех. Дядя дал ему в глаз, и началась жуткая сумятица. Всем стало не до соревнований. Сэр Уильям ушел страшно разозленный, глаз у него уже начал заплывать. Ну разве не паршиво, что вот так случилось?

Я согласился и хотел уже расспросить о подробностях, когда полог палатки откинулся и к нам сунул голову Билл.

– Ноэль! Тетя Кэролайн здесь, и вы ей срочно нужны! Дядя все еще не пришел, а уже почти десять, и она слышала о его ссоре с сэром Уильямом. Говорит, она знает, каков у сэра Уильяма нрав, и теперь боится до смерти. Она прямо не в себе, вы давайте скорее, такое дело!

Я тоже знал, какой нрав у сквайра. Разве я не видел, как он чуть не задушил финансиста Бернса из-за собаки? Так что же он сделает, если ему врезали на глазах у всей деревни? Я стащил шляпу, парик и бороду, накинул плащ, задул свечи и, сопровождаемый Дафни, выбежал из палатки. Вместе с Уильямом мы поспешили домой.

Миссис Куттс, нечего и говорить, в истерике не билась, не такой у нее характер. Однако она страшно побелела и пошатывалась. Я вызвался разыскать сэра Уильяма и спросить, известно ли ему о передвижениях викария после того, как тот ушел с праздника. Дафни хотела идти со мной, но, как ни желал я ее общества, следовало оставить кого-то с миссис Куттс. Уильяма я тоже не взял, чтобы не добавлять его тете волнений. И один пошел в Манор-Хаус посмотреть, что к чему.

Все, кроме миссис Брэдли, уже легли. Слуги были на празднике, и потому она сама открыла и впустила меня.

Из парка, через который я только что прошел, доносились звуки духового оркестра, игравшего на танцах. Мы направились в библиотеку, где в камине горел маленький, но веселый огонек. Усадив меня, она спросила, не нужно ли мне позолотить ручку. Вот в каком я был состоянии – совершенно забыл, что на мне наряд цыганки! Мой распахнувшийся плащ, нечего и говорить, открыл ястребиному взору миссис Брэдли красную юбку. Я нахмурился и покачал головой.

– Нет, у меня весьма важная новость. Викария нигде нет. У него вышла… э-э… размолвка с сэром Уильямом сегодня вечером, и мы волнуемся, ведь…

– Бедняга, возможно, лежит где-нибудь в карьере со сломанной шеей, – продолжила эта жуткая дама.

– Я серьезно, – сдержанно ответил я. Ее шутка показалась мне неуместной.

– Так и я тоже, молодой человек. – И она ткнула меня под ребро твердым, как железный болт, пальцем. – Значит, нужно поспешить – вдруг он еще жив.

– Да. И вообще я не верю, что он мог причинить викарию вред, однако пойдем и проверим.

– Почему нет? Я всегда считала их сущим подарком для недалекого убийцы, у которого все же достанет сообразительности столкнуть жертву вниз и оставить умирать, а потом просто держать рот на замке, а нервы в узде.

– Детский сад! – бросила миссис Брэдли с неприятно задевшей меня колкостью. Я из тех мужчин, которые считают женщин нежным полом, и все такое.

Потом мы шли через парк, пробираясь сквозь толпы народа. Мы заглянули к констеблю Брауну, прихватили с собой и его, и двоих его квартирантов, студентов Миллера и Бонда, приехавших в Солтмарш позаниматься в тишине, и двинулись к дому викария проверить, не вернулся ли Куттс. Он не вернулся. Пришлось заткнуть уши, чтобы не слышать нытья Уильяма, рвавшегося пойти с нами.

Мы отправились на каменоломни. У миссис Брэдли был мощный фонарик, Браун взял свой полицейский фонарь, а студенты сняли фары с велосипеда и автомобиля.

Я шел с миссис Брэдли, и, когда мы поднимались по неровной тропе, ведущей в каменоломни, меня посетила мысль, которой я и поделился с Брауном.

– Мистер Берт, – он живет вон там, в Бунгало, – мог бы помочь нам в поисках. Не позвать ли его?

Браун, изнывающий под бременем тяжкой ответственности за сверхъестественное исчезновение Куттса, согласился, и мы двинулись по направлению к Бунгало.

В двух комнатах горел свет. Я постучал, но нам не открыли. Странно. Я постучал снова и стал ждать: никакой реакции. Наверное, Берт с Корой на празднике, решили мы и отправились дальше.

Эти каменоломни даже днем наводили на меня тоску. Ночью же там было просто страшно. Я думал о неогороженных карьерах, пытался вспомнить, где они находятся. Мы медленно продвигались по тропке, протоптанной частично человеческими ногами, частично копытами овец и пони. По дороге мы кричали, и нам отвечало необычное эхо. Некоторое время мы шли гуськом, потом миссис Брэдли сказала:

– Думаю, на следующей развилке нам лучше разделиться.

Поскольку у меня не было фонаря, я пошел за ней. За нами двинулся Миллер, а Бонд и Браун свернули налево.

Часа два мы кричали и прислушивались. Спускаться в карьеры не имело смысла; к тому же это было крайне опасно. Друг за другом мы следили по свету фонарей. Наконец, словно сговорившись, опять собрались вместе и решили вернуться в деревню. Констебль, наверное, не переставал удивляться, с чего вдруг мы все отправились на каменоломни, да и мне мысль о том, что сквайр в результате ссоры мог нанести викарию смертельное увечье, стала казаться смешной.

– Он, наверное, уже дома и клянет меня за паникерство, – сказал я миссис Брэдли.

– Очень хочется на это надеяться, молодой человек, – ответила она.

Я предложил проводить ее домой, но она и слышать не хотела; я, однако, не мог не выполнить долг перед слабым полом и потому поплелся за ней. Так, гуськом, мы все прошли через парк, где от нас отделились остальные участники поисков, и добрались до дверей Манор-Хауса.

– А, сэр Уильям, – сказала миссис Брэдли. – И где же вы оставили викария?

– Викария? Да на спортивном поле, чтоб он провалился! Упрямый, недалекий, самодовольный осел! – Тут он разглядел позади миссис Брэдли меня и добавил: – Да! И можете так ему и передать, Уэллс!

– То есть вы его не убивали? – по-идиотски спросил я.

– Да я бы с удовольствием, – злобно бросил сэр Уильям. – Так вы входите или нет? Давайте решайте, а то я, черт побери, хочу наконец закрыть дверь!

– Спокойной ночи. И вам, миссис Брэдли, – кротко сказал я. И побежал домой.

Там был и Браун, и студенты – все, кроме миссис Куттс. Она пришла минут через десять – белая как мел, – села за стол и забарабанила пальцами по скатерти. Она ходила проверять аллеи в парке.

Старина Браун снял шлем и, почесывая в затылке, твердил, что до утра ничего не сделаешь. Уильям стоял рядом с тетей, совершенно измотанный и напуганный. Бедняжка Дафни плакала, а два студента пытались подавлять зевки и изображали озабоченность. Было за полночь, и мы уже дошли до ручки.

Мне удалось убедить всех, что сквайр не нанес мистеру Куттсу никаких повреждений, и некоторый эффект это возымело. Браун и студенты стали поглядывать на дверь, Дафни выпрямилась и вытерла глаза, а у миссис Куттс на щеках появились розовые пятна. А юный Уильям вдруг завопил:

– Ух ты!! Его миссис Гэтти заперла, точно говорю! В часовне, как мистера Гэтти!

Все были потрясены. Какое разумное предположение! С нее вполне станется. И мы с Брауном отправились в Моут-Хаус, оставив Бонда и Миллера держать оборону.

Гэтти уже легли и незваным гостям не слишком обрадовались. Старый Гэтти, когда его вытащили из постели, чтобы задать несколько важных вопросов, не скрывал недовольства и сам стал спрашивать, какого, мол, черта, и все такое прочее. Оказалось, эта пташка спит в ночной рубашке! Нам прямо неловко было.

Услышав новость, он успокоился и стал сама любезность. Отправился в спальню – беседовали мы в гостиной, и с лестницы второго этажа на нас таращились перепуганные горничная и кухарка – и поднял с постели миссис Гэтти. Она вышла в пеньюаре, в волосах – папильотки, на носу – золотые очки. То ли она и спит в них, то ли без них чувствует себя неодетой.

– Знаете что, – начала миссис Гэтти с видом человека, на которого снизошло озарение. – Он, должно быть, провалился в какой-нибудь карьер. Опасные там места, я всегда говорила.

Она казалась совершенно нормальной, а вот старина Гэтти смотрел на нас, словно хотел сказать: «Мы еще и не на такие фокусы способны!»

Уильяма отправили спать, и кое-как я уговорил остальных последовать его примеру. Миссис Куттс, наверное, всю ночь пролежала не сомкнув глаз; она не стала запирать входную дверь на щеколду, чтобы викарий, если придет, мог сам попасть в дом. Я завалился в кровать и уснул. Очень уж я вымотался – весь день то одно, то другое.

Глава VI

Почитатели Диккенса

Утром, примерно в половине шестого, меня разбудил Уильям Куттс. Я открыл глаза и увидел над собой его лицо – вспотевшее, сияющее нечестивой радостью и волнением.

– Слушайте, Ноэль! Да вставайте же, балда эдакий, послушайте меня! Ноэль! Ноэль!!

Он энергично меня толкал и пыхтел в мое правое ухо – я лежал на левом боку. Первой моей мыслью было, что я каким-то образом опять очутился в школе; я сел в кровати, обдумывая, как я сейчас схвачу этого умника и надаю ему тумаков. Потом, опознав обидчика, я вернулся к реальности, протер глаза и собрался его хорошенько обругать. Однако не успел я подобрать приличествующие случаю выражения, как Уильям сказал:

– Что? – Теперь уж я совсем проснулся. – Где?

– В загончике. Не могу его вытащить. Он на цепи.

Не тратя времени на переваривание столь удивительной новости, я натянул рубашку и брюки, сунул ноги в туфли, не забыв, конечно, завязать шнурки, и через двадцать секунд скатился вслед за Уильямом по лестнице.

В деревне посреди небольшого скверика есть загончик для потерявшегося скота. Можно сказать, исторический памятник – никто им никогда не пользовался. А теперь сюда угодил викарий. В середине загона в землю воткнули шест, и к нему-то и привязали Куттса – собачьей цепью с ошейником. Рот ему заткнули шоферской перчаткой и замотали портянкой (есть, кажется, такой предмет одежды у военных). Руки ему связали, и вид у него был самый что ни на есть дикий и срамной. Ошейник застегнули на замок, но мне кое-как удалось открепить цепь и вынуть кляп.

– Не пытайтесь разговаривать, сэр, – сказал я. – Ладно еще Уильям нашел вас так рано.

Викария основательно поколотили – разбили рот, а кожа на костяшках пальцев была сильно содрана.

– Да уж, – заметил он с мрачным, как выражаются в книгах, удовлетворением. – Будь то местные хулиганы – их мигом бы разыскали. Я уверен – совершенно уверен! – что понаставил им отметин.

Разговаривали мы уже после того, как он отдохнул и поел хлеба с молоком. Я от души плеснул ему в тюрю бренди. Миссис Куттс начала протестовать, но мы впервые в жизни не обратили на нее внимания. Я и сам сторонник трезвости, однако, если кто когда и нуждался – именно нуждался! – в глоточке янтарного зелья, так это бедный старина Куттс. Он был едва жив и не валился с ног только за счет жуткой злости на обидчиков. Рассказал он презанятные вещи; выслушав, я немедленно заявил:

– Миссис Брэдли – вот кто непременно во всем разберется!

После потасовки с сэром Уильямом старина Куттс отправился по своему обыкновению домой, налил себе стаканчик лимонада, взял хлеба с сыром и пригоршню изюма и уселся перед приемником, собираясь провести приятный вечерок. Однако из-за ссоры ему было не по себе, да еще по радио постоянно шли помехи – какая-то дурацкая зарубежная радиостанция глушила концерт, который он хотел послушать. Будучи сыт по горло, викарий решил прогуляться, причем как можно дальше от веселящихся прихожан.

Пока он возился с приемником, пытаясь избавиться от помех, пока перекусывал, прошло много времени, и потому, когда он уходил из дому, было, наверное, около девяти или чуть больше. Желая держаться подальше от парка, где тарахтел оркестр, викарий отправился в сторону каменоломен – к бухте. Шагал он быстро, немного устал и потому присел на камень у воды полюбоваться морем, а потом решил искупаться. Он, нечего и говорить, в душе спартанец, наш старик.

Уже почти совсем стемнело. (До бухты от дома викария не меньше полутора часов ходьбы.) Он разделся, сложил одежду у входа в пещеру. Прилив почти закончился. Поплавав совсем немножко, Куттс начал вытираться носовым платком – никогда, кстати, не пробовали? – и тут, к его удивлению, со стороны моря кто-то три раза махнул фонарем, видимо, с борта корабля. Викарию стало любопытно, потому что с чего бы какому-то судну бросать здесь якорь? Ведь это довольно рискованно. Очевидно, корабль стоял у пустынного островка под названием Скэлл Рок; однако проход к острову, загроможденный подводными рифами, знали очень немногие, и только местные жители. Большое судно здесь пройти не могло, и даже маленькое сильно рисковало. Да и незачем тут причаливать, потому что рядом хорошая гавань, где фарватер помечен буями.

Викарий протер глаза и попытался разглядеть, кто там. Тут прямо в него уперся луч судового прожектора и сразу отскочил. А фонарь опять три раза переместился туда-сюда, только теперь он горел чуть повыше, как будто на мостике.

Все это казалось странным, но викарию стало холодно, и он немного побегал, чтобы согреться, и начал одеваться. Когда он уже нагнулся за шляпой, кто-то, подкравшись тихо, точно кошка, сильно ударил его в спину, и викарий упал. Не успел Куттс ничего сообразить, как сверху на него навалились, и он задал хулигану от души (если судить по костяшкам его пальцев, то так оно и было). Однако тут подоспел второй, и Куттса мигом скрутили, заткнули ему рот, завязали глаза и потащили окольными путями к загончику. Вот ирония судьбы – похитители наверняка заметили наши фонари, когда мы искали Куттса. Или же он к тому времени был в загончике… Все деревенские либо веселились на празднике, либо спали. По мнению викария, похитителей никто не видел. Ясное дело! И все равно какая наглость! Нападавшие вычернили себе лица. Старый разбойничий прием. И ни один не произнес ни слова. Переговаривались мычанием. А ведь трудно узнать человека по мычанию, тому свидетельством разные нудные салонные игры, хорошо нам всем известные. Одна называется «Чей пищит поросеночек?», а другая как-то еще… И вот, переговариваясь с помощью мычания, они воткнули посреди загона шест и поступили с викарием, как я уже описал. Повязку с глаз сняли, а кляп оставили.

Мы пытались разобраться, кто же это был, но викарий никого не разглядел и не узнал. Ведь уже совсем стемнело, он их, по сути, вообще не видел. Искать нужно, сказал он, двоих здоровенных парней, у одного из которых физиономия такая, словно он врезался в поезд.

– Второго я вообще не достал, зато первый похож на букварь в многодетной семье, – похвалился Куттс. – И если они местные…

Вмешивать в это дело миссис Брэдли викарий не хотел, но я настаивал, и он уступил. Мы с Дафни пошли к Манор-Хаусу; мне, в частности, не терпелось взглянуть на сэра Уильяма. Он человек крупный. Правда, мне как-то не верилось, что он станет чернить лицо или звать на помощь какого-нибудь отчаянного головореза, чтобы расквитаться за личную обиду. С другой стороны, они с викарием ужасно поссорились, и совпадение выходило очень странное.

Нрав у сэра Уильяма бешеный, а викарий из чувства собственного достоинства мог просто не открыть имени обидчика, даже если и узнал его…

Я как раз объяснял все это Дафни, когда мы подошли к воротам парка и направились к дому сэра Уильяма.

Что говорить об утре после праздника, о гадости запустения…

Парк являл собой ужасное зрелище. Куски дерна выворочены, трава затоптана, замусорена клочками бумаги, банановой и апельсиновой кожурой, битыми бутылками, конфетти. На дорожке валялась шляпа, три разные перчатки (это я говорю лишь об увиденном по пути!), обертки от шоколада, куски кокосовой кожуры – всем свинарникам свинарник. Я состою в обществе борьбы за чистоту и отлично знаю, что может натворить толпа – гидра многоголовая, но, честное слово, никогда не видел ничего подобного тому, что делалось в парке сэра Уильяма в то августовское утро. А ведь еще ночь выдалась без дождя, иначе было бы куда хуже. Нет, словами не передать, ужас, настоящий ужас!

Лицо у сэра Уильяма было в порядке, если не считать заплывшего глаза, куда ему врезал викарий. Сэр Уильям выслушал наш рассказ, а с ним – миссис Брэдли, Брэнсом Бернс, финансист, Маргарет Кингстон-Фокс и стоявший у стола дворецкий Стори. Последний, желая обратить на себя внимание, кашлянул.

– Вероятно, это контрабандисты взялись за старое.

– Конечно, сэр Уильям. Мне просто вспомнилось, что во времена моего прадеда в нашей гавани орудовали контрабандисты. Мне даже доводилось слышать о существовании подземного хода, ведущего в таверну, хотя теперь, думаю, он засыпан.

– Послушайте, Уэллс, – неожиданно обратился ко мне сэр Уильям. – Дело-то нешуточное. Как мировой судья, должен сказать, что это весьма серьезно. Викарий деревни Солтмарш подвергся нападению в собственном приходе! Случай беспрецедентный! Он им, говорите, тоже задал?

– Одному, сэр Уильям, – ответил я, сохраняя серьезное выражение лица. Ведь он сам едва не создал прецедент, просто викарий врезал ему первым.

– Ага! Значит, нам остается найти парня, которого викарий так отделал, узнать от него имя сообщника и отправить обоих негодяев на каторжные работы. – И сэр Уильям осторожно потрогал ушибленный глаз.

– Любопытно. Ведь только что, в воскресенье, миссис Гэтти назвала его быком. Бык забрел в чьи-то владения, и его заперли в загоне.

Она уставилась на меня своими черными глазками.

– Вы читали «Записки Пиквикского клуба», молодой человек?

– Да, я читал. – Нужно сказать, я вообще обожаю эту книгу.

– Ага. Немного Диккенса, немного Гэтти – и вырисовывается любопытная ситуация.

Она издала свое обычное жуткое клохтанье и принялась за жареные почки и ветчину. (Мы явились прямо во время завтрака.)

С дьявольской усмешкой она погрозила мне вилкой.

– Что произошло, когда капитан Болдуиг нашел спящего в тачке мистера Пиквика?

– Да, а потом он хорошенько закусил и в тачку рухнул без сил. – И миссис Брэдли радостно гукнула, довольная своей остротой.

– Капитан Болдуиг велел слуге отвезти мистера Пиквика в загон для потерявшейся скотины. Но Пиквик, кажется, нарушил границы частных владений? А мистер Куттс никаких границ не нарушал. Он…

– Оказался там, где был совершенно лишний, – закончила миссис Брэдли.

– Ясно! – воскликнул я. – Возьму помощников, и мы пойдем к тому месту и посмотрим, что будет. Думаю, впятером или вшестером с двумя хулиганами мы точно управимся.

– Пусть идет, девочка. Совершенно ничего не случится, – успокоила ее миссис Брэдли.

– Откуда вы знаете? – сказал сквайр. – Я сам с вами пойду, Уэллс, и возьму полдюжины ребят, которым полностью доверяю. Встретимся возле дома Берта в девять вечера.

Приключение намечалось увлекательное, и идя по деревенской улице, я чувствовал себя точно глава чикагской полиции, готовящийся очистить город от криминальных элементов.

Однако вышло иначе. Когда мы и вправду отправились проверять берег, искать уже пришлось не тех, кто напал на викария, а человека, убившего Мэг Тосстик.

Словно мало было таинственных слухов вокруг бедной девочки, так теперь нам довелось узнать, что между девятью и половиной одиннадцатого в ночь праздника несчастную задушили и что ребенка нигде нет. Она расставалась с жизнью, а народ вовсю танцевал, а я, наверное, как раз гадал самым последним клиентам. Никогда еще не получал я таких ужасных, таких страшных известий.

Вскоре после нашего с Дафни возвращения из Манор-Хауса к викарию явился уставший и запыхавшийся констебль Браун и рассказал о случившемся. Куттсу пришлось в свою очередь поведать о ночном приключении; утаить его он не мог, поскольку ему сильно досталось.

– Попомните мои слова, сэр, – значительно произнес он. – Это все одна банда. Чего они, интересно, хотят?

– Задушили вязаным шелковым галстуком. Он был у нее на шее, и завязан спереди, ну, словно кто-то вроде бы в шутку обмотал ей шею, а потом сделал турникет из деревянных плечиков для одежды. Да, мэм, зрелище не из приятных. Вот уж бедняжка так бедняжка. Еще ее стукнули по голове, но доктор говорит, умерла она от удушения.

Брауна вызвал на место преступления Лори после того, как миссис Лори, принеся девушке завтрак – та еще почти не вставала, – увидела ужасную картину. Браун вызвал доктора Фосса, потом позвонил в полицейский участок в Уаймут-Харборе, и ему сказали, что пришлют инспектора.

В тот день Браун сделался важной персоной, да и супругам Лори досталось немало славы. У входа в таверну постоянно околачивалась небольшая толпа, а мальчишки неотступно сопровождали Брауна.

Как ни посмотри, дело это казалось необъяснимым. Понятно, если девушку убивают до рождения ребенка; тогда уж, что называется, концы в воду. Таких примеров полно – могут и тело изуродовать, и голову отрезать, чтобы никто жертву не опознал, – и все в таком духе. Однако в нашем случае удивляло больше всего то, что после рождения ребенка прошло уже одиннадцать дней. А ведь кроме как из-за ребенка убивать ее было незачем – ну кому бедная девочка могла встать поперек дороги? Если только соблазнитель не хотел признавать своего отцовства… ну и что? Неужели он так боялся, что Мэг его выдаст? В чем же дело?

Потрясенный неожиданной догадкой, я спросил у миссис Куттс:

– В каком смысле? Когда она от нас уходила, то была, вне всяких сомнений, беременна.

– А, ну ладно. Мне просто пришло в голову: если ребенка никто не видел, а после убийства он и вовсе исчез, то, может, его и не было?

– На этот счет не беспокойтесь, – злобно сказала миссис Куттс. – Ребенка пристроил куда-то его отец с помощью тех же Лори. А прятали его, дорогой мой Ноэль, по весьма простой и разумной причине. Точно вам говорю! Полагаю, слишком уж он похож на своего отца, и тот себе места не находил. Вот вам и весь секрет!

Все это она протараторила, как на пишущей машинке прострекотала.

– Значит, по-вашему, отец ребенка убил Мэг, чтобы она его не выдала? – Таким мне виделось логическое завершение событий. – Так, наверное, и полиция считает.

Миссис Куттс вдруг пошатнулась и рухнула вперед. Никогда раньше не видел, как теряют сознание. Она упала словно подкошенная, и я страшно перепугался. То ли у меня сработал рефлекс, то ли чистое везение, но я успел ее подхватить, не дал удариться головой. Да, у нее слабое сердце. С той ночи, когда напали на Куттса, она стала сама не своя. На ногах едва держалась.

В течение дня в Солтмарш явились полицейские из Уаймут-Харбора, и инспектор, и начальник полиции графства; деревня буквально гудела. Кругом шатались толпы возбужденных репортеров и доморощенных детективов (в основном отдыхающие из Уаймут-Харбора) – искали улики, а точнее, сувенирчики на память. Да, люди, нечего и говорить, народец гадкий.

Уильям Куттс тоже ходил, поглядывал и забрел в осиное гнездо – Бунгало. Он перед этим провел два нелегких часа в бухте и у каменоломен и решил заглянуть к Берту, чтобы напасть на свежий след, сказал он, но, по-моему, мальчишка просто надеялся напроситься на угощение. Дверь, как обычно, была открыта, он и вошел, и уже хотел завалиться в гостиную, как вдруг услышал крики и сообразил, что у Берта и Коры жуткий скандал. Он, нечего и говорить, сразу убрался, но до него донеслись слова:

– …хорошую трепку, если еще узнаю! Вот чертов делец, развлечений захотел, разрази его гром!

– В этой мерзкой дыре даже свинья затоскует!

– Уж я знаю, кто свинья! Давай шевелись, а то на поезд опоздаешь!

Видно, Берт и Кора основательно поругались. Оба они такие несдержанные, а общительной и темпераментной женщине вроде Коры вряд ли по нраву жизнь, которую они ведут.

Однако все эти события меркли рядом с тем ужасом и трепетом, что мы испытали, узнав об убийстве.

Уильям теперь спал не иначе как с самой большой рогаткой под подушкой, и я сильно подозреваю, что миссис Куттс клала рядом с кроватью кочергу. А я сопровождал Дафни, даже когда она выходила в огород набрать гороха или крыжовника. Перед сном я неизменно стучал в дверь ее комнаты и спрашивал, все ли в порядке. Все, нечего и говорить, было в порядке.

Во вторник, во второй половине дня, мужчины из деревни, возглавляемые сквайром и викарием, перед лицом ужасных событий забывшими о своих распрях и поддерживаемые Уильямом Куттсом и его скаутами, решили в поисках каких-либо следов убийцы прочесать местность. Я пригласил старину Берта – с его-то мозгами и силищей он справится с любым разбойником. Он охотно согласился помогать, потому что все равно был не при деле – Кора Маккенли получила роль в пьесе «Пташки» и отправилась на гастроли до самого Рождества. Впрочем, он, кажется, не очень-то огорчался. Наверное, не мог забыть того скандала.

С семи вечера почти до часу ночи мы обходили окрестности бухты, но ничего не произошло. И все же я никак не мог поверить, что убийство девушки и нападение на викария не связаны. Да, в нашей деревне есть убийца.

Когда мы вернулись, миссис Куттс и Дафни уже легли спать. Викарий зашел к жене и через минуту позвал меня.

Я, нечего и говорить, лучше полюбовался бы спящей Дафни, но пришлось будить ее из-за пустяка.

Как выяснилось, миссис Куттс ходила нас искать, заблудилась и едва не упала в карьер. Чувствовала она себя совсем скверно.

И я буду не я, если в среду не произошло таинственное событие, нагнавшее немало страху на меня и Дафни.

Поскольку миссис Куттс жаловалась на головную боль, и на сердце, и на общую слабость, Дафни пришлось вместо нее играть на органе на еженедельном женском молитвенном собрании. Дафни играла нечасто и потому решила прийти пораньше и порепетировать. Да, органистка из нее не очень, и без репетиции ей не справиться, и мы пошли вместе – поиграть с половины седьмого до половины восьмого. «Вместе» – потому что после нападения на нас с Уильямом у дверей Бунгало Дафни постоянно нервничала, и я завел обыкновение «держаться поблизости». Этот приятный обычай мы не разглашали, ибо миссис Куттс его бы не одобрила.

Я отвел Дафни в церковь; она играла, я надувал мехи. Посреди гимна «Веди нас, благостный свет», Дафни, неплохо справлявшаяся, вдруг прекратила играть.

– Давай, смелей! – громко подбодрил я. Ответа не было, и я кинулся к ней.

– Ноэль! – Дафни обняла меня, крепко прижалась. – Кто-то дотронулся до моей шеи. Взялся за нее руками!

Шел восьмой час, служитель успел зажечь свечи, начали появляться первые прихожане. Честно говоря, я решил, что у Дафни разыгрались нервы. В помещение можно было войти только из ризницы, а ее всегда запирали. Сами мы, не желая беспокоить викария, прошли через главный вход.

– Когда я почувствовала на шее чьи-то руки, позвала тебя, – сказала Дафни на обратном пути. Куттс остался и беседовал с прихожанами. Случившееся меня сильно встревожило, но обсуждать это с Дафни мне не хотелось. Ей наверняка все примерещилось, думал я. Однако пообещал «держаться еще ближе» и посоветовал ей запереть на ночь дверь, чтобы меньше нервничать. Да, в те дни мы все в той или иной степени нервничали.

О происшедшем я, нечего и говорить, рассказал миссис Брэдли. Она восприняла это серьезнее, чем я ожидал.

– Не отпускайте ее одну, Ноэль, – посоветовала она. – Ведь убийцу Мэг Тосстик еще не задержали. Может, его и схватят со дня на день. Однако все равно приглядывайте за Дафни. Вдруг они арестуют не того?

И издав свое жуткое гуканье, она потрепала меня по плечу.

Глава VII

Эдви Дэвид Бернс – его фортели

Арестовали, нечего и говорить, Боба Кэнди. Наверное, при расследовании убийств полиция принимает во внимание лишь две вещи: мотив и возможность. Да, бедняга Боб возглавил список подозреваемых по обоим критериям. Тем, кто плохо знал Боба, дело казалось ясным. Как известно, он встречался с Мэг; никто не верил, что ребенок от него. Будь он отцом – женился бы, как полагается, и тем бы и кончилось. Ну, если не считать десятка детей, которых они с Мэг произвели бы на свет и из которых двое-трое дожили бы до зрелости и тоже, в свою очередь, дали бы жизнь нескольким отпрыскам.

Боб не признавал отцовства, и все, в том числе и полиция, ему верили, считая, что он убил Мэг за измену. Если говорить о возможности, так они жили под одной крышей, и Боб легко мог пробраться ночью в ее комнату и задушить. По поводу же способа убийства никаких сомнений вообще не возникало, ибо задушили несчастную вязаным галстуком, который и был на трупе, когда утром в комнату вошла миссис Лори. Как выяснилось, этот самый галстук жертва подарила Бобу на день рождения, связала, как твердил со слезами ее отец – гнусный старый черт! – «своими собственными руками». Боб признал, что галстук его, но, дескать, разозлившись на Мэг за измену, он зашвырнул его куда-то и поклялся больше не носить. Вспомнить, куда именно его дел, он не мог, кинул, мол, куда-то, и все. Он взял его вместо поводка, когда в субботу перед праздником его попросили привести со станции в таверну собаку. Боб печально заметил, что галстук на редкость прочный. Да уж, прочный.

Сэр Уильям заплатил адвокату Боба и всем рассказывал, что не верит в его виновность. Наш констебль Браун тоже не желал верить. Арест после дознания произвел приезжий инспектор. Бедный старина Браун сильно расстроился.

– Вот ведь, мистер Уэллс, – говорил он. – Эти ребята из города по-своему неплохи, но они же парня совершенно не знают. А я-то помню его с тех пор, как ему семь было или восемь, и уверен: он не убивал. И инспектору то же самое говорю, а он мне: «Доказательства! Доказательства!» Я только в затылке почесал. Всё ведь и вправду против Боба, как по-писаному. Ну, его и арестовали. Я вам вот чего скажу. Кто-то же это сделал, верно? И вовсе не Боб. Значит, нам остается что? Найти того, кто убил, да поскорей, пока беднягу Боба не засудили и не казнили.

Тут он попал в точку, но у Боба был железный мотив. Кому еще кроме Боба нужно убивать девушку? Так я и сказал старине Брауну. Он снял шлем и стал протирать его изнутри носовым платком.

– А вы не думаете, мистер Уэллс, – спросил он, – что убить мог отец ребенка?

– Да, наверное. Правда, с другой стороны, ребенку уже больше недели, то есть он уже, образно выражаясь, не кот в мешке. Обычно в таких случаях женщину убивают, пока не успела родить, правда ведь?

– Да ну? Так или иначе, мистер Уэллс, я буду держать и уши, и глаза открытыми. У нас много чего странного творится; нельзя же все списывать на Боба Кэнди. Во-первых, у него и мозгов-то не хватит, во-вторых, у него нет сообщников. Я насчет нападения на викария.

Да уж, если говорить о мозгах бедняги Боба, то и тут всё против него. Достаточно вспомнить его беглого сумасшедшего предка. Душить молодых женщин – самое подходящее занятие для психа, и тут родословная Боба Кэнди говорит отнюдь не в его пользу.

На второй неделе августа, обходя прихожан, я встретил миссис Брэдли.

Она шла, опустив очи долу, и не замечала меня, пока я ее не поприветствовал.

– Ах, вот вы где, – очень деловито начала она.

Я огляделся в поисках помощи, но никого не увидел.

– Вы мне нужны. – Миссис Брэдли сверлила меня страшным взглядом василиска. – Познакомьте меня с некоторыми здешними семьями. Например, со славным малышом Эдви Дэвидом Бертом. Вы с ним дружны?

Можно было и так сказать. Берт самоотверженно исполнял роль ведущего в игре в кокосы во время моего вынужденного отсутствия. Отличный парень этот Берт.

– А что такое? – осторожно поинтересовался я.

– Я иду по следу убийцы, и мне нужно убрать с пути все лишнее.

– Включая Берта? – с деланной веселостью спросил я.

– Включая забавного малыша Берта, – серьезно ответила миссис Брэдли, беря меня за рукав. И добавила с коварной улыбкой: – Вы, констебль Браун и я – мы предадим убийцу в руки правосудия.

– Мне требуется ваше содействие. Я не справлюсь без вашей бесценной помощи, мой мальчик. Кого все в деревне уважают, как не молодого и серьезного помощника викария? Кого все любят, как не симпатичного молодого оболтуса, не слишком ученого, не успевшего ни разу даже поссориться с начальством? – Миссис Брэдли весело взвизгнула, отпустила мой рукав и ткнула пальцем в ребро.

– Вы верите, что убил Боб Кэнди? – поинтересовалась она.

– Нет, – честно признался я. – Уверен, что не он.

– Тогда – по коням! – И миссис Брэдли взяла меня за локоть. – К дому Берта – «шпоры, седло, на коня – и вперед!»[5]

Берта дома не оказалось, но это ничуть не обескуражило мою энергичную спутницу.

– Ничего страшного. Пойдем поговорим с мистером и миссис Гэтти. Мне просто не терпится задать нашей милой парочке несколько вопросов.

Мистер и миссис Гэтти были дома. Он обрезал засохшие розы, она подстригала газон. Увидев нас, оба бросили работу и подошли поздороваться.

– Мы насчет убийства, – сообщила миссис Брэдли. – Надеюсь, такие уважаемые люди, как вы, не откажутся подписать петицию в защиту бедного Боба Кэнди?

– Против него еще даже обвинение не выдвинули, – возразил коротышка Гэтти.

– Нужно подготовиться заранее, – торжественно пояснила миссис Брэдли. – Идемте в дом и подпишем. Это недолго. Пойдемте с нами, мистер Уэллс. Засвидетельствуете подписи.

– Петицию составила миссис Куттс, – сказала она Гэтти, который, положив ножницы и рабочие перчатки в тачку, шел следом за нами к дому. На двери своего угрюмого жилища он взирал с неудовольствием.

– Никак не уговорю Элизу переехать, – заявил он. – Терпеть этот чертов дом не могу и боюсь, но она к нему очень привязана.

Его замечание меня просто ошеломило. В деревне никто не сомневался, что нервы миссис Гэтти совершенно расстроены именно из-за того, что она живет в бывшей клинике для душевнобольных. И теперь, услышав, что, оказывается, все наоборот – мистер Гэтти нервничает из-за дома, а миссис Гэтти желает в нем жить, – я был потрясен и уже хотел возразить, но миссис Брэдли меня опередила:

– А я думала, вашей жене этот дом не нравится.

– Никоим образом. Так где ваша петиция? – И он улыбнулся. Да, вылитый волк, ничего не скажешь. Меня вдруг осенило:

– Скажите, а не вы были на крыше Бунгало в ту ночь?

– Что-что вы можете сказать? – переспросила миссис Брэдли, одаривая меня не слишком сердечным взглядом, который я смело встретил. Она меня как будто хотела запугать!

– Я имел в виду – он мог кого-нибудь убить, – пролепетал я. Мне хотелось как-то умилостивить спутницу, ибо смотрела она уже свирепо. А еще очень хотелось – просто не терпелось – выяснить, чего ради Гэтти швырялся черепицей.

Гэтти вдруг как-то сник, словно ростом меньше стал. У меня-то рост пять футов и одиннадцать дюймов – без обуви.

– Это Берт виноват, – вымолвил он, слегка покраснев. – Не нужно было меня запирать. Я и думать не думал, что он сыграет со мной такую шутку.

Я едва не вскрикнул от удивления, но тут миссис Брэдли нечаянно выбила из рук Гэтти ручку, и все мы нагнулись и стали ее искать. Прошло немало времени (подозреваю, что ручка была у миссис Брэдли, поскольку она в конце концов и передала ее хозяину). Затем она протянула ему лист, на котором уже стояло несколько подписей, и он вписал свое имя. Мы помахали на прощание миссис Гэтти и вышли на дорогу.

– Когда-нибудь, – задумчиво молвила миссис Брэдли, – нужно будет заняться изучением лжи как таковой. Интересно, почему лжет миссис Гэтти? Из страха, ради спокойствия или же просто развлекается?

– Несомненно. И кстати, молодой человек, если вы и вправду желаете помочь, не задавайте вопросов людям, с которыми я беседую. Так вы мне все испортите. Расскажите-ка подробнее о происшествии в Бунгало.

– Про Гэтти. Приятно знать, что это был не разбойник. И поподробнее, пожалуйста.

– Мне нужно вернуться в Моут-Хаус, – заявила она. – Следует уточнить кое-какие детали. А вы, мой мальчик, побудьте здесь.

Миссис Брэдли казалась такой хрупкой, а этот Гэтти с волчьей улыбкой доверия у меня не вызывал.

Теперь супруги поменялись местами: он подстригал газон, а она занималась розами.

– О, крокодил и козлик опять пришли! – сообщила миссис Гэтти мужу. Он оставил газонокосилку и подошел.

Я невольно восхитился манерой миссис Брэдли вести беседу. Она без предисловий спросила:

Я едва не поперхнулся. Раньше он говорил, что заключил пари! Видно, уже позабыл. Выходит, перед нами сразу два лжеца!

– А почему? – поинтересовалась миссис Брэдли. – Вы ему чем-то досадили?

– Не думаю. Наверное, у него есть какой-то секрет, и я его случайно чуть не раскрыл. В тот вечер у меня на выезде из Уаймута сломалась машина, и я шел домой мимо бухты и каменоломен. Пробирался в темноте, и тут они на меня набросились и потащили в церковь. Не знаю, почему нас никто не видел. Когда вы меня выпустили, я решил пойти к Берту и устроить что-нибудь в отместку. Ведь – подумать только! – я просидел в этой жуткой часовне почти тридцать шесть часов! Я влез на крышу Бунгало – сначала, конечно, отдохнул и перекусил – и заглянул в окно мансарды, но уже стемнело, и я ничего не разглядел. Пока я там ползал, нечаянно расшатал пару черепиц. Они упали, как раз когда мистер Уэллс и юный Куттс вышли из дому. Я ужасно перепугался – думал, ушиб их. Я прятался от Бертова револьвера за трубой, и плитки выскользнули у меня из рук. У Берта наверняка есть какие-то тайные делишки, и я намерен все выяснить.

– Замечательно! – сердечно сказала миссис Брэдли. – Удачи вам в подстригании газона.

Мистер Гэтти посмотрел на нее как на сумасшедшую, вздохнул и взялся за газонокосилку. Миссис Брэдли повернулась к стоявшей рядом миссис Гэтти.

– Дорогая моя, – начала та, – зачем крокодилу разговаривать с волком?

– Милый мой страус, а кто сообщил вам, что волк заперт в часовне?

– Никто не говорил. – Глаза миссис Гэтти ласково смотрели из-под золотых очков – обычная, нормальная женщина средних лет. – Я сама его там нашла. Ой нет! Мне мистер Берт сказал. Наверное, думал, что мне нужно пойти и выпустить волка. – И она захихикала.

– А вы его не пытались выпустить? – спросил я, и миссис Брэдли ткнула меня в ребро. Я успел позабыть о ее инструкциях и теперь стал лепетать какие-то извинения. Однако сказанного не воротишь. Миссис Гэтти тут же сделалась серьезной.

– Нет, не пыталась. Очень уж хорошо получилось, правильно. Я на него только посмотрела, а он меня не видел и не слышал, и вернулась домой, и все думала, а потом, когда решила, что он уснул, пошла поговорить.

Я многозначительно взглянул на миссис Брэдли. Она со свойственной женщинам проницательностью верно поняла мой взгляд и чуть заметно кивнула. Осмелев, я спросил у миссис Гэтти, что же она говорила мужу, пока он спал в часовне.

– Я сказала: «Бука! Бука идет!» – торжественно ответила она. Я расхохотался. Миссис Брэдли расхохоталась. И миссис Гэтти расхохоталась, и ее муж подошел узнать, в чем дело. Трясущейся рукой я махнул в сторону его жены и едва пробормотал:

– Она сказала: «Бука! Бука идет!» – и опять впал в буйное веселье. Потом овладел собой, вытер глаза.

– До чего же это все интересно, – промолвила миссис Брэдли, когда мы окончательно ушли от дома Гэтти. – Мальчик мой, опять собирается дождь. Вот незадача! Быть может, приютите меня пока в доме викария?

Просьба меня удивила, учитывая, что путь к дому викария лежал мимо ворот Манор-Хауса.

– С удовольствием, – сказал я, хотя сердце у меня упало. Стоит им с супругой викария начать судачить, их не остановить. По-моему, эта дама хочет описать чету Куттс в книге. Когда ей удается навести миссис Куттс на любезную той тему, выражение лица у нее становится хищное – только что губы не облизывает. У меня от такого зрелища кровь стынет. Не женщина, а вампир.

Любимая тема миссис Куттс, нечего и говорить, – распущенность. После страшной гибели Мэг Тосстик и отъезда ненавистной Коры Маккенли эта тема подразумевает меня и Дафни. На следующую ночь после убийства Мэг миссис Куттс увидала меня у племянницы и мгновенно рассвирепела. Я объяснил, что всего лишь спросил у Дафни, все ли в порядке и не страшно ли ей, но дамочке везде мерещилось самое скверное. На следующую ночь она, нечего и говорить, застала меня уже в комнате! Да, я не позволю собой командовать личности с такими жуткими понятиями, пусть она и приходится Дафни тетей.

Увидев меня, присевшего к Дафни на кровать, она решила, что случилось худшее. (Вовсе оно не случилось.)

– Тетя, да ты сама кого угодно до худшего доведешь, – заплакала Дафни, расстроенная ее нападками. – Ноэль, дорогой мой! – И она протянула мне кольцо. Я молча опустил его в карман. Мы демонстративно поцеловались, и я отступил в сторону, давая миссис Куттс дорогу вон из комнаты. Она не двинулась – я тоже. Не мог же я уйти и оставить Дафни ей на растерзание. Наконец миссис Куттс вышла, и я последовал за ней.

Утром я опять отдал кольцо Дафни – она, нечего и говорить, вернула мне его, только чтобы отвязаться от своей ненормальной тетки. Да, после гибели Мэг Тосстик у миссис Куттс сильно испортились и нервы, и характер. Мужа она пилила, а он после той истории с загоном и так стал как разъяренный бык. И неоднократно повторял, что легко отделался. Миссис Куттс несла чушь о развратных пастырях, и то были речи куда более резкие, чем ее всегдашние обличения. Причем нам с преподобным обоим доставалось. Сумасшедшая женщина. Честное слово! Если бы я мог – женился бы на Дафни немедленно, вырвал бы ее из обстановки, которая на нее так скверно действовала. Однако священнослужитель не может просто зарегистрировать брак в мэрии; кроме того, меня связывало обещание, данное старику Куттсу, не спешить со свадьбой.

Итак, пришлось проводить миссис Брэдли в дом викария, потому что дождь усилился, и мы, пока шли от Моут-Хауса, основательно промокли.

Ничто не могло доставить большего удовольствия миссис Куттс, питавшей в последнее время особое пристрастие к миссис Брэдли, чем переодеть гостью в сухое платье и туфли и развести для нее огонь в камине.

Пока они были наверху, в гостиной появилась Дафни.

– Ноэль, дядя беседовал с инспектором, который расследует убийство, и тот говорит, что у нас в деревне ожидается всплеск преступности. Таким преступлениям часто подражают. Это просто ужасно.

За чаем беседа велась про убийство. Миссис Брэдли слушала, как хозяйка распространяется о распущенности, и старалась раззадорить ее, когда та начинала иссякать. Я не знал уже, куда деваться от их разговора, Дафни – тоже.

В шесть гостья наконец-то оторвалась от беседы и дала мне знак следовать за ней. Я пошел сам не знаю почему. Эта женщина, нечего и говорить, подавляет мою волю. Мне хотелось остаться с Дафни и обсудить грядущий Праздник урожая, но я как покорный пес следовал за миссис Брэдли. Мы вышли на дорогу, ведущую к каменоломням, и тут моя спутница резко остановилась и сказала, стараясь перекрыть шум ветра:

– Знаю я все проделки Берта. Вы его не боитесь?

– Да-да, понимаю! Чем я вам так не нравлюсь, мистер Уэллс?

Ничего на это ответить я не мог; мне вдруг стало жарко, и язык отнялся.

– Мне нужна ваша помощь! Будет проще, если вы избавитесь от своего предубеждения! – Она помолчала и еще громче добавила: – Мне ведь и викарий нипочем; могу помочь, если пожелаете!

Я остановился и взглянул на нее. Надеюсь, выражение лица у меня было непреклонное.

– Вы пытаетесь меня подкупить, миссис Брэдли!

– Да, конечно, мой мальчик! – кричала она, влажно дыша мне почти в самое ухо.

Она сжала мою ладонь сухой желтой лапкой. Ничего себе, хватка! Посильнее, чем у миссис Куттс, опытной пианистки.

– Ждите здесь. Если через полтора часа не выйду, идите в полицию.

Нехорошо все-таки кричать во всю мочь. Так и в диффамации могут обвинить.

– Думаю, он страшен, если его разозлить! – Дрожащей рукой я поправил свой воротник-ошейник. – Я тоже иду!

– Смельчак! – радостно взвизгнула миссис Брэдли.

У меня с собой была тяжелая трость. Критически обозрев это орудие, я положил его на обочину. Лучше не провоцировать Берта, а без палки я буду выглядеть безобиднее. Поднимаясь по крутой тропе, я весь дрожал и изнывал. Сильный ветер, едва не сдувавший нас вниз, гнал по небу серые тучи. Вокруг были заброшенные карьеры. Как же легко силачу вроде Берта столкнуть нас в карьер, там, где ограда совсем никудышная. Нас могло бы спасти присутствие Коры, но где она, Кора? Судя по слухам, гастролирует на северо-востоке Англии, играет в пьесе «Пташки». До некоторой степени меня успокаивало присутствие неукротимой маленькой пожилой дамы. Ее желтое лицо было спокойно, губы плотно сжаты, словно все жизненные силы она сейчас сосредоточила на преодолении подъема и борьбу с порывами ветра. Обернувшись, миссис Брэдли прокричала:

– Да! – ответил я, придерживая обеими руками шляпу. – Это все супруги Гэтти! Оба психи!

– А да! – Она заулыбалась и вдруг замахала рукой.

У ворот стоял Берт. К моему изумлению, он замахал в ответ и побежал навстречу. Обхватив миссис Брэдли за спину громадной ручищей, он буквально потащил ее наверх на растерзание бушующему ветру.

Когда, дрожащий и едва живой, добрел я до Бунгало, миссис Брэдли, удобно устроившись в кресле, пила пиво, а Берт, стоя на коврике у камина, грел спину, гоготал и притоптывал, развеселившись от какой-то сомнительной шутки своей гостьи. (Сам я ее шуток вообще не понимал.) Он тоже держал стакан. В дом меня впустил Фостер Вашингтон Йорк, и когда я принял радушное приглашение и сел, принес пива и мне.

– Ах да, – сказал Берт, видимо, продолжая прерванный моим появлением разговор. – Мы таки заперли его в часовне. Я сообщил, где он, его жене и не сомневался, что она пойдет и выпустит его. Этот мелкий шпик ползал в бухте (я лишь передаю слова Берта), ну мы его и заграбастали, и связали, чтоб не мешал кончить работу. Я про то и забыл.

– Мистер Берт, – спокойно произнесла миссис Брэдли. – Вы должны пообещать мне бросить вашу рискованную игру. Чтобы в бухту больше не доставляли никаких грузов и не прятали в этом доме. Вы меня понимаете? Да, и насчет ваших ссор с женой…

Она говорила очень мягко, но не сводила черных ведьмовских глаз с Берта. Меня пугало выражение ярости на его лице. Слишком уж неравны были силы. Как бы ненароком я нагнулся за кочергой. Прекрасное, удобное орудие приятно оттягивало руку. Я покачивал кочергой, зажав ее между пальцами. Миссис Брэдли дружески-успокоительно улыбалась Берту, у которого уже начала раздуваться шея.

– Вы ведь не способны на убийство, Эдви, правда?

– Я – не – знаю! – отчеканил Берт, делая шаг вперед. – Наверное, способен, если будет некуда деваться.

– Но-но! – Она выставила вперед желтую лапку. – Скверный мальчик. Сядьте-ка!

Берт сел. И даже улыбнулся какой-то овечьей улыбкой.

Я положил кочергу, все так же изображая непринужденность. Берт посмотрел на меня.

– Эдви, почему вы так гадко обошлись с викарием?

– Он дрался как черт. Здорово отделал беднягу Фостера. Не будь он черный, переливался бы сейчас не хуже радуги.

Из глубины моего сознания начали подниматься и обретать форму разные мысли. Постепенно все встало на свои места. Викарий говорил, что у разбойников были вычернены лица. И почему я не подумал, что один из них – черный от природы? А вот миссис Брэдли с этого, кажется, и начала – и ниточка привела ее к Берту. Его Бунгало – ближайший к бухте дом, а контрабанда – самое первое, что приходит в голову, если вспомнить о судне, которое видел Куттс. Сэр Уильям и слушать не стал дворецкого, а ведь тот, нечего и говорить, подал ему верную мысль.

– Уверен, тут не обошлось без Лори, хозяина таверны «Герб Морнингтона», – сказал я, когда мы, подгоняемые ветром, спускались в деревню. Я думал, миссис Брэдли сочтет мое предположение абсурдным, но она в порыве радости ткнула меня под ребра.

– Дорогой мой, дорогой мальчик! – заклохтала она, словно курица над яйцом. – Что за светлая мысль! Нет, вы подумайте! Никогда бы не догадалась связать Лори с контрабандистами!

Я не очень-то удивился. Мой опыт общения с прекрасным полом – с такими несхожими сокровищами слабой половины человечества, как миссис Куттс, миссис Гэтти, моя матушка, сестры и Дафни, – привел меня к неоспоримому выводу: если не считать небольшой и строго очерченной сферы знания, женщины на удивление невежественны. Миссис Брэдли сумела догадаться, что Берт занимается контрабандой, но тот факт, что самая типичная контрабанда – спиртные напитки, от ее внимания совершенно ускользнул. Она, возможно, и не знает, что эти товары облагаются пошлиной. Я прочел ей краткую и, надеюсь, полезную лекцию о пошлинах на ввоз товара.

Мы почти неслись под гору, а позади бушевал и завывал ветер. Моя лекция была, по сути, извлечением из курса «Великие англичане», который начинался с биографии сэра Роберта Уолпола и который я читал прошлой зимой в клубе для мальчиков.

Миссис Брэдли слушала с интересом и, когда мы подошли к Манор-Хаусу, тепло меня поблагодарила. Я расстался с ней не без облегчения.

Перед ужином мы с Дафни обсудили Праздник урожая и другие вещи. После ужина я, к своему удивлению, получил записку от сэра Уильяма. Он просил прийти немедленно, так как я понадобился миссис Брэдли. Будь это приглашение от нее самой, я бы его проигнорировал или послал бы записку с извинениями, однако пожелание сэра Уильяма – дело другое. Я попросил викария меня не ждать, взял шляпу и плащ – после бури начало моросить – и вскоре шагал к Манор-Хаусу.

Идя быстрым шагом по главной дороге, чуть в стороне от деревни, я невольно продолжал размышлять об убийстве. Манор-Хаус стоит в уединении, поблизости только одно жилище – дом констебля Брауна. Приятно было думать, что этот не слишком образованный, но добросовестный слуга закона убежден в невиновности Боба Кэнди. Подходя к его коттеджу, я вдруг решил, что неплохо бы зайти и спросить, как далеко продвинулся в своем расследовании инспектор из Уаймута. Браун наверняка все знал: он повсюду сопровождал инспектора и усердно записывал каждое слово и каждый поступок начальства. Инспектору, нечего и говорить, такое внимание льстило, и он сносил присутствие констебля, хоть и считал его недалеким. Однако глупцом он отнюдь не был. Браун то есть.

Дверь мне отворила миссис Браун и проводила меня в гостиную – собственно, гостиная начиналась сразу у дверей. Тут был и констебль, и двое его квартирантов. Я об этих ребятах много думал. Ведь гораздо логичнее предположить, что Мэг Тосстик убил чужой человек, чем допустить, что кто-то из наших, деревенских, совершил такой подлый поступок. Я пристально разглядывал обоих студентов, но, если говорить по совести, не замечал признаков какой-то особой порочности. Кроме того, ни у одного из них не было загнанного выражения лица или нервного взгляда, характерного для убийцы, который боится, что его поймают. Впрочем, таковых мне тогда еще встречать не доводилось.

Никаких новостей я от Брауна не узнал. Инспектор опросил всех, кто мог, по его мнению, знать хоть что-то об убийстве; дело против Боба Кэнди ничуть не продвинулось. К сожалению, только этим он меня и обрадовал. По мнению констебля, стороне обвинения особо усердствовать не придется.

– Понимаете, мистер Уэллс, – пояснил наш добряк, – полиции все яснее ясного. Им уже хватает улик, чтобы повесить беднягу Боба. И свидетели у них наготове. Уж они знают, кого вызывать, кого – нет. Инспектор не хочет найти чего-нибудь такого, из-за чего дело запутается, ясно вам, сэр?

– По-вашему, – перепугался я, – полицейские не желают докапываться до правды?

– Желать-то желают, еще как, – Браун махнул рукой, в которой держал трубку, – да только они думают, что уже докопались. А значит, песенка Боба Кэнди спета. Чего инспектор тут искал, так это доказательств своей правды. А если ничего и не найдет – не беда, и без того уж достаточно набрали. С другой стороны, инспектор не хочет расквасить себе нос. Так уж люди устроены, сэр, при всем моем уважении. В теперешнем своем виде это дело просто загляденье! Не станут же они из кожи лезть, чтоб его испортить.

Я мрачно кивнул. И двое молодых людей тоже. Добавить было нечего.

– Я слыхал, этой приезжей, из Лондона, нет равных в сыскном деле, – сказал Браун, провожая меня к двери. – Да только навряд ли ей интересны наши деревенские дела.

– У меня таких сведений нет. – Я решил не говорить констеблю о том, как миссис Брэдли догадалась, что Берт занимается контрабандой, и потому, сохраняя таинственный вид, вышел и направился в Манор-Хаус. Вскоре я сидел в большой компании – там были сэр Уильям, Маргарет, Брэнсом Бернс и миссис Брэдли – и передавал собравшимся слова констебля. В заключение я сказал, что дела у Кэнди совсем плохи.

– А Браун о вас упоминал, – обратился я к миссис Брэдли. – Я, как мог, поддержал вашу репутацию.

– Напрасно беспокоились, мистер Уэллс, – довольно сурово вставила Маргарет.

– Нет-нет, вы не так поняли! – Стараясь загладить промах, я был сама доброта и ласка. – Все вовсе не…

– Надеюсь, о Берте вы не говорили? – спросила миссис Брэдли.

– Ни звука, честное слово, – ответил я, радуясь в душе, что поборол искушение. И с терпеливой улыбкой добавил: – Это было бы неумно. Надо же – контрабанда спиртного!

– Ничего подобного! – бросила миссис Брэдли.

Ее всегда мелодичный голос стал вдруг резким, а выражение лица столь свирепым, что я только и сказал:

Мои подозрения, что миссис Брэдли ведет какую-то игру, еще больше укрепились, однако я решил быть тише воды ниже травы.

– А какие есть козыри против Кэнди, кроме мотива?

– У него была возможность убить, – ответила миссис Брэдли. – Во время убийства он находился в таверне. И пятнадцать минут провел неизвестно где.

– Какой кошмар, – сказала Маргарет. – Не мог он никого убить. Он даже ходил на мои занятия по изучению Библии.

– Да не способен он на убийство! – воскликнул сэр Уильям.

Мне было приятно, что они так горячо защищают парня; я внимательно оглядывал своих собеседников – все ли они единодушны? Меня удивило выражение несимпатичного лица финансиста. Губы его раздвинулись, кривые зубы оскалились в злобной ухмылке.

«Милостивый Боже! – подумал я. – Да ведь он уверен, что убил сэр Уильям!»

И тут же, как если бы я сказал это вслух, миссис Брэдли начала:

– Да, именно такие вещи и нужно учитывать. По-вашему, Боб Кэнди не способен убить, а по-моему – способен.

– Но как… – прогремел сэр Уильям. (Во всяком случае, прогремел бы, если бы миссис Брэдли его не прервала.)

– Я не убеждена в невиновности Кэнди. Думаю, он способен на убийство, но также знаю, что в деревне есть и другие потенциальные убийцы. – Она обвела нас взглядом. – Например, сэр Уильям.

Сэр Уильям побагровел; он уже готов был впасть в бешенство, однако миссис Брэдли его осадила.

– Не нужно становиться в позу, дорогой хозяин. Мистер Брэнсом Бернс того же мнения.

Брэнсом Бернс – я с удовольствием вспомнил, что миссис Гэтти окрестила его акулой (он, нечего и говорить, относится к серым акулам… впрочем, в жизни их не видал), – сунул палец за воротничок и издал вежливо-протестующий звук. Тусклые рыбьи глаза холодно блеснули. Он отнюдь не забыл тот день, когда ударил собаку, – по его лицу это читалось, словно по книге.

– Затем, – продолжала миссис Брэдли, – обратив на меня сверкающий зловещей радостью взгляд, – есть еще наш юный друг мистер Уэллс.

Просто смешно! Да, я взял в руки кочергу – там, в Бунгало. И взял, должен признать, с намерением от души, с хрустом, врезать Берту по башке – начни он сам махать кулаками. А эта дамочка, значит, готова укусить руку, которая ее же собиралась защитить. Однако сказать такое вслух я не мог.

Тут я был согласен. Берт при мне признался, что под давлением обстоятельств мог бы совершить убийство.

– И еще миссис Куттс, хотя у меня до сих пор нет никаких доказательств, кроме чистой психологии – доказательство бесспорное, но неприемлемое как в бытовом аспекте, так и в юридическом, – что миссис Куттс – потенциальная убийца. И еще, – миссис Брэдли улыбнулась, – есть я. За мной уже числится одно убийство. Меня за него судили и оправдали, вот так, дети мои.

Она грустно покачала головой и повернулась ко мне.

– Значит, по-вашему, Кэнди не способен на убийство?

– Вы пока не привели никаких фактов, подтверждающих его виновность.

– Согласитесь хотя бы, что убить он мог. У него же дурная наследственность.

– Лори об этом знал, но рискнул взять его на службу барменом и вышибалой.

– И мне тоже, – поспешно сказала миссис Брэдли и, явно торопясь сменить тему, заметила:

– По поводу Берта и контрабанды, сэр Уильям. Здесь, у себя дома, вы ведете беседу как частное лицо и не выступаете в качестве мирового судьи. Так?

– Мм… не совсем. Пожалуй, мне лучше удалиться. – Ему, конечно, не понравилось, что его назвали убийцей. Маргарет вышла вслед за ним, а Брэнсом Бернс остался.

– А почему вы говорили о спиртном? – поинтересовалась миссис Брэдли. Ее, казалось, сама эта мысль позабавила.

– Да, – поспешно продолжила она. – Дело очевидное, что это никак не спиртное. Будь это спиртное, всяк в деревне, от мала до велика, был бы в курсе и каждый постарался бы хоть как-то поживиться. Однако же никто не знал. Никто не интересовался. А почему? Потому что Берт ввозил книги, а не спиртное. Запрещенные книги, мой мальчик, грязные, порнографические книжонки, настоящие отбросы, причем он даже не нажился на них, а значит, его поступок совершенно непростителен. – И она разразилась хохотом.

– Экая непристойность. А где, кстати, его жена? Мы с ней иногда сталкивались на почте и болтали, но после убийства я ее не видел.

– И не могли, – заявила миссис Брэдли, прежде чем я успел открыть рот. – В Бунгало ее уже нет.

– Вот как? Милая девушка. Жаль, что вышла за такого противного типа.

Глава VIII

Как провел праздник Боб Кэнди

Я не особенно и удивился. Берт с точностью до наоборот соответствовал моему представлению о том, как выглядит распространитель грязных книжонок, однако выражался он порой столь грубо, что буквально вгонял людей в краску.

Я осуждающе нахмурился и в праведном негодовании уставился в пол. Сказать мне было нечего. По счастью, за миссис Брэдли дело не стало. Дав мне время переварить новость, она продолжила:

– Он, конечно же, не способен ни на что путное.

– Еще бы! – подхватил я. – Надо думать! Держу пари, Лори тоже при деле, будь то пиво или книги. Старый сквалыга никогда не упустит своего! В смысле – чужого!

Я засмеялся собственной шутке, но миссис Брэдли не слишком развеселилась. Да, по моим наблюдениям, у женщин с чувством юмора не очень. Тогда я пошел с козырной карты и заинтриговал-таки старую даму.

– Понимаете, Берт, чтоб его не засекли, наверняка порой пользовался тайным ходом, а вряд ли он мог это делать без ведома Лори.

Уж не знаю почему, но разговоры о подземных ходах никого не оставляют равнодушными. Миссис Брэдли, нечего и говорить, заинтересовалась и задала кучу вопросов. Я мало мог рассказать – только что раньше из таверны в бухту вел подземный ход, а потом его заложили. Однако Лори с Бертом вполне могли его восстановить.

Сноски

1

Официальный выходной день в Великобритании; до 1965 года отмечался в первый понедельник августа. – Здесь и далее примеч. пер.

2

Исайя, 56:9.

3

Уильям Ральф Инг (1860–1954) – английский писатель и философ, профессор богословия, декан собора Святого Павла в Лондоне.

4

Исайя, 40:31. «А надеющиеся на Господа обновятся в силе: поднимут крылья, как орлы, потекут – и не устанут, пойдут – и не утомятся».

5

Миссис Брэдли цитирует стихотворение Роберта Браунинга (1812–1889) «Песни кавалера».

«Убийства в Солтмарше. Убийство в опере» » Глэдис Митчелл » Классический детектив

Глэдис Митчелл
Убийства в Солтмарше. Убийство в опере (сборник)

* * *

Убийства в Солтмарше

Глава I
Фортели миссис Куттс

Глава II
Фортели обитателей Моут-Хауса и фортели в Бунгало

Глава III
Большой фортель сэра Уильяма

Глава IV
Фортели на паперти и в таверне

Глава V
Деревенский праздник

Глава VI
Почитатели Диккенса

Глава VII
Эдви Дэвид Бернс – его фортели

Глава VIII
Как провел праздник Боб Кэнди

Сноски

1

2

3

4

5

«Убийства в Солтмарше. Убийство в опере» » Глэдис Митчелл » Классический детектив

Глэдис Митчелл Убийства в Солтмарше. Убийство в опере (сборник)

* * *

Убийства в Солтмарше

Глава I Фортели миссис Куттс

Глава II Фортели обитателей Моут-Хауса и фортели в Бунгало

Глава III Большой фортель сэра Уильяма

Глава IV Фортели на паперти и в таверне

Глава V Деревенский праздник

Глава VI Почитатели Диккенса

Глава VII Эдви Дэвид Бернс – его фортели

Глава VIII Как провел праздник Боб Кэнди

Сноски

1

2

3

4

5

Глэдис Митчелл
Убийства в Солтмарше. Убийство в опере (сборник)

Глава I
Фортели миссис Куттс

Глава II
Фортели обитателей Моут-Хауса и фортели в Бунгало

Глава III
Большой фортель сэра Уильяма

Глава IV
Фортели на паперти и в таверне

Глава V
Деревенский праздник

Глава VI
Почитатели Диккенса

Глава VII
Эдви Дэвид Бернс – его фортели

Глава VIII
Как провел праздник Боб Кэнди