Людмила Ример

Ветер с Юга. Книга 1

© Ример Л. Г., 2016

* * *

Предисловие

В один прекрасный момент мне надоело ждать, когда Джордж Рэймонд Ричард Мартин выпустит очередную книгу своей серии «Песнь Льда и Пламени», и я решила написать свою историю. В ней нет ни слова правды, но в ней нет и ничего того, что не могло бы случиться с каждым из вас…

Часть первая

Никита

Капля смачно шлепнула по носу. Сознание заметалось, пытаясь вырваться, но сон держал крепко. Борьба длилась недолго, и Никита, сладко потянувшись, повернулся на левый бок. В щёку тут же впилось что-то твердое. Никита охнул, рывком сел и открыл глаза.

Сон мгновенно исчез, как стянутое с головы одеяло. И было от чего – перед глазами стояли деревья. Никита зажмурился, потряс головой и снова открыл глаза – картинка не изменилась. Более того – к ней присоединился звук. Где-то высоко над его головой листья шумели от свежего ветерка, а проснувшиеся обитатели зеленых великанов уже устроили отчаянную утреннюю перебранку.

Мысли неслись в голове с такой скоростью, что в ушах звенело. Первый ужас осознания ухватил, наконец, одну из них за хвост, и она прочно заняла свое почётное место: «Где я?» Ответ предполагался – дома, в кровати, но он совершенно не вязался со зрением и слухом.

Мигом встрепенувшееся сознание услужливо подсунуло другой, вполне очевидный ответ – «в лесу», но тут же заткнулось, когда Никита, озираясь по сторонам, додумал вторую, не менее оригинальную мысль: «Ну и как я сюда попал?»

Он уже совсем было решил пораскинуть мозгами в этом направлении, как вдруг сзади на шею что-то шлепнулось и поползло.

– Тьфу ты, дрянь! – Никита вскочил на ноги и брезгливо смахнул букашку с шеи. Он терпеть не мог разных ползучих и летающих гадов, всячески избегая добровольные контакты с этой живностью.

«Эт чё за фигня такая?» – бесцеремонно выдернутый из сна мозг Никиты всё ещё отказывался воспринимать окружающую действительность, хотя та довольно нагло перла ото всюду. «Лес какой-то…» – Никита не был фанатом прогулок на природе, но то, что вокруг настоящий лес, сомнений уже не было.

Правда, покрутив головой, он так и не смог опознать ни одного из двух известных ему деревьев – березы и ёлки – но кто ж его знает, какой он на самом деле – настоящий лес!

Вокруг бушевала яркая зелень середины лета. Невысокая трава пестрела яркими цветами самых смелых цветов и оттенков, привлекавших своим запахом сотни вертящихся вокруг них насекомых.

«Блин, засада… не фига не помню, чтобы в Битцевском такие были… – Его взгляд упал на ближайшее дерево с грубой, почти красной корой и серебристо-салатными вытянутыми листьями. – Варсега обязательно нас в него мордой бы ткнула…»

Внутри всё похолодело. В начале прошлой недели их классуха Варсега (географичка Варвара Сергеевна)водила их 6 «Б» в Битцевский лесопарк на экскурсию по осеннему лесу. Осеннему… лесу… На улице октябрь, и вчера шёл снег с дождём… Тёплый ветерок, будто издеваясь, дохнул ему в лицо ароматом цветов с ближайшей полянки и полетел дальше, провожаемый одобрительным шорохом странных листьев.

– Во хрень, – голос прозвучал как-то придушено. – Это во чё я вааще влип? – Никита по привычке потянулся почесать макушку, но вдруг охнул – на правом виске бугрилась приличных размеров шишка. – Мать моя, где ж я так приложился? Ни хрена не помню…

На нижнюю ветку толстого дерева в нескольких метрах от Никиты уселась большая чёрная птица с ярким красным хохолком и уставилась на мальчика круглыми блестящими глазами. Глаза смотрели, не мигая, и сама птица сидела так неподвижно, что больше напоминала чучело из краеведческого музея. Только в глубине полуоткрытого хищно изогнутого клюва мелькал розовый язычок. От этого застывшего взгляда по затылку Никиты проворно побежали мурашки, и очень захотелось поглубже втянуть голову в плечи.

– Эй, ты! Пошла, пошла вон! – Он замахал руками и даже подпрыгнул. Птица не шелохнулась, продолжая презрительно смотреть на прыгающее перед ней существо немигающим взглядом, только её хохолок из красного стал бордовым, да язычок быстрее замелькал в раскрытом клюве.

Никите стало не по себе, охотничий пыл разом пропал. «Хрен её знает, что у этой коросты в башке… Ну её…» – Не спуская с птицы глаз, он бочком скользнул за ближайшее дерево и замер с бешено колотящимся сердцем.

«Ну, ты чувак, даешь… От первого встречного петуха затрясся. А если тигр? Тогда точно трусами не отмахаешься… – где-то в глубине живота противно заныло. – Тогда всё – трындец котёнку…»

Дальнейшая работа растрёпанных в конец мыслей привела к вполне логичному выводу – а не пора ли пойти и поискать зримые плоды цивилизации? Желательно, в виде мобилы – на дворе белый день, и его персону наверняка уже хватились.

«Блин, сегодня же контрольная по физике! Ну всё, банан обеспечен… Хрен докажешь физичке, что я не по своей воле тут гуляю. А Витёк вчера обещал, что всё будет чики-пуки – он с Катькой Сушковой побазарил, и эта мымра железно ему обещала дать сдуть нужный вариант.»

Витёк, его друган ещё с детсадовского совместного сидения на горшках, вчера вечером забегал ненадолго и, краснея и отводя глаза, поведал, что целых три часа терпел эту зануду Сушкову в кино и даже купил ей мешок чипсов, лишь бы уговорить её сменить праведный гнев на милость. К его, Никиты, бренной оболочке. Потому как о его мозгах у Катьки было своё и весьма устойчивое мнение.

«Да-а, может, не так уж Сушкова и не права… как можно было умудриться за ночь упилить черт знает куда? Лунатик ты, парниша, однако… Суперлунатик, если упер аж к экватору… – Он критически оглядел радостно желтеющие помпоны домашних шлёпанцев и снова почесал макушку. – Ладно, это уже не смешно! Пора копытами шевелить. Да и жрать уже охота…»

Наскоро сориентировавшись по едва проглядывавшему сквозь густые кроны солнцу, он отлепился от ствола дерева и потопал к видневшейся прямо по курсу небольшой полянке. Идти было довольно легко, хотя к хождению по лесу в домашних тапках он был явно не готов – они так и норовили свалиться с ног.

Крутя головой во все стороны в надежде обнаружить какие-нибудь признаки человеческого присутствия, Никита бодро шагал по невысокой мягкой траве, одновременно старясь восстановить картину вчерашнего вполне заурядного дня, приведшего к таким необычным последствиям.

Последнее, что он помнил абсолютно чётко и ясно – этой ночью он был не где-нибудь, а именно у себя дома. И, пользуясь отсутствием матери (её ночные дежурства в больнице позволяли их семье хоть как-то сводить концы с концами), ещё с обеда уселся за комп и – какая уж тут физика – зашёл в свою любимую игру.

Слава богу, никто его не воспитывал, не ныл под ухом: «Посадишь зрение… Посмотри на себя в зеркало – бледный, как привидение… Лучше бы спортом занялся, а то скоро будешь кривой и дохлый…» Звонки сотового отвлекали, конечно, но не мешали отвечать матери бодрым голосом, что мусор он вынес, хлеба купил и уроки уже почти все сделал.

На ближайшем дереве резко и пронзительно закричала какая-то птица, ей тут же ответила другая с дальнего края поляны. Никита вздрогнул и поискал глазами горластую представительницу местной фауны, боясь снова увидеть своего недавнего неприятеля. Виновница скакала по ветке, сверкая почти всеми цветами радуги, и оставалось только удивляться, как в таком тщедушном теле возникают столь громкие звуки.

Солнце поднялось уже достаточно высоко и стало припекать, разная мошкара начала наглеть, от неё не спасал даже лёгкий ветерок. «Надо воду поискать, пить жуть как хочется… Должна же тут быть вода. Река или хоть ручей какой-нибудь…»

Стоило только представить стакан с чаем, как сразу сильно захотелось есть. Последнем, что он ел вчера, были чипсы, которые щедрый Витёк вытащил из кармана куртки. Никита сжевал их, не отрываясь от экрана. Седьмой уровень, который он старался пройти весь вчерашний вечер, ему бы этого никогда не простил.

События в игре менялись с такой скоростью, что просто отвести глаза от компа – означало скорую и неминучую смерть. Тем более жизней у него и так осталось ну, о-очень мало! Витёк от игр не фанател. Отец записал его во все мыслимые секции от шашек до бадминтона, в промежутки зачем-то засунув ещё и японский язык, за который к Витьку сразу же приклеилась кликуха «Ниндзя». Правда, он особо и не возражал.

Никите было проще. У матери не было сил, времени и, тем более, лишних денег, чтобы так его мурыжить. От Никиты требовалось только нормально учиться и постараться максимально оградить её от внеплановых бесед с Варсегой, что впрочем, удавалось ему не всегда.

Никита глубоко вздохнул. С каким удовольствием он съел бы сейчас ненавистную гречку, которая наверняка стоит в холодильнике в синенькой кастрюльке. Даже без масла… Даже холодную… Даже без трёх-четырёх сосисок… В животе громко и уныло заурчало. «Всё, Никитос, кончай ныть, будь мужиком! Хорош о жратве думать! Лучше мозги раскинь, что делать-то. И хватит соплями стены обмазывать…»

За очередной полянкой последовала ещё одна, затем ещё. Никита шёл, стараясь не поддаваться всё ближе подступающей панике. Внезапно он почувствовал, что земля явно пошла под уклон. Сначала это было едва заметно, но метров через триста сомнений не осталось. Трава доставала ему уже до пояса, да и кустов вокруг стало больше.

Обогнув один такой куст, нагло хлестнувший по лицу веткой, Никита с ужасом понял, что земля закончилась, и он летит. Полёт оказался недолгим – он шумно шлепнулся задницей в жидкую грязь, оказавшуюся берегом узкого ручейка. Правый тапок сорвался с ноги и гордо спланировал на противоположный берег, надеясь хоть немного отдохнуть от своего не в меру подвижного хозяина.

Никита попробовал встать, но тут же подскользнулся и плюхнулся в грязь уже животом. Руки по локоть утонули в жиже. Чертыхнувшись, мальчик передвинулся ближе к чистой воде и начал жадно пить. Вода была холодная и очень вкусная. Напившись, он поднялся и, пританцовывая от холода, кое-как смыл с домашних штанов и футболки с красно-синей надписью «Клёвый чел» рыжую грязь.

Через минуту мокрый, замёрзший, но ужасно довольный, он сидел на высоком берегу овражка, жмурился от единственного луча солнца, пробившегося к нему, и слушал слабое, почти неслышное, журчание ручья. Вода спешила туда, куда и ему было очень-очень нужно. Ведь этот ручеёк непременно попадёт когда-то в речку, на берегу которой обязательно живут люди. А у них есть мобила, которой ему, конечно же, стопудово разрешат воспользоваться.

«Странно, что меня до сих пор не ищут… Мать уже давно пришла с работы и, не увидев дома любимого сыночка, сразу же рванула в полицию и поставила там всех на уши. Уж орать-то она умеет! И дядьки полицейские с собаками уже должны носиться вокруг их дома, а может, и школы. Стоп, паровоз… Школа! Я же сейчас должен быть в школе! На дурацкой контрольной по физике!

Да, спасение откладывалось. До того самого момента, когда мать решит позвонить мне и выяснить, где это я прохлаждаюсь так долго после занятий. В спортивные секции я не хожу, даже от физ-ры освобождён ввиду общей хилости организма и наличия у матери в подругах врача-педиатра. Музыкальная школа тоже осталась в розовом детстве, и вообще, это только у сестры Юльки хватает терпения по два часа в день долбить свои до-ре-ми…

Витёк стопудово обалдел, наблюдая мою пустую половину парты, брякнул мне на сотик и, не дождавшись ответа, решил, что я тупо проспал. Ну, бывало со мной такое пару-тройку раз. После третьего раза Варсега вызвала мать в школу, и понеслось: мать весь вечер орала, обзывая разгильдяем и тунеядцем, и не преминула дважды ехидно вставить свою любимую фразу: «От осинки не родятся апельсинки». На отца намекала…

Засада… Витёк тоже будет в полной «незнанке», что я не дрыхну, как минимум до конца занятий. Как максимум – до звонка моей мамы… Вот тогда-то всё и закрутится. Хреново, но придется подождать…»

А ведь всего один его звонок решил бы все проблемы. И через час, ну, в крайнем случае – через два, он был бы притиснут к груди рыдающей матери, которая сразу же начала бы лить на него слёзы и громко целовать во все доступные места своего вновь обретённого блудного сына. Неприятно, конечно, но потерпеть можно.

И максимум часа через три он будет, сыто развалившись в кресле, рассказывать Витьку, у которого глаза постепенно, но целенаправленно полезут на лоб, о своих рвущих душу приключениях. Да, не забыть приврать что-нибудь о стычке с диким кабаном и парой-тройкой местных туземцев. Кстати, шишка возле уха должна добавить правдоподобности. Никита потрогал висок. Шастая по лесу, он как-то про неё подзабыл. Где же все-таки он так приложился?

От выпитой воды голод слегка притупился. В мокрой одежде становилось холодно, да и желание быстренько добраться до цивилизации бодрило. Никита решительно поднялся и двинулся по склону вверх. Довольно бодрые вначале шаги постепенно сменились менее бодрыми, а потом и совсем уж откровенно стариковским шарканьем. Никита устал. Точнее, он очень устал.

Он не помнил, чтобы в своей жизни ему приходилось столько ходить. Его по-настоящему любимым занятием было лежать на диване у телевизора, смотря бесконечные сериалы про вампиров и им подобное безобразие, от которых мама приходила в ужас, требуя «немедленно выключить эту дрянь и заняться, наконец, делом». Или же сидеть у компа, занимаясь, по мнению мамы, «той же фигней».

По его прикидкам, он шел уже часа четыре. Ноги болели, всё тело ломило, но должен же этот идиотский лес когда-то закончиться! Солнце перевалило далеко за полдень, тени стали удлиняться. Есть хотелось всё сильнее. Обходя очередные кусты, Никита с радостью увидел, что они просто усыпаны крупными ягодами малины. Накинувшись на дармовое угощение, он начал срывать и запихивать в рот сочные ягоды, вкуснее которых ничего в жизни никогда не ел.

Ягоды переспели и пачкали руки и футболку соком, распространяя вокруг чудесный аромат. И падали на землю, стоило только шевельнуть ветку. Снизу ягоды были самыми крупными, и, потянувшись за ними, Никита вдруг замер в ужасе. С нижней ветки ближайшего дерева свесилась толстая серо-коричневая змея с треугольной головой. Её пасть с двумя загнутыми вниз зубами была приоткрыта, а красный раздвоенный язык нервно вибрировал. Яркие жёлтые глаза, не мигая, смотрели на замершего в метре от неё Никиту.

Змея чуть качнулась, и Никита, дико взвизгнув, рванул прочь. Он понятия не имел, что это за змея, но какой-то первобытный ужас гнал его подальше от гадины. Пулей выскочив из кустов и отбежав на приличное расстояние, мальчик остановился. Этот лес оказался куда опасней, чем ему показалось утром – каждый шаг мог принести кучу неприятностей. Едва отдышавшись, он подобрал под деревом толстую ветку и двинулся дальше, яростно хлеща ею по траве.

Сосредоточившись на подозрительных зарослях, Никита не сразу понял, что уже какое-то время идёт по едва заметной тропинке, как-то вдруг проявившейся в невысокой траве. Тропинка петляла среди деревьев, всё больше удаляясь от ручья, становясь то заметнее, то почти теряясь среди травы, но Никита уже не сомневался, что она есть.

Покойник

Протопав, точнее – прохромав на уже негнущихся ногах ещё с километр, он остановился. Тропинка уперлась в завал из беспорядочно наваленных друг на друга деревьев.

Никита осмотрелся. Посередине стволы были уложены ровнее, образуя некое подобие лестницы из трёх ступеней, ведущей в проём между двумя толстыми стволами. «Добро пожаловать, гости дорогие». – Мальчик невесело усмехнулся. Он прислушался, но за завалом было тихо.

«Была бы собака, голосила бы уже вовсю. Может, нет никого? Интересно, далеко хозяин подался? А ничё он заборчик себе забабашил, чтобы зверюги не лезли… А вдруг тут диких зверей до фига? Пипец… Стою, как дурак, а сзади волк крадется… или тигр?!» И больше не раздумывая, Никита быстро полез по стволам, стараясь попадать ногами в те места, где кора была уже содрана чьей-то обувью.

Проскочив в проём, он снова огляделся. Завал с двух сторон упирался в невысокую бревенчатую избушку. Её чуть наклонённая крыша заросла травой и напоминала холм, на верхушке которого пристроились несколько камней. Окон не наблюдалось. Перекошенная дверь, сбитая из широких досок, была приоткрыта. Траву в маленьком дворике почти вытоптали, слева у стены кучей валялись толстые сухие ветки. «Печку топит…» – Никиту это порадовало. Вечерняя прохлада уже давно вовсю хозяйничала под его футболкой.

Выждав минуту, не появится ли всё-таки хозяин поприветствовать гостя, он осторожно спустился. С последней ступеньки тапок предательски соскользнул, и Никита с шумом приземлился на мягкое место. Чертыхнувшись, он отряхнул штаны, потёр ушибленное место и двинулся к домику. «Хреновато шарить без хозяина, но жрать охота, аж кишки слиплись. Не пришибёт, поди… Я ж не со зла… Просто такая вот у меня сегодня печалька…»

Темнело быстро. Он осторожно пересёк неширокий дворик, остановился у двери, прислушался, а потом, зачем-то пригнувшись, шагнул через невысокий порог. В комнате было совершенно темно, тусклый вечерний свет терялся ещё у самой двери.

Зато в избытке пахло – сгоревшим деревом, старыми вонючими шкурами и чем-то явно кислым. А ещё здесь присутствовал несильный, но очень тревожащий запах, который Никита пока не мог определить. Что-то в его подсознании неприятно шелохнулось и попробовало начать паниковать…

Мальчик стоял на пороге и мучился. Внутри него всё вдруг сжалось в колючий холодный комок, тихонько подвывающий от ужаса и не дающий ему войти. Но голод и страх остаться ночью одному в лесу и стать лёгкой (чего уж греха таить!) добычей какого-нибудь хищного зверя, усиленно пытались загнать его в это, пусть и не идеальное укрытие. В жестокой борьбе голод и страх победили.

Не надеясь особо на зрение, Никита вытянув перед собой руки, сделал два неуверенных шага и сразу же упёрся в преграду. Ощупав широкие деревянные доски и справедливо решив, что это стол, он тут же натолкнулся на круглую миску с чем-то холодным и гладким. Понюхав и ковырнув находку пальцем, Никита обрадовался – картошка! Ободрённый успехом, он временно оставил её в миске и медленно двинулся вокруг стола.

Через пару шагов стол закончился, и Никита рискнул раздвинуть границы поиска уже на предмет кровати и, может, какой-никакой лампы – блуждание в кромешной тьме напрягало. Растопырив пальцы, он шагнул вперед. Если стол стоит посередине, значит, до другой стены вряд ли будет больше двух-трёх метров.

Этот шаг стал последним, что Никита смог чётко вспомнить, свернувшись калачиком под деревом на другой стороне завала и трясясь от страха. Там, в избушке, пальцы его левой руки уткнулись во что-то неприятно холодное. Чуть сдвинувшись в сторону, он нащупал жёсткую шерсть в чём-то противно-липком, а потом указательный палец внезапно куда-то провалился, по дороге задев что-то твёрдое. Никита в ужасе отдёрнул руку. И сразу же тот неприятный запах, который всё время ощущался вокруг, обрёл своё название – кровь.

Дико взвизгнув, он развернулся и ринулся к ещё светлевшему проёму. Ноги сами несли его, делая немыслимые скачки, но перед дверью он запнулся и кубарем вылетел во двор. Проскочив его в два прыжка, Никита перемахнул завал и помчался в сгустившейся темноте, даже не стараясь понять, куда.

Бежал он недолго. Зацепившись ногой за толстый корень, Никита свалился в ямку между корнями старого дерева, ставшего ему на эту ночь единственной защитой. Громко стуча зубами от холода и пережитого ужаса, он старался рассуждать здраво, но вылезший откуда-то инстинкт самосохранения настойчиво твердил одно – заткнись и затаись! Если тебя услышит тот, кто убил (в этом Никита ни секунды не сомневался) того человека в избушке – тебе хана! Всё тогда – привет семье… Маньяк ни за что в живых не оставит…

«Господи, чё делать-то? Никогда бы не подумал, что со мной такая фигня случится. Трупы, маньяки… Бррр… Мамочка, ну почему ты меня не ищешь? Ведь давно должна понять, что не болтаюсь я где-то с Витьком… Я попал в беду. В какую-то жуткую дурацкую беду… И даже сам не знаю, как я в неё попал! Мамочка, найди же меня скорей! Я полы буду мыть каждый день вместо Юльки… И за хлебом ходить… И не просплю больше ни разу. И даже в игры больше играть не буду-у-у… Стоп! Игры…»

В голове промелькнуло что-то очень-очень важное. «Нужно вспомнить весь вчерашний день. Думай, думай, Никитос, напрягай извилины…» Так. Утром ничего выдающегося не было, тем более, что проспал он до часу дня. Его разбудила Юлька, намылившаяся со своей подружкой Светкой гулять. Он встал, смотался на кухню, налил чай, соорудил два нехилых бутера с докторской колбасой и один с сыром и приволок всё это в зал к телику.

Валяясь на диване и листая каналы, он заглотил это, отправив следом парочку бананов и пол вазы конфет. А что, мог себе позволить расслабиться после трудовой недели! Пошатавшись по квартире ещё с полчаса, позвонил Витьку, который начал нести ахинею про какие-то загадочные дела на ближайшие три часа, внезапно нарушившие их совместные планы по поеданию пиццы. В сердцах обозвав Витька придурком, Никита уселся за комп.

Зависнув на просторах инета, он прочитал массу ненужных вещей, поржал над лохами в «YouTube», похихикал над фотками одноклассниц «ВКонтакте», а потом открыл свою любимую игру. Пару раз звонила мать, наивно думая, что таким образом она его воспитывает. Не отрываясь от клавы, он бодро ей отвечал, что занят физикой.

Шестой уровень, на котором он застрял два дня назад, сегодня проскочил сходу, а вот на седьмом сел мёртво. И его бы прошёл, если бы некоторые не звонили в самое неподходящее время! Потом заявилась Юлька, попробовала поканючить, что ей тоже комп нужен, но быстро отвяла, утопала к себе и назло ему два часа долбила на пианино жутко занудную мелодию.

Часов в восемь забежал Витёк и, пряча глаза, поведал про свои переговоры с Катькой о завтрашней контрольной. Видя, что его дипломатические усилия энтузиазма в Никите не вызвали, быстро сдулся и начал активно мешать – помогать ему проходить зловредный уровень… Помощничек…

Примерно через час Витёк засобирался домой. Уже обуваясь в прихожей, он вдруг спросил: «Ты диск смотрел?» Никита сначала вытаращился на него, а потом вспомнил, что ещё в пятницу Игорёха Воронин из 6 «В» на переменке взахлёб рассказывал про новую игру, которую ему из Америки привёз брат. Жутко сложная, 13 уровней, но до последнего дойти вообще нереально.

Витёк с Мишкой Сидоровым уши развесили, а Никита поржал и сказал, что «не фиг нам вешать лапшу про непроходимые игры – других дураков поищи». Игорёха разозлился и поспорил на складной финский нож своего брата, что он, Никита, за месяц даже до четвёртого уровня не дойдёт. С Никиты он потребовал старинные монеты, которые начал собирать ещё его отец. На следующий день, в субботу, Игорёха передал Никите диск и, ехидно так улыбаясь, намекнул, что время пошло. Как же он мог так лохануться???

Быстренько распрощавшись с Витьком, Никита рванул к компу. Вытряхнув из сумки всё содержимое, он схватил диск. На коробке был нарисован какой-то средневековый город с высокой стеной и башнями, над которыми по-английски было написано – «Нумерия». Ну что ж, поглядим, что там за «Нумерия».

Диск с лёгким шумом вошёл внутрь. Несколько кликов мышью, и на экране возникло такое же изображение, но масштабней и реалистичней. Казалось, что даже флаги на шпилях башен колышутся от свежего ветерка. Внизу внезапно появилась надпись: «Ты готов?» Никита быстренько щёлкнул по ней. Город исчез, вместо него вылезла обычная рамка для регистрации. Как всегда, он написал свое имя – «Ник», указал возраст и ещё кучу всякой ерунды. Ему не терпелось начать, а все эти формальности очень раздражали.

Юлька позвала ужинать, на что он пробурчал, что была б она хорошей сестрой, сама бы принесла брату поесть. Юлька фыркнула и нагло заявила, что она не хорошая сестра. Никита ещё немного поворчал, но тут процесс регистрации закончился, и на экране снова появилась надпись: «Ты готов?» «Ну, прям, допрос с пристрастием. Будто не играть собираюсь, а в шпионы готовят. Ха, агент Ник 007! Да готов я, готов!» и Никита бодро щёлкнул клавишей.

Экран почернел, несколько секунд стояла полная тишина. Никита уже начал подозревать, что Игорёха всё-таки подсунул ему какое-то фуфло, и что его обалденная суперигра вообще не существует, как из колонок вдруг раздался тихий свист. Едва слышный, он стал нарастать, становясь всё более неприятным и тревожащим, проникая, казалось, в каждую клетку мозга. И тот самый момент, когда терпеть этот звук стало просто невозможно, свист внезапно оборвался.

Экран ярко вспыхнул, переливаясь всеми цветами радуги, в хаотичном мелькании этих цветов было что-то столь завораживающее, что Никита никак не мог отвести от него глаз. Цвета мелькали всё быстрее, скручиваясь и раскручиваясь, дробясь и сливаясь.

В глубине появляющихся фигур стали проступать неясные образы: лица в жутком оскале, перекошенные от ужаса, суровые и улыбающиеся; дома, огни факелов, корабли, деревья, убитые животные без шкур, силуэты людей в капюшонах, странные знаки и ещё много чего пугающего и непонятного, что мозг просто не успевал фиксировать.

Цветное мелькание вдруг прекратилось, на экране возникла белая спираль, уходящая в глубину. Она начала закручиваться, настойчиво увлекая взгляд за собой. Никита почувствовал, что его затошнило, и у него сильно закружилась голова. Он попробовал отвести от экрана взгляд или закрыть глаза, но ничего не получалось. Спираль приковала его к себе. Последнее, что Никита смог вспомнить, была сильная боль в правом виске, когда он упал головой на стол и потерял сознание.

Ну, вот и ладненько. Вспомнил… Теперь хотя бы с шишкой всё понятно. Начал играть и отключился. Правда, такого с ним раньше никогда не случалось, но… Уж очень необычное начало было у этой игры. Хм-м, только всё равно это никак не объясняет его появление чёрт знает где, в каком-то конченом лесу. Или… всё-таки объясняет? Ага, только сначала нужно сильно умом тронуться, чтобы всерьёз поверить, что его каким-то образом затянула сюда спираль с экрана.

Никита поёжился. Стало совсем грустно – голодный, уставший, напуганный, а теперь ещё и сумасшедший. Выбираться надо отсюда, а там в «Кащенко»… «И тебя вылечат, и меня вылечат…» Может быть… если выживу…

Вокруг шумел ночной лес. Лёгкий ветерок пробегал по верхушкам, деревья с радостью отвечали на его прикосновения. Где-то заухал филин. Никита поудобней устроился между корнями, собираясь караулить всю ночь. Но события этого долгого дня так его вымотали, что он сам не заметил, как провалился в глубокий сон.

Его разбудили две серо-голубые пичуги размером чуть больше воробьёв, которые устроили свару прямо над его головой. Несколько секунд он не открывал глаз, всё ещё надеясь, что это только сон. Птицы, устав орать, с шумом сорвались с ветки, засыпав его мелкими кусочками коры. Не сон…

Совершенно не хотелось шевелиться. Да и куда было идти? Вспомнив пережитый вчера ужас, он зябко передёрнул плечами и плотнее свернулся в клубок. Так и буду лежать здесь в уютной ямке весь день. Или два. Или неделю, пока, наконец, его не найдут.

Но пролежав совсем недолго, Никита понял, что всё далеко не так уж и радужно. В бок нагло упирался вырост корня, который он раньше не замечал. А ещё сильно хотелось пить и есть. «Сдохну тут с голодухи, если меня такими темпами искать будут. Они там вообще о чём думают? Охренели совсем! Бросили ребёнка неизвестно где и не чешутся! Вот допрыгаются – стопудово помру! Обглодает кто-нибудь хищный мой юный труп, и найдут они только голый скелетик. Пипец, короче…»

Перспектива валяться здесь голым скелетиком радости не прибавила. Повозившись ещё пару минут, Никита решительно покинул своё лежбище. Выглянув из-за дерева, он покрутил головой. Деревья стояли негусто и позволяли хорошо видеть, что творится вокруг.

Избушка оказалась совсем рядом. При воспоминании о сидящем там трупе его передёрнуло от отвращения, но в животе всё сильнее бурчало и уже болело от голода.

«А что, если по-тихому подкатить и глянуть, чё да как? Потом метнуться, жратву стянуть и свалить? Никто и не просечёт…» Выбравшись из-за дерева и напившись в ручье, Никита решил рискнуть и претворить в жизнь свой план. Медленно, постоянно оглядываясь по сторонам, он подобрался к завалу и улёгся между деревьями.

С наблюдательного поста проход был прекрасно виден. Глядя во все глаза и прислушиваясь, он попытался определить, не наблюдает ли кто за ним, но местный маньяк или уж очень хорошо умел маскироваться, или давным-давно смылся куда-то искать новую жертву.

Выждав немного, Никита решил, что пора. Он осторожно поднялся по ступеням и, окинув взглядом двор, облегчённо вздохнул – всё так же, как и вчера вечером. Только дверь в избушке открыта шире.

Готовый в любой момент сорваться и бежать обратно, Никита сполз по ступенькам и пересёк двор, стараясь держаться слева от открытой двери. Дойдя до порога, он остановился и прислушался. В избушке стояла гробовая тишина. «Во хрень, прям, как в могиле». – Никиту передёрнуло, но сравнение было верным, как никогда. – «Скорей бы свалить отсюда…»

Сделав следующий шаг, Никита взвыл – он наступил голой пяткой на мелкий камушек, глубоко впившийся в ногу острым краем. «Чёрт… Без обувки фиг тут куда уйдёшь. Надо бы пошарить…» Безуспешно пытаясь унять внутреннюю дрожь, он зачем-то опустился на четвереньки и заглянул через порог.

Внутри было темно и тихо. Постепенно его глаза привыкли к недостатку света и уже стали различать предметы, уши уловили негромкое жужжание, а его нос учуял весьма неприятный запах, которого вчера ещё не было. Никита поморщился – пахло премерзко. Отвращение и голод боролись недолго. Победил, как и следовало ожидать, голод, и Никита решительно толкнул дверь.

Как он и предполагал, комнатка оказалась небольшой, и свет от открытой двери позволял увидеть её всю. Стены, срубленные из толстых брёвен, местами были сильно закопчены. Посредине стоял стол, грубо сколоченный из трёх досок, его толстые ножки внизу так же соединялись между собой досками. На столе наблюдалась уже ощупанная им накануне посуда.

Справа имелась широкая скамья, над которой на стене были привешены две полки с разной утварью. Рядом с дверью стоял низкий ящик с откинутой крышкой, а всё его содержимое – какие-то тряпки – валялось тут же на полу. Слева от двери Никита увидел второй ящик, тоже открытый, но совершенно пустой. У задней стены избушки из камня был сложен очаг, дым из которого, должно быть, уходил прямо в дыру в потолке.

У левой стены, прямо за столом, находилось самое страшное. На высокой широкой скамье, служившей, по-видимому, кроватью, сидел труп. Вообще-то, в представлении мальчика, труп должен был лежать, но этот сидел. Причина такого нетипичного поведения хозяина обнаружилась быстро – приглядевшись, Никита увидел, что во лбу у мужчины торчит толстая короткая стрела, которая и пригвоздила его голову к стене.

Подавив отвращение, мальчик тихонько перебрался через порог и, аккуратно ступая по грубо отёсанному полу, подошёл к столу. Теперь он смог рассмотреть хозяина избушки, хотя особой радости этот осмотр ему не доставил.

Мужчина был одет в тёмную куртку из грубой ткани, видавшие виды потёртые чёрные кожаные штаны и высокие сапоги на толстой подошве. На широком светлом поясе висел длинный нож, который он почти успел вытащить, когда кто-то выстрелил в него в упор – пальцы правой руки всё ещё сжимали рукоять. Стрела торчала точно между слегка приоткрытых глаз. Они уже остекленели и придавали лицу трупа какое-то дикое выражение.

Ничего ужаснее в своей жизни Никита не видел. Его затошнило от вида запёкшейся крови, которая струйкой вытекла из раны и, обогнув не самый изящный нос, залила усы и чёрную бороду, в которой прятался перекошенный в последнем крике рот с рядом крепких зубов. Жирные зелёные мухи деловито шныряли по лицу, с особым удовольствием посещая глаза и рот.

Никита отвернулся. Больше всего на свете ему захотелось убежать отсюда, куда глаза глядят, чтобы не видеть этот ужас. Его вдруг согнуло пополам и вырвало прямо на грязный пол. Горечь заполнила рот, и мальчик всхлипнул. Зашатавшись, Никита ухватился за стол, случайно смахнув на пол пустую кружку. Та упала и разлетелась на куски. Мальчик вздрогнул, как от удара.

Он пришёл сюда за едой, а не слёзы лить, как истеричка… «Ищи и уходи, придурок, пока кто-нибудь не припёрся». Увидев на столе засохший ломоть хлеба и две картофелины в миске, он схватил это богатство, выскочил из избушки и помчался к завалу. Уже поставив ногу на первую ступеньку, мальчик остановился. Куда бежать? Здесь хотя бы точно никого нет… Не считая трупа, но он, вроде, смирный такой.

Немного успокоившись, Никита проглотил хлеб и картошку с такой скоростью, что даже не разобрал их вкуса. Желудок благодарно заурчал. Сидя на ступеньке, Никита задумался. Что дальше? Куда ему теперь податься? Оставаться здесь он, естественно, не собирался, но и дальнейшие перспективы вырисовывались весьма и весьма туманными. В конце концов, разум всё же одержал верх над брезгливостью, и Никита решил зайти в избушку ещё раз, в надежде отыскать что-нибудь полезное.

Второй подход дался легче. Теперь он точно знал, куда не нужно смотреть ни за что, ни при каких обстоятельствах. Первым делом он обшарил полки. Нашёлся кувшин с водой и половина круглого хлеба. В мешке у очага лежали несколько сырых картошек. Порывшись в куче тряпья, выброшенного кем-то из ящика, Никита отыскал небольшой полотняный мешочек, куда он и сложил продукты.

Немного подумав, он поискал у очага спички, но таковых не оказалось. Пришлось картошку выложить. Зато в одном из кувшинов нашлось пшено, которое Никита высыпал в свой мешок, мудро решив, что его вполне можно и сырое жевать, если уж совсем придётся туго.

Из той же кучи тряпья он вытянул короткую рубаху из грубого белого полотна с замысловатым чёрно-красным узором по рукавам, шитую явно на более крупного человека, но для ночлега в лесу вполне пригодную. Нашёлся и кусок верёвки, которую можно было завязать, как пояс. Шапку из рыжего меха Никита долго вертел в руках, не зная, стоит ли её брать, но потом отложил в сторону – вряд ли он летом без неё отморозит уши.

Единственное, что ему так и не попалось, была обувь. Конечно, на кроссовки «Adidas», учитывая окружающую действительность, он не очень рассчитывал, но хоть какое-нибудь подобие башмаков ему сейчас совсем бы не помешало. Заглянув во второй ящик, Никита разочаровался – он был совершенно пуст. И что в нём лежало ещё вчера утром, определить было невозможно.

Мальчик вздохнул. Бегать босиком по лесу было занятием малоприятным – исколотые подошвы уже давали о себе знать при каждом шаге. Оставалась последняя надежда – проверить у лавки, на которой сидел покойник. Но, как оказалось, единственные сапоги имелись только у хозяина. «Хорошие какие, и подошва толстенная… В таких-то по лесу чё не шастать…»

От мысли, пришедшей в следующую секунду, Никита похолодел. «Забрать их? Не-е, я не могу! Он же покойник! Как я их буду стягивать? А носить… Противно же ужас как…» Он поспешно отошёл к двери, в комнате всё сильнее ощущался неприятный запах. Собрав найденные вещи, Никита ещё раз окинул комнату взглядом, стараясь не смотреть на лицо сидящего трупа, и шагнул за порог.

Солнце поднялось высоко, становилось жарко. Закинув мешочек за плечи, Никита поднялся по ступеням и выглянул в проём. Вокруг было всё спокойно. Он перебрался на другую сторону и бодро шагнул на тропинку.

Заорав от неожиданности, Никита запрыгал на одной ноге. В подошву глубоко вонзился острый сухой сучок. «Вот же фигня, этого мне ещё не хватало! Если будет заражение – мне кранты!» – сын врача кое-что о таких вещах знал. «Не, хрен тут уйдешь далеко… Вот чёрт же!» Кровь перестала бежать, а Никита всё сидел, боясь решиться, но уже точно зная, что ему придётся это сделать.

Покойник продолжал бессмысленно разглядывать угол остекленевшим взглядом. По его лицу ползала жирная зелёная муха. Пытаясь подавить вновь подступившую к горлу тошноту, Никита решительно подошёл к лавке, опустился на колени и схватился за сапог. Мягкая, хорошо выделанная кожа плотно облегала ногу и не желала покидать своего владельца. Дёрнув пару раз, мальчик понял, что ему придется очень постараться, прежде чем обзавестись обновой.

Упёршись ногой в лавку, он ухватился за сапог половчее и потянул изо всех сил. Внезапно покойник со стуком завалился на бок. Никита в ужасе отскочил, но хозяин жилища вовсе не собирался вставать и выражать своё возмущение по поводу наглого грабежа. Правда, искренней радости от появления гостя, от него тоже вряд ли стоило ждать. Что-то подсказывало Никите, что при жизни тот был далеко не радушным хозяином – у трупа когда-то было отрезано правое ухо. А в одном кино Никита видел, что так обычно метили беглых преступников.

Сзади на сапогах оказалась шнуровка, она-то и мешала их стянуть. Никита развязал узлы, и дело пошло. Сняв сапоги, Никита в последний раз кинул взгляд на покойника. «Нож ему точно… уже не нужен, а мне… сгодится». – Осмелев, он отстегнул застёжку и с трудом вытянул пояс из-под трупа.

Нож удобно спрятался в кожаных ножнах с замысловатым рисунком из круглых заклёпок. Никита потянул за рукоять, и тот легко выскользнул из своего убежища, хищно сверкнув в полумраке. По длинному лезвию шёл рисунок из волнистых линий и завитков, приятная тяжесть добавляла уверенности.

Усевшись на пороге, Никита натянул сапоги, оказавшиеся, конечно же, большими, но это была сущая ерунда – их толстая подошва позволяла смело шагать и не смотреть всё время под ноги. Собрав оставленные у порога вещи, Никита, уже не оглядываясь, быстро проскочил дворик, миновал лестницу, свернул налево и бодро зашагал вдоль завала. Через несколько метров тот закончился, и под ногами появилась малозаметная тропинка, потянувшаяся через лес.

Шагалось легко. Он начал даже что-то весело насвистывать, сбивая палкой высокую траву, когда в зарослях справа от тропинки раздался громкий визг. От неожиданности Никита остановился. Визг не умолкал. К нему тут же добавилось многоголосое возмущенное похрюкивание. В кустах что-то зашуршало, и на тропинку выскочил маленький полосатый поросёнок, а следом за ним ещё два.

– Ух ты, кабанья семейка! Прико-ольно… – Никита, конечно, видел диких кабанов в зоопарке, но чтобы так близко… Поросята похрюкивали и повизгивали, явно не замечая Никиту, потом развернулись и дружно кинулись в заросли, откуда продолжал нестись душераздирающий визг.

«Режут там кого, что ли? Или вляпался свин куда? Поглядеть…» Но мысль осталась недодуманной. Через кусты шумно ломился кто-то большой, громко хрюкая и фыркая. Никита заметался по тропинке. В его планы совершенно не входила встреча с разъярённой мамашей или того хуже – папашей этих премиленьких свинюшек.

Инстинкт самосохранения, придушенный годами комфортной жизни, вырвался на волю и погнал Никиту, почти ощущающего на своём затылке дыхание злобной зверюги, готовой порвать любого, кто причинит вред её чаду, к ближайшему дереву.

Никогда в жизни он не влезал на дерево с такой быстротой! Устроившись на толстой ветке высоко над землей, мальчик перевёл дух. Отсюда ему было хорошо видно, как огромная кабаниха металась внизу, то подбегая к дереву, то снова вламываясь в заросли, откуда продолжал нестись визг несчастного поросенка. Выводок суматошно носился за ней следом.

Постепенно визг стих. То ли страдалец испустил дух, то ли мать все-таки вызволила его из беды, но шум и беготня прекратились. Повертевшись у дерева в последний раз, кабаниха принюхалась и попыталась задрать вверх голову на толстой шее, чтобы лучше разглядеть маленькими злыми глазками своего обидчика. Порыв землю у корней, она кинула ничего хорошего не предвещавший взгляд на затаившегося Никиту, громко хрюкнула, собрала своё потомство и скрылась в кустах, уводя детишек.

Спускаться было страшно. Вдруг кабаниха только сделала вид, что уходит, а сама залегла в засаде и ждёт, когда он слезет прямо к ней в пасть. Никита приуныл. Солнце давно перевалило за полдень. От долгого сидения ноги и спина затекли, да и пить хотелось. Повозившись на ветке, мальчик решил ещё немного подождать – кто знает, что там у этой свиньи на уме. Привалившись спиной к стволу дерева, он вытянул ноги и прикрыл глаза.

Задремав, он чуть не свалился. Сколько прошло времени, Никита не знал, но спина болела ужасно. «Не-е, пора кончать с жизнью пернатых и перепончатокрылых». – Он сладко потянулся и глянул вниз. Всё было спокойно.

Ухватившись руками за ветку, он уже нащупал ногой опору, собираясь быстренько спуститься с небес на землю, но внезапно что-то непонятное на этой самой земле заставило его замереть. Под ним по тропинке бесшумно, как тени, скользили люди.

От радости Никита чуть не закричал, но внезапно пересохший рот не смог выдавить из себя ни звука. Только через пару секунд он сообразил, что его смутило – люди были зелёными! Вначале он даже и разглядеть их как следует не мог – зелёное движение на фоне зелёных кустов.

Все они были одеты в буро-зелёные штаны и кожаные короткие сапоги, у каждого на поясе висел длинный нож. Голые торсы, руки и головы мужчин сплошь покрывала зелёная краска, делавшая их невидимыми в зарослях. Каждый воин в руках нёс копье и короткий толстый лук, к которому за спиной в кожаном колчане висел пучок стрел. Волосы по бокам голов были выбриты, оставляя посредине чёрный невысокий, как у боевого петуха, гребень.

Лиц лесных духов Никита не видел, но угроза, сквозившая в каждом движении зелёных людей, сразу задавила в зародыше надежду, что при виде него на этих лицах отразится бурная радость. Тем более, что оперения их коротких стрел подозрительно напоминали ту, что всё ещё торчала во лбу одноухого хозяина избушки.

Шествие закончилось довольно быстро. Никита насчитал пятнадцать воинов, бесшумно проскользнувших по тропинке в полном молчании. Лес проглотил их, не оставив следа. Передумав спускаться, Никита снова замер на ветке, вглядываясь в окружающий лес. Но никаких новых сюрпризов больше не было. Пока… не было.

«Ну я дебил! Может, тут киношку какую снимают! Про индейцев… Надо было заорать – и был бы уже дома. Мама борщик бы уже наливала… со сметаной…» В животе противно забурчало. «А чё они зелёные? Вроде индейцы все с перьями были, не помню я там зелёных… Витька бы спросить, он по индейцам спец».

Сидеть на ветке стало просто невмоготу, и Никита решительно слез на землю. Подобрав в кустах свой мешок, он огляделся и двинулся по тропинке вслед за лесными духами, стараясь теперь ступать как можно тише.

Солнце катилось к горизонту, удлиняя тени и сгущая сумрак под деревьями, превращая обычные кусты в жутких загадочных существ, норовящих подставить ножку, ударить по лицу и вцепиться в одежду. Свежий ветерок прогнал дневную жару, и Никита искренне порадовался, что прихватил рубаху. Пора было присматривать место для очередной ночёвки.

Тропинка обогнула густой кустарник, и Никита не сразу понял, что лес закончился, и впереди было ровное поле. От этого поля его отделяло только невысокое заграждение из срубленных деревьев, наваленных друг на дружку.

Не зная, идти ему дальше или провести ночь здесь, Никита вскарабкался на нижнюю ветку высокого дерева, пытаясь хоть что-нибудь увидеть в быстро надвигающейся темноте. За широким полем он разглядел что-то, похожее на постройки, но сколько ни вглядывался, не смог заметить ни одного огонька.

Ветер, прилетевший оттуда, неожиданно донёс запах дыма и звук, похожий на собачий лай. Никита не помнил, как слетел с дерева, перелез через завал и понёсся в темноту. Сначала ноги заплетались в густой траве, но вскоре он выскочил на выкошеный участок, с радостью понимая, что это-то уж точно дело рук человека.

Он бежал уже минут десять, а поле и не думало заканчиваться. Внезапно в темноте проявилась высокая стена, за которой на фоне тёмного неба угадывались крыши построек. И опять – ни одного огонька. Стена мрачно и негостеприимно ждала, когда мальчик, совсем задохнувшись от быстрого бега, уткнётся в неё.

Тяжело дыша, Никита стоял у человеческого жилья, куда так страстно стремился, и молчал. Угрюмая тишина настораживала и мешала заорать во всё горло: «Спасите, помогите». Кто знает, что из-за этой стены вылезет… на ночь-то глядя. Развернувшись, Никита медленно поплёлся назад, туда, где рядом с одиноким высоким деревом темнел небольшой стожок.

Добравшись, он натянул рубаху и, устроив себе в мягком сене уютное гнёздышко, свернулся калачиком и мгновенно заснул.

Никита

Разбудил его шум. Открыв глаза, Никита сдвинул в сторону сухие стебли и осторожно выглянул наружу. От селения по полю в его сторону двигалась большая толпа. Люди громко и нестройно выводили какую-то мелодию, но голоса звучали так грубо и резко, что Никита никак не мог уловить ни одного знакомого слова. Мелодия шла волнами, на высоте звучания каждый раз обрываясь гулким металлическим звуком.

Впереди толпы шёл высокий худой мужчина в белом одеянии с длинными рукавами и накинутом на голову капюшоном. В руках он нёс круглый белый сосуд размером с футбольный мяч. За ним четыре здоровых мужика тащили на плечах в деревянной раме круглый белый диск. Он-то и издавал тот дребезжащий звук, когда идущий за ним седой бородатый мужик в чёрном широком балахоне равномерно колотил по нему длинной палкой с железным шаром на конце.

Метрах в десяти от этого оркестра, неуверенно опираясь на правую ногу, медленно шёл почти голый человек, вся одежда которого состояла из коротких, чуть ниже колен, изодранных грязно-зелёных штанов. Правая штанина и нога, которую он старался щадить, были сплошь покрыты чёрно-бурыми пятнами.

Грудь и лицо мужчины покрывал причудливый узор из зелёных полос, по-видимому, нарисованный краской. Чёрные густые волосы, сбритые с боков, шли ото лба к затылку широкой полоской, спускаясь на спину недлинной косой. Руки пленника – а другая мысль у Никиты даже не возникла – были туго связаны за спиной.

По обе стороны от зелёного человека шли несколько мужчин, одетые весьма живописно – в штанах из грубой чёрной ткани, таких же грубых, но уже более светлых цветов рубахах и в жилетах, сшитых из шкур с длинным белым, рыжим или чёрным мехом. Поверх жилетов они надели блестящие доспехи из белого металла, закрывающие грудь и живот. На головах мужчин красовались меховые шапки, напоминающие наши ушанки.

Длинные копья с острыми наконечниками в их руках были направлены в спину и бока пленника, и скорее подгоняли его, чем пытались помешать бегству. В тех местах, где более усердные охранники старались показать свою неожиданную власть, из ран текла струйками тёмно-красная кровь.

В нескольких метрах за пленником шла плотная толпа пёстро одетых мужчин и женщин. Наряды женщин отличались только цветом рубах из грубого полотна, одетых поверх длинных юбок почти одинакового бурого цвета, да широкими поясами, украшенными причудливыми узорами из разноцветных нитей. На головах у всех до одной были повязаны чёрные платки, полностью скрывавшие волосы.

Мужчины поголовно были одеты в белые рубахи и меховые жилеты, чёрные штаны и короткие кожаные сапоги. На рукавах рубах пестрели замысловатые узоры, вышитые яркими нитями. Почти у каждого на поясе висел меч, а у многих ещё и ножи, похожие на тот, что Никита снял с покойника.

В первом ряду этой разношёрстной толпы выделялись несколько человек, выглядевших богато и изысканно. Двое высоких мужчин в штанах из чёрной, хорошо выделанной кожи и в высоких сапогах, щеголяли в бархатных красно-жёлтых сюртуках с блестящими пуговицами. Их красные шляпы были украшены чёрными и белыми перьями. На дорогих поясах, отделанных золотыми и серебряными пластинами, висели длинные мечи, в рукоятях которых драгоценные камни сверками всеми цветами радуги.

На шее у более старого, но ещё крепкого и широкого в плечах мужчины висела толстая золотая цепь с тяжёлой подвеской в форме пирамиды. Его молодой спутник, явно доводившийся родственником первому, шёл прогулочным шагом, с выражением неприкрытой скуки на худом вытянутом лице с фамильным длинным, чуть загнутым носом. Рукой в чёрной перчатке он нервно постукивал по рукояти своего меча.

Двое других, низенький толстячок, быстро семенивший короткими ножками и постоянно вытиравший с лица пот платком, больше напоминающим полотенце, и худой высокий мужчина неопределённого возраста с желтоватым лицом и часто дёргающейся левой щекой, мечей и цепей не имели, но их камзолы и штаны из добротной мягкой ткани синего и малинового цветов красноречиво говорили о их высоком положении.

Две женщины, идущие чуть сзади, были одеты в длинные приталенные платья из красного бархата с пышными рукавами и в чёрные кружевные накидки, почти полностью скрывавшие их головы и лица. На запястьях и груди у них блестели массивные золотые и серебряные украшения.

Процессия медленно приближалась. Никита замер в своем укрытии, почти перестав дышать и моля о том, чтобы эти люди его не заметили. Ему совсем не улыбалось, несмотря на голод и ужасные события вчерашнего дня, встретить какую-то сумасшедшую толпу, одетую в вещи из музея со стенда «средневековье».

На какую-то секунду в голове мелькнула шальная мысль, что он, сам того не ведая, всё-таки попал на съёмки исторического фильма, и эти люди настоящие актёры. Правда, вокруг не наблюдалось никакой съёмочной аппаратуры, машин с персоналом или режиссёра с громкоговорителем. И рядом с толпой не бегал весь в мыле оператор с видеокамерой…

Вместо него вокруг толпы кружили несколько громадных чёрных лохматых собак. Никита замер. Ему вдруг захотелось глубже зарыться в сено, но он боялся не то, что пошевелиться – вдохнуть: если собаки его почуют, он пропал.

Через несколько томительных минут стало понятно, что стог с мальчиком всю эту компанию интересует мало. Они прошествовали мимо застывшего от страха Никиты к высокому раскидистому дереву, росшему в трёх сотнях метров от кромки леса. Подойдя к нему почти вплотную, человек в белой одежде с капюшоном остановился.

Всё движение, как по команде, замерло. Прекратилось и пение, от которого у Никиты уже начало звенеть в ушах. Пленник, от толчка копьём в спину, дернулся вперёд и, не удержавшись на раненой ноге, упал на колени. В следующее мгновение он попытался подняться, но в него сразу уткнулось несколько копий.

Земля на несколько метров вокруг дерева была хорошо утоптана, и только возле толстых бугристых корней росла сочная зелёная трава. По краю площадки шла полоса обугленной земли в метр шириной, снаружи аккуратно обложенная белыми круглыми камнями.

Человек в белом балахоне, явно руководивший непонятной Никите церемонией, раздавал указания. От толпы отделились двенадцать мужчин и пошли вокруг дерева, втыкая в обугленную землю свои мечи на равном расстоянии друг от друга. Седой мужчина в чёрном балахоне бросил на траву свою колотушку, взял из рук предводителя сосуд и, медленно двигаясь по кругу, начал сыпать на выжженную землю какой-то белый порошок.

Белый балахон резким движением сдёрнул с головы капюшон, и Никита увидел худое лицо, которое вполне можно было бы назвать красивым, если бы не жёсткое, даже жестокое выражение и яростный блеск серо-голубых глаз. На вид мужчине было лет сорок, но в углах плотно сжатого рта уже залегли глубокие морщины. Обритая голова придавала ему ещё более фанатичный вид. Единственным украшением на одежде мужчины была толстая цепь из чёрного металла с уже знакомой подвеской – пирамидой.

Лысый внимательно наблюдал за действиями помощников, только иногда бросая резким голосом какие-то указания. При этом он с заметным беспокойством всё чаще поглядывал на небо, затянутое тёмными тяжёлыми тучами, грозившими пролиться нешуточным дождем.

Наконец, порошок был рассыпан, а мечи заняли свои места. Лысый резко взмахнул правой рукой, и четверо охранников, отбросив копья, подхватили упиравшегося пленника, быстро поволокли его к дереву и повалили на землю внутри круга.

Один конец длинной верёвки завязали на ногах отчаянно сопротивлявшегося зелёного человека, другой помощники ловко перебросили через толстую ветку. Мгновение – и бедный пленник повис вниз головой в полутора метрах над землёй под одобрительный гул толпы, обступившей полукругом место действия.

Пленник закричал. Его голос разнёсся далеко в сгустившемся воздухе. Никита не понял ни слова, но гнев и страдание, звучавшие в нём, казалось, должны были навлечь все кары земные и небесные на его мучителей. Толпа недовольно зашумела.

В ответ на крик несчастного от кромки леса донёсся резкий свист. Собаки яростно залаяли, а обладатель белого балахона нервно поёжился и, воздев худые жилистые руки к светилу, не желающему сегодня смотреть на дела человеческие, затянул хриплым голосом резкую прерывистую мелодию. Толпа радостно подхватила. Молитва неслась над полем, с каждым мгновением становясь громче.

Лысый извлёк из складок своего балахона какие-то предметы и начал быстро ударять ими друг об друга. Через минуту Никита увидел, что тонкие палочки, зажатые в его правой руке, сначала начали дымиться, а потом вспыхнули весёлым огнём. Мужчина вскинул правую руку вверх и быстро двинулся к выжженному кругу.

Пение тут же смолкло, и толпа подалась вперёд, стараясь не пропустить ни мгновения. Седой в чёрном встал за головой висящего пленника, который молчал, но ярко горящие глаза на его покрасневшем лице, обращённом к замершей толпе, выражали жгучую ненависть и полное презрение.

Никита смотрел во все глаза, забыв про свой страх. Он не понимал, что значат все эти приготовления, но ужас от ожидания чего-то очень страшного уже тихо зашевелился в животе.

Лысый громко крикнул короткое слово и бросил горящие веточки на полоску белого порошка. В то же самое мгновение седой вскинул руку и полоснул зажатым в ней ножом по горлу зелёного человека. Толпа радостно закричала, и крик ужаса, вырвавшийся из горла Никиты, растворился в этом шуме.

Мальчик сжался и в страхе закрыл глаза. Слёзы текли по лицу, он зажал уши руками, только бы не слышать больше дикого ликования толпы. Он и представить себе не мог, что на его глазах так хладнокровно убьют человека, а сотня тёток и дядек будет чуть ли не прыгать при этом от счастья. Что мог сделать им этот человек, чтобы они так радовались его смерти? «Господи, только бы меня не нашли… Лучше сдохну тут с голоду или пойду жить в дом к мертвецу, но только не к этим…»

Огонь резво бежал по кругу, пожирая белый порошок. Человек на дереве постепенно затихал, хватая ртом воздух и выпуская из себя жизнь вместе с льющейся толчками кровью. Толпа застыла, внимательно наблюдая за огнем и вытекающей кровью. Только лысый, воздев руки к небу, продолжал петь.

Огонь, добежав до ног лысого, превратился в синий дымок, и в то же мгновение последняя капля крови полила корни высокого дерева. Толпа в восторге взревела. Никита, которого продолжала сотрясать крупная дрожь, приоткрыл один глаз. Толпа отступила от дерева, а лысый, повернувшись к нему спиной, заговорил.

У Никиты от удивления глаза не только раскрылись, они почти вылезли на лоб! Он прекрасно понимал, что говорит этот человек! Правда, тот довольно странно произносил слова, растягивая их или глотая некоторые звуки, но Никита его понимал! Лысый кричал, почти протыкая низко надвинувшееся небо своими растопыренными пальцами:

– Боги Огня, Железа и Дерева! Вы приняли нашу жертву! Кровь презренного шавана пусть будет нашим даром Вам, Вечные! Бог Света и Дня, повелевающий всем живым, славься! Даруй нам тепло и мир, пищу и кров, жизнь и свет! Истинный Бог, яви нам лик свой негасимый! Верую!

Крик «Верую!» с рёвом вырвался из всех глоток. Толпа бухнулась на колени, воздев к небу руки. И тут почти одновременно произошли два события, которые собравшиеся явно не ожидали. Сначала из нависшей тучи вырвалась ослепительная молния и ударила в край поля.

Сопровождавший её раскат грома был такой силы, что многие молящиеся повалились на землю, закрывая в ужасе уши руками. Поэтому громкий треск ветки, на которой все ещё висело тело принесенного в жертву, услышали далеко не все. Лысый резко обернулся и успел отскочить в сторону, поэтому падающая ветка только слегка задела его по плечу.

Поднявшиеся с земли люди в ужасе уставились на покалеченное дерево, возле которого с верёвкой в руках и полной растерянностью на лице всё ещё стояли четверо мужчин. Рокот непонимания и страха прокатился по толпе. Многие в тревоге стали озираться по сторонам, поглядывая на небо и на селение за высокой стеной.

Лысый с посеревшим лицом взмахнул руками и закричал:

– Молитесь, люди! Молитесь! Боги Вечные и Истинные да ниспошлют нам благодать!

Из толпы раздались редкие крики «Верую», но их сразу перекрыл громкий голос. Высокий крепкий мужчина с копной рыжих волос и такой же огненной бородой в рубахе с красно-чёрной вышивкой, с внушительным мечом на поясе, выступил вперёд и поднял руку с кулаком такого размера, что толпа, нестройно восхваляющая всех богов, мгновенно замолкла.

– Салвин Кадур! Боги не приняли твою жертву! Мы будем прокляты за эту смерть! И дети наши будут прокляты!

Лицо салвина стало сначала белым, а потом немедленно залилось краской. Глаза с ненавистью уставились на возмутителя спокойствия. Кадур хрипло выкрикнул, указывая на мужчину:

– Замолчи, Норт, иначе ты накличешь несчастье на свою голову! Боги всегда были к нам благосклонны! Они всегда принимали наши жертвы. Это знамение! Нам было знамение! Как Дерево отринуло свою ветвь с проклятым шаваном, так и весь лес скоро отринет всё их подлое племя! Веруйте, люди! Ждите следующего знака, дарованного нам Вечными, которые избавят нас от проклятья наших предков! Верую!

Толпа без энтузиазма подхватила. И тут произошло новое событие, подлившее масла в огонь. Возле ног салвина, продолжавшего заражать собравшихся своим примером, воткнулась стрела. Толпа ахнула, салвин отскочил в сторону, и все головы немедленно повернулись в сторону леса.

Там, на завале из стволов, стояла маленькая, почти незаметная на фоне деревьев, зелёная фигура. Человек поднял руки с зажатым в них луком и пронзительно свистнул. Собаки ответили ему громким лаем, а люди возбуждённо зашумели. Человек ещё раз погрозил толпе и исчез в сумраке леса.

Первыми потянулись к селению женщины. Подхватив длинные юбки, они двинулись по полю, боязливо оглядываясь на кромку леса. Помощники салвина сноровисто выкопали в стороне от дерева неглубокую ямку, спихнули туда труп и спешно закидали его землёй. Всё это время сам салвин молча стоял у камней, мрачно глядя на темнеющий вдалеке лес.

Молодой человек с фамильным носом, оживившийся во время последних событий, снова заскучал. Его родственник стоял в одиночестве, сложив руки на груди и картинно отставив правую ногу. Он иногда поглядывал на салвина, и его тонкие губы кривила усмешка, больше напоминающая гримасу боли. Толстяк с платком попробовал заговорить с ним, но господин не пожелал вести беседу, кивком головы заткнув недостойному рот.

Наконец, дело было сделано, и мужчины, подхватив с земли копья и диск, двинулись за женщинами. Шли молча, от былого радостного возбуждения не осталось и следа.

Процессия почти миновала стожок, и Никита слегка расслабился, решив, что на сей раз он отделался лёгким испугом, когда в небольшое отверстие в сене, через которое он и наблюдал всё происходившее, всунулся громко дышащий нос крутившейся рядом собаки.

От неожиданности Никита взвизгнул. Пёс громко зарычал, отскочил от стожка и оглушительно залаял. Со всех сторон к нему уже неслись другие собаки со вздыбленной на загривке шерстью, издавая жуткие звуки, от которых волосы у Никиты встали дыбом. Он громко закричал и заработал руками, стараясь глубже зарыться в сено.

Грозный окрик заставил собак замолчать и отойти, поджав хвосты. В отверстие просунулись три наконечника копий, и прозвучал новый приказ – «Выходи!» Никита затих, всё ещё непонятно на что надеясь. Но надежде сбыться не удалось. В плечо больно ткнули копьём.

– Вы чё делаете, сволочи! – Копьё исчезло. Вместо него в отверстие влезла огромная ручища в чёрной перчатке, ухватила его за руку и с такой силой выдернула на белый свет, что он пролетел несколько метров и свалился прямо под ноги важному господину с фамильным носом и золотой цепью.

Вокруг господина выстроились мужчины, почти все с обнажёнными мечами. Несколько копий сразу упёрлись Никите в спину, не давая пошевелиться. Да он и не пытался этого сделать, уткнувшись лицом в колючую стерню и мечтая только об одном – исчезнуть, сгинуть, провалиться сквозь землю.

Чья-то грубая рука пошарила по рубахе, схватила за пояс, потянула, нашла застёжку и сдёрнула его с Никиты. Секунда тишины разразилась криками:

– Это нож Одноухого Дрона! Где он взял его? Он не похож на шавана! Где Дрон?

– Подними его! – Властный голос перекрыл шум. Все та же рука грубо схватила Никиту за ворот и рывком поставила его на ноги. Те совершенно не желали слушаться, пытаясь вновь отправить хозяина в горизонтальное положение, но увесистый тычок в бок быстро поправил ситуацию. Рука, наконец, отпустила ворот рубахи, и Никита остался стоять на ватных ногах, трясясь так, что зубы громко стучали друг об друга.

– Боги Вечные и Истинные! На нём рубаха Дрона! – Визгливый женский голос прорезал тишину. Толпа снова загудела.

– Тихо! – Властный голос не собирался уступать. – Кто ты такой? И где Одноухий Дрон?

Никита молчал. В горле пересохло, он не мог выдавить из себя ни звука. Новая оплеуха не заставила себя долго ждать.

– Отвечай, когда господин спрашивает, шаван поганый! – Рука ухватила за ухо и больно крутанула. Никита заплакал. Слёзы потекли обильным потоком и заклокотали в горле. В толпе кто-то засмеялся. Громко всхлипывая, Никита, наконец выдавил из себя:

– Никита…

– Что ты сказал? Громче!

– Ник-кита…

– Откуда у тебя нож Одноухого?

– Нашёл.

– Да врёт он! – Женский голос завизжал уже из первого ряда зрителей. – Дрон даже в хлам пьяным его из рук не выпускал! Вор он! Может, и рубаху свою он тебе тоже подарил?

– Уймись, Феона! Господин сам всё узнает у этого висельника про твоего мужа! Говори, дьявольское отродье, а то все зубы тебе щас повышибаю! – Удар в ухо, от которого Никита, охнув, свалился на землю, красноречиво подтвердил, что говоривший сегодня не был расположен шутить.

– Борг, не вздумай его прибить. С мёртвого мало толку. – Господин поморщился при упоминании о зубах и потёр рукой в перчатке левую щёку. Ещё раз скривившись, он махнул рукой и процедил: – В подвал, на цепь.

Борг, здоровенный детина, до самых глаз заросший чёрной щетиной, с огромным мечом на поясе, рывком поставил Никиту на ноги и, подгоняя его тычками и затрещинами, погнал в сторону селения. Следом двинулась возбуждённая толпа, из которой самые любопытные так и норовили забежать вперёд, чтобы хорошенько разглядеть нового пленника.

Пройдя вдоль стены около километра, процессия завернула за угол и приблизилась к воротам, сделанным из толстых брёвен, обшитых снаружи широкими полосами железа. Над воротами нависала небольшая сторожевая башня, способная вместить достаточно воинов, готовых при необходимости изрядно попортить жизнь атакующих. При появлении толпы, на башне протрубил рог, и ворота медленно, со скрипом начали открываться.

Первым в ворота прошёл господин и его молодой родственник, затем салвин со своими помощниками, тащившими диск. Двое одетых в железные доспехи стражников стояли по обе стороны ворот и салютовали входящим обнажёнными мечами.

Следом за ними Борг за шиворот втащил в ворота уже и не думавшего сопротивляться Никиту и почти бегом поволок его, провожаемый любопытными взглядами сбежавшихся со всех сторон жителей, по довольно широкой улице к видневшемуся невдалеке двухэтажному каменному дому, обнесённому высоким, тоже каменным, забором.

Стражник у ворот дома молча пропустил их во двор, вымощенный голубыми плитами, с шикарным цветником среди деревьев, обильно усыпанных плодами. Но полюбоваться этими красотами Никите не удалось – Борг потащил его вдоль стены налево, на задний двор, оставляя позади и цветник, и сад.

Как обычно, за парадным фасадом скрывалась мало приглядная изнанка. Над деревянными постройками, предназначения которых сходу Никита определить не смог, неслось многоголосье, в котором сплелись собачий лай, мычание коров, стук деревянного валька, которым прачка отчаянно отбивала на доске бельё, скрежет песка, которым чумазая девчушка лет десяти яростно тёрла на ступеньках кухни огромный котёл, визг поросят, не поделивших помои, и ещё множество разных звуков, сопровождающих человеческую жизнь.

Кроме звуков задний двор был богат на запахи, среди которых нос мальчика безошибочно уловил запах свежеиспечённого хлеба. Желудок жалобно заурчал, и Никита понял, что просто умирает с голоду, несмотря на все ужасные события этого утра.

При их появлении обитатели заднего двора примолкли, перестав стучать и скрести. У девчонки в простом сером платье с растрёпанной светло-русой косичкой от любопытства округлились синие глаза, она быстро-быстро заморгала и озадаченно почесала правую щеку, оставляя на ней жирный чёрный след.

Бойкая прачка, до этого строившая глазки и задиравшая крепкого парня, коловшего в углу двора дрова, бросила в корыто свой валёк и, уперев в бока мокрые по локоть красные руки, звонко закричала:

– Эй, Борг! Эт что за птицу ты притащил? Он чего не зелёный?

– Заткнулась бы ты, Зубатка! Стираешь подштанники – и стирай! Мы с господином без твоего ума разберёмся, кто этот гусь!

– Ой! Мы с господином! Уморил! Давно ли стал вейстору Хортону штаны по утрам подавать да меч чистить, а туда же – мы! Смотри, узнает вейстор про твою наглость, пойдёшь снова навоз на конюшне грести!

– Ну и язва ты едучая, упасите Боги от твоего языка! Вор он, а может и убийца. Видишь, рубаха Одноухого Дрона на нём, а нож Дрона на поясе был. Ну, поняла?

Зубатка охнула и зажала рот рукой. Её весёлое настроение мигом улетучилось, и она, округлив глаза, принялась разглядывать пленника. Борг толкнул Никиту в спину, и тот, замахав руками, чуть не растянулся в луже посреди двора. Девчонка на ступеньках нервно хихикнула, но Никита уже ни на кого не обращал внимания.

Ему хотелось, чтобы его просто оставили в покое. Все. И этот громила Борг, не умеющий ничего другого, как только раздавать затрещины, и эта языкастая прачка, сразу поверившая, что он убийца, и даже эта замарашка с котлом, которой, видите ли, очень весело.

Спустившись вниз на несколько ступеней, Борг открыл ключом массивную деревянную дверь, заскрипевшую на плохо смазанных петлях. В длинном коридоре было темно, но далеко им идти не пришлось. Парень свернул налево в первую же комнату, слабо освещенную светом, падавшим из маленького окошка на уровне земли.

Комнатка была небольшая, метра три в длину и примерно столько же в ширину. В правую стену было вделано массивное кольцо с цепью, на конце которой болтался ошейник. Борг толкнул мальчика к стене, подхватил ошейник и ловко защёлкнул его на Никитиной шее. От тяжести Никита так и присел. Тюремщик хмыкнул, дёрнул для порядка цепь и ушёл, заперев сначала решетку на входе в комнату, а затем и дверь подвала. Никита остался один.

Он сидел, опершись о стену, на куче какого-то тряпья, служившего постелью всем тем, кто был здесь до него, и у него не было сил даже плакать. Страх и унижения, доставшиеся на его долю сегодняшним утром, кошмарная гибель пленника, чьё место он занял в холодном подвале, голод, внезапно резанувший его запахом свежего хлеба, настолько обессилили его, что больше всего на свете он сейчас хотел спать.

Холод пробрался под рубаху, и Никита, недолго думая, вытащил из кучи кусок грубой толстой ткани с весьма неприглядными бурыми пятнами сомнительного происхождения, завернулся в неё и улегся на тряпки. Спустя минуту он уже крепко спал.

Хортон

Зуб болел нестерпимо. Третий день он изводил его то ноющей, то простреливающей болью, отдающей в левый висок. Особенно туго вейстору проходилось при попытке что-нибудь поесть или выпить.

Вчера вечером, глядя на мучения господина, толстая кухарка Суза принесла ему отвар из корня чёрной сайсы. Отвар пах мерзко, имел жгуче-кислый вкус, но, как ни странно, помог. Хортон даже почти выспался, если бы не тяжёлая духота ночи и события вчерашнего дня.

Утром, умывшись и разглядывая себя в полированном бронзовом зеркале, он заметил небольшую припухлость левой щеки и очень осторожно пощупал языком виновника своих мучений. Зуб радостно отозвался на ласку хозяина. «Молнию тебе в зад! Где носит нечестивый этого лекаришку? Ещё два дня назад должен был вернуться, пропади он пропадом! Боги, Боги, если этот костолом задержится ещё на пару дней, я прикажу его выпороть!»

Уныло поковыряв в тарелке, он всё-таки не решился позавтракать. Потягивая чуть подогретое вино и каждую секунду ожидая новой пронизывающей боли, Хортон оглядел своих домочадцев, с аппетитом уплетающих стоящие на столе блюда.

Арела, как и подобает даме высшего света, которую она не уставала изображать даже в этом, крайне удаленном от столицы захолустье, двумя пальчиками правой руки пыталась удержать ножку жареного цыплёнка, откусывая от неё маленькие кусочки.

Левой рукой она регулярно подносила ко рту небольшой кубок с красным терпким вином из Гахара, пожалуй, лучшим, что можно было купить в их лане. Точнее, она в основном пила вино, иногда только заедая его цыплёнком. Напиток своё дело делал, и её щёки начали быстро краснеть, а глаза заблестели.

«Что-то жёнушка стала много пить в последнее время…» – Хортон поморщился и непроизвольно погладил больную щёку. Это открытие его волновало сейчас куда меньше, чем беспокоящий зуб и не шло ни в какое сравнение с предстоящим допросом мальчишки, сидевшего в подвале.

Жена его вообще волновала мало. С её сварливым характером и неприкрытой глупостью в молодости ему приходилось мириться из-за её папаши, бывшего в те времена ландграксом Унарии, но сейчас один только вид жены сразу же вызывал закипающее в его душе раздражение.

Красавицей она не была никогда, и её вечно недовольное худое вытянутое лицо с заострённым носом и нервными поджатыми губами смягчалось лишь тогда, когда Арела голубыми навыкате глазами смотрела на своего любимчика, их первенца Улафа, сидевшего за столом напротив.

Переведя взгляд на сына, Хортон в который раз удивился, до чего же они с матерью похожи – то же вытянутое лицо со слегка скошенным подбородком, те же узкие губы с недовольными складками в углах, те же голубые глаза, редко что-либо выражающие. Только нос у сына был его, Хортона Орстера.

Характером сын так же удался в мать, только к вечному бабскому брюзжанию у Улафа прибавились вспышки бешеной ярости и, не приведи Боги, было кому-то попасться в этот момент под его тяжёлую руку. Только уговоры матери и грозный окрик Хортона могли вернуть молодого мужчину в прежнее расслабленное состояние.

Разбитая мебель и посуда в счёт не шли, но переломанные руки и рёбра прислужников или случайных прохожих обходились вейстору уже значительно дороже. После того, как кожемяка Шмыря недостаточно резво уступил дорогу лошади господина Улафа и лишился за это левой руки, Хортон был вынужден забрать у сына боевой меч, заменив его учебным в богатых ножнах. Замять скандал тогда удалось, и Шмыря разъезжал теперь в новенькой повозке, запряжённой не самой худшей лошадью из господской конюшни.

Хортон отхлебнул вина. Да, не таким он хотел бы видеть своего наследника и преемника на посту вейстора Прилесья и господина Гудвуда. Ничего, кроме охоты на зайцев со сворой любимых гончих и не так давно появившейся в столице лана Унарии непонятной игры в бумажные квадратики с нарисованными на них картинками, Улафа не интересовало.

Жестокость во всех видах и формах привлекала Улафа с детства. Дошло до того, что в один год мыши съели почти всё зерно на конюшне, едва не заставив лошадей голодать. И всё из-за увлечения сына стрельбой из арбалета, в результате которого он перестрелял всех кошек в округе. После серьёзной выволочки кошки были оставлены в покое, но теперь по двору постоянно валялись перья от убитых голубей.

Учиться Улаф ничему не желал. Едва освоив чтение и письмо, он решил, что с него довольно, и никакие уговоры и угрозы не смогли заставить его хоть на шаг продвинуться по пути знаний. Глупостью и упрямством он явно пошёл в свою мамашу.

Хортон вздохнул. Его любимец, младший сын Дартон, так напоминавший ему себя в молодости, красавец с пышной шевелюрой, серыми смеющимися глазами и открытой улыбкой, служил в гвардии Повелителя Нумерии. Он командовал сотней Золотых Мечей, самых приближенных к Повелителю.

Клятва, данная Дартоном, освобождала его от службы только в случае его смерти или увечья, чего, спасите Боги Вечные и Истинные, Хортону совсем не хотелось. А как он был нужен здесь, в это неспокойное время, когда началось сбываться проклятье. Прикрыв глаза, Хортон сплёл пальцы рук в уберегающем жесте.

Арела, на секунду оторвавшись от кубка, непонимающе глянула на мужа и скривила рот. Вчерашние события выбили её из привычной колеи. За ужином она не могла думать ни о чём другом, кроме ужасной казни у жертвенного дерева, при этом запивая свой страх изрядной порцией крепкого вина. Утренняя головная боль и жажда после второго кубка почти прошли, но жест мужа снова разбудил вчерашние страхи, тяжело заворочавшиеся где-то в животе.

– Хортон, дорогой, салвин Кадур сказал, что мы скоро уничтожим шаванов. Боги приняли жертву, нужно только молиться и ждать. Молиться и ждать. А ты опять просишь защиты у своего страшного Бога.

– Твой Кадур дурак! И я вместе с ним, если поддался на ваши уговоры! Чего ждать? Мы принесли человеческую жертву и, возможно, навлекли на себя такие беды, какие нам даже и не снились. Молиться… Посмотрю, как помогут тебе молитвы, когда проклятие начнёт сбываться!

– Отец, мы не допустим шаванов в Гудвуд! Народ защитит нас!

– Народ… Конечно, они будут защищать свои дома и имущество, но проклятие не распространяется на них. Погибнуть должен наш род.

Мелеста, жена сына, с аппетитом уплетавшая пирог с персиками, так и замерла с набитым ртом. Её глаза округлились, с пухлых щёк начал медленно сползать румянец. Выйдя пять лет назад замуж за Улафа, она слышала, конечно, о каком-то проклятии, но только сейчас начала понимать, что этот суровый хладнокровный мужчина, её тесть, на самом деле в него верит. И боится. Она закашлялась, пытаясь проглотить кусок, схватилась за кубок с вином и начала быстро пить. За столом воцарилось гробовое молчание.

Мелесте очень хотелось спросить у Хортона, чего им всем нужно бояться, она уже открыла для этого рот, но под суровым взглядом тестя быстренько его захлопнула. Хортон был единственным человеком в этой семейке, который относился к ней терпимо и, хотя бы иногда, отвечал на её немногочисленные вопросы об их родовом гнезде. Но, как видно, не сегодня.

Арела в первое время после их с Улафом свадьбы всячески изображала милую свекровь, щедро нахваливая гостям истинные и мнимые достоинства Мелесты, но по прошествии года все её разговоры стали сводиться к будущим внукам, наследникам рода Орстеров. Когда же ещё через два года все усилия молодой пары по рождению детей так и не увенчались успехом, Арела просто возненавидела невестку. При свидетелях она натянуто улыбалась и называла Мелесту «дорогой доченькой», но стоило им остаться наедине, та сразу же превращалась в «толстую корову» и «пустоцвет».

Сначала Мелеста плакала, стараясь прятать от домочадцев красные глаза, а потом махнула на всё рукой и начала есть. Пухлая от рождения, она налегла на всякие вкусности, на которые их кухарка Суза была великой мастерицей, и начала быстро поправляться, чем вызывала ещё большее недовольство худосочной свекрови.

Пожаловаться девушка никому не могла. Однажды, после особо едкого замечания Арелы, она в слезах рассказала об этом Улафу и немедленно получила в голову такой удар, что целый час провалялась без сознания на полу в комнате и целый месяц потом мучилась от головных болей.

С мужем они никогда не были душевно близки, тем более не шла речь о любви или хотя бы дружеской привязанности. Замуж её выдали в пятнадцать лет в более знатную семью, снабдив хорошим приданым. Своего жениха до свадьбы она видела только два раза, и только в присутствии членов обоих семейств – какая уж тут любовь.

Сначала ей было любопытно, как это – спать с мужчиной. Но жестокость супруга, которую он и не думал оставлять за дверью их спальни, быстро отбила у неё всякую охоту к близости – в постели Улаф был отвратительно груб, как, впрочем, и во всём, за что брался. Правда, в последнее время муж вообще перестал к ней притрагиваться, чему она была несказанно рада.

Единственной утехой в её не весёлой замужней жизни стали книги. Рано научившись читать, Мелеста предпочитала им любые другие занятия, входившие в обязанности дамы высшего света: пение, танцы, вышивку бисером и шёлком, игру в волан и верховую езду.

Танцы в детстве она просто ненавидела и, не обладая грацией и изяществом своих сестёр, всегда старалась спрятаться в кабинете отца. Там, среди множества умных книг по ведению хозяйства, свойствам трав и минералов, историй племён и городов, находились книги, по которым Мелесту и её сестёр учили читать – сказки о прекрасных юношах и девушках, злобных ведуньях и колдунах, ужасных драконах и чудищах из подземного царства и, конечно, храбрых и честных воинах, спасающих прекрасных принцесс.

Там же однажды ей попалась книга о путешествии в удивительную страну, где по небу с оглушительным рёвом летали огромные железные птицы, у которых дым и огонь вылетал не как у дракона – из головы, а из-под хвоста. В этой стране по толстым железным прутьям катились странные повозки, сцепленные друг с другом, первая из которых ужасно гудела и пускала дым.

Люди там убивали других людей, стоящих в два раза дальше полёта стрелы, просто поднимая в руке громко хлопающую железку, и разговаривали с человеком, находящимся в другом городе, просто прижимая к уху кусок трубы. В книге было описано ещё множество удивительных вещей и событий, но никто, даже самый умный человек в Унарии, лекарь Гуркус, знающий всё-всё на свете, не смог ответить ей, где находится эта страна.

В доме Хортона книг почти не водилось, за исключением пары молитвенников Богам Вечным и Истинным в богатом кожаном переплете с драгоценными камнями, которые салвин Кадур преподнес Ареле на её сорокапятилетие, да одной потрёпанной книжки об истории Нумерии, по которой Улаф кое-как научился понимать смысл написанных слов.

Местный лекарь Бракар, желчный старик со своеобразным чувством юмора и скептическим отношением ко всему в этой жизни, весьма пренебрежительно относился к её пристрастию, но при этом всегда приносил ей книги из своей библиотеки, правда, не такой богатой, как у Гуркуса.

Хортон встал, давая всем понять, что завтрак окончен, и они могут отправляться по своим делам. Арела, подхватив широкие юбки тёмно-зелёного платья из тонкого хастийского сукна с вышитыми белым шёлком узкими рукавами и белыми же бархатными вставками на плоской груди, делающими её хоть чуточку пышнее, не совсем уверенной походкой направилась в голубую гостиную выслушивать доклад главного смотрителя господского дома Проста о положении дел в их большом хозяйстве.

Мелеста, уже давно в нетерпении ёрзавшая на стуле, проводила свекровь недобрым взглядом, встала и, стараясь держаться как можно более величественно, выплыла вслед за ней, подметая пол длинным подолом своего платья цвета гнилой сливы с широкими рукавами из дорогущего митракийского кружева. Ей не терпелось расспросить обо всём свою прислужницу Тану, дочку местного суконщика, девицу весьма болтливую и не пропускающую ни одной сплетни в Гудвуде.

Улаф остался сидеть за столом, небрежно откинувшись на стуле и поигрывая серебряным ножом. Он собирался присутствовать на допросе мальчишки и предвкушал немалое удовольствие от выколачивания правды из маленького негодяя. Не меньшее, чем от вчерашнего жертвоприношения.

Хортон перешел в соседнюю комнату, самую большую в доме, часто использовавшуюся для торжественных приёмов и аудиенций. Богато украшенная дорогими тканями и гобеленами, позолоченной мебелью и огромными серебряными вазами со сверкающими драгоценными камнями всех цветов, она должна была поражать воображение входящих и просто кричать о знатности и богатстве её хозяина. Всю правую стену величественной комнаты занимали огромные полукруглые окна и двустворчатая дверь, выходящая на широкий балкон, тянущийся на втором этаже вдоль всего центрального фасада.

У стены напротив центрального входа, на небольшом возвышении, стояло богато украшенное золотом и драгоценными камнями кресло, предназначенное для его милости, вейстора Прилесья и господина Гудвуда Хортона Орстера. На высокой спинке резного кресла, прямо над головой сидящего, яростно скалила пасть голова огромного чёрного медведя с двумя кровавыми рубинами на месте глаз. Шкура зверя укрывала кресло сзади, а лапы с длинными загнутыми когтями лежали на подлокотниках.

На стене над креслом красовался круглый серебряный щит с гербом рода Орстеров – вставший на задние лапы свирепый чёрный медведь на фоне зелёного леса. Вся стена по обе стороны от щита была сплошь увешана всевозможным оружием, богато украшенным золотом и драгоценными камнями.

Левую стену залы занимали прекрасные гобелены со сценами охоты чёрного медведя на различную лесную живность, чьи безжизненные головы с позолоченными рогами и посеребрёнными клыками были развешаны под самым потолком и внимательно следили за входившими в комнату своими изумрудными и сапфировыми глазами.

Утренний ветер колыхал лёгкие занавеси, наполняя комнату запахами цветов и свежести из собственного сада и шумом центральной площади. Хортон вышел на балкон и привычно оглядел открывшуюся картину.

Центр Гудвуда занимала большая площадь, служившая местом торговли, казней и торжеств. Она с раннего утра и до поздней ночи кричала, торговалась, смеялась, ругалась, зазывала и спорила, гремела и скрипела, визжала и кудахтала, создавая тот непередаваемый шум, производимый здоровым весёлым народом, любящим жизнь и умеющим получать от неё удовольствие.

Площадь имела свой запах. Она пахла сеном, жареным мясом и пирогами, смолой и специями, привозимыми с дальних островов, свежевыкрашенными тканями и свежесрубленным деревом, фруктами и цветами. Единственное, чем она не пахла – это гнилью, отбросами и нечистотами.

По приказу вейстора, каждый торговец, имевший на площади свою лавку или лоток, обязан был вечером самым тщательнейшим образом вымести и вымыть свою часть гранитных плит, выстилающих площадь. За этим строжайше следил специально приставленный на площади стражник.

И горе тому, кого заставали на закате с неубранными следами своей торговли – стражник молча заносил имя провинившегося в толстую черную книгу в тяжёлом переплёте. Испуганный торговец, не спавший всю ночь, ещё до рассвета должен был стоять у ворот господина Хортона, чтобы трясущейся рукой вручить главному смотрителю Просту штраф в пять литов, на который в хороший год запросто можно было купить неплохую корову.

Попробовал бы он не заплатить! Виновника немедленно отправляли в подвал господского дома, служивший Гудвуду тюрьмой. Оттуда, представ перед судом господина, можно было выйти, лишившись либо всего своего имущества, либо свободы, и отправиться с первым же обозом на серебряные рудники Кватраны, алмазные шахты Триании или в каменоломни Сентории.

Через год виновник беспорядка возвращался и до конца своих дней с неугасающим усердием мыл щелочной водой и тёр бурым песком четыре своих плиты и ещё пару соседних – на всякий случай.

После вчерашней грозы и последовавшего дождя, смывшего пыль с деревьев и напоившего траву, Гудвуд этим утром щеголял в свежей зелени. Хортон бросил взгляд на площадь, удостоверившись, что торговля идёт бойко, и задумчиво посмотрел на пирамиду, занимавшую весь её центр. Это была обитель Богов Истинных – Богов Света и Тьмы, Дня и Ночи.

Пирамида была самым высоким сооружением в Гудвуде, на целых два метра выше шпиля крыши господского дома. Обложенная белым сенторийским мрамором, отполированным до зеркального блеска, она сверкала в утренних лучах драгоценным камнем в сокровищнице Нумерии.

Центральные двери у основания пирамиды были сбиты из толстенных досок и обшиты позолоченными листами с замысловатым рисунком, в котором причудливо сплетались солнце, луна и звёзды. Верхушка у пирамиды была срезана, и эта площадка использовалась сальвином Кадуром и найтором Леганом для вознесения особых молитв Истинным Богам.

Вокруг пирамиды на несколько метров площадь была очищена от торговых рядов – это пространство было необходимо для ежедневных шествий двух служителей и их помощников, выбранных четырьмя концами Гудвуда на этот месяц. Те тащили медный диск и во все глотки распевали гимны Богам Вечным и Истинным. Удары в диск на восходе солнца возвещали жителям Гудвуда о приходе Бога Света и нового Дня, а шествие на закате торопило всех закончить дневные дела и вознести молитвы Богу Тьмы и всепоглощающей Ночи.

Сейчас двери пирамиды были открыты, и по направлению к дому вейстора по неширокому проходу в торговых рядах шагали сальвин Кадур в белом широком балахоне, сверкающий свежевыбритой головой, и найтор Леган в чёрном одеянии до пят, чья седая, коротко стриженая шевелюра создавала в лучах солнца неуловимый нимб вокруг его почти квадратной головы с низким лбом и приплюснутыми маленькими ушами. Люди на площади почтительно кланялись двум служителям, прикладывая растопыренную пятерню к груди, и долго ещё провожали их любопытными взглядами.

Никакого секрета в причине визита этих двух людей сегодняшним утром в дом вейстора, естественно, не было – со вчерашнего дня весь Гудвуд гудел о пойманном мальчишке, конечно же, убившем Одноухого Дрона. А иначе, как ещё у мальца могла оказаться Дронова рубаха, которую там же, в поле, опознала его подружка Феона.

Всё утро у своего лотка с румяными пирогами она бойко рассказывала всем желающим подробности вчерашнего происшествия, не забывая при этом отвешивать щедрые подзатыльники двум сынишкам – погодкам Бусту и Тулу, как всегда затеявшим возню под ногами покупателей.

И совершенно бесспорным доказательством Дроновой гибели – тут пускалась щедрая слеза, сдабриваемая не менее щедрой порцией горьких вздохов и поглаживаний по светлым головам «моих бедных, бедных сиротинок», способная растопить самое суровое сердце и открыть самый толстый кошелёк (весь Гудвуд был, естественно, в курсе, что чёрный, как ворон Дрон никаким местом не приложился к их появлению на этот свет) – являлся, найденный у мальчишки нож, с которым Дрон – примите Боги его душу – не расставался никогда и ни в каком состоянии.

Зуб неожиданно напомнил о себе дёргающий болью, и Хортон снова поморщился. «Шкуру спущу! С живого! Боги Вечные, когда же он появится, свинец ему в глотку!» Не скрывая своего раздражения, вейстор ещё раз глянул на служителей обители, уже входивших в главные ворота его дома.

Он терпеть не мог салвина Кадура, умного и скрытного фанатика с хорошо подвешенным языком, именем Богов Истинных совавшего свой нос во все дела вейстора. Хортон был абсолютно уверен, что за его спиной Кадур настраивает против него Улафа, чему всячески содействует его любимая жёнушка Арела, в последнее время как-то внезапно и сильно ударившаяся в религию.

Ему было крайне неприятно вспоминать, что два дня назад он, мучимый первым приступом зубной боли, в этом самом зале легко дал себя уговорить на кровавую жертву в лице шавана, случайно подстреленного в дальнем лесу. В итоге, всё вышло так, как и должно было выйти.

Повернувшись, его милость, вейстор Прилесья и господин Гудвуда, направился к своему креслу.

Никита

– Эй, мальчик! Мальчик! Ты живой?

Слова пробивались сквозь сон, но Никита не понимал их смысла. Ему не хотелось выныривать в мир из уютного тепла, где мама только что принесла ему горячий чай с лимоном и, ласково гладя тёплой рукой по щеке, сказала: «Сынок, я на работу. Больше пей, и не вздумай выходить на улицу…»

– Эй! Ты чево молчишь?

Никита открыл глаза. Вокруг было темно. От лежания в неудобной позе всё тело занемело, а шея ужасно болела. Откуда-то неприятно пахнуло холодом, и Никита вспомнил все. Он сел рывком, цепь загремела.

– Ой, живой, кажется! На, поешь. – К ногам Никиты что-то упало.

– А ну, пошла оттуда! Ах ты дрянь!

Вверху что-то пискнуло, предмет, закрывавший окошко, мгновенно исчез. В комнате стало светлее, и Никита увидел у своих ног пирожок. Со скоростью атакующего ястреба рука схватила угощение, и мальчик тут же впился в него зубами. Пирожок был не первой свежести и сильно подгорел с одного бока, но ничего вкуснее Никита в жизни не ел.

Проглотив еду, он огляделся. Комната была пуста, если не считать кучи тряпок, служивших ему постелью, да кувшина, стоявшего в углу слева от него. Никита встал, согнувшись под тяжестью цепи, и заглянул в кувшин. Тот был пуст. В правом углу у самой стены Никита заметил в полу небольшую дыру, из которой весьма неприятно пахло, и которая, по-видимому, служила местным пленникам туалетом. На этом все удобства номера люкс на одну персону заканчивались.

Никита снова уселся на кучу и постарался плотнее закутаться в тряпье, пытаясь хоть как-то спастись от сырости и холода. Задрав голову и уставившись на светлый квадрат окошка, он задумался. Ситуация была, мягко говоря, неприятная.

«Ну, Никитос, вляпался ты по полной! Тухнешь в вонючей дыре у маньяков – убийц, зависнувших в каком-то диком средневековье… и это в Подмосковье-то!! Полный абзац! Расскажу пацанам – не поверят! Надо выскребаться отсюда как-то… Хоть бы эти гады позвонить дали. Только хрен дождешься… Стопудово – маньяки!

Во, хрень… Может, не все тут такие чокнутые, как этот амбал… Борг, кажется… урод волосатый. Руки бы ему вырвать, придурку! Вся спина в синяках! Ладно, хоть понятно, о чем они базарят… Правда, странно как-то говорят, но понять можно… А вдруг, они… староверы? Вроде есть где-то такие, целыми поселеньями живут…

Пирожок такой малюсенький, даже не заметил его… Может, они забыли про меня, и сдохну я тут, как собака… на цепи. Вот же сволочи! Человека на цепь посадили! Ещё и жрать не дают! И пить как хочется…

Только не вздумай реветь! Мужик ты или чё? Надо на них заорать и начать качать права! Точно, адвоката потребую, а иначе вообще молчать буду! У меня тоже есть права… Ага, есть… Только Борг вчера мне все эти права на рёбрах нарисовал… паскуда косопузая…

Чё им от меня вааще надо? Чё прискреблись? Ну нашёл нож с рубахой и нашёл! И не убивал я этого хрена одноухого! Они, чё, его не видели? Да он бы меня одной левой по стенке размазал… Дебилы… Пусть идут сами и смотрят на этого трупака, да хоть целуются с ним, а я домой хочу-у-у-у…»

На двери подвала загремел замок, ключ провернулся, и по коридору загремели тяжёлые шаги. За решёткой нарисовалась фигура Борга со связкой ключей в руках. Никита тоскливо съёжился на куче. Решётка заскрипела и открылась.

– Ну, чево, висельник, не сдох ещё?

– Чё это я висельник?

– Так завтра будешь! – Борг громко заржал, показывая крепкие белые зубы. – Щас его милость душу из тебя за Одноухого Дрона вытрясет, и будешь ты завтра утречком болтаться на верёвке с высунутым языком, ворон кормить. Или желаешь быть утопленным в дерьме? Рекомендую! – Продолжая скалиться, Борг шагнул к Никите и неожиданно громко рявкнул:

– Вставай, паршивец! Чево расселся, когда с тобой главный прислужник вейстора Прилесья и господина Гудвуда говорит!

Пламенная речь сопровождалась ощутимым пинком в бедро, от которого Никита мигом слетел с кучи и упал на четвереньки.

– Вы чё делаете? Больно же!

– Ах ты, говнюк! Да если бы не суд, я тебе сам бы щас башку открутил за Одноухого! Быстро встал, щенок! Господин не привык ждать!

Никита подскочил, начиная понимать, что разъярившийся Борг и правда, чем чёрт не шутит, возьмёт и открутит ему голову без суда и следствия. Прислужник дернул за цепь, притянул Никиту поближе и, немного повозившись, отстегнул тяжёлый ошейник. Грубо схватив за плечо, он поволок своего пленника из подвала во двор.

На улице ярко светило солнце. Вчерашних обитателей заднего двора видно не было, вместо них на невысоком крыльце у открытой двери, из которой неслись умопомрачительные запахи, стояла невысокая полная женщина с ярким румянцем на пухлом добром лице и яростно обмахивалась белым передником.

Завидев Никиту с его конвоиром, она оставила передник в покое и, уперев голые по локоть руки в бока, неожиданно грубым голосом закричала:

– Эй, Борг, ты куда это тащишь парнишку?

От зычного голоса конвоир вздрогнул и, как показалось Никите, несколько съежился, стараясь быстрее миновать крыльцо с женщиной.

– Суза, ты же знаешь, что его милость будет сейчас допрашивать этого убийцу.

– Убийцу!? Да вы чево, рехнулись вместе с его милостью? Ты посмотри на него, в нём же одни кости! Да он с курицей-то не справится, не то, что с Одноухим Дроном, головорезом, каких ещё поискать! И кто его убитым видел? Ты, что ли? Нашли, кого слушать – дуру Феону! Ей лишь бы слезу пустить на площади да сбыть под шумок свои залежалые пирожки!

Борг молча пихал Никиту в спину, направляя его к углу дома.

– А ну стой! Стой, кому говорю! – Прислужник замер.

– Ну-ка, веди его сюда. Он не ел, поди, со вчерашнего, паразит ты эдакий! Боги тебя раздери!

– Суза, господин ждёт!

– Подождёт твой господин! Эй, Рула, живо тащи сюда хлеба и кружку молока! Да прихвати пирог с крольчатиной, тот, с подгоревшей коркой.

Почти в то же самое мгновение из недр кухни на крыльцо выскочила вчерашняя замарашка, в одной руке удерживая большую кружку, полную молока, а второй прижимая к груди солидный ломоть хлеба и круглый открытый пирог размером с чайное блюдце, сильно зажаренный с одного бока.

Суза поманила Никиту и, погладив по голове мягкой рукой, усадила на крыльцо. Рула, косясь на Борга, сунула Никите еду и быстренько отступила за спину кухарки, во все глаза глядя, с какой жадностью мальчик набросился на угощение.

– Странный он какой. Не похож на наших – то мальчишек… Как его зовут?

Борг стоял молча, демонстративно отвернувшись от жадно жующего мальчишки, и нервно поигрывал висевшим на поясе ножом. Злость потихоньку закипала в нём, но перечить Сузе, доводившейся ему родной тёткой, воспитавшей и пристроившей его, сироту, на весьма почётное место личного прислужника его милости, он не мог.

– Я кого спросила, столб ты дубовый!?

– Да не знаю я. Вроде Ник, а дальше не помню. Суза! Господин ждёт же! Хватит кормить этого заморыша, добро только переводишь. Хватит жрать! Я кому сказал – хватит!

Никита с сожалением отставил недопитую кружку, отложил надкусанный пирог и поднялся. Вспомнив, что в любых ситуациях нехорошо как-то выглядеть неблагодарной сволочью, он повернулся и сказал:

– Большое спасибо, тётя Суза! Всё было очень вкусно!

У кухарки от удивления глаза полезли на лоб, а рот с пухлыми губами открылся, да так и оставался открытым, пока Борг, цепко ухватив Никиту за плечо, резво тащил его через двор к углу дома.

Они почти бегом миновали виденный вчера дворик и, войдя в центральную дверь, оказались в красивом холле с двумя рядами розовых колонн с затейливой резьбой у основания, и серым мраморным полом, отполированным до зеркального блеска. Стены холла были красиво задрапированы тканями в розовых, золотых и белых тонах. Мебель, украшенная резьбой, позолотой и обитая розовым бархатом, располагала к покою и умиротворению.

В середине холла начиналась мраморная лестница, ведущая на второй этаж. На площадке между этажами она разделялась на два нешироких пролёта с изящными резными перилами. Центральная стена была завешана гобеленом, на котором всех пришедших встречал огромный черный медведь с оскаленной пастью и, почему-то, с золотым мечом в поднятой правой лапе.

«Не фига себе музей». – Никита завертел головой, разглядывая комнату, но очередной толчок в спину, от которого он чуть не растянулся на гладком полу, заставил его оставить осмотр этого великолепия до лучших времен.

Лестница посредине была застлана толстым красным ковром с черно-белым узором, но Борг, презрительно оглядев пленника, заставил его идти сбоку, где Никита ежесекундно рисковал подскользнуться на мраморных ступеньках и расквасить себе нос – сапоги с гладкой кожаной подошвой, идеально подходившие к гулянию по лесу, на этом полу вели себя просто возмутительно.

Поднявшись по левому пролету, они очутились в длинной комнате, с несколькими узкими дверями с одной стороны и большими, богато украшенными, двустворчатыми дверями с другой, возле которых застыл средних лет мужчина с коротко подстриженной чёрной бородой. Он был одет в коричневый кафтан из плотной ткани с блестящими пуговицами и в чёрные широкие штаны, заправленные в короткие сапоги из грубой кожи. Мужчина с любопытством уставился на Никиту, оглядывая его с ног до головы бегающими глазками.

– Все уже собрались? – Борг подпустил в голос повелительные нотки, на что придверный страж скривил довольно пухлые губы и выдавил:

– Ждём препона Густина Эндельторна.

Борг облегчённо вздохнул и облокотился на стену, приготовившись ждать. Никита стоял рядом, переминаясь с ноги на ногу и всё отчётливей ощущая, как в животе начинает ворочаться противный комок страха. Ему очень хотелось выяснить, для чего его привели в этот богатый дом, но он справедливо сомневался, что получит ответ на свой вопрос – опыт его общения с Боргом пока что сводился к тычкам, затрещинам и унижениям. Помявшись еще немного, он решил рискнуть.

– Скажите, пожалуйста, а что там будет за мероприятие?

Мужчина у двери икнул от удивления и отпрянул, как будто Никита выпустил изо рта струю яда. Борг хмыкнул и, качнувшись с пяток на носки, попытался левой рукой отвесить Никите затрещину. Тот ловко увернулся и, отступив на пару шагов, продолжил:

– Вы чё, ненормальные? Можно же ответить по-человечьи! Здесь кино, что ль, снимают?

– Ой, жаль, господин Хортон не разрешил оторвать тебе башку! Я бы давно тебе это устроил, сварг паршивый!

– Странный вы какой-то, дяденька. Я же объяснил вам уже, что нашёл нож. И даже не знаю никакого Дрона, а вы слушать не хотите. Обзываетесь еще… – Про подзатыльники Никита решил не упоминать, боясь окончательно разозлить громилу.

– Ну-ну, это ты господину сейчас и расскажешь! А я завтра повеселюсь, глядя, как ты на виселице будешь отплясывать в пеньковом галстуке!

Никита обмер. По выражению лиц обоих мужчин было понятно, что Борг не шутит. Оглянувшись в слабой надежде спастись бегством, мальчик понял, что пытаться уже поздно – поднявшись по лестнице, в комнату вошёл высокий худой человек в коротком чёрном бархатном камзоле и синих штанах из тонкого сукна, плотно облегавших длинные ноги в высоких сапогах из мягкой кожи. Белый воротник на камзоле подчёркивал нездоровый желтоватый цвет лица, а набрякшие веки делали уставшим и безразличным взгляд его водянистых серо-голубых глаз.

Важно прошествовав мимо замершей троицы, препон прошел в широко распахнутые перед ним двери, куда следом просочился толстый привратник.

Кадур

Мальчишка, стоявший перед возвышением, являл собой весьма жалкое зрелище: худой нескладный подросток лет двенадцати-тринадцати, с лохматой, давно не мытой тёмно-русой шевелюрой, чуть оттопыренными ушами и круглой лобастой головой на тонкой шее. На щеках грязные потеки, рубаха ниже колен, бывшая когда-то белой, давно потеряла свой былой вид, а огромные сапоги на худых ногах выглядели крайне нелепо.

Он пытался всеми силами удержать дрожь в коленях, но в его тёмно-серых глазах, настороженно глядящих из-под насупленных бровей на молча разглядывавших его мужчин, метался страх. В повисшей в комнате тишине было слышно, как в окно бьётся залетевшая с улицы муха, безуспешно пытающаяся найти выход из неожиданного плена.

На возвышении, в кресле под оскаленной мордой медведя, в голубом камзоле тонкого дорогого сукна с богато расшитыми серебряными нитями воротником и рукавами, в синих штанах и черных сапогах из мягкой кожи, сидел хозяин дома. Его глаза на худощавом умном лице внимательно изучали пленника, пробегая от всклокоченных вихров до носков сапог и обратно.

Справа от него, в позолоченном кресле с высокой спинкой сидел, развалившись и небрежно покачивая ногой в изящном сапоге, высокий мужчина лет тридцати в зелёном камзоле с золотым шитьём и золотыми пуговицами. Его водянистые глаза и плотно сжатые губы на вытянутом лице выражали полное презрение к стоящему мальчишке.

Рядом с ним со скрещенными на груди руками, вперив в Никиту горящие глаза и насупив брови, замер одетый в белое лысый служитель местных богов, руководивший вчера казнью зелёного человека. От одного взгляда на него у Никиты противно похолодело внутри.

Слева от хозяина дома, в кресле с низенькой спинкой, сидел уже виденный в коридоре препон Густин Эндельторн, который едва окинул стоявшего усталым взглядом безразличных глаз. За его креслом маячил седой головастый мужик в чёрном, перерезавший вчера горло шавану.

«Во, блин, компашка подобралась… сожрут и не подавятся. – Мысль выскочила откуда-то шальной мухой и тоже забилась в голове, ища выход. – Чё они от меня хотят? И о чём с ними базарить? Я ж вааще не в курсе, чё в этом дурдоме за порядки! Ляпнешь не то – и всё, привет семье! Господи, чё делать-то?? Вот хрень! Не знаю-ю… Ладно, мама всегда говорит: не знаешь, чё сказать – говори правду…»

От вопроса, внезапно прозвучавшего в тишине, вздрогнули все.

– Как тебя зовут?

Никита сглотнул слюну и, вспомнив, что за спиной стоит драчливый Борг, постарался ответить достаточно громко:

– Никита Краснов.

– Сварг обойдется только именем. Откуда ты, из какого лана?

– Я… я не из Лана, я из Москвы.

На лице задававшего вопросы хозяина дома появилось озадаченное выражение.

– Из… Москвы? Что это такое?

– Ну, вы даёте! Да любой чукча знает, что такое Москва!

Хозяин нахмурился, и Никита сразу же получил звонкую оплеуху, сопровождавшуюся злобным шипеним Борга: «Не смей дерзить его милости вейстору Прилесья!»

– Я и не дерзю! Я живу… жил в Москве, столице России. Все её знают!

Мужчины удивленно переглянулись, хозяин задумчиво потёр переносицу своего фамильного носа.

– И… где же находится твоя… Москва?

– Н-не знаю… я думал, что где-то здесь…

Хозяин подался вперёд и внезапно рявкнул:

– Хватит врать, сварг! Или я прикажу спустить с тебя шкуру! Говори, откуда ты пришёл и зачем убил Одноухого Дрона!

Никита, получив увесистый тычок в рёбра и едва удержавшись на ногах, от неожиданности тоже заорал:

– Да чего вы мне не верите!? Не знаю я, как попал в ваш лес, не знаю! Вечером я заснул дома у компа, а утром в лесу проснулся! И шёл по нему, пока не наткнулся на избушку вашего Дрона! Думал, хозяин накормит и по сотику даст звякнуть… А он сидит на лавке со стрелой во лбу, пришпиленный, как жук в коробочке. Я такого страху натерпелся, что вылетел и нёсся, как олень, пока под дерево не завалился. А утром вернулся, жрачки решил найти! И пока бегал, тапки посеял, вот и прихватил рубаху с сапогами! А нож снял… ему-то он зачем, а мне от маньяков в лесу отбиваться пригодился бы… – Мальчишка выпалил всё скороговоркой. Его голос потихоньку затихал, и последние слова Никита произнёс почти шёпотом. – И скажите этому Боргу, чтоб он меня не шпынял… чего он всё время дерётся…

В наступившей на сей раз тишине было слышно только скрипение гусиного пера, которым, наконец-то заводил по бумаге писарь, веснушчатый парень лет двадцати, сидевший за столиком у окна и, открыв рот, слушавший рассказ мальчика.

– Как ты убил Дрона Одноухого?

– Вы чего, не слышали что ли? Я его уже убитым нашёл в домике! Стрела во лбу и сейчас, наверно, торчит. Да и холодный он уже был. В доме всё было разбросано, может, искали чего.

– Сварг, если ты будешь дерзить, Борг вырвет твой язык и выбросит собакам. – Голос Кадура был негромким, но прозвучал весьма зловеще. – Так ты убил его стрелой?

– Господи, объясняю же вам, что он уже мертвый был, когда я его увидел. Не знаю, кто его убил. Да и не стрелял я ни разу в жизни из лука! Ой, кажется, я знаю, кто вашего Одноухого прихлопнул! Я на дерево от кабана залез и видел, как по тропинке шли такие же зелёные человечки, какого вы убили вчера. И у них были такие же стрелы!

При этих словах лицо хозяина передёрнулось, а в глазах салвина вспыхнула плохо скрываемая ярость. Молодой мужчина с фамильным носом зашевелился в своём кресле и впервые подал голос:

– Сварг, мы ведь можем проверить твои слова. И если ты нам врёшь, я сам с превеликим удовольствием сдеру всю шкуру с твоей спины!

– Вот и проверьте, прежде чем обвинять зря! Я вам точно не вру! – Никита внезапно осмелел. – А скажите, пожалуйста, можно от вас позвонить по мобилке в Москву? А то мама сильно волнуется. Она же не знает, что я у вас тут тусуюсь.

Мужчины переглянулись, хозяин взмахом руки остановил Борга, приготовившегося отвесить наглому мальчишке очередную затрещину.

– Что значит – позвонить… по мобилке?

Теперь пришла очередь Никиты озадаченно поскрести затылок. Весь цивилизованный мир был в курсе такого простого действия, а тут, похоже, Тмутаракань была ещё та…

– Ну, по сотовому телефону позвонить. Эт-то трубка такая… с кнопками… Набираешь номер абонента и говоришь с ним из другого города… Или в своём городе… А у него тоже такой телефон есть, и если связь нормальная, то проблем нет… «Билайн», например… или «Мегафон»…

Глядя на вытягивающиеся лица, Никита начал терять уверенность и, наконец, понял, что совсем запутался. Он просто не знал, как объяснить этим странным людям, зависнувшим где-то в истории средних веков, такую простую вещь, как мобильная связь. А это значило только одно – ею здесь и не пахло. И значит, его возвращение домой откладывалось на очень неопределённое время.

Кадур не верил своим ушам. Мальчишка оказался совсем не так прост, как казалось вчера, и его совершенно непонятные слова, смахивающие на бред тронувшегося умом, вызвали в памяти салвина какие-то смутные воспоминания. Где-то он уже слышал рассказ о таких удивительных вещах и о мальчишке, рассказывавшем небылицы.

Присутствие здесь этого вихрастого подростка и произнесённые им слова начинали всё больше беспокоить его, салвина Кадура, призванного нести людям волю Богов Истинных и Вечных. Никакие непонятности и неожиданности не должны были вносить сумятицу в не отягощённые особым интеллектом головы достопочтенных жителей Гудвуда. Тем более в это весьма не спокойное время, грозящее перерасти в большие, очень большие неприятности.

Кадур искоса поглядел на вейстора Прилесья. Хортон озадаченно тёр переносицу и молчал. Он явно был удивлён, правда, из всех сил старался сохранить присущее ему величие, но в его живых глазах светился неподдельный интерес. Кадур внутренне напрягся. Этого мальчишку вейстор не отдаст без боя, и на этот раз ему будет очень нелегко уговорить Хортона казнить сварга. Пусть паршивец и не убивал головореза Дрона, но… ради спокойствия Гудвуда… и его, Кадура, спокойствия…

Десять лет назад, сменив на посту бывшего салвина Гудвуда, отправившегося в Вечный покой Истинного Бога Тьмы, Кадур лелеял надежду, что сможет быстренько прибрать к рукам его милость, прокладывая себе путь именем Богов. И, ссылаясь на их великую волю, станет тайным правителем этого городишки, руководя всем и всеми из тени своей пирамиды.

Мечты развеялись от одного только взгляда в серые стальные глаза вейстора, который такой же стальной рукой правил Гудвудом. Вейстор холодно принял нового салвина, и эта холодность, усиливавшаяся год от года, стала просто нетающим ледником вершин Поднебесных Зубьев. Тогда Кадур обратил свое внимание на наследника семейства Улафа и его мать Арелу.

Эти двое стали весьма преданными слушателями и истинными почитателями ораторского таланта салвина. Стараясь завязать дружбу с Улафом, Кадур с радостью отметил, что этот жестокий и недалёкий сынок совсем не похож на своего отца и вполне поддается чужому влиянию. Особенно, если слепо любящая его мать была готова продать душу любым Богам, лишь бы стать полновластной хозяйкой в Гудвуде, который, в прочем, она ненавидела всей душой.

Запоздалая любовь Арелы, внезапно и очень щедро излившаяся на опешившего по началу Кадура, пришлась как нельзя кстати. И теперь союз этих трёх людей, каждый из которых был в тайне уверен, что именно он будет главным хозяином Прилесья, пытался любыми способами повлиять на принимаемые вейстором решения.

Ещё позавчера Кадур ликовал, когда им с Улафом удалось склонить Хортона к решению о человеческой жертве. Эту жертву вейстору вряд ли простит его тайный Бог – Безликий и Вездесущий, имени которого никогда не произносили, а в молитвах поминали только посвящённые. Но сейчас салвин вдруг понял, что все их усилия развеялись, как дым – Хортон больше никогда не допустит, чтобы им манипулировали.

Он посмотрел на Улафа, пребывавшего в своем обычном оцепенении, и в душе в который раз поднялось раздражение. Никакой помощи от наследника ждать не приходилось. Улаф, похоже, не очень-то понимал, какую угрозу может представлять этот мальчишка, и, глядя в окно, лениво наблюдал за безуспешными попытками настойчивой мухи вырваться на свободу.

«Мамаша глупа и истерична, но у нее хотя бы есть природная хитрость и врождённое женское коварство, а этот, кроме глупости и жестокой натуры, не имеет ничего… Наследство Орстеров в надёжных руках. Что ж, придётся встретиться сегодня с Арелой».

Перспектива провести пару часов в тесном созерцании увядших прелестей Арелы, вдыхая приторный аромат её духов и перебивающий его стойкий запах перегара, показалась ему столь малоприятной, что его губы сами собой сложились в презрительную усмешку. С этой миной на лице он и встретился глазами с вейстором, который, повернув голову, с интересом наблюдал за Кадуром. Насмешливый взгляд хозяина дома слегка смутил салвина, и, пытаясь вернуть себе власть над ситуацией, он спросил:

– Ваша милость не забыл, конечно, что по законам Нумерии, любая вещь, взятая у человека, живого или мёртвого, считается украденной. А любая кража карается наказанием – вора принародно должны выпороть, после чего ему отрубают правую руку. А сваргу, позволившему себе непочтительное и дерзкое обращение к своему господину, раскалёнными клещами вырывают язык.

– Дай тебе волю, салвин, так половина Гудвуда, а бабы – так те все поголовно, уже ходили бы без языков. Борг, отведи мальчишку в подвал и вызови старейшин с четырёх концов. Пусть к утру подберут по два охотника, желающих проверить слова этого сварга и принести в город тело Дрона. Главным пойдёшь сам. Да, и обязательно возьмите с собой Забугу, он самый лучший охотник в наших краях, – и Хортон встал, давая всем понять, что допрос окончен.

Борг ухватил Никиту и резво поволок его к открывшейся двери. За ними, молча поклонившись вейстору, прошествовали члены суда. Следом, спешно собрав перья и разложив на столе для просушки исписанные листы, прохромал писарь. И даже муха, разбуженная всеобщим перемещением, сместилась по стеклу и обрела, наконец, нежданную свободу.

Бракар

– Прекрасно! Прекрасно!

– Ваша милость обзавелась очередным покойничком? – От двери через зал быстро шёл, потирая на ходу руки, среднего роста худощавый мужчина лет шестидесяти в длинной, запахнутой на груди одежде тёмно-синего цвета, подпоясанной чёрным широким поясом.

Его живые зелёные глаза весело сверкали из-под седых кустистых бровей, и всё его худое лицо, с резкими морщинами на высоком лбу и бледными подвижными губами, выражало искреннюю радость от встречи. – Прекрасно. Прекрасно! Давненько я не удобрял свою шевелюру свежей мочой висельника. Надеюсь, вы прикажете сначала содрать шкуру с этого сварга?

– Я сейчас прикажу содрать шкуру с тебя! Где тебя носило, лекаришка проклятый!

– Мой господин, я весь к Вашим услугам! Неужели, кто-то здесь болен?

– Бракар! Если бы я не знал тебя лет сто, я бы подумал, что ты в полном неведении, разорви тебя Боги! Суза тебе ведь уже всё доложила.

– Чёрная сайса хорошо снимает боль, но не надолго. Кора белого аранта надёжнее, но… не дайте Боги хоть на пять минут переварить её отвар! Кишки скрутит таким узлом, что несчастный умрёт в жутких муках… если рядом не окажется знающего лекаря, конечно!

– Ещё одно слово – и можешь попрощаться со своей потасканной шкурой, а заодно и с языком! Я сегодня не расположен к шуткам.

– Господин Хортон, я уже несу, несу вам лекарство! – Бракар сунул руку за пазуху и извлёк из потайного кармана маленький флакончик, плотно закрытый пробкой, на дне которого плескалось немного буро-зелёной жидкости.

– Зелье из аранта?

– Что вы, Ваша милость! Это вытяжка из листьев нубуса, чрезвычайно редко встречающегося в горах Сентории. Я недавно приобрёл немного этого чуда для вашей семьи. Пейте, пейте.

Получив флакон, Хортон скривился, поднеся его к носу. Но, вместо ожидаемого неприятного запаха, на него повеяло изысканным ароматом какого-то неведомого растения. Ободрённый приятным открытием, вейстор глотнул жидкость и чуть не задохнулся от неожиданности – яркий острый вкус почти сразу же перешёл в горький, мгновение спустя сменившийся сладостью майского мёда.

Бракар, стоя со скрещенными на груди руками, с язвительной улыбкой наблюдал за быстрой сменой выражений на лице своего господина. Дождавшись последнего, умиротворённо-расслабленного, он развернул стул, на котором ещё несколько минут назад сидел Густин Эндельторн, и уселся на него, не дожидаясь приглашения.

Волна вкусов медленно сошла на нет, унося с собой ставшую уже привычной боль. Хортон, боясь поверить в столь быстрое избавление, тихонько тронул языком ненавистный зуб.

– Смелее, смелее, Ваша милость! В ближайшие пятьдесят лет он точно не заболит. А дальше… Будет просто замечательно, если вы вообще сможете вспомнить, что такое зубы! – Бракар громко захохотал, демонстрируя свои крепкие зубы двадцатилетнего юноши.

Хортон улыбнулся. Он любил этого человека, которого язык не поворачивался назвать стариком. Вейстор прекрасно помнил, как десятилетним мальчишкой, сорвавшись с лесов строящегося дома, сломал правую ногу, и его, воющего от боли, принесли к лекарю Бракару, только недавно появившемуся в Гудвуде.

Как, напоив его неприятно пахнувшим настоем, Бракар колдовал над его ногой, разговаривая с ним через навалившуюся дрёму и ватную глухоту в ушах. Через пару недель Хор-тон уже бодро ковылял на зажатой в хитроумной конструкции из палочек и досочек ноге, а ещё через две уже мог по часу прыгать во дворе, отбивая своим деревянным мечом выпады учителя по искусству боя.

Подрастая, он всё чаще заглядывал в домик лекаря, специально построенный в углу двора господского дома, в котором почти всегда встречал кого-нибудь из жителей Гудвуда, отличавшихся, в основном, отменным здоровьем, но при этом крайне задиристым и неуживчивым характером. Матери несли и вели к нему своих чад, объевшихся кукурузы или зелёных яблок, укушенных разозлённой собакой или мстившими за наглое воровство пчёлами. А позже эти чада прибегали уже сами, зажав в грязном кулачке два дорка – обычную плату за участие почтенного человека в их судьбе.

Несмотря на свое циничное отношение к жизни, приправленное изрядной долей скептицизма и чёрного юмора, Бра-кар имел одно неоспоримое качество, сделавшее его самым уважаемым человеком в Прилесье, если не во всей Унарии – он умел хранить чужие тайны. Любые подробности интимной жизни не слишком пёкшегося о целомудрии населения Гудвуда и окрестных поселений прочно оседали в бездонном сундуке его памяти, и только необходимость спасения невиновного от виселицы или дубины палача могла заставить его открыть рот.

Эта порядочность и стала началом их дружбы. Семнадцатилетним юношей, откликнувшись на призывные взгляды разбитной девахи, дочери красильщика одноглазого Госта, Хортон был награждён дурной болезнью, быстро поубавившей его любовный пыл.

Промучившись неделю, он явился к лекарю и долго мялся, смущаясь и отводя глаза, пока тот, весело потирая ладошки и меряя комнату быстрыми шагами, вещал ему о возможных последствиях сих приятственных отношений с противоположным полом. Выйдя от лекаря с глубоко спрятанным в кармане флаконом, Хортон ещё несколько дней с ужасом ожидал гневной отповеди своего отца, но ее не последовало. Да и Бракар никогда больше не заводил с ним разговора на эту тему.

После смерти отца, став в двадцать лет вейстором Прилесья, Хортон с благодарностью выслушивал советы этого человека, с огромным удовольствием замечая, что они почти всегда отвечают его внутреннему видению ситуации.

Ироничный тон бесед с лекарем, ни во что не ставившим знатное происхождение и высокие должности, устраивал его больше, чем громкоголосый хор лебезивших перед ним прислужников. И, как не было больно этого осознавать, Хортон всё чаще ловил себя на мысли, что Бракар стал единственным человеком в его окружении, которому он мог полностью доверять.

Лекарь сидел, поигрывая сплетёнными на груди пальцами, и лукаво поглядывал на возвращённого к жизни вейстора.

– Ваша милость не желает послушать последние новости из столицы? Или Кадур Вездесущий меня опередил?

– Похоже, ты лично бегал за ними в Остенвил.

– Даже будь я лучшей лошадью из конюшен мерланов, я не смог бы смотаться туда и обратно за шесть дней. Нет, в Айдару, как всегда в это время года, вести долетели с Солнечным Ветром. Вся Нумерия должна ликовать и плясать от счастья! Кронария, жена нашего Повелителя, наконец-то разродилась мальчишкой – Высочайшим Наследником Аруцием Вторым!

Повелитель счастлив – после шести-то девок в трёх браках. Говорят, он от счастья чуть не повырывал оставшиеся на макушке волосы, и даже пытался поскакать эдаким козликом, но, увы и ах, его любезная подагра быстро прекратила эти безобразия. – Бракар хихикнул, представив грузного Повелителя с огромным брюхом, скакавшим на одной ноге.

– Ну, а ты-то, конечно, не преминул разделить всеобщую радость?

– Ваша милость, как же я мог остаться в стороне?! Лангракс Мортон выставил на площади две бочки гахарского вина, как-никак его жёнушка Тасиния приходится Кронарии троюродной сестрой. Мы с Урсием разок приложились к источнику веселья, но жадность Мортона вам известна – вино, как всегда, было разбавлено.

Благо, Урсий недавно вскрыл чирей на обширном седалище хранителя лангракских погребов, и мы беспрепятственно проникли в сие святилище. Разве моя совесть могла бросить несчастного Урсия один на один с такими запасами? Да и кто другой вложил бы наутро в его дрожащую руку флакончик с отваром сарулы?

– И…?

– И… так три дня. Потом хранитель погребов возмутился и выставил нас со словами, что его задница весит намного меньше уже выпитого нами и, если господин узнает, даже вылеченная, она не сможет заменить ему оторванной головы.

Хортон захохотал, представив толстощёкого хранителя погребов с быстро моргавшими поросячьими глазками с солидной задницей на месте плешивой головы.

– Наконец-то Палий заткнет рты злопыхателям и сможет спать спокойно.

– Да, поговаривают, что он и до этого не особо беспокоился… по ночам… То бишь, не особо беспокоил Кронарию. Урсий, допивая третий кувшин вина, страшным шёпотом проорал на весь подвал, что Палий уже года два не открывал дверь в её спальню. Он со своим пузом уже позабыл, как к женщине пристраиваться. Вот одна из прислужниц Кронарии, убиравшая покои, бойкая девица, любящая поболтать языком, иногда и напоминала ему, для чего ещё нужен этот жалкий отросток у него между ног.

– И кто ещё в курсе этих подробностей?

– Боюсь, что весь дворец, включая последнего мальчишку на конюшне. Если не весь Остенвил…

– Палий совсем выжил из ума, выставляя на показ такие вещи! Если мальчишку признают незаконнорождённым, думаю, нас ждут тяжёлые времена.

– Ваша милость прав. Драка за трон будет нешуточная… Младший брат Палия, лангрин Грасарий, завязал тесную дружбу с доланитом Турсом Либургом и даже решил отдать свою любимую дочь Инестию за его младшего сына, командира сотни мерланов, и осыпает будущих родственников всяческими подарками. Рубелий, средний брат Повелителя, не столь прямолинейный, тайно встречается с сигурнами. И как говорят знающие люди, те выходят после этих встреч в весьма растрёпанных чувствах.

– Твоим источникам можно доверять, Бракар?

– Лекарское братство – я не знаю ничего более надёжного в нашей бедной Нумерии. Не буду скрывать от вас, господин, что по Остенвилу ползут упорные слухи, что Палий, безостановочно опустошающий свои кладовые и всё время мучимый головными болями и подагрой, стал неимоверно жесток и подозрителен.

Недавно он за попавшую под колесо безмозглую курицу отправил на рудники зазевавшегося возчика. Тот имел несчастье не вовремя упасть ниц перед Повелителем Нумерии. Народ не доволен таким судом и новыми налогами, уже превысившими треть цены любого товара. Сборщики лютуют, забирая восьмую часть всего произведённого ремесленниками и крестьянами, а выжатая из людей последняя монета, если не оседает в толстых кошельках сигурнов, идёт на увеселения Кронарии и всего её беззастенчивого семейства.

В армии уже забыли звон монет, а присылаемое из кладовых Повелителя вино всё больше припахивает кровью… Боюсь, скоро нашему Палию останутся преданы только Золотые Мечи во главе с вашим дорогим сыном… И это меня очень и очень тревожит.

– Дартон всегда будет верен своему долгу. А что слышно о Стоуне Лунте? Прошлый раз ты говорил, что он, вроде, объявился в Поднебесных Зубьях, и был милостиво принят ланграксом Винтом Бригором.

– Ещё бы, родственник все-таки. Хотя… всякое бывает. Стоуну Лунту теперь долго придётся сидеть в Жёлтом Замке – ранняя зима в этом году уже закрыла все перевалы в горах. А иначе Палий давно приказал бы выслать туда пару сотен кланторов, чтобы схватить самозванца именем Повелителя. И я ничуть не удивлюсь, если на пути в столицу тот сорвется в какую-нибудь пропасть, пытаясь сбежать – наш Палий всегда был знатным выдумщиком.

– Да, хитрости ему не занимать… Тем более не понятно, как он так оплошал с мальчонкой?

– Ваша милость, неужели больной зуб, паршивец он эдакий, всё-таки повредил ваш блестящий ум? Что-то подсказывает мне, что наш Повелитель не так прост, и конец его игры будет весьма неожиданным…

Урсий, когда был ещё относительно трезв… или относительно пьян?… опять же шёпотом поведал, что Палий страшно зол на всё семейство Вермоксов, намертво присосавшихся к трону. А Кронария, чьи мозги всё больше и больше усыхают с рождением очередного ребёнка, просто извела его своим нытьём, прося всё новых и новых подарков для своих родственничков. Вам не кажется, что Палий одним ударом хочет покончить с ними со всеми?

Хортон удивлённо посмотрел на собеседника, чья обычная весёлость сменилась на миг полной серьёзностью.

– А ведь ты вполне можешь оказаться прав, Бракар, очень даже прав, – от нахлынувших мыслей Хортон поднялся и начал быстро шагать по залу, меряя его от окон до стены с гобеленами и обратно. – Покончить одним ударом… Занятно и вполне допустимо. Неужели Вермоксам это не приходит в голову? Даже в не самую глупую голову Енарии, благочестивой матери всего семейства?

– Эта милая старушенция уже снабдила невестами чуть ли не все благородные фамилии Нумерии, и теперь, как паук, сидит и смотрит, какая ещё живность зашевелится в её паутине. В прошлом месяце ей стукнуло восемьдесят три, и боюсь, что разумность и осторожность ей стали очень сильно изменять… Иначе её правнучка Кронария вела бы себя несравненно тише.

– Ну, и кого твой друг определил в отцы нашего Наследника?

– Претендентов много, но народ перемывает кости троим – Хайрелу Беркосту, сыну Главного сигурна Высшего совета, Сидраку Тортрану, сыну Ортении, любимой сестры Палия, и Галигану Освелу, наследнику алмазных шахт Триании. Их всех, якобы, видели ранним утром у потайной двери в покои Кронарии. Не плохой выбор, однако… Да, Палию придется попотеть, назначая виновного.

– Бракар, длительное поглощение дармового вина явно сказалось на твоих мыслительных способностях! Ты меня удивляешь! Обычно в таких ситуациях виновным назначается человек, не имеющий никакого отношения к этому делу, но случайно оказавшийся не в то время и не в том месте.

– Ваша милость, как всегда, прав. Думаю, мы увидим всё это, и уже очень-очень скоро. А пока девицы на выданье по всей Нумерии могут начинать пудрить носы и шить наряды, – Бракар снова хихикнул и весело потёр ладони. – Да, поторопились вы с госпожой Арелой выдать малышку Серену замуж.

– Бракар, этой старой бочке с дерьмом лучше подошла бы сама моя любимая жёнушка, – Хортон невесело улыбнулся. Он перестал мерить комнату и снова уселся в кресло.

– Мой господин позволит полюбопытствовать, что же натворил мальчишка, которого вы допрашивали? Мне он показался очень напуганным. И каким-то… нездешним.

– Он был крайне дерзок, но говорил удивительные вещи, о которых никто из нас даже не слышал. Возьми записи и сам прочти.

Бракар легко поднялся, подскочил к столику писаря и, взяв листы, начал читать. Чтение сопровождалось бурчанием: «Занятно… Вот как… Интересно, что это такое… О-ля-ля…» и пощипыванием мочки уха, что у него всегда выражало крайнюю степень озадаченности. Хортон со своего кресла следил за этими действиями, потирая правый висок тонкими длинными пальцами.

Закончив, Бракар положил записи на место и вернулся на свой стул. В зале повисла тишина, нарушаемая только доносящимся с улицы гомоном. Выждав какое-то время, вейстор прервал молчание:

– Ну, и что ты обо всём этом думаешь?

– Если мальчишка не сумасшедший, и ничего не сочиняет, то это происшествие можно назвать чудом. Я не могу пока объяснить, кто он и как попал к нам из своей неведомой страны, но уверен в одном – вряд ли он мог завалить Одноухого Дрона. Этот верзила одной левой сделает лепёшку из десятка таких дохляков, при этом правой успешно отбиваясь от воина, покруче вашего Борга. Думаю, он не врёт, что нашёл нож и рубаху в домике. Кого-то отправили за Дроном?

– Да, Борг соберёт ватагу из охотников, и сегодня же они отправятся в дальний лес. И если сварг не врёт, то придётся его отпустить.

– Мне было бы весьма любопытно с ним побеседовать. Если мне не изменяет память, год назад надсмотрщик Шишка с сенторийской каменоломни, которому Жареный Ворт свернул нос по пьянке, рассказывал, что у них появился очень странный парнишка, чудно одетый и говоривший удивительные вещи.

Так вот, этого мальца однажды чуть не прибил за враньё вечно пьяный Кулак, старший надсмотрщик каменоломни Милашка, когда тот стал говорить, что по небу можно летать на железной птице, в пузе которой может поместиться вся их каменоломня. Я не особо слушал болтовню этого Шишки – мало ли чего пьяный нагородит. Да и Ворт приложил его пару раз головой о стену так, что последние мозги, скорее всего, расплющились… Интересно, что с тем парнишкой стало?

– У тебя же везде есть друзья, вот и выясни. А с этим… Ником… подождём, завтра к вечеру охотники должны вернуться.

Бракар встал и, озадаченно бормоча под нос «занятно, занятно…», направился к двери, забыв попрощаться с вейстором, что с ним, впрочем, случалось довольно часто.

Мелеста

От услышанного сердце заколотилось так, что Мелеста испугалась, что его звонкие удары услышат мужчины по ту сторону гобелена. Она совершенно точно где-то уже слышала эти названия – Москва и Россия. Стараясь не дышать, чтобы не пропустить ни одного слова, она замерла в своём убежище.

В две дырочки, прорезанные в гобелене как раз на месте глаз гордого оленя, в бешеном прыжке пытавшегося сбросить с себя лапы могучего чёрного медведя, ей было хорошо видно всё происходящее. Пятеро мужчин выслушивали ответы худого нескладного подростка, вытащенного вчера из копны сена и обвинённого в убийстве – подумать только кого – Одноухого Дрона!

Мальчишка в длинной, ниже колен, широкой рубахе и огромных не по размеру сапогах, странно выговаривал слова и звонким голосом на грани истерики пытался доказать, что он знать не знает Одноухого, и уж, конечно, не думал его убивать.

Посмотрев на лица судей, Мелеста поразилась холодной ярости, сверкнувшей в глазах салвина Кадура, и невольно поёжилась – этот человек вызывал в ней неподдельный ужас, как мерзкая кобра, начавшая свой смертельный танец. Никогда не знаешь, в какой момент ждать от этой гадины стремительного броска.

Её любимый муж, как всегда, пребывал в состоянии полудрёмы-полубодрствования, и сейчас, развалившись в кресле и слегка покачивая ногой, наблюдал за мальчишкой, прикрыв глаза. Мелеста передёрнула плечами. Она до сих пор была сбита с толку событием, произошедшим вчера вечером в её спальне, и никак не могла понять, что бы это значило.

Вчера, как обычно перед сном, она выпроводила из комнаты Тану, отвлекавшую её своей болтовней, и сидела у маленького столика, занимаясь своим самым любимым делом – писала стихи. Мелеста никому не говорила о своём увлечении, боясь грубости и насмешек, но только в этих незамысловатых строчках она могла передать всю горечь своего существования и сжимающую сердце жажду любви. Стихи её получались лёгкими, как утренний ветерок, и грустными, как оторванные крылья бабочки.

Внезапно распахнувшаяся дверь впустила её драгоценного мужа, который, не говоря ни слова, схватил её за руку и поволок на кровать. Мелеста не стала сопротивляться, зная его жестокий нрав. Сцепив зубы, она отвернулась и стала смотреть на стену, моля только об одном, чтобы он скорее закончил.

Улаф, тяжело дыша после изрядной дозы крепкого вина, с силой вонзил в неё свой член, начав ритмично двигаться. Внезапно решив, что Мелеста тоже должна получить свою долю удовольствия, он вцепился своими железными пальцами в её грудь, больно выкручивая сосок – кто-то говорил ему, что бабам это очень даже нравится. Мелеста, искусавшая чуть не до крови губу от таких изысканных ласк, была несказанно счастлива, когда муж, дернувшись ещё несколько раз и издав утробное рычание, наконец затих, навалившись на неё всей тяжестью.

Полежав так минут пять, она выбралась из-под захрапевшего Улафа, собрала и спрятала исписанные листки, погасила свечу и прилегла на самый краешек кровати, стараясь не прикасаться к мужу, чтобы он, помилуйте Боги Вечные и Истинные, не проснулся.

Утром Улаф, ворча и чертыхаясь, сполз с кровати и ушёл, оставив Мелесту в полном недоумении от того, чем был вызван сей визит после почти года холодности и безразличия. Тана, смущаясь, рассказала ей как-то, что Улаф не обделяет вниманием Дору, жену торговца Сибаза Формана, неизменно посещая её при каждом отсутствии толстяка-мужа дома. Мелеста, обычно спокойная и рассудительная, тогда так накричала на девушку, что раз и навсегда отбила у той охоту обсуждать с ней интимную жизнь наследника Орстеров.

Внезапно Мелеста ахнула и отпрянула от занавеса – мальчишка произнёс очередные странные слова, и она вдруг вспомнила, откуда она их знает! Она прочла их ещё в родительском доме, в той книге о необычной стране, найденной в кабинете отца. Неужели мальчишка знает, что это за страна и где она находится?

Она ещё несколько минут постояла за гобеленом, но больше ничего интересного не узнала. Мелеста тихонько отступила внутрь, прикрыла и заперла на задвижку дверь, легко повернувшуюся на хорошо смазанных петлях. Стало очень темно, но она прекрасно ориентировалась в этой небольшой комнатке, предназначенной для тайного присутствия в зале тех, чьё присутствие там было вовсе и не обязательно.

Девушка совершенно случайно узнала о существовании комнаты ещё лет пять назад, увидев, как впереди неё посреди коридора прямо из стены возник лекарь Бракар, что-то возмущённо бурчавший себе под нос. Лекарь удалился быстрым шагом, не заметив застывшую от удивления Мелесту.

Обшарив стену дюйм за дюймом, она обнаружила небольшой камень, легко поддавшийся её нажатию, и дверь в стене открылась. Тем же вечером она со свечой обследовала комнатку. В небольшом помещении не было ничего, кроме маленького столика в углу и мягкого удобного кресла, обитого синим бархатом.

Напротив входной двери в стене имелась вторая дверь, закрытая на засов. Любопытство открыло дверь, за которой оказалась пыльная изнанка гобелена. Отогнув пришитый на уровне глаз квадратик ткани, Мелеста с удивлением увидела в дырочки Большой зал и услышала громкое пыхтение Жалана, натиравшего пол после утреннего приёма.

За годы замужней жизни она несколько раз пользовалась этой комнатой, узнав кое какие тайны Прилесья и Гудвуда, но всегда старалась быть крайне осторожной, прежде удостоверившись, что никто из семьи и, конечно же, лекарь Бракар, не застукают её на месте преступления.

Сегодня был как раз такой момент. Придя после завтрака в свою комнату и не застав там Тану, что её ничуть не удивило, Мелеста присела на кровать, обдумывая события вчерашнего вечера и утренний разговор за столом. Не придумав ничего нового, она выглянула в окно в надежде, что её болтливая прислужница зацепилась языком за кого-то во дворе. Таны она не увидела, но стала свидетелем того, как Борг выдернул мальчишку из мягких лап Сузы и потащил на допрос.

Здраво рассудив, что столетнее проклятие может часок и подождать, а вот предстоящий допрос она пропустить никак не должна, Мелеста быстренько выскочила из своей комнаты и направилась к спальне Арелы. Убедившись, что свекровь полулежит на диванчике с очередным бокалом в руке и полностью поглощена обстоятельным докладом стоявшего перед ней в почтительной позе главного смотрителя Проста, Мелеста с чистой совестью проследовала в тайную комнатку и приготовилась слушать.

Она оказалась права – то, что все они сегодня услышали, было безумно интересно! Она обязательно должна поговорить с этим мальчишкой Ником! Она должна у него всё-всё разузнать! Прижав ухо к входной двери и убедившись, что в коридоре тихо, она выскользнула из комнаты и быстро побежала в свою спальню.

Никита

Время тянулось невыносимо медленно. Сидя на куче тряпок, Никита уже раз сто прокрутил все события сегодняшнего дня, но в голову приходило только одно – он вляпался и вляпался серьезно. Из его положения было только два выхода – с ободранной спиной гордо болтаться на виселице или с отрубленными руками лежать под плёткой палача, что, в общем-то, было одинаково хреново.

От холода его колотила мелкая дрожь, и он никак не мог согреться, даже накрутив на себя ворох тряпья. Из окошка под потолком до Никиты доносились звуки живущего своей жизнью двора, а он сидел здесь, всеми забытый и покинутый, в ожидании своей весьма незавидной участи.

Сначала тихонько, а потом все громче хлюпая носом, мальчик заплакал, размазывая грязными руками безостановочно льющиеся слёзы. Он рыдал, никого не стесняясь, но постепенно поток иссяк, и мальчик, наконец, забылся тяжёлым сном.

Замок загремел. Никита вздрогнул и приподнял голову. В комнату вплыла Суза с едой и кружкой в руках, за её спиной маячила недовольная физиономия Борга. Мальчик с трудом сел, чувствуя, как холод и озноб снова завладели им. Суза протянула ему кружку молока и большой ломоть хлеба, на котором лежал аппетитный кусок вкусно пахнувшего мяса. Следом из кармана её белоснежного фартука появился ещё и румяный пирог.

Никита с жадностью выпил молоко, стуча зубами по краю кружки, откусил небольшой кусочек мяса и вяло его пожевал. Аппетита не было. Глаза слипались, хотелось одного – лечь и спать, спать, спать…

Суза покачала головой и, погладив его лоб мягкой прохладной рукой, торопливо покинула подвал, на ходу что-то рявкнув буркнувшему в ответ Боргу. Никита был рад, что его оставили в покое, и он снова может зарыться в тряпьё и провалиться в сон.

Он просыпался и засыпал вновь, опять просыпался, ощутив какое-то движение вокруг. Возникающие во сне видения не пугали, он даже пытался улыбнуться, когда увидел, что на него смотрит встревоженными глазами симпатичная девушка с полным лицом, с пышными рыжеватыми волосами, уложенными в высокую прическу. Из-за спины девушки сверкали любопытством круглые глаза другой красавицы.

В следующий раз он проснулся от прикосновений сильных рук, снимавших с него ошейник. С трудом разлепив веки, он увидел склонённое над ним худое лицо пожилого мужчины, белые волосы которого создавали вокруг головы светящийся нимб. Голова покачалась, видимо, открывшаяся картина ей категорически не понравилась. Никита вздрогнул, в голове проползла вялая мысль: «За моей душой пришёл…». И глаза опять закрылись.

Потом он почувствовал, что его подняли и куда-то несут, в лицо пахнуло свежим ветерком и запахом ночных цветов. Громкий раздражённый голос кого-то отчитывал, в ответ раздавалось невнятное бормотание. Вскоре путь окончился, и теперь его окружила масса других запахов, которые Никита даже и не пытался определить.

Умелые руки стащили с него сапоги и рубаху, уложили на мягкую постель и, легонько похлопав по щекам, заставили выпить горячую горько-сладкую жидкость, а затем укрыли чем-то мягким и тёплым. Бившая его дрожь отступила, и через минуту он уже крепко спал, впервые спокойно за всё это время.

Открыв в очередной раз глаза, Никита с интересом огляделся. Он лежал в большой комнате, стены которой сплошь были уставлены стоящими на полках горшками, бутылями, бутылками и флакончиками. На полу вдоль стен толпились мешки и корзины, бочонки и ящики.

Посреди всего этого богатства жарко горела большая, с высокой трубой печь, на которой во множестве ёмкостей что-то кипело и булькало. В комнате пахло самыми разными и необычными запахами, которых Никита не знал. «Прям лаборатория алхимика. А что, в средние века самое прибыльное дело…»

Дверь открылась, и в комнату вошёл хозяин, уже виденный Никитой в полусне мужчина. Его живые глаза оглядели мальчика, и на лице появилась радостная улыбка.

– Очнулся, малец. Замечательно, просто замечательно. Вторые сутки пошли… Ну-ка на, поешь немного. И спать, спать, это для тебя сейчас лучшее лекарство.

В руках Никиты оказалась миска с овсяной кашей, щедро сдобренной маслом и мёдом, и большая кружка с вкуснейшим травяным отваром. Проснувшийся аппетит мигом уничтожил еду, и Никита с удовольствием сидел, прихлёбывая горячий чай и наблюдая, как хозяин колдует над дымящимся котелком, подсыпая в него из разных мешочков и баночек какие-то травы. Закончив действо, хозяин налил получившийся отвар в кружку и подал его Никите, кивком головы приказав выпить. Никита хлебнул жгучую жидкость, она показалась ему слишком горькой, и он поморщился.

– Пей, пей, не яд, поди. Хотя, как сказать, – и увидев вытянувшееся лицо мальчика, Бракар оглушительно захохотал. Никита допил отвар и снова залез под тёплое одеяло из пушистого меха. Мысли вяло ползли в тяжёлой голове, глаза закрылись, Никиту поглотил сон, на сей раз крепкий сон здорового двенадцатилетнего мальчишки.

Хортон

Охотники вернулись глубокой ночью, принеся с собой изрядно попахивающее тело Одноухого Дрона. Борг доложил, что в домике всё было так, как говорил мальчишка, а вытащенная из головы убитого стрела, и правда принадлежала шаванам. Всё оружие самого Дрона пропало, как и все его запасы сушёных овощей, вяленого мяса вместе с добытыми шкурами.

Единственное, что осталось нетронутым – в тайнике под лавкой было найдено сто семьдесят литов – невиданное богатство даже для очень хорошего охотника, не говоря уже о таком пропойце, как Дрон. Видимо, верны были слухи, что покойничек частенько не гнушался весьма грязных делишек.

Забуга, облазив все тропинки вокруг, нашёл подтверждение тому, что мальчишка оказался в домике уже после смерти Одноухого, а значит, убить того никак не мог. Обвинение в убийстве можно было с него снять, но оставалось другое, не менее тяжкое – воровство.

Собравшийся Совет с присоединившимся к ним лекарем Бракаром два часа спорил до хрипоты, как наказать воришку, но так и не пришёл к единому мнению. Кадур настаивал на максимально строгом наказании, включая вырывание языка за непочтение к вейстору.

Бракар же предлагал ограничиться символическими десятью ударами плетью, учитывая, что чужое мальчишка взял только для того, чтобы спастись от холода и голода. Улаф с Леганом упорно держали сторону салвина, а препон Густин Эндельторн, как обычно, занимал золотую середину, считая, что руку отрубить всё же не помешает.

Устав от бесконечного обмена любезностями спорящими сторонами, Хортон, наконец, поднял руку, призывая всех замолчать.

– Я, вейстор Прилесья и господин Гудвуда, выслушав мнение моего Совета, принял решение о судьбе сварга, именующего себя Ником. Он виновен в воровстве имущества, принадлежавшего Одноухому Дрону, охотнику. Завтра на торговой площади при всём народе Гудвуда его подвергнут наказанию – двадцати ударам плетью и отсечению правой кисти.

Затем мальчишка поступит в полное распоряжение Бра-кара и будет у него в прислужниках до конца своих дней. Третья часть денег, найденных у Дрона, передаётся препону для доставки в казну Повелителя Нумерии. Ещё одна треть остаётся в казне вейстора Прилесья. Оставшаяся часть будет отдана вдове Одноухого Дрона Феоне и его сыновьям.

Препон удовлетворённо выдавил улыбку, а Бракар не преминул ехидно заметить:

– Мне очень пригодится безрукий помощник, ваша милость, очень.

– Если почтенный лекарь Бракар отказывается, я заберу его себе – в пирамиде ему всегда найдётся занятие.

– Ну уж нет! В котелке он и одной рукой помешать сумеет, досточтимый Кадур! – Бракар негодующе вскинулся.

Улаф потянулся в своем кресле и с кривой усмешкой процедил:

– Жаль, что шкура у паршивца останется на месте. Надеюсь, её хотя бы изрядно попортят.

Хортон, с нескрываемым раздражением махнул рукой, и члены Совета начали не спеша покидать зал. Бракар, уловив кивок хозяина, снова опустился в кресло и замер.

Оставшись вдвоём, Хортон поднялся и нервно зашагал по комнате.

– Что ты скажешь?

– Ваша милость, как всегда, постаралась угодить всем и принять мудрое решение. Только, боюсь, мальчишке будет не лучше от того, что он лишится всего лишь кисти, а не руки по локоть.

– Надеюсь, ты не забыл, что наш закон как раз это и предусматривает. Кадур прав – мы не можем миловать его только потому, что он откуда-то свалился на наши головы. Народ будет недоволен.

– Народ всегда будет недоволен, ваша милость, вам ли этого не знать. А вам не кажется, господин, что мальчишка – слишком важная птица, недаром салвин всеми силами пытается заставить его замолчать.

– Может быть и так. Как он там?

– Утром проснулся бодрым и со зверским аппетитом. Жар ушёл, но последние события его сильно вымотали. Он пытался расспросить меня, что это за город и страна, но тут заявилась жена красильщика Винта с орущим от колик младенцем, и наш разговор пришлось прекратить.

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию книги.