Читать онлайн книгу «Записки современного человека и несколько слов о любви» автора Владимир Гой

Наша планета летит через пространство, кружась и взбивая облака космической пыли. Нам трудно это представить, мы просто видим, как в ночном небе меняется картинка из звезд, а луна то станет круглой, то превратиться в серп. Спим ли мы в теплых постелях, ходим ли мы по земле, она несется и в свете, и во мраке в своем бесконечном беге.

Ночь. Не спится. Я встаю с постели и подхожу к окну, заглядывая во тьму, испещренную светом далеких звезд и галактик. Кто я, зачем я тут – этот вопрос мучает меня с рождения, как и многих других. Но небо молчит, оставляя разгадку на потом.

Давно, в детстве, глубокой ночью я бежал стремглав по улице в аптеку за кислородной подушкой. От удушья умирал мой дед. На бегу я смотрел на высокие крыши домов и просил неизвестно кого помочь мне спасти деда. В аптеке мне не хватило несколько монет на спасительный кислород. Меня выручил пожилой еврей, которому в эту ночь было плохо, и он тоже оказался в этой аптеке, – наверное, не просто так, а кто-то его послал. Дед мой в тот раз выжил.

На следующий день родители дали мне эти спасительные копейки, чтобы я отдал их доброму старику. Я же, вместо того, чтобы отнести их, по пути к нему купил на них мороженое. И вроде это было столько лет назад, и был я совсем ребенком, но что-то оттуда, свыше, заставляет меня вспоминать это с мучительным стыдом каждый раз, когда я остаюсь наедине с собой.

Как много мы совершаем поступков, за которые с годами становится просто не по себе. Наверное, это хорошо, что стыдно, значит, в нас все же что-то есть, но лучше, чтобы самой причины не было вообще.

Небо чернее черного, а на земле лежит ослепительный белый снег. Еще немного поразмышляв, иду спать.

А наша планета летит себе с миллиардами своих детей, половина из которых спит в ночи, а половина бодрствует при ярком солнце. И каждый из них хоть раз в своей жизни обязательно проснется и заглянет сам в себя.

Единственная

Этот столб пара, поднимающийся вверх по прохладному осеннему воздуху от долины гейзеров, видно за десятки километров. Любопытные пассажиры прижались лбами к иллюминаторам и любовались разноцветными деревьями, растущими на склонах бесконечных сопок.

Я ненавижу любые перелеты – везде, где нет под ногами твердой земли, во мне нет уверенности в счастливом завтрашнем дне. И даже самый прекрасный вид не может отвлечь меня от невеселых мыслей.

Момент мягкой посадки и наступившая тишина после свистящего шума винта вертолета мне приятнее всех открывающихся здесь взору пейзажей.

Матвеич был смотрителем заповедника уже не один десяток лет, и ему не надо было вскидывать к глазам руку с часами, чтобы узнать, сколько времени. Дыханием земли, как по расписанию, уже сотни лет взлетали вверх сотни тонн кипящей воды в клубах пара. Он рукой показал мне на очередной гейзер: «Через две минуты плюнет в небеса». Я засекал на часах, и точно в предсказанное время из-под земли раздавалось клокотание с шипением, и вверх вырывался фонтан, разбрызгивая горячие капли.

Он показал мне пальцем на склон с огромными, по несколько метров шириной, желтыми непонятными отложениями: «Смотри, сегодня утром медведь насрал». «Так много?!» – на моем лице отразилось неподдельное изумление. «Какого же он размера?! И дерьмо у него жуткого цвета», – я с опаской стал озираться по сторонам, вспоминая фильмы Спилберга.

Отсмеявшись и утерев набежавшие слезы, он пояснил: «Желтые пятна – это селитра, а мишкино произведение вон, с краю лежит. Да, давно я так не смеялся! Если бы тут такие монстры водились, я бы первым уехал!»

Он рассказывал мне о долине, а сам не переставал улыбаться. И я улыбался ему в ответ, представляя свое выражение лица в тот момент.

– Михаил Матвеевич! А что там, за перевалом? – мое внимание привлекли огромные клубы пара, появившиеся из-за гряды скал.

– Как бы тебе сказать? Вот эта часть – долина гейзеров, а там как бы долина смерти. Оттуда вместе с паром на поверхность вырываются ядовитые газы, над ней даже птицы не летают! Вдохнешь, и тебе каюк!

– А вы хоть одним глазком ее видели?

– Многие видели, вот только рассказать о ней мало кому удалось! Кто-то там остался, а кого-то обратно в цинковом ящике отправили. Только некоторым повезло!

– А вам удалось с ними поговорить?

– А чего с ними говорить, я сам ее видел! Она меня даже спасла!

– Михаил Матвеевич, расскажите!

– Ладно, расскажу! Только давай присядем, мне все-таки уже семьдесят два, бегать уже лень по сопкам.

Услышав о его возрасте, я удивился – мне казалось, ему максимум лет шестьдесят.

Мы присели на огромный валун, в котором была выдолблена скамейка, а у наших ног бежала маленькая речка с горячей водой. Ее течение было странным: то она текла ровно, то вдруг набухала, и ее журчание становилось громче.

– Если извергается какой гейзер выше по течению, то сразу поток увеличивается, – пояснил Матвеич.

Он разгладил рукой свои густые седые усы с небольшой желтизной от никотина на концах (на голове у него волос было не густо, поэтому она была пострижена под машинку). Вытащил из кармана пачку папирос «Беломор-канал», привычным движением выбил пальцем одну папироску, раскурил ее и начал свой рассказ.

«Ты медведя на воле живьем видел?» – обратился он ко мне, и его губы под усами растянулись в улыбку, видно, опять вспомнил мою реакцию на желтые пятна. Я отрицательно покачал головой.

«Ну и я лет сорок пять назад видел его только в зоопарке. Потом мне повезло…» – он ненадолго замолчал, словно что-то вспоминая, сделал глубокую затяжку и продолжил: «Первый раз я попал сюда в экспедицию сразу после института, закончив геологический. И мы сюда не на вертолете летели, а топали ножками. А в том возрасте кроме приключений и любви ничего не надо, это сейчас люди не по мечте живут, а по выгоде. Ну, не все, конечно, но не так, как раньше. Долго мы сюда добирались, восторгу не было предела, а медведей – как уличных котов в Петербурге, чуть ли не за каждым кустом, иногда постреливать приходилось. Ты медвежатину ел?» – он вскинул на меня глаза и сам себе ответил, продолжив: «Ну да! Где в зоопарке медвежатина! Вот нам пришлось попробовать, и я тебе скажу – очень даже ничего! Как добрались сюда, сразу за работу. Вот этот дом…» – Матвеич указал пальцем на деревянное строение из бревен наверху сопки, у долины, и не без гордости сказал: «…я строил своими руками, сорок пять лет стоит, и еще простоит несколько раз по столько. Ну, строим мы этот дом, сами живем в палатках, а иногда утром кто-то из нас идет на охоту…»

Палатка, в которой хранился провиант, стояла чуть ниже остальных, в тени за скалой, и когда все спали, обнаглевший медведь-муравьед залез в нее и разодрал мешки с макаронами и мукой. Потом стал пытаться открыть банки со сгущенкой, ему это удавалось не очень хорошо, но сплющить их он смог, разбрызгав по брезенту сладкую, липкую жидкость.

Утренний сон самый крепкий, поэтому, когда его услышали и выскочили из палаток, было уже поздно, и несколько выстрелов ему вслед не дали результата.

Начальник экспедиции почесал затылок и показал рукой на Михаила: «Зверюгу надо завалить, он все равно теперь повадится! Так что завтра твой инструмент не топор, а ружье. Ну и еще кого-нибудь с собой возьми!» – и указал на сибиряка Кольку Ермакова, известного (по его собственным рассказам) любителя пострелять.

Медведь был словно заговорен. Пули выбивали искры из гранитных валунов, но потом все же одна попала в него. И он развернулся.

Это в кино патроны никогда не кончаются, или оружие перезаряжают, как по волшебству, за секунду, а в жизни все по-другому.

Мы лезли по скалам, с ужасом видя, что косолапый нас понемногу настигает, и не заметили, как оказались на хребте перевала перед долиной смерти.

Когда ему оставалось до нас уже лапой подать, он остановился, жалобно заревел, стал медленно спускаться вниз и, как мне показалось, смотрел на нас с сочувствием.

Тут мы услышали рокот и впервые увидели извержение Большого гейзера, от которого со стороны нашей долины видно только самый верх фонтана. Зрелище, я тебе скажу, незабываемое!

Первым сознание потерял сибиряк, потом прибило и меня.

Когда я пришел в себя, то лежал намного ниже, чем Колька, наверное, поэтому и отдышался. Добрался до него, а он уже спит смертным сном. Вот так вот бывает.

– Михаил Матвеевич, а вы тут с женой живете? – полюбопытствовал я.

Он усмехнулся:

– Да, с женой! – и показал на клубящуюся у наших ног долину. – Она у меня единственная.

Плохой выстрел

В аэропорту Магадана, города на самом краю России, собирается интересный народ: тут и проходимцы всех мастей, и бывшие уголовники, разлетающиеся из северных лагерей по домам после отсидки, и романтики, начитавшиеся Джека Лондона, и, конечно же, коренные северяне – якуты, народ, похожий внешне на североамериканских индейцев, при этом дружелюбный и очень гостеприимный.

До моего отлета было еще семь часов, я слонялся по зданию аэропорта уже часа два, надеясь найти свободное местечко на скамейке. Пробиться к буфету не получалось, улетавшие на большую землю золотодобытчики оккупировали все подходы и, как мне показалось, пытались перед отлетом пропить как можно больше кровно заработанных. Буфетчица деловито разливала водку в граненые стаканы, покрикивала, чтобы соблюдали порядок, и быстро пересчитывала купюры. Перекрывая весь гомон аэропорта, противный женский голос объявил посадку на новый рейс. Золотодобытчики по-быстрому зачокались стаканами, закинули головы, опрокидывая в себя содержимое, и ринулись толпой к самолету.

Через минуту я устроился за столиком на двух человек с чашкой чая и граненым стаканом, наполненным до краев, сверху которого лежал бутерброд с килькой и вареным яйцом. Здесь рюмками не наливали, чтоб не бегать все время туда и обратно.

«Свободно?» – раздался голос. Предо мной стоял коренастый мужичок с чемоданами в руках и рюкзаком за спиной. Я кивнул. Он поставил свои чемоданы на пол, скинул с плеч рюкзак на стул, чтоб не заняли, протянул мне руку, представился: «Иванов Вася» – и двинулся к буфету.

Вскоре он сидел напротив меня с таким же комплектом, да и за соседними столами у всех было что-то вроде этого.

– Ну, за знакомство! – протянул руку со стаканом мой сосед. Мы чокнулись и выпили по глотку.

– Как вам у нас в Якутии понравилось? Я же вижу, что вы не отсюда, одеты по-другому.

– Хороший край, люди интересные, зверья всякого много, медведи!

– А я охотник, вот еду в отпуск, хочу в Черном море искупаться, – не без гордости говорил он, поблескивая раскосыми глазами.

– А вы сами-то русский? Фамилия у вас очень русская.

– Не так давно, лет восемьдесят назад, моему отцу дали фамилию Иванов, такую же фамилию дали нашему соседу, и всем остальным в нашей деревне, – начал свою историю якут Василий. – В другой деревне все стали Петровыми, а те, что жили еще дальше, стали Сидоровыми. Советская власть нам дала много чего хорошего – винтовки, имена, всего не сосчитать. Правда, первыми нам винтовки американцы привезли, вместе с их болезнью, триппер называется. Жизнь наша после этого очень изменилась, охота хорошо пошла. Лучше якута никто не стреляет, якут, чтобы шкурку не испортить, зверя в глаз бьет, – хвастливо заявил он, добавив, – Только медведя в затылок с дерева, иначе потом кердык! – и провел ладонью по горлу.

– Это почему же? – полюбопытствовал я.

– Если в него стрелять будешь и не убьешь, он тебя потом точно найдет, и тебе кердык! – он опять употребил это непонятное слово, но и так стало ясно, что оно означает. На моем лице появилось сомнение, и он это заметил.

– Не знал бы, не говорил!

Василий давно уже выследил медведя и ползком подкрался к нему с подветренной стороны. Когда он увидел косолапого, ему стало немного не по себе. Огромный зверь темно-бурого цвета, около двух с половиной метров в длину, разгребал лапой землю у кедрового дерева.

Поднявшись на одно колено и прицелившись получше, охотник нажал на спусковой крючок, и перед самым выстрелом Василию показалось, что зверь посмотрел ему в глаза. То ли из-за этого, то ли еще почему, но пуля попала не туда. Медведь взревел и бросился в чащу. Он сделал еще несколько выстрелов вдогонку, но стало ясно – охота сорвалась.

Лайка заливалась лаем как сумасшедшая, и ему пришлось пустить ее в дом, обругав последними словами.

Уже под утро ему почудился на дворе шум. Поднявшись с кровати, он увидел, что собака, тихонько поскуливая, просто забилась под лавку. Василий осторожно приоткрыл дверь и замер – в метре от него стоял громадный зверь. Он захлопнул ее и защелкнул щеколду, пытаясь сообразить, где винтовка. И вдруг понял, что оружия в этот день в доме нет, он дал отцу попробовать поохотиться со своим новым приобретением.

Медведь, пыхтя, рвал дверь длинными, как ножи, когтями, но она не поддавалась. Разбив лапой окно, он попытался через него влезть, но был чересчур крупен, и Василий умудрился врезать медведю по морде попавшимся под руку топором. Взревев, зверь отскочил и исчез.

«Слава богу! Ушел!» – мелькнула мысль. Но тут он услышал непонятный шум у стены.

Проломив свой тяжестью потолок, медведь рухнул на пол прямо возле дверей, перекрыв путь к отступлению. Тогда Василий схватил рукой за кольцо крышки от погреба, рванул его и, подняв тяжелую крышку, спрыгнул вниз.

Медвежьи когти рвали пол над его головой, и злобный рев сверху холодил все у него внутри. В какой-то момент зверь зацепил когтем за край крышки, она откинулась, и он ринулся в подвал, но тут застрял. Но голова и одна лапа все же проходили, и он изо всех сил старался дотянуться до своей добычи.

Уже в темноте, в страхе и медвежьем реве, Василий смог разглядеть его глаза – это были глаза того самого медведя, в которого он стрелял и промахнулся.

С каждым взмахом лапы его когти оказывались все ближе и ближе к лицу. Василий, напрягшись, приготовился к страшной смерти и начал молиться. Тут вдруг сверху раздалось несколько хлопков, и лапа с огромной головой безжизненно обвисли.

Оказалось, собаки в деревне подняли невообразимый лай, потом медвежий рев услышали люди, охотники схватили ружья и прибежали почти вовремя.

– С тех пор мы и стараемся бить медведя, чтобы он тебя не увидел. А собаку ту трусливую я продал. Вот такие вот, брат, дела.

Мы с Василием выпили еще по стаканчику, чтобы скоротать время, и разлетелись на самолетах в разные стороны нашей огромной страны.

Внутренние органы

Здание знаменитого в 80‑е юрмальского ресторана «Jūras pērle» напоминало мне океанский лайнер, который вот-вот устремится в море, рассекая нависшим над водой огромным форштевнем непокорные волны. И я в предвкушении поднимался на этот роскошный «корабль», где внизу в ночном баре до самого рассвета томным заграничным голосом пела Лайма, а сексапильные девчонки в такт музыке извивались на сцене своими практически обнаженным телами. Сочные пирожки с мясом пользовались успехом не меньшим, чем местное варьете, и соус, брызгавший из них после первого надкуса, попадал не только на тарелку, но и на брюки, и на рубашку. Но никто не обращал на это внимания, тут все кружилось, пело и танцевало. Бармен не успевал смешивать коктейли и просто плескал из бутылок по бокалам водку, коньяк и шампанское, и все выпивалось в одно мгновение. А толпа на улице у входа махала червонцами перед невозмутимым лицом швейцара. Но тот скалой стоял на страже, изредка посматривая в сторону вездесущего метрдотеля. Время от времени он подходил к дверям, шевелил беззвучно губами, и счастливчики, расставшись с деньгами, растворялись в людской толпе, но уже в баре. Те, кто отчаялся по-быстрому попасть в «ночник», за несколько меньшее вознаграждение отправлялись на верхнюю «палубу», в ресторан, где готовили потрясающие котлеты по-киевски, приносили запотевшую русскую водку и мясной салат. И так всю ночь этот навечно пришвартованный к дюнам пароход светил в море яркими огнями и гремел музыкой, делая вид, что вот-вот понесется по волнам.

С первыми лучами солнца его огни гасли, и уставшая от веселья публика выплескивалась с него на берег, в прибрежные дюны или медленно двигала в сторону электрички, в надежде по пути поймать такси и доехать за десяточку до Риги.

Мне торопиться было некуда и незачем, я преспокойно разлегся на влажной от утренней росы скамейке и закрыл глаза. Под шум набегающих волн я незаметно провалился в сон.

Стук волейбольного мяча заставил меня открыть глаза и посмотреть, что творится, а вокруг под ярким солнцем разлеглась загорать большая часть города, заставляя меня удивляться, кто же все-таки у нас работает.

В одиннадцать утра, в рубашке с бабочкой под горлом, с пиджаком под головой, на скамейке – довольно странное зрелище для окружающих обнаженных людей. Мутным взглядом смотрю по сторонам в надежде не увидеть знакомых. Но не тут-то было – издали кто-то приветливо машет рукой и направляется в мою сторону.

Этот неписаный закон подлости работает лучше, чем все остальные. Когда тебе не хочется с кем-то встретиться, обязательно столкнешься с ним нос к носу. Твои губы расплываются в радостной фальшивой улыбке: «О, привет, как дела?» – и несешь еще какую-нибудь ерунду, заканчивая опять враньем: «Рад был тебя видеть, до скорого!».

На это раз мне повезло, ко мне направлялся мой приятель, бывший одноклассник и однопартник, известный на весь город фотограф и бабник.

«А, попался, двоечник! Ничего так смотришься в бабочке на пляже, и морда у тебя такая не очень интеллигентная», – с довольной рожей, но несколько завистливо сказал Юрка. – «В «перлушнике» отрывался, сразу видно, даже форму официантскую не снял! А ничего, похож на заблудившегося дипломата. Пошли пивком оттянемся, выставляю».

Я смотрю на него влюбленным взглядом, и мы направляемся обратно к ресторану-кораблю, на верхней палубе которого расположился открытый буфет.

Как приятно сидеть с бокалом, смотреть вдаль и ни о чем не думать, наслаждаясь мгновением. Это вчера за столом я с кем-то спорил неизвестно о чем, что-то доказывал, умничал изо всех сил, а сегодня другое. Это то, что лучше любой тусовки, это кульминация вчерашнего вечера. Правда, есть в этом одна вечная проблема – плавный переход в новый праздник.

Первые дни лета – прекрасное время, все вокруг наливается жизнью, теплый ветер, стук волейбольного мяча, шум моря и много солнца… Как мы мечтаем об этом своей сырой и не слишком морозной зимой! А сейчас женщины скинули с себя «шкуры» и прогуливаются вдоль берега по пляжу, выставляя на всеобщее обозрение свои разнообразные формы. Тут есть дамы на любой вкус, однако те, что покрупнее, не дефилируют, они расплылись на подстилках у кустов, пытаясь расплавить лишнее, изредка протягивая руку к пакету с бутербродами. Дети стараются вырваться из-под опеки своих мамаш и поскорее залезть в еще не прогревшуюся воду. Надоедливые, но ожидаемые многими крики «Мороженое! Кому мороженое?!» раздаются со всех сторон. Все вокруг все время мажутся и мажутся кремами, кто для загара, а кто против него. Кипит обычная пляжная жизнь.

Смотрю сверху на этот человеческий муравейник и радуюсь вместе со всеми.

Что такое был у нас официант в начале восьмидесятых? Это западная душонка, случайно воплотившаяся в чьем-то теле на территории Советского Союза и пытающаяся всеми правдами и неправдами жить за счет трудового (и не очень) народа. Когда мой отец узнал, какую профессию я выбрал, его рука потянулась к месту, где в свое время крепилась кобура. Ему очень хотелось, чтобы я был достойным сыном отечества и на благо страны встал к станку или к прессу, повышая всеобщее благосостояние. Но, к его сожалению, я напялил на себя «халдейскую» официантскую форму, нацепил на шею черную бабочку и, перекинув через руку белую салфетку, рванул за нетрудовыми.

Первые дни я убирал со столов грязную посуду и учился обаятельно улыбаться. В награду после рабочего дня мои учителя вручали мне пятерку, чему я был жутко рад. Уже через месяц мне доверяли отнести заказ к какому-либо столу, где чаевых не светило. А через три месяца я полноправным членом влился в братство официантов.

Семь человек с высшим образованием под неусыпным оком метрдотеля Бусуркина денно и нощно дурили рабочий класс и интеллигенцию страны всеобщего благоденствия, выдавая дешевое пиво за дорогое и продавая одну порцию сухарей за три. Улыбки и обходительное отношение должны были чего-то стоить для тех, кто хоть на мгновение хочет почувствовать себя барином. Поэтому лакеи и назначали себе компенсацию за моральный ущерб. Если кто-нибудь позволял себе щелкнуть в воздухе пальцами и призывно крикнуть: «Эй, ты, подойди быстрей!», то его счет моментально возрастал на несколько литров пива и порций закусок.

Официанты – это была своя каста, с ними многие хотели быть знакомы, чтобы можно было заказать заранее хорошие места в ресторан, и сами же этого знакомства стыдились – все же «халдей». Но это компенсировалось большими деньгами и разными маленькими приключениями.

* * *

Метрдотель Стас Бусуркин, как и многие другие из его сословия, терпеть не мог милицию. Но по роду своей профессии с ее разносторонними отклонениями от норм закона при виде знакомой физиономии работника внутренних органов у стеклянных дверей ресторана улыбался так, словно встретил родного брата после долгой разлуки и вот-вот поцелует его чуть ли не взасос. Тот снисходительно отстранялся, позволял стащить с себя плащ, и, наслаждаясь мгновением своей значительности в этом мире, направлялся к столу в сопровождении полусогнувшегося метрдотеля.

Занимаясь сексом со своей любовницей, чтобы больше себя возбудить, Стас надевал ей на голову милицейскую фуражку, забытую подвыпившим стражем закона, и отрывался на своей подруге по полной программе. Ему казалось, что вместе с ней он имеет всю милицию города Юрмалы.

Посетительница была необычайно хороша собой, официанты обменивались многозначительными взглядами, о чем-то шептались. Она это замечала, и ей это нравилось.

Стас на правах метрдотеля несколько раз подошел к ней, поинтересовался, как ей здесь, все ли хорошо, и пригласил вечером зайти поужинать, послушать, как поет в ночном баре известная местная певица. Она посмотрела на него и, немного помедлив, сказала: «Почему бы и нет, обязательно приду».

С шести до семи во всех ресторанах обычно перерыв для сервировки столов на вечер. И всегда находилась лишняя минутка для того, чтобы сбегать на море и охладиться.

Незнакомка из ресторана медленно входила в воду, наслаждаясь ее вечерним теплом. Купальник красиво обтягивал ее тело, подчеркивая правильные линии. Это заметили многие мужчины на пляже, оставив на ней отпечатки своих взглядов к неудовольствию и зависти спутниц.

Стас, рассекая руками воду, быстро нагнал ее возле самых буйков, подплыл поближе и спросил: «Ну, так как, вас сегодня ждать?». Она испуганно на него посмотрела: «Вы кто?». Мокрые волосы совершенно изменили его внешность: «Я Стас, из ресторана». Она облегченно улыбнулась: «Ну, вы меня напугали! Я же сказала, приду!» – «Тогда до встречи», – он развернулся и поплыл к берегу.

«Мест нет!» – твердым голосом врал швейцар Лаймонис. «А почему тогда у вас так много пустых столов?» – напирал занудливый клиент. «Повторяю, все заказано, ничем не могу помочь!»

В конце концов голос клиента менял интонацию с требовательного на просительный: «Ну, может, как-нибудь можно договориться?» – «Ладно, пойду поговорю», – обещал Лаймонис, закрывал дверь на ключ, шел за угол, выкуривал сигарету и с озабоченным видом возвращался: «Вроде, можно с ним договориться», – намекал он неизвестно на кого: «Но – сам понимаешь!» – и вскидывал брови вверх, что означало – без десятки не пройдешь. Потомок красных латышских стрелков знал свое дело. Довольный клиент уже не мог ненавидеть швейцара, он его уже просто любил – за то, что тот ему так помог. Следующий! «В ресторане мест нет, все заказано!»

Святая святых для любого официанта – это мойка, где можно в коротком перерыве между беготней выкурить сигарету и «накатить» пятьдесят грамм, а заодно обменяться информацией – кто что заказывал, или просто поболтать: «Янка, за четвертым столом, кажется, проверка. Не нравятся мне их рожи, будь начеку», – вещал метрдотель. «Не, Стас, все нормально, я их уже хлопнул, еще пятерку на чай дали», – успокоил метра один из самых маститых старых официантов: «Я ж их, голубков, насквозь вижу, могу на спор определить, кто из них первым отлить пойдет».

Все быстро скинулись по рублю, Янка вышел в зал и кивком головы указал на тощего светловолосого парня: «Вон тот недоделанный ариец скоро обоссытся». И точно, тощий поднялся, направившись к дверям с заветными буквами. Довольный предсказатель собрал рубчики и, снисходительно посмотрев на молодых коллег, заметил: «Этот ссыкун запивает водку, как лошадь, чего ж тут не догадаться! Учитесь, салаги!» – и пошел убирать грязные тарелки. «Ставлю еще один рубчик, что твоя мама была Мата Хари, а папа Джеймс Бонд или разведчик Абель», – бросил ему в след метрдотель.

Она пришла около десяти вечера, когда Стас уже начал понемногу о ней забывать. Но когда увидел, очень обрадовался и мысленно стал уже примерять ей милицейскую фуражку.

Что такое поздний вечер в летнем ресторане «Лидо»? Вначале публика до изнеможения извивается в танце, обливаясь потом, а в конце медленная музыка всех так сближает, что в мыслях появляются определенные планы на ночь. Некоторые официанты разделяют общее настроение, их бабочки спрятаны в карманы, и они ведут своих новых подруг танцевать. На следующий день они будут наказаны рублем, а сегодня – это сегодня.

Но чтобы танцевал сам мэтр, было большой редкостью, и все подчиненные с любопытством наблюдали, как под итальянскую музыку он крепко прижимает к себе воображаемого «работника милиции», покрывая нежными поцелуями ее шею за ушком.

Летнюю дачу в виде одной комнаты без удобств, с туалетом на улице и скрипящей водяной колонкой можно было снять за небольшие деньги и без особых проблем. В такой «дом отдыха» набивалось множество народу, и тонкие стены позволяли без особого напряжения слуха уловить, во сколько пришли соседи, кто о чем говорит, кто чем занимается. А утренний свист чайника заводским гудком поднимал всех на ноги.

Стараясь не скрипеть половицами, они крадучись прошли по коридору, тихо открыли дверь и проскользнули в комнату.

Что сказать, когда от страсти тебя колотит мелкой дрожью – тут действуют только руки и губы… и фуражка. Стас стащил ее с полки: «Примерь, тебе пойдет». Она отстранила фуражку: «Я ее терпеть не могу, и так на работе приходится часто надевать». Стас оторопело спросил: «Зачем?» – «Да я капитан железнодорожной милиции». Полумрак в комнате скрыл его удивленно-испуганное лицо, он как-то задергался, заволновался, и его достоинство опустило гордый флаг, признав поражение. Заметив исчезнувшее после ее слов напряжение, она обидчиво спросила: «Ты не любишь милицию?» – «Не, не, что ты, очень люблю! Просто, наверное, устал», – оправдывался он. «Ну, ничего, я тебе помогу», – и ее прелестная головка скрылась под одеялом.

Не знаю, почему он через полгода на ней женился, то ли по любви, то ли из страха, но живет с ней он, в общем-то, счастливо. А когда мне приходится у них бывать, меня очень веселит милицейская фуражка в прихожей на вешалке, хотя у нас давно уже полиция.

Временное увеличение

Поздний вечер, большинство ресторанов уже закрыто, подгулявший народ высыпал на главную улицу приморского города и, наслаждаясь вечерней прохладой, медленно прогуливается из одного конца в другой. Желающие продолжить праздник столпились возле ресторана «Юрмала» в надежде опрокинуть еще по одному коктейлю, приготовленному известным барменом Карлисом. Правда, шансы влезть в тесно набитый бар практически равны нулю. Но меня тут знают, меня тут любят.

Добротные дубовые столы, стойка и стулья, небольшая танцплощадка возле самого входа, а самое главное – классные девчонки и бесконечное веселье. Время молодости, итальянской музыки и романтических вечеров.

Напротив меня сидел мужик лет сорока с потрясающей девушкой лет двадцати двух. Они любезно приняли меня к себе за столик, так как отказаться от моего общества у них вариантов просто не было.

После нескольких коктейлей я расслабился, ушла неловкость и напряженность перед незнакомыми людьми, и мы представились друг другу. Спутник красотки не любил танцевать (как, впрочем, и я), поэтому мы с ним принялись обсуждать преимущества различных марок машин. С первых же слов я понял, что у этого дяди «колеса» что надо, но разбирался он в технике довольно слабо, и тут мне было чем блеснуть. Я начал рассказывать о достоинствах и недостатках современной автомобильной техники, выложил все, что слышал на последней лекции по эксплуатации транспорта. В общем, создал о себе впечатление то ли владельца крутой машины, то ли автослесаря. Она это поняла по-своему и стала смотреть на меня с нескрываемым любопытством.

«А у вас есть машина?» – поинтересовалась она. «Да, конечно», – ответил я таким тоном, словно об этом даже спрашивать неприлично. Ее партнера со звучным именем Сигизмунд совершенно не волновало, что у меня есть – машина или велосипед, он уже понемногу начал зевать и предложил своей спутнице: «Танюшка, может, пойдем? Мне завтра вставать рано». Но Танюшку зацепили мои необычайные познания, и она закапризничала: «Я хочу еще потусоваться!». Он стал ерзать, тоскливо смотреть по сторонам, на меня и, в конце концов, когда она вышла в туалет, попросил: «Слушай, парень, мне правда надо сваливать. Ты тут присмотри за ней, чтоб никто не обижал!»

Невероятным усилием воли я подавил радостную улыбку и, изобразив дружеское выражение лица, клятвенно пообещал: «Какой базар, все будет как надо!»

Он чмокнул ее в щеку, пожал мне на прощанье руку, сказал: «Я на тебя надеюсь», – и скрылся за дверью.

С транспорта я переключился на поэзию, начал читать что-то из Есенина, но она меня мягко прервала: «Давай стихи оставим на сладкое, пошли, потанцуем».

Медленный танец, тонкая талия, на которой не держится рука, периодически соскальзывая вниз по спине, трепет возбуждения и фантазии о продолжении вечера.

Подружка мимолетного знакомого была мне явно по вкусу, и ее изгибающееся в танце тело недвусмысленно говорило, что ответит мне взаимностью.

После короткого и быстрого, как молния, удара справа я очутился в сидячем положении, туго соображая, что произошло.

Надо мной стоял тот, кто на меня понадеялся. Ему, видно, очень не понравился мой подход к чести и достоинству его дамы в виде моей нескромной руки на одной из ее упругих округлостей ниже спины. Наверное, предыдущий жизненный опыт заставил его вернуться, и, в общем, он не ошибся. Ошибся он в другом – несмотря на мой невеликий вес и неспортивное телосложение Господь наградил меня духом бойца. Через минуту меня оттаскивали от него, как взбесившегося бультерьера.

В награду победителю, то есть мне, достался синий «фонарь» под глазом, разбитая губа и рюмка водки на мировую. А она все же ушла с ним.

Молодость – это ощущение безграничного ожидания, надежд на что-то новое, оптимизма и странного чувства, что жизнь уже прошла.

Из темноты то и дело слышится речь, приглушенная шелестом моря, вырисовываются силуэты обнимающихся пар, огоньки прикуриваемых сигарет, и весь ночной пляж наполнен романтикой и любовью.

Медленно бреду по берегу, вспоминая неудавшийся вечер, и злюсь сам на себя.

Ночная электричка – это последняя надежда загулявшихся рижан добраться до дома, поэтому на станции народу – не протолкнуться. Стараясь не светить своей разукрашенной в драке физиономией, пробираюсь к кассе и вижу возле нее ту, из-за которой произошла «битва», и она одна. Дожидаюсь в отдалении, пока она уходит на перрон, потом покупаю билет и направляюсь в противоположную сторону. Она мне уже неинтересна.

Дорогая тарелка

Дом по улице Лачплеша, 26 мало чем отличался от всех остальных – большой, серый, с внутренним двориком, куда с любопытством выглядывали окошки кухонь и ванных и выходила черная лестница. В подъезде дома денно и нощно дремал швейцар, интересуясь у посетителей: «Вы к кому?» – и, получив ответ, распахивал массивные входные двери.

Хозяйка четырнадцатой квартиры чем-то напоминала мне дом, в котором жила, – она была большой, с белоснежной кожей, черными ухоженными волосами, а пухлые руки с идеальным маникюром демонстрировали всем, как она себя любит. Большой балахон-накидка скрывал недостатки полной фигуры и даже вызывал некоторое любопытство – а что там, под ним.

Я бывал в этом доме несколько раз в год, иногда это был визит вежливости, а иногда заходил просто от скуки. И каждый раз, как только моя нога переступала порог, на меня выливался поток приятных слов, из которых следовало, что мне очень рады и выгляжу я на удивление хорошо для своих лет. Щебетание толстушки с пронзительными черными глазами иногда даже заставляло верить в правдивость ее слов. В ответ, с не меньшей пылкостью опытного вруна, я возвращал ей весь запас комплиментов: «Ты с каждым днем все лучше и лучше, как бы мне хотелось обнять необъятное», и так далее. После завершения ритуала обоюдного восхваления и непомерной радости встречи наступала недолгая пауза. Хозяйка бежала на кухню и ставила чай. Тапочек в ее доме всегда не хватало, поэтому со своим сорок третьим размером я сидел в носках, стыдливо рассматривал их, пытаясь принюхаться, но вроде все было в порядке и «аромат» остался в туфлях.

Чай обычно подавался в великолепных чашках с ручной росписью, тонкий рисунок был несомненно выполнен хорошим мастером и стоил больших денег. Держа в руке такую чашку, я думал не о вкусе чая, а о том, как бы ее ненароком не разбить.

Во время чаепития шло обсуждение наших знакомых, из которого я понял, что окружен практически одними врагами и проститутками. И в этом мире есть только двое хороших людей, которые в эту минуту пьют вместе чай. Здесь я получал сведения обо всех, кого знал, и о тех, о ком просто слышал.

И вот наступал момент, которого я ждал с самого начала визита. «А какое блюдо я купила!» – она приподняла свое тело и плавно унесла его из гостиной. Вскоре она вернулась, держа в руках тарелку размером с большой круглый поднос. На ней была роспись, сделанная каким-то местным художником позапрошлого века. К чаю она подала хороший армянский бренди, поэтому похвала ее приобретению была обеспечена. Потом она позвала меня на экскурсию по комнатам, чтобы показать новые картины, какие-то безделушки, зеркало венецианской работы, старинные часы «Зильберман и сын», половичок прошлого века, два отреставрированных стула, на одном из которых якобы сиживал российский самодержец (тайная информация от владельца антикварного магазина), а также комод, который будто бы тоже имел какое-то отношение к императорской семье.

Потом мы вернулись за чайный столик и продолжили беседу о вечном, то есть о своих знакомых. Я был хорошим гостем – подливал себе коньяк, слушал и со всем соглашался. На ее щеках разгорелся яркий румянец, она распалялась, рассуждая о какой-то знакомой, одновременно говоря, чтоб та провалилась, а затем тут же: «Я совсем не желаю ей зла, пусть у нее будет все хорошо». Потом перешла на моего близкого друга, упомянув о его распутстве и пожурив, что у него неприлично молодая жена.

Я бы мог слушать ее долго, но бренди начал заканчиваться, и я стал ерзать, посматривая на часы. Но хозяйка явно еще не выговорилась, словно опомнившись, она вскочила, убежала на кухню и принесла целую бутылку моего любимого, французского, видно, почувствовала, что может потерять слушателя. Я снова расслабился, закурил предложенную сигаретку и весь превратился в слух, изредка припадая губами к бокалу. Мне становилось все лучше и лучше, ее голос звучал как бы издалека, а я думал о чем-то своем. Моментами я, с чем-то соглашаясь, кивал головой, а потом снова впадал в состояние легкого гипноза под воздействием ее голоса. Конечно, я знал, что окажись завтра на моем месте в этом кресле кто другой, она бы ему обрисовала меня как халявщика, выпившего ведро коньяка у бедной женщины. Но сделала бы это не потому, что ей для меня чего-то жалко или я ей неприятен, просто это был бы повод для обсуждения моих качеств и поведения.

Она снова принесла показать свою большую тарелку и сунула мне ее в нетрезвые руки. К несчастью, тарелка была тяжелой и как-то выскользнула из рук, расколовшись надвое на дубовом паркетном полу.

Я извинялся, как мог, обещая возместить непоправимый ущерб. По ее щекам текли крупные слезы, а я отсчитывал купюры, за которые можно было купить не один хороший сервиз.

Когда мы прощались у дверей, она даже разок улыбнулась, изображая всепрощающую мадонну.

Через несколько дней по городу поползли слухи о моем отвратительном поведении в доме госпожи К., где я, напившись, разбил антиквариат, и ни слова о том, что возместил стоимость.

Пребывая в мерзком настроении, я зашел в антикварный магазин в старом городе и увидел несколько точно таких же блюд-подносов ценой в пару латов. И понял, что за выпитый мной коньяк я заплатил сполна.

Технология

Общение с женщиной для меня – как глоток живой воды. И не имеет значения, насколько она красива, лишь бы была интересной. Стандарт журнальных обложек уже поперек горла, нас пытаются обмануть, создавая восхитительные женские лица при помощи искусного макияжа и компьютерных ухищрений. С древних времен до наших дней нас неудержимо притягивает женская красота. Но многие, очень многие глубоко заблуждаются, мастурбируя на прелестное личико с глянцевой обложки.

Мне показалось, что сама царица египетская смотрит на меня со страниц журнала «Лолита». Мягкие черты лица, чуть удлиненный изящный носик, потрясающие пухлые губы, к которым тянет, как магнитом. Просто само совершенство в моем понимании. «Вот это да! Я должен ее найти! И… пообщаться с ней. Ну очень хороша!» На следующей страничке – адрес, читаю его вслух, к удивлению коллег: «Модель – такая-то, магазин Max Mara» и краткое описание, с кем она хотела бы связать свою жизнь и сколько нарожать детей. Бросаю все дела. В путь, размножаться!

Яркая витрина, тощие наряженные манекены, а за ними такие же продавщицы с любезными улыбками и холодными глазами. В таких магазинах чувствуешь себя жутко неловко, за тобой пристально наблюдают хорошенькие глазки, иногда даже с приятным выражением. Если ты одет не очень убедительно, выражение лица продавщицы ясно говорит: «И что ты тут делаешь? Здесь для тебя все дорого!», но если твой прикид достаточно «крутой», они прилипают к тебе банным листом: «Как вам это идет, и как это!» Наивные женщины чаще всего поддаются увещеваниям этих сладкоголосых сирен.

«Спасибо за покупку, приходите еще!» или «Оставьте свой телефон, у нас скоро будет новая коллекция, и мы вам обязательно позвоним!»

Уже дома, перед зеркалом, при нормальном освещении, без приторно-восторженных восклицаний, «счастливая» покупательница начинает понимать, какая она была дура. Или ей это постарается объяснить муж.

Сегодня я могу здесь купить только красивый бумажный пакетик с яркой надписью. Иногда мне кажется, что я родился в джинсах и майке. Думаю, что так кажется всем, кто меня знает.

Продавщицы в магазине «Max Mara» не обратили на меня никакого внимания, так, изредка поглядывали на всякий случай, чтобы ничего не украл, и все. Делаю вид, что рассматриваю женские тряпки, а сам пытаюсь найти среди них «царицу». В лучшем случае они тянут на дворцовую челядь, Нефертити среди них нет.

Уже на выходе одна из них, с длиннющим носом, повернулась ко мне в фас, и я узнал ту, что мне показалось мечтой. Будь она проклята, эта компьютерная технология!

Деньги – не главное

Эту занавесь из темно-серых туч каждую осень натягивает кто-то над нашим городом, и все вокруг становится невзрачным и скучным. Кажется, что памятник Свободы делает вид, будто, вытянув руки вверх, держит три звезды, на самом деле он просто поддерживает тяжелое небо, чтобы оно не рухнуло на дома. Все вокруг ходят придавленные унылым пейзажем и собственными заботами, только ослепительные витрины дорогих магазинов заманивают покупателей расстаться с деньгами.

Сегодня мои финансовые возможности позволяли мне только вертеть головой, переводя взгляд с одной стороны улицы на другую. Но вскоре сырой осенний ветер, изрядно потрудившись, загнал меня в один из таких обменных пунктов «деньги-одежда» с какой-то вывеской на неизвестном мне языке.

У продавщицы, еще секунду назад со скучающим выражением рассматривавшей маникюр на своих длинных ногтях, лицо в мгновение преобразилось приветливо-любезной улыбкой, но глаза, окинув меня с ног до головы, сразу определили: «Зашел погреться». Я долго с умным видом рассматривал костюмы, куртки, приценивался к носовым платкам размером с небольшую скатерть и, состроив неудовлетворенную мину, снова пошел бороться с холодным ветром.

Я бродил по центру города, заглядывая через окна в уютные кафе, где народ наслаждался ароматным кофе и крепкими напитками, прячась от непогоды. К сожалению, мои карманы сегодня были почти пусты. Но тут возле клуба любителей джаза я увидел странное объявление: «Лекция на тему “Деньги – это не главное” состоится 26 октября в 18:00, лекцию читает профессор психологии Штеймс». Больше всего меня обрадовала небольшая приписка: «Лекция бесплатная», а двадцать шестое было сегодня.

Мне повезло, в клубе еще никого не было. Я удобно расположился в первом ряду, вытянул ноги и стал ждать. Лениво подтягивалась публика: какие-то женщины, судя по одежде, далеко не бедные, несколько студентов с голодными лицами, потом подошли трое кришнаитов в желтых одеяниях и с пачками книг в руках, наверное, тоже загнанных сюда непогодой, один полицейский – в общем, все те, кого так или иначе интересовал материальный вопрос.

В зале было тепло, я сбросил куртку, положил на свободное место рядом, ощущая приятное тепло; затянись лекция еще минут на пятнадцать, и в зале бы услышали мирный храп. Но, к сожалению или к счастью, дверь хлопнула и появился неизвестный профессор с папкой под мышкой, в которой, по всей вероятности, были доказательства его теории. Остановившись у стола, он окинул проницательным взглядом аудиторию, видимо, сразу же определив, есть ли тут его противники, и произнес вступительную речь.

Я уже начал жалеть, что не сел в конце зала, где мог бы немного вздремнуть, но тут светило неизвестной мне науки ткнуло в мою сторону пальцем и спросило: «А вот вы в Бога веруете или нет?» Слегка ошарашенный, я кивнул головой. «Нагорную проповедь помните? Не хлебом единым сыт человек!» Мне пришлось снова кивнуть. И тут его понесло – он вспомнил, как бедные евреи сорок лет бродили по пустыне, как они питались манной небесной, вспомнил индийских йогов, которые не принимают пищу по нескольку лет, потом вдруг опять указал пальцем в мою сторону: «Вот вы – что вы сегодня ели на завтрак?» Я не успел ответить, как он сделал это за меня: «А многие не ели ничего!» Сон мой как рукой сняло, и я, не удержавшись, спросил в ответ: «А что ели вы?» Он подозрительно на меня посмотрел, словно я подглядывал за его завтраком, небрежно махнул рукой: «Это не важно!» – и продолжил сыпать примерами из истории и собственного опыта.

Конечно, я не против аскетов-йогов и, тем более, путешествующих евреев, но он затронул главное – в это злополучное утро я и в самом деле ничего не ел. Этот «борец с деньгами» пытался разбить в пух и прах мое собственное представление об устройстве мира, где балом правят банкноты, и в основном зеленые. Я попытался вставить еще какую-то реплику, но с задних рядов меня осадили раздраженные почитатели. Мне ничего не оставалось делать, как слушать.

Что и говорить, он обладал незаурядной способностью пробираться в глубины человеческой души, постепенно он завладел и моим сознанием. Это была смесь христианства и восточных учений, включая и буддизм, и индуизм. Когда лектор затрагивал тему с запахом сандаловых палочек, трое кришнаитов восторженно хлопали, несколько экзальтированных дам промокали платочками уголки глаз, на которые набежали слезы умиления, и даже мне захотелось оставшиеся у меня пять латов выкинуть в мусорник и выбежать безденежным, но счастливым на улицу, заорав во все горло: «Харе Кришна, харе, харе!».

Через полтора часа лекция закончилась. Шквал аплодисментов от просветленной аудитории – и подношения в небольшой ящичек с надписью «На науку» даже меня заставили кинуть туда последнюю пятерку, не говоря уже об остальных. Только мудрые кришнаиты молитвенно сложили руки в знак благодарности и удалились.

Снова холодный ветер проникал в рукава моей куртки, лез за воротник, но времени у меня еще было более чем достаточно, и я бесцельно выписывал круги по старому городу. И вскоре за окном весьма дорогого ресторана, что возле Пороховой башни, я увидел своего профессора-гуру, уписывающего аппетитный стэйк и запивающего его темным, как кровь, вином. В голове мелькнуло: «Сволочь, жрет на мою пятерку!», но я философски себя успокоил: «Ну и хрен с ним. Ведь деньги – это не главное!».

Дорогая

Официант Сережка по прозвищу Пудинг совершенно потерял голову, влюбившись в двадцатилетнюю симпатичную брюнетку. Он бежал к ней на свидание, и сердце в его груди не просто трепетало, оно билось пойманной птицей. Даже наличие жены и двоих детей, один из которых был инвалидом, не могло остановить это чувство. Он, конечно, любил свою семью, был заботливым отцом и мужем, вкалывал, зарабатывая деньги в ресторане, а по выходным занимался шитьем. Но иногда очень хотелось отдушины в этой бесконечной рутине.

Маленькая однокомнатная квартира за небольшую сумму стала «подпольным» гнездышком Пудинга, где он предавался ласкам с предметом своей страсти.

Нет, мы не были большими друзьями, но видеть, как твоего хорошего знакомого делают идиотом, было просто невозможно. Он отработал в ресторанах десять лет и мог бы запросто отличить девицу, влюбленную в его чаевые, а не в него. Но у парня что-то замкнуло, и весь его профессиональный нюх исчез. Вечерами, когда он работал, бегая по ресторану с салфеткой на руке, брюнетка сидела за одним из его столиков, потягивала шампанское и ждала…

Однажды случилось так, что в ресторан заявились какие-то уж очень «хлебные» клиенты. Пудинг стремглав примчался к нам в бар на второй этаж и попросил приютить у стойки свою брюнетку. Мы с напарником Андреем переглянулись и согласились: «Пудинг, какие проблемы! Веди». Он и обрадовался, и насторожился, уж очень мы быстро согласились, что не было похоже на нас (вечерами у стойки сидели только те, кто смог одарить администратора пятеркой).

Она и в самом деле была хороша, молоденькая смазливая мордочка с парой хитрющих карих глаз, изгибом бедра и всеми остальными частями тела она очень притягивала к себе.

В начале вечера мы делали вид, что она нам даже не интересна. Она сидела одна за стойкой и наблюдала, как я работаю за баром, орудуя шейкером, трудясь над очередным коктейлем. «А что это за коктейль вы готовите?» – нежным голосом спросила она. Я стал необычайно любезен и прочел краткую лекцию о напитках со льдом, безо льда, сладких, со сливками, и мы познакомились.

Пудинг, прибегая очередной раз к бару, кидал на меня и Андрея злобные взгляды ревнивого самца, видя, как мы ее обхаживаем, угощая очередным напитком.

В ее уши лился поток смешных историй, бесконечных комплиментов, что ей очень льстило и, похоже, возбуждало. С каждым фужером, все ближе и ближе, наступал момент истины.

Андрей все чаще подходил к ней, клал руку на бедро, и она ее не снимала, ей это нравилось.

Я рассказывал ей «сказку» о том, какая она дорогая женщина, а она соглашалась: «Да, я такая!» – и сощурившись, с вызовом, смотрела на меня. И тут Андрей, в присущей ему почтительной манере, поинтересовался: «И сколько такая дорогая женщина может стоить?» В ее головке заработал калькулятор, я был уверен, что она умеет считать только до ста, и не ошибся. Высокомерно улыбнувшись, словно говоря, что нам она не по зубам, эта кукла произнесла: «Сто». «За нас двоих?» – полюбопытствовал Андрей. Ее губы презрительно скривились: «Я не дешевка». Торг, продолжиться не смог, как по расписанию появился радостный Пудинг: «У меня столик освободился, пошли вниз». Наш план по возвращению Пудинга в семью рушился, она стала подниматься со стула. И я пошел ва‑банк: «Серега, а она у тебя спекулянтка!» – и стоящий рядом Андрей стал возмущенно торговаться: «За сто не солидно, ты с ней поговори о скидке!» – перебивая друг друга и честно смотря ему в глаза, мы топтали словами его любовное увлечение. По выражению его лица казалось, что еще чуть-чуть, и он или заплачет, или бросится на нас с кулаками. Но он сказал только одно: «Уроды!» – и ушел со своей пассией вниз.

Первые дни при встрече он с нами не обменивался приветствиями, а молча проходил мимо, уставившись глазами в какую-то неизвестную точку за нашими спинами. Нам даже стало как-то неудобно за свой спектакль. Но недели через две Пудинг появился у нас в баре под ручку со своей женой, слегка выпивший и веселый. Он пил коктейли один за другим, периодически целовал свою жену и не проявлял к нам никакой вражды. Даже угостил нас по рюмочке водки. А на прощание тихо сказал мне на ухо: «Вы, конечно, уроды, но спасибо вам за это! Та сука и в самом деле дешевка!»

Утром Серега пришел на работу раньше обычного, его взлохмаченная голова, помятое лицо и трясущиеся руки говорили сами за себя. Не сказав ни слова, я быстро налил ему водки. После третьей рюмки он порозовел, на его лбу выступили капли пота, и он стал говорить:

– По большому счету, когда нажрешься водки, открывается иногда очень многое. Вот сегодня утром – открываю глаза, вокруг темнота, помню только, что вчера с кем-то занимался потрясающим сексом, давно такого не было. А сам лежу и не знаю, где я и с кем. Даже не знаю, как на кухню пройти, где глоток воды выпить, во рту все сохнет, как в пустыне Сахара. Рядом со мной под одеялом лежит кто-то, протянул руку, обнаружил приятные упругие груди, и знаешь, как с похмелья все напряжено, с удовольствием забрался на незнакомку. И она такое вытворяла, а потом голосом моей жены спросила: «А почему у твоего друга такие же занавески, как у нас дома?» От неожиданности меня на секунду заклинило, но потом, конечно, я отвертелся, проклиная себя за то, что надрался до такой степени и привел свою жену на «подпольную» квартиру. А с другой стороны, сейчас я этому даже рад, может быть, и не ценил, какая она у меня великолепная в постели, потому что попривык. Не то, что та доска, – и, ухмыльнувшись, добавил: «За сто долларов».

Командировки

«Убью, сука!» – боевой клич обманутого мужа разбудил пол-округи. Женщина в ночной рубашке выскочила на улицу и скрылась в темноте. Он ее не догнал, видно, рога зацепились за дверной косяк, и мужик растянулся на животе прямо у порога. Падение охладило его пыл, он поднялся, погрозил кулаком во тьму и зашел обратно в дом.

Не люблю я ездить в командировки далеко от семьи! После этой случайно увиденной мною сцены я начал волноваться и набрал номер своего домашнего телефона.

«Слушаю», – раздался заспанный и встревоженный голос жены. «Как дела?» – задаю я дурацкий вопрос в полтретьего ночи. И слышу искреннюю радость в ее голосе: «Это ты?! У меня все хорошо! Когда ты приедешь?» Я успокаиваюсь: «Буду через два дня, все, целую!» – кладу трубку и засыпаю, обнимая свою местную подружку.

Спасительный поцелуй

Этот маленький городок был известен своим самым широким в Европе водопадом и самым большим кирпичным мостом, за проезд по которому взимали небольшую плату на его ремонт, но взималась она только с приезжих, местные могли наслаждаться бесплатной ездой по кирпичной достопримечательности. Маленькая гостиница на шесть номеров, перестроенная из древнего амбара на берегу водопада, в летний сезон пользовалась необычайной популярностью. Из ее окон были видны старинный мост, живописный берег реки с водопадом и городок на противоположном берегу. Меня занесло сюда обычное любопытство и желание посидеть на берегу реки с бутылкой вина, послушать шум падающей воды и просто о чем-то помечтать. Мой компаньон по приключению Эрик бывал здесь уже не раз и с удовольствием согласился быть моим гидом по местным кабачкам, кафетериям и другим злачным местам.

После вечерних посиделок на берегу, возле не в меру шумящего водопада, мы переходим ко второй части нашего визита и отправляемся пешком на ту сторону в центр города, откуда доносятся приглушенные грохотом воды звуки музыки.

Заходим в кабак. Крутые ступеньки, освещенные тусклой лампой, ведут куда-то под старинное здание. Там, внизу, возле здоровенной амбарной двери с нас взимают по три лата за вход.

Пить мне уже не хотелось, мы достаточно приняли еще на берегу. Я сел за столик и принялся внимательно вглядываться в темноту, чтобы получше разглядеть представительниц противоположного пола. Начинало появляться ощущение, что тут собрали школьниц-малолеток. В конце концов я обнаружил возле барной стойки вроде бы подходящий экземпляр с грудью побольше. Эрик тем временем уже присел за столик с двумя девчонками и принялся лить мед им в уши, многозначительно поглядывая в мою сторону. Я уже собирался подняться со стула и перейти к осаде приглянувшегося мне объекта, как рядом появился официант и поинтересовался: «Что будем заказывать?» Чтобы его не разочаровывать, я попросил две водки с соком.

Звали ее Майга, она плохо говорила по-русски и до моего прихода пила только сок. Я включил все свое обаяние, и вскоре мы уже подпрыгивали под музыку, а в перерывах между танцами выпивали по стаканчику. Я уже собирался пригласить ее к себе за столик, как она вдруг вскрикнула: «Ой, Петерис пришел!» – и убежала. Тут я увидел, что за столиком сидит нечто.

Думаю, что латышский мифический герой Лачплесис, сын медведя и женщины, по сравнению с ним был просто мальчиком. У меня под ложечкой что-то засосало и захотелось домой, к жене. Вот она пришла, божья кара за прелюбодеяния. Его глаза поблескивали в темноте и явно смотрели в мою сторону, а когда я повернулся к бармену, чтобы выпить для храбрости сто граммов водочки, то чувствовал, как его взгляд сверлит мне спину. Мои мысли лихорадочно пытались найти выход из положения. Одна мысль подсказывала: «Надо взять в баре бутылку и треснуть великана по голове», другая возражала: «После чего ты будешь сражаться не только с ним, но и со всеми остальными», третья советовала: «Сделай вид, что идешь в туалет, а там наверх по лестнице и…», четвертая уговаривала сдаться на милость победителя, остальные мысли притихли и с любопытством ждали. Только обжигающая горло водка остановила внутренний спор; я подошел к столу, отодвинул стул, уселся напротив местного Геракла как ни в чем не бывало и мило ему улыбнулся.

Его лицо явно выражало замешательство, он ждал боя с чужеземцем и хотел, чтобы я хоть как-то проявил свое неуважение к нему, чтобы потом размазать меня по стенке, да, наверное, и по полу.

Рука великана медленно потянулась к стакану с коктейлем, который я заказал еще перед танцами со своей «смертью». Если стакан помещался мне в ладонь, то он его взял двумя пальцами, как рюмку, и страшно посмотрел мне прямо в глаза. На что я ответил идиотской дружелюбной улыбкой, поднял свой стакан, приветствуя его, и отпил половину. Он закинул содержимое в рот одним махом, и мне показалось, что там, за зубами, осталось место еще для одного стакана. Я поискал взглядом Эрика, тот сидел за соседним столиком и изо всех сил делал вид, что он меня не знает.

От безвыходности и от выпитого во мне вдруг появилось беспричинное дружелюбие ко всем. Я подозвал бармена и заказал еще парочку коктейлей – один для себя, другой для своего молчаливого соседа с громадными кулаками. Он так же быстро проглотил второй и снова угрожающе молчал. А у меня в голове от страха вдруг что-то переклинило, я ухватил его через стол за шею и запечатлел на его губах долгий поцелуй, и как он ни пытался вырваться, ему это не удавалось, любая пиявка по сравнению со мной была просто ничто. Оторвавшись от него, я только и смог произнести, глядя ему прямо в глаза: «Какой ха-а-аро-о-оший ты парень!..»

Сбросив с себя мои руки, обвивавшие его шею, уставившись на меня ошалелым взглядом и кинув единственное за весь вечер слово: «тулит», что означает «сейчас», дальний родственник Лачплесиса скрылся в темноте. Видно, все-таки недополучил в детстве ласки.

Мы возвращались по каменному мосту, заглушая своим смехом шум водопада, и фантазировали на тему, что он рассказывает обо мне своим друзьям.

Любовь – страшная сила, и хотя в Библии сказано, что если тебя ударили по одной щеке, подставь другую, я все же думаю, до того, как тебе дадут оплеуху, надо просто успеть поцеловать, и все уладится.

Награда

Днем в ресторане редко появлялись посетители, бармен со скучающим выражением лица изредка с надеждой поглядывал на входные двери, но народ пробегал мимо и с удовольствием располагался в кафе на улице, наслаждаясь последними днями короткого лета. «Ничего, ничего, скоро польют дожди, и вы все будете у меня», – успокаивал себя бармен, расстраиваясь из-за уплывающих чаевых.

Только один посетитель неизменно сидел за столиком, буравя взглядом монитор своего старенького ноутбука. Самое дорогое, что он заказывал, был обычный черный чай из бумажного пакетика. За весь день он выпивал три небольших чайничка, посадив множество желтых пятен на скатерть, и около шести вечера, пожав руку бармену, отправлялся восвояси. А на следующий день, как по расписанию, ровно в двенадцать снова стоял возле дверей с нетерпением на лице: «Ну, сколько можно ждать!». Бармен смотрел на него сквозь занавеску и медлил, мстя этому писаке за испачканную вчера скатерть. Потом, звеня связкой ключей, отпирал двери, наблюдая, как менялось лицо у этого «лимонадника» – оно становилось радостным, словно сквозь дверь он увидел близкого друга. И, проскользнув в появившуюся щель, почти бегом бежал к полюбившемуся ему столику и снова стучал своими толстыми пальцами по клавишам ноутбука.

Хозяйка гостиницы и ресторана была женщиной, приятной во всех отношениях, и она питала большую слабость к творческим людям. Любой, кто хотя бы умел держать в руке кисть, уже казался ей талантливым художником, а если кто-то был хоть чуть-чуть похож на писателя, она готова была кормить и поить его бесплатно. И если бы не строгий муж, в ее ресторане никогда бы не было прибыли. Но вот этому постоянному гостю она все же велела подавать чай по себестоимости, и муж, посмеиваясь над милой слабостью жены, согласился. Шесть лет тому назад этот поглотитель чая подарил ей свою первую маленькую книжку с романтичным названием «Хранитель голубого неба». Ее супруг, лишенный таких тонких чувств, иронизировал: «Хранитель голубых задниц и розовых устремлений». Ему казалось, что все эти творческие люди – конченые педрилы или что-то вроде этого. Но после одного случая, когда молодой автор на его глазах защитил девушку от подвыпившего и озабоченного мужика, разбив тому в кровь все лицо, мнение его конкретно об этом писаке кардинально изменилось, после чего тот стал-таки получать чай по себестоимости.

Он приходил почти ежедневно на протяжении нескольких последних лет, и если вдруг около двенадцати он не появлялся возле дверей, официанты даже начинали беспокоиться. За это время он стал для них неотъемлемой частью интерьера. И когда через несколько дней он снова стоял у дверей, все радовались, что с ним все в порядке, и расспрашивали, где он был и что делал.

Когда вышла его вторая книга, весь коллектив ресторана скинулся и подарил ему громадный торт с надписью «К чаю». Автор был очень тронут, всем казалось – еще немного, и он расплачется, но этого не произошло. Он заказал всем шампанского, а себе водки, и они выпили за достижение номер два. Через день он уже опять сидел за излюбленным столиком, медленно пил свой чай и о чем-то думал, витая в каких-то своих, только ему известных далях.

Третью книгу он закончил перед самой зимой, после чего напился до беспамятства и кричал всем собравшимся: «На хрена это кому-то надо! Все, поставлю на этом точку!» А потом снова сидел за столиком, склонившись над компьютером.

Четвертая книга продвигалась очень долго, ему казалось, что он не закончит ее никогда. И сколько у него было радости, когда он держал в руках первый авторский экземпляр! Небольшая белая книжка была для него по ценности равной самому большому в мире бриллианту, и то в тот момент он вряд ли поменял бы ее даже на бриллиант, ведь в ней была часть его души, его жизни.

Однажды в ресторан зашел посетитель, которого раньше здесь никогда не видели, и поинтересовался, где можно встретить такого-то. На что бармен молча указал рукой в сторону столика, за которым колдовал писака. Незнакомец подошел к нему, они поздоровались, тот подсел и тоже заказал чай. На что бармен подумал: «Ставлю один к тысяче, он тоже из этих», – и не ошибся.

О чем шел разговор, бармену расслышать было трудно, до него долетали лишь отдельные фразы. Писака смущенно говорил: «Да не достоин я ее, на фиг она мне нужна!» Незнакомец убеждал его: «Да ты думаешь, что говоришь? Ты знаешь, какие люди ее получали?» – и начинал перечислять известные всему миру имена. «Да тебя никто и не спрашивает, просто мы ставим тебя в известность. Может, ты ее еще и не получишь». Потом разговор стал тише, и вскоре незнакомец поднялся и, не рассчитавшись за чай, ушел, оставив огорошенного автора сидеть одного за столом. Он стал весь какой-то напряженный и неестественный; посидев еще немного, он сложил свой компьютер, подошел к стойке и с испуганно-удивленным лицом сказал: «Меня на литературную премию выдвинули имени какого-то писателя, а я его даже не читал. Надо будет книжку достать».

Уже месяц писака не мог прийти в себя после неожиданной новости, удивляясь, почему именно ему выпала такая честь – ведь он не сделал ничего особенного, что потрясло бы литературный мир, да и кто его в этом мире знает, может, несколько тысяч человек в их маленькой стране, и все. Жуткое смущение овладевало им, а вместе с ним появлялись другие мысли: «А почему бы и нет? Чем я хуже других?» Однако, будучи человеком честным и критичным по отношению к себе, он отвечал этим мыслям: «Совсем обалдел, Достоевский хренов!» Но мысли о премии не давали спать, не говоря уже о том, что он за все это время не написал ни строчки.

Он держал в руках письмо и не знал, радоваться ему или плакать: текст ясно говорил, что его выдвинуло на премию общество литераторов, и он награжден золотой медалью за вклад в современную литературу.

На следующий день в ресторане опять появился незнакомец, что впервые принес эту новость. Из за столика доносились фразы: «Да у меня и костюма-то нет! Никуда я не поеду, и не читали меня там!», после чего: «Кто говорит, что не читали? Читали! Мы все равно тебя наградим, тут, на месте, торжественно и красиво!», а потом: «Ну ладно, я постараюсь».

Вернувшись из Праги, где проходило награждение, он первым делом пришел в ресторан в своем красивом дорогом костюме, по-особому повязанном галстуке и продемонстрировал всем блестящую под золото медальку. Все уважительно передавали ее друг другу из рук в руки.

Вечером в ресторане собралось немыслимое количество народу, все знакомые жаждали поздравить его с наградой и выпить за его счет. Многие даже не знали, что за награду он получил, просто был хороший повод.

Постепенно все разошлись, Писака сидел один возле стойки напротив бармена и, выпивая очередную порцию водки, выглядел не очень радостным. А потом, поддавшись какому-то внутреннему порыву, сказал бармену: «Знаешь, а я ведь, дурак, и вправду поверил, что меня там читали!» – и он мотнул головой куда-то в сторону – «А там, на награждении, их президент-профессор вдруг подходит ко мне и говорит: «Вы так хорошо пишете про развлечения молодежи, все эти дискотеки – зачитаться можно!» Я, конечно, кивнул, не стал его разубеждать, что я в жизни про дискотеки и развлечения молодежи не писал. Вот такая хренотень получается!»

Писака выпил еще водки, посидел немного, окидывая взглядом ресторан, как бы прощаясь, и ушел. Больше его никогда здесь не видели. Пытались о нем разузнать – где он, как живет, пишет ли еще, но бесполезно. Видно, награда эта была ему не в радость, и что-то очень важное в нем ушло.

Медвежий угол

Вертолет взбивал винтом низкие облака и, казалось, висел на одном месте. С любопытством и страхом я напряженно смотрел через плечо пилота в это белое непрозрачное месиво и вспоминал, что несколько дней назад один Ми-8 где-то здесь разбился. Видя мое напряжение и круглые глаза, бортмеханик постарался успокоить: «Не бзди! Мы летим не по ущелью, а над скалами!». Еще мгновение – и машина вырвалась из туманного плена, в глаза ударило солнце, а внизу переливался крутыми волнами Тихий океан. От восторга у меня перехватило дыхание – с одной стороны огромные крутые скалы, покрытые редкой зеленью, а с другой безбрежные дали океана.

Пальцы пилота еле заметными движениями нажимали на рычаге управления какие-то кнопки, выравнивая в воздухе машину, в которую с яростью били потоки ветра.

«Скоро будем на месте», – повернулся ко мне пилот и указал в сторону берега: «Ну, как? Видел где-нибудь такую красоту?!» Я отрицательно покачал головой.

Еще полчаса машина летела низко над водой, потом накренилась набок и повернула к берегу, откуда через ущелье, разрезавшее эту неприступную стену из громадных скал, вытекала река.

Казалось, еще немного, и вертолет зацепит винтом за узкие, обрывистые склоны. Было похоже, что еще чуть-чуть, и адреналин начнет выделяться мне прямо в штаны.

Бортмеханик, который сам напряженно наблюдал за полетом, снова постарался меня успокоить уже привычным «не бзди». Правда, сейчас он явно сказал это не только для меня, но и для себя.

Пятнадцать минут напряжения – и стены раздаются в разные стороны, под нами изумрудное озеро, подернутое дымкой тумана. Не могу наглядеться на окружающую красоту, здесь все не так, как у меня дома. Через минуту картина за окном снова меняется, и вдали за снежными жерлами вулканов снова появляется океан.

Вертолет ныряет с высоты вниз и плавно приземляется у берега небольшой реки. Винты еще немного со свистом вращаются, и наступает непривычная тишина.

Деревянное строение с низкой дверью и потолком, до которого можно запросто достать рукой, было одновременно и клубом, и столовой, а вечером после путины превращалось в спальню на двенадцать человек. Нас здесь ждали. По центру стола стоял огромный котел с супом, хлеб на тарелке был нарезан по-русски, толстыми аппетитными ломтями, и, конечно, литровая бутылка с прозрачной жидкостью сразу притянула мой взгляд: этикетки на ней не было, но телепатически я почувствовал, что там внутри.

После взаимных приветствий рыбаки расселись за столом и засыпали меня вопросами. Им было интересно увидеть здесь нового человека, ведь до ближайшего населенного пункта отсюда километров двести. Во время путины их забрасывали сюда вертолетом, и два с половиной месяца с раннего утра до позднего вечера они вылавливали красную рыбу, разделывали ее, забивали небольшие бочонки красной икрой, а тушки солили или вялили под солнцем, прикрепив специальными металлическими прищепками. Издали она напоминала сотни сушащихся семейных трусов.

Я, как умел, рассказывал про жизнь в Риге, пытаясь ничего не преувеличивать. Оказалось, что некоторые из них бывали в Латвии и вспоминали об этом с удовольствием, один – его звали Павел – был даже два раза. Он выделялся среди других рыбаков большим ростом, был широк в плечах, а через его лицо с правой стороны пролегли три огромных рваных шрама, словно кто-то провел острыми вилами. Изуродованное лицо отталкивало и притягивало одновременно, а когда он поворачивался левой стороной, казалось, это совсем другой человек.

«Ладно болтать, давай, что ли, по одной», – сказал бригадир, мужик лет шестидесяти пяти, и потянулся к бутылке. Но прежде чем разлить по стаканам, он открыл подаренный мною рижский бальзам и плеснул внутрь сосуда грамм пятьдесят, объявив окружающим: «Сделаем коньяк!»

Мне никогда не приходилось пить чистый спирт с бальзамом, но после некоторых инструкций я опрокинул в себя содержимое стакана, задержал дыхание и сразу закусил огромным бутербродом с красной икрой. Внутри меня, казалось, загорелся огонь, но вскоре он разлился приятным теплом по всему телу. Все с любопытством смотрели в мою сторону и уважительно закивали головами, почувствовав во мне своего. Потом мы выпили еще по стаканчику и вышли на улицу перекурить. Поскольку я не курю, мне захотелось дойти до берега океана, потрогать рукой его воду. Но только я сделал попытку пойти за сараи для рыбы, как меня окликнули, показав жестами, чтобы я возвращался. Нехотя я двинулся обратно.

«Тут тебе не Рига. Сделаешь неверный шаг – и враз станешь, в лучшем случае, на меня похож!» – сказал мне парень со шрамом. Я непонимающе посмотрел на него. «Медведица вокруг лагеря ходит, наглая совсем стала, если бы не собаки, давно бы уже в сарае рыбу уплетала», – объяснил он мне. – «Караулит она нас, зазеваешься – обедом станешь».

Я присел рядом с ним на самодельную скамейку – широкую доску, прибитую к двум деревянным чуркам, и постарался завязать разговор: «А метки у тебя от медведя остались?» Видно, эта тема была ему не по душе, и он нехотя сказал: «Да уж, оставил память о себе на всю жизнь». Потом сделал глубокую затяжку, поднялся и зашел обратно в балок. На его место присел другой, более разговорчивый, и я задал ему тот же вопрос о шрамах на лице Павла. «Паша у нас мужик крутой», – начал рассказ мой новый знакомый, Серега.

«Отслужив в армии, он решил остаться на Камчатке, ему нравилось здесь все, и люди, и природа. Через пару лет он встретил свою любовь, Веру. Ростом она чуть-чуть не доставала до его плеча, по сравнению с ней он казался просто огромным, но был очень добрым и нежным. А если кто на его Веру не так посмотрит, быть беде. Поженились они через год, а еще через год она родила ему двух пацанов, да не каких-нибудь дохляков, а таких маленьких богатырей, каждый – копия папаша. В роддоме все смотреть бегали, как такая маленькая мама родила такое чудо. Потом, вдогонку, годика через полтора, преподнесла еще и дочку.

А потом эта проклятая рыбалка. Кто в наших краях рос, с детства знают – на рыбалку без ружья не ходят. Конечно, Паша об этом слышал, но особого значения не придавал и отправлялся за город налегке, только спиннинг да бутерброды с термосом.

Медведь как делает – он увидит тебя на другом берегу, пройдет километров пять вверх по реке, переплывет ее и зайдет со спины. Он скальп с одного взмаха снимает вместе со всем лицом. Они в зоопарке хорошие мишки и на фантиках конфетных, а в жизни звери хитрые и жестокие.

Пашка тогда с Верой на рыбалку поехал; никогда ее не брал, даже присказка есть – нельзя брать баб и рыбу на закуску, а он взял.

Медведь вначале на Веру набросился, она за спиной у Павла стояла. Он ее лапой как ударил, она метра на три отлетела. Потом принялся за него. А Пашка, как увидел свою жену бездыханной, сам на медведя бросился, у него финка была здоровая такая, вот он с ней на бурого и пошел. Какая битва там была, никто не знает, нашли его в объятиях мертвого медведя. Думаю, косолапый перед смертью усрался, – он же, дурак, не знал, что за Верку Павел и льва бы загрыз», – закончил рассказчик. «Жалко Веру!» – промолвил я. «А че ее жалеть, полежала в больнице месячишко, а потом через год снова ему родила. Это Пашка месяца три отходил, а бабы живучие, их просто так не укокошить», – обрадовал меня напоследок Серега.

Снова загудел двигатель вертолета, засвистели его лопасти, и машина оторвалась от земли. Внизу стояли люди, махая нам на прощанье, каждый со своей неповторимой судьбой и своим счастьем. Мы с ними никогда больше не увидимся, и от этого становится щемяще грустно.

Пень

Интересное слово такое – Сибирь. Одни при этом слове представляют бесконечные вагоны-теплушки с сотнями заключенных, для других это буровые вышки, нефть, газ, для третьих просто название на карте с редкими вкраплениями городов в бесконечной тайге. Особенно здесь, в полудохлом Старом свете, где кичатся своими либеральными законами, непонятен и страшен тот далекий мир, где слово «педераст», или как там их называют покороче – «пидер», никогда не заменят на красивое слово «голубой» или «человек нетрадиционной ориентации», там пидер всегда будет пидером. И так в отношении многих других слов и людей, там всё называют своими именами. Да и люди там совершенно другие – если ты кому-то не нравишься, он не будет растягивать свои губы в фальшивую американскую улыбку, его лицо будет настоящим.

Он уехал в ту далекую страну не за деньгами, хотя платили в те времена там больше чем где-либо. Его личная жизнь в Риге треснула, и он, отколовшись от уже бывшей семьи, укатил за Урал. Там в небольшом городке поступил на курсы экскаваторщиков, за три месяца их закончил и принялся копать сибирскую землю для газовых и нефтяных труб.

Их сажали в вертолет и закидывали на десять дней за несколько сотен километров, где их домом становились будки на колесах, в каждой из которых размещалось по пять-шесть человек. Одни валили вековые деревья, другие срезали с них ветви, третьи копали на экскаваторах и рулили на бульдозерах. Такая бригада из тридцати человек была единым организмом, каждый вкалывал на совесть, но у каждого был свой характер и своя история.

То, что чеченец Руслан кого-то там у себя в горах отправил к праотцам, здесь знали все. После отсидки большого срока он не стал возвращаться домой, где его ждала кровная месть, а прикатил сюда. Татарин из Казани орудовал бензопилой на загляденье, под его рукой вековые деревья валились туда, куда он хотел. А непререкаемый авторитет дядя Коля закапывал на своем бульдозере громадные стальные трубы, он вообще говорил мало, но его слово было законом. Если где-то в округе возникала проблема, хоть за триста километров, к нему приезжали советоваться, как поступить. Ни один волосок не падал ни с чьей головы без его разрешения, но он и вправду был справедлив, за беспредел наказывал похуже любого суда. Поэтому бывшие уголовники (которые очень часто превращались в не-бывших) подчинялись его слову беспрекословно. А те, кто всегда был в ладах с законом, просто его уважали.

Первый и единственный раз дядю Колю посадили еще в шестьдесят пятом. Он был подающий надежды спортсмен, боксер-тяжеловес, и выступал за Советскую Армию, куда его призвали служить. Один молодой офицер на свою беду как-то его очень обидел, и Коля с одного удара уложил его на месте. Если б тот не отдал богу душу, может, все решилось бы по-другому, а так – трибунал, учитывая все обстоятельства, вкатил ему десять лет строгого режима. Это было и не много, и не мало, но уже в лагере, где царили свои законы, он постоянно добавлял себе срок или, как у них говорили, «раскручивался». Но в конце концов ему все же удалось выйти, а далеко уезжать от места, где он сидел, не стал, так и остался здесь. Правда, раз в году улетал навещать престарелую мать где-то в центральной России.

Вечером, после грохота экскаваторов и мощного рокота бульдозеров, наступала сумасшедшая тишина. В воздухе висело противное жужжанье гнуса и раздавалось вечернее пение птиц, которые пришли в себя после непривычного для них шума, а откуда-то издалека доносился рев медведя. Днем, казалось, все спряталось, а к вечеру стало понемногу оживать.

Вокруг застучали металлические краники подвесных рукомойников, люди смывали с себя пот сегодняшнего дня, уже заранее мечтая сходить в баньку, когда вернутся на Большую землю.

Повар Равшан, узбек, сам мечтал работать на бульдозере или просто валить лес, но однажды имел неосторожность приготовить плов и какой-то суп, чтобы похвастать, какая вкусная у них, узбеков, кухня. Дяде Коле, как и всем остальным, так понравилось, что бедолаге перешли в управление самые большие в тайге кастрюли и поварешки. Но зато народ был доволен и стряпню его нахваливал.

За столом сидели строго в соответствии своему положению в бригаде: во главе дядя Коля, а уже потом все остальные. Этот порядок пришел еще из тюрьмы, только теперь рядом с ним сидели не те, кто блатовал, а те, кто хорошо работал. Умникам, которые пытались принести в этот мир воровские законы, он внятно разъяснял, чем это для них кончится, намекая, что здесь и дерево может не так упасть, и бульдозер может случайно наехать. Они или уезжали, или становились командой.

Ринат из Казани приехал в тайгу заработать побольше денег, за этим сюда, в общем-то, все и приезжали. Но где-то там, у себя на родине, нахватался дурных манер. Работать он начал неплохо, и вел себя вроде смирно. Но потом из него вдруг полезла такая блатота, словно он всю свою недлинную жизнь, начиная с рождения, в тюрьме провел.

Сидели они однажды за столом, а он «поливает»: «Да у нас в Казани не то что где-то в другом месте, и мужики круче, да и вообще мы, татары, всю Россию имели, поэтому вы все немного на нас и похожи».

У чеченца Руслана стали загораться глаза, и другие не по-хорошему напряглись. Повар Равшан не выдержал, отчего начал говорить с сильным акцентом: «Нехорошо говоришь! Помолчи лучше!» Но того поперло: «А вы там вообще чурки!» Равшан недоуменно посмотрел в сторону дяди Коли, тот показал глазами – мол, успокойся. Много еще чего дали сказать Ринату, а когда он закончил, дядя Коля, ковыряя спичкой в зубах, лениво так спросил: «А как там пень ваш знаменитый?» Ринат недоуменно посмотрел в его сторону: «Какой пень?» – «Ну, как же! Главная ваша достопримечательность!» Тот опять недоуменно пожал плечами: «Какая достопримечательность!? Какой пень?» – «Да тот самый, на котором покоритель Сибири Ермак стоял, когда такие, как ты, у него отсасывали!» Тридцать человек ржали так, что казалось, листья осыпятся с деревьев. А «крутой» Ринат после этого случая отправился восвояси, потому что история эта облетела всех, а таких здесь не уважают.

Забытые розы

О, эти случайные встречи! Иногда они переворачивают нашу жизнь с ног на голову, превращаясь в бурные романы. А иной раз мы отделываемся легким сексом, о котором с удовольствием вспоминаем на следующий день, чтобы потом забыть о нем навсегда. Но если когда-нибудь ты случайно встречаешь ту, с которой тебя связывает всего лишь приятное воспоминание, это может кончиться неизвестно чем.

Шел легкий снег. Она стояла на улице возле маленького салона в Старом городе и курила тонкую длинную сигарету. Он узнал ее сразу – те бурные встречи лет шесть назад, которые прервались так же неожиданно, как и начались, забыть было невозможно. Там не было никакой любви, но был юмор, короткие свидания и совсем немного секса. Но зато какого!

В первую встречу он подарил ей огромный букет, который в этот же вечер стоял у широкой постели в ее спальне, и двадцать пять роскошных роз наблюдали за белеющими в полутьме извивающимися молодыми телами. Потом было еще несколько на редкость страстных ночей, а потом они просто перестали видеться – как говорят, «расстались друзьями». Позже через общих знакомых он узнал, что она вышла замуж, слегка расстроился, но вспомнив, что сам уже три года как женат, успокоился, мысленно пожелав ей счастья. Иногда он вспоминал ее, вернее, ему о ней напоминали – видели там-то, передавали от нее приветы, он благодарил – и забывал.

Эвия увидела Женьку, отбросила сигарету и, обвив его шею руками, впилась ему в губы долгим, сладким поцелуем с запахом коньяка и шоколада. Он был немного удивлен и сильно обрадован таким жарким приемом на перекрестке двух улиц. Дверь салона приоткрылась, оттуда показалась еще одна симпатичная женская головка и проворковала: «Эвия, отпусти прохожего!» Та оторвала свои губы от Женькиных, посмотрела ему в глаза и сказала: «Это мой прохожий».

В салоне праздновали чей-то день рождения, он выпил со всеми за чье-то здоровье и выскользнул за дверь, шепнув Эвии на всякий случай, где его найти.

Ночной бар с метким названием «Мираж» открылся совсем недавно. Тут все мигало, вокруг шестов крутились полуобнаженные девчонки, а спустившись по узкой лестнице вниз, ты оказывался под старинными подвальными сводами. Здесь, на небольшой сцене в виде рулеточного стола, длинноволосый барабанщик наяривал восточный ритм на нескольких барабанах, а глубоко декольтированная скрипачка сексуально водила смычком по инструменту. Разомлевшая публика внимала томным звукам и потягивала через трубочки разноцветные коктейли. Здесь было шумно и весело.

Женька устроился в глубине зала за огромной колонной из красного кирпича и заказал себе джин с тоником. Зазвонил телефон, барабаны и скрипка не давали расслышать, кто звонит, Женька быстро поднялся наверх из подземелья и вышел. В трубке радостно зазвенел голос Эвии: «Я тебя вижу!» И он увидел, как она машет ему с другой стороны улицы.

Официант поставил перед ней ее любимый виски с одним кубиком льда и стакан колы. Они выпили за встречу до дна и заказали еще. Вскоре у них появилось ощущение, словно они не виделись всего пару дней. Но, как оказалось, за эти «пару дней» она успела пару раз выйти замуж и развестись.

Эвия почти не изменилась, стала только еще лучше, превратившись за это время в зрелую женщину. Женька смотрел на ее вкусные, пухлые губы и, вспоминая, представлял, как она замечательно умеет ими пользоваться. Она, как будто подслушав его мысли, потянулась к нему, дотронулась губами до его щеки и прошептала: «Нам нужно чаще видеться». По Женькиной спине пробежали мурашки желания.

Она рассказывала ему о том, где успела побывать за эти годы, упомянула вскользь о своих бывших мужьях и о новом друге, который как раз в это время пробирался где-то по тропам Индии, и о том, что сейчас ей было просто жутко одиноко.

Джин-тоник привел сознание Женьки как раз в то состояние, когда хочется кого-то пожалеть, прижать к себе и задрать чью-нибудь юбку, и он уже начал разрабатывать план действий, как вдруг услышал радостный голос Гриши: «Как ты здесь очутился? Давай накатим по одной!» Конечно, другу он был рад всегда, но его сегодняшнее появление спутало все планы на вечер. За столом их было уже трое.

Ценитель женской красоты и известный волокита Гриша изо всех сил старался произвести впечатление на Эвию. Она внимательно его слушала, смеялась его шуткам и, казалось, даже немного им увлечена. Женька пил джин и молчал.

Когда Грише уже казалось, что сегодня вечером он будет праздновать очередную победу, Эвия вдруг повернулась к Женьке и просто сказала: «А я ведь твой запах помню до сих пор. Я все помню!»

Гриша от неожиданности чуть не поперхнулся и, сделав большой глоток виски, притих. А вскоре куда-то заторопился и, пообещав вернуться, убежал, не попрощавшись.

Барабан и скрипка не навевали романтического настроения, они, скорее, не давали заснуть.

– Ты меня вспоминал?

– Два раза.

– А я вспоминаю тот букет роз очень часто. Мне никто не дарил таких цветов… Их, наверное, было штук сто?!

Женька улыбнулся и сделал вид, что пытается вспомнить, сколько же там было роз, хотя на самом деле он даже не помнил, когда он их ей дарил.

– Поехали ко мне, я сегодня одна.

Они ехали к ней и по дороге на заднем сидении такси безумно целовались. И теперь уже он говорил ей, что они должны чаще видеться. Эвия, соглашаясь, кивала и закрывала его рот новым поцелуем.

Утром у нее на кухне они выпили по чашке кофе и очень нежно попрощались до следующего раза.

Больше они не встречались никогда.

Мишенька

Она ждала его всегда. Просыпаясь ночью, Вера думала о нем, представляя, как он сейчас один ведет многотонную машину, и не засыпала до самого утра, молясь про себя, чтобы ее Михаила хранил Господь. Их девочки уже почти выросли, одной было семнадцать, а другой вот-вот должно было исполниться четырнадцать.

Ее мужа всегда преследовали неудачи – то у него уворуют часть груза, то сопрут запасное колесо, и за все за это ему приходилось рассчитываться своей зарплатой. Она на это не сетовала, наоборот, еще больше жалела своего мужа, что ему приходится так вкалывать.

Однажды после долгого рейса он еле дошел до дому – где-то в позвоночнике сместился диск. Всю ночь он стонал от боли, а утром она, поддерживая его под мышки, еле довела до врача. Там ему сделали пару обезболивающих уколов, выписали лекарство и отправили домой.

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию книги.

«Записки современного человека и несколько слов о любви» » Владимир Гой » Современная русская литература

Владимир Гой Записки современного человека и несколько слов о любви (сборник)

* * *

Полет (вместо предисловия)

Единственная

Плохой выстрел

Внутренние органы

* * *

Временное увеличение

Дорогая тарелка

Технология

Деньги – не главное

Дорогая

Командировки

Спасительный поцелуй

Награда

Медвежий угол

Пень

Забытые розы

Мишенька

Владимир Гой
Записки современного человека и несколько слов о любви (сборник)