Владимир Гой

Стёртые времена

Ты за всё меня прости, ладно? Вадим Егоров «Ланка»

Генрих тяжело поднялся с прибрежного валуна, не отрывая взгляда от моря. Потом повернулся и пошёл к машине, которая стояла за дюной. Сразу поехать не смог, глаза застилали слезы. Вскоре он опять вышел из машины и поднялся на дюну. Там долго стоял и вслух о чём-то разговаривал сам с собой.

С севера прилетел ветер и поднял на море волну, заодно высушив его слёзы. Небо затянуло тучами, солнце скрылось. Снова пошёл дождь. Генрих не уходил, а просто стоял и смотрел куда-то вдаль, словно пытался заглянуть за горизонт.

И только когда окончательно вымок и его стало трясти от холода, он вернулся к машине, завёл мотор и медленно поехал по узкой лесной дороге к шоссе, а там уже нажал на газ, и машина понеслась в город.

Домой возвращаться не хотелось, он чувствовал себя виноватым перед всем миром. Поэтому поставил машину возле своего подъезда и пошёл в бар у берега моря.

Ветер разгулялся ещё сильнее, заставляя морскую волну биться о берег и длинным языком дотягиваться почти до кустов цветущей вербы. На пляже никого не было, погода разогнала редких в это время отдыхающих по домам.

Застегнув куртку под самое горло, Генрих вышел на пляж и пошёл к бару, обдаваемый мелкими брызгами, которые ветер срывал с пенных бурунов.

В баре никого не было, кроме молоденькой официантки и бармена. Он заказал виски, какого-то сока и, сидя возле окна, улетел в своих воспоминаниях на многие годы назад. Лишь изредка возвращаясь в настоящее, он заказывал очередную порцию и снова погружался в прошлое. Перед глазами, как в кинематографе, беспорядочно всплывали картины из его жизни.

Глава 1

На улице почти над каждым домом развевались новые двухцветные флаги независимой Латвии, которая делала вторую попытку обрести независимость. Один из них гордо реял над дворцом президента. Андрей-хохол посмотрел куда-то вверх и задумчиво сказал:

– Да, мало нас щирых латышей осталось!

Вся компания залилась смехом.

За последнее время возникло ощущение, что всё вокруг менялось к лучшему, в жизни появилось что-то новое, не совсем понятное, но, казалось, наступит удивительно счастливое время. Андрей предложил:

– А не выпить ли нам по рюмочке пива?

Возражений не последовало, и вся компания быстрым, почти строевым, шагом отправилась к самому ближнему кафе под названием «Lasīte» – капелька. Здоровенный швейцар пробкой стоял в дверях, и обойти его можно было только за небольшую мзду из двух-трёх нововведённых латвийских рублей – «репшиков». Нам это было не в новинку, поэтому, без сожаления расставшись с входным налогом, мы прошли в один из укромных закутков ресторанчика.

Заказ был постоянный: водка физ и джин-тоник. Официантка посмотрела на нас с сожалением:

– Есть только бальзам и тминный ликёр.

Янка Имакс не выдержал и пошёл к бармену пошептаться. Вскоре он вернулся с оттопыренным внутренним карманом пиджака:

– Всё в порядке, слышите, как булькает?

Мы довольно заулыбались.

Когорта барменов и официантов всегда пользовалась привилегиями в питейных заведениях. Мы были своего рода советскими бизнесменами. И если кто-то из коллег приходил в бар, ты по возможности его потчевал чем-то редким, чего не было в меню.

Андрюха вместе со своим старшим братом, кроме работы официантом, уже лет пять подпольно шил джинсы под модными лейблами и приторговывал ими на Чиекуркалнском рынке по выходным, после которых его кошелёк раздувался от нововведённой валюты. Поэтому он покровительственно объявил:

– За мой счёт! – и не услышал в ответ ни одного возражения.

Бальзам мы пили из маленьких рюмок, а водку незаметно от посетителей разливали в кофейные чашки, запивая всё это кислым яблочным соком, которого в молодой республике было пока предостаточно.

Одноглазый Рамиль был весёлый выпивоха и мастер подраться. После нескольких рюмок он стал посматривать по сторонам своим зорким глазом, явно выискивая соперника. Второй его глаз, стеклянный, смотрел прямо на меня, и сделан он был настолько профессионально, что порой казалось, что Рамиль видит им тоже. Не удержавшись, я спросил:

– Что уставился?

Чёрный глаз горца повернулся ко мне:

– Да не на тебя я смотрю, видишь, в углу сидят, ну такие, душные.

Янка, наш постоянный арбитр, сразу вмешался:

– Не порти вечер, сиди и пей.

И Рамиль послушно осушил ещё одну чашечку импровизированного кофе.

Я сидел, пил и чувствовал, что наша бесшабашная молодость летит к чему-то непонятному, совершенно другому. И не знал, как мне к этому относиться – бояться или радоваться.

Вышли мы из ресторанчика уже ближе к полуночи в хорошем подпитии и великолепном настроении. Вот тут-то нас и ждали как раз те душные, на которых показывал Рамиль.

Я первым получил по физиономии резким, но непрофессиональным размашистым ударом, отчего сразу оказался на булыжной мостовой. Из глаз брызнули слёзы, и я даже не почувствовал, как тонкий твёрдый нос чьей-то туфли со всего маху врезался мне в бок. Такому же неожиданному нападению подверглась вся наша четвёрка. Второго удара не последовало – я успел перехватить ногу и дёрнуть её на себя. Незнакомец поскользнулся и рухнул на землю, крепко ударившись головой об оловянную водосточную трубу. Я вскочил и со всего маху добавил ногой ему по голове, как по футбольному мячу. Мой нежданный враг, не шевелясь, лежал под трубой, а сверху на него текла дождевая вода.

Рамиль в это время показывал своему противнику уроки карате, которое профессионально изучал в течение многих лет. Сейчас он применил один из своих любимых приёмов, и хулиган распластался посреди улицы. Остальные трое бросились бежать, крича нам:

– Русские свиньи, оккупанты!

Вначале захотелось их догнать и окончательно объяснить, что к чему. Но Янка нас удержал:

– Ребята, я таких повёрнутых знаю, у них с башкой не всё в порядке!

Мы победили, но это не принесло нам никакого удовлетворения – была бы эта драка из-за женщины, а так – чёрт знает из-за чего! Потом мы привели в чувство этих горе-вояк и поставили перед выбором: пойти с нами выпить или получить ещё «банок». Они согласились на выпивку.

Следующим пристанищем было легендарное кафе «13 стульев» на Домской площади. Наших побеждённых звали Вилнис и Юргис. Они сидели, тесно прижавшись друг к дружке, и смотрели на нас непонимающим взглядом, ожидая, что же будет дальше.

Перед ними поставили по целому стакану водки, и Рамиль в приказном порядке, сверля их своим чёрным жёстким глазом, объявил: пить до дна, словно это был не стакан, а рог для вина с его родного Кавказа.

Мне даже стало их немного жаль – они были моложе нас лет на десять, и только боль ушибленного ребра не давала возможности быстро их простить. В них чувствовалась закалка предков – морщась, не переводя дыхания, они одновременно выпили до дна. Рамиль на этом не остановился и заказал им ещё по стакану, а нам – по пятьдесят грамм водки. У парней была безвыходная ситуация, и они снова выпили до дна. Потом Рамиль негромко сказал:

– Вы понимаете, что мы могли бы вас просто закопать, но делать этого не будем, если вы скажете по-честному, зачем всё это было.

Вилнис, кучерявый блондин с осоловевшими, уже не голубыми, а серыми от темноты в баре глазами, почти торжественно произнёс:

– Мы из организации «Гром и Крест».

Мы удивленно вытаращили на них глаза, и Янка спросил:

– И чего, вы грабите прохожих?

От алкоголя у того развязался язык, и, наверное, показалось, что он среди своих:

– Мы хотим очистить Латвию от иноземцев!

Рамиль посмотрел на меня взглядом, в котором явно читалось: «Может, пойдём добьём?» Я отрицательно покачал головой и поинтересовался у борца за чистоту нации:

– А кто у тебя папа и мама?

Он честно признался:

– Мама – латышка, а папа – русский.

Тут мы все засмеялись. Янка грустно посмотрел на него и спросил:

– А папаню ты тоже того, бубенишь?

Тот насупился и ничего не ответил.

– Вот такая фигня, если у тебя один предок не латыш, то всю жизнь надо доказывать свою лояльность.

Потом я почему-то сказал:

– Знаете, ребята, идите-ка по-хорошему домой и прочистите себе мозги. На первый раз прощаем, а если ещё раз случайно пересечёмся – точно закопаем!

Национально озабоченные юнцы осторожно поднялись со своих мест и стали протискиваться к дверям между плотно стоявших столов.

Мы ещё выпили на прощание по рюмочке Рижского бальзама с кофе и стали собираться по домам. Завтра надо было на работу.

Глава 2

Ох, этот легендарный бар «Ленинград»! В нём собирались самые эффектные женщины города и будущие криминальные авторитеты. Каждый выход на работу в бар был всегда связан с новыми, не всегда приятными приключениями. Можно было подцепить на ночь классную девочку, а после работы получить нож в бок от ревнивого бандита.

Да мы и сами были не лыком шиты, но держались довольно осторожно. Под моей барной стойкой лежал добротный немецкий браунинг одной из последних моделей, который не было проблемой достать через нужных людей. Это было необходимой мерой предосторожности. Основная задача – чтобы он оставался «чистым» и из его ствола никого не отправили на тот свет.

Старый мир перевернулся, и на сцене дикого времени появились ранее невиданные персонажи. Поэтому и мы были готовы к любому повороту дел. Конечно, убивать никого не хотелось, но если бы пришлось защищаться, каждый из нас, возможно, нажал бы на этот чёрный воронёный курок.

Публика, которая приходила в последние дни старого режима, постепенно исчезала, и её место занимала другая, более наглая, денежная и продажная.

Мы становились точно такими же, им под стать, стараясь ободрать этих новоявленных нуворишей по полной программе. При заказе коктейлей в стакан вместе с соком шло ровно полпорции алкоголя, а они пили и бахвалились между собой, насколько они крепкие мужики, и делились своими подвигами на новом поприще: кто-то торговал уворованными где-то станками, а то и оружием, кто шил, а кто-то снимал дань и с тех, и с других.

Мы с лакейскими улыбками покачивали головами и делали им всё новые и новые коктейли. А они распалялись от собственного величия в новом мире и начинали нагло через стойку требовать ещё выпивки:

– Давай по-быстрому налей ещё!

Многие из них даже не подозревали, что иногда эта елейная улыбка может превратиться в нечто совершенно другое и придётся удаляться не через парадный выход на своих двоих, а волоком через чёрную лестницу. Поэтому те, кто уже хоть раз совершил такое небольшое путешествие, сдерживали своих начинавших зарываться товарищей.

Зал был забит до отказа, клубы дыма, подобно серым облакам, висели под самым потолком, вентиляция не могла справиться с этим смогом. В конце зала на танцевальной площадке народ отрывался от души, некоторые даже не выпускали бокалов из рук.

– Генрих, сделай мне ещё один физ, – симпатичная брюнетка продвинула в мою сторону по стойке мятую купюру. Было после двенадцати, и тряска шейкером уже сильно осточертела, но кто же отказывается от денег, да ещё от такой приятной особы.

Поставив перед ней коктейль, я налил себе рюмку водки как знак того, что неделя отработана и впереди семь выходных.

– Ну что, малышка, за хороший вечер!

По именам всех запомнить было просто невозможно, и они проходили под временными прозвищами, разными малышками, солнышками, заиньками.

Я опрокинул стопку водки, а она продолжала сидеть за стойкой в надежде на продолжение сегодняшнего вечера. Словно не знала моего прозвища среди местных клиенток – Генрих-динамист, которое по большей части соответствовало действительности.

Когда зал очистился от разгорячённой публики и Янка запер за последними посетителями дверь в бар, мы сдвинули столы, разложили закуску и вылили в большую фруктовую вазу несколько бутылок водки. Это была наша традиция – так заканчивать рабочую неделю и снимать накопившуюся усталость и стресс.

Я усадил поближе к себе эту новоиспечённую подругу, пока ещё даже не зная её имени, да и не слишком интересуясь – всё равно забыл бы ровно через десять минут.

Пили по старшинству: первым отхлебнул наш метрдотель Игорь, после него чаша перешла ко мне, я любезно протянул её новой знакомой, она пригубила и поперхнулась, напустив туда слюней. Янка злобно крякнул, взял у неё вазу и вышел на мойку, оттуда послышался плеск вылитой водки, а затем – звук открываемых пробок.

Вскоре ваза вернулась, но уже до краёв наполненная коньяком. Мы довольно заулыбались – нет худа без добра. Откуда-то появился нарезанный лимон с сахаром, и по кругу пошла гигантская «Николаевка», обходя только нашу новую слюнявую подружку, ей отдельно плеснули ароматной жидкости в фужер для воды.

Пока все окончательно не захмелели, Янка перебрался через высокую спинку мягкого кресла и стал раскладывать по стопкам заработанные за сегодняшний вечер деньги. К его рукам никогда не «прилипало» лишней купюры, мы были уверены в нём на все сто. Этот вопрос не касался метрдотеля, он делил свою выручку со швейцаром, но иногда и мы в удачные дни скидывались ему на премиальные.

Брюнетка, изрядно захмелев, уже перестала обращать на меня внимание и переключилась на официанта Андрея, время от времени призывно заглядывая ему в глаза. Меня это только радовало – не придётся смываться от неё или в крайнем случае платить за такси, чтобы её довезли до дома. «Пора сваливать», – подытожил Янка, одним мощным глотком осушив чашу до дна.

Поставив столы на место, более или менее прибрав, мы пошли к выходу, оставив небольшой бардак в зале на совести ночной судомойки и уборщицы.

После часа ночи город был почти пуст, только редкие такси с жёлтыми и зелёными огоньками сновали по дорогам, развозя подгулявший народ.

Мои приятели расселись по своим машинам, кивнули на прощание друг другу, расставаясь на целую неделю, и разъехались каждый в свою сторону.

Глава 3

Понедельник – самый приятный день после недельной смены у стойки бара. Ты лежишь в постели и наслаждаешься тем, что впереди ещё целых шесть выходных. За окном каждые пятнадцать минут проносятся электрички и скрипят тормозами у ближайшей станции. Если в другое время меня это жутко раздражало, то сейчас даже как-то нравилось. Стук на кухне, возле плиты, где хлопочет с завтраком моя жена, тихие шажки наших двоих малышей, с любопытством заглядывающих в комнату в надежде, что папа уже проснулся.

Я лежу с закрытыми глазами и не подаю виду, что не сплю. Тогда ко мне подходит младший, теребит за волосы.

– Паааап, ты не спишь?

Я открываю глаза, и через мгновение мальчишки оказываются под моим одеялом, обнимая с обеих сторон. И тут на меня наваливается прилив абсолютного счастья. Мы заново засыпаем втроём, но длится это недолго.

– Вставайте, лежебоки, пора кушать!

Я вскакиваю первым – запах жареной яичницы с луком и аромат горячего кофе меня просто подхлёстывают. А братишки продолжают тихонечко сопеть, согревшись под одеялом. Наступила выходная неделя.

Ресторан «Юрас перле» нависал над пляжем, словно корабль на стапелях, готовый в любую минуту сорваться и отчалить от берега в далёкие страны. Мне он напоминал наступившее время: ты ещё полностью привязан к старой жизни, и она удерживает тебя своими незримыми канатами. Но ты уже напрягся и готовишься их порвать, чтобы идти к чему-то новому. Неопределенность пугает, ты всё равно держишься одной рукой за этот воображаемый, но надёжный стапель, как я изо всех сил держался за барную стойку, которая благополучно кормила мою семью и даже позволяла жить относительно безбедно. А тут перед тобой открывается целый океан возможностей с губительными штормами и одинокими волнами-убийцами. Но и с такими же бесконечными возможностями заработать на развале великой империи.

Этого пса мне привезли из Москвы. Чёрный, с жёлтыми носками на лапах и пятном на груди, висячими, как у спаниеля, но более короткими ушами, это был один из первых ротвейлеров в Риге. Он напоминал мне заводную игрушку, которая всё время рычит и без передышки жрёт всё, что попадётся под его чуткий нос и крепкие зубы. Не очень долго думая, я назвал его Стреем, на это короткое и звучное имя он почти сразу стал отзываться.

Мы с ним бежали по пляжу вдоль берега моря. Щенок старался изо всех сил, поскуливая и поглядывая на меня снизу вверх – вдруг я смилостивлюсь и пойду шагом. А он будет путаться у меня в ногах, пытаясь подпрыгнуть повыше и лизнуть мне руку, выражая свою любовь.

Откуда-то с неба камнем свалился большой баклан, едва не задев моего маленького друга острыми цепкими когтями, но вовремя одумался, поняв, что поднять добычу ему будет уже не под силу. И промчался над ним, на секунду накрыв своей тенью, взвился вверх и полетел в сторону моря.

Баклан напомнил мне поговорку старого друга: есть кусок хлеба – отщипывай маленькими кусочками и не пихай целиком в рот, а то подавишься.

Как приятны эти минуты, когда ты можешь медленно бежать, подставив ветру лицо, о чём-то мечтать, ощущать, что жив, полон сил, словно в этом беге к чему-то стремишься!

За моей спиной послышались быстрые, ритмичные удары кроссовок по мокрому песку.

– Привет! Что сачкуешь, бежишь, как старая баба? Давай поднажмём!

Это меня поприветствовал один из работников нашего братства из ресторана «Йома» по прозвищу Кассир. Ему было уже под шестьдесят, но его здоровью и духу мог позавидовать и двадцатипятилетний, которых он часто раскладывал вдоль дверей своего заведения за неуважительное отношение к старшим, то бишь к самому себе. Поэтому он и тренировался изо дня в день: бегал, как лось, вдоль моря, потом стучал кулаками по мешку или висел, как попугай, вниз головой на перекладине, считая, что от прилива крови к голове улучшается работа мозга. В последнее я не верил.

Я поднапрягся и рванул за ним к неудовольствию Стрея, который уже совсем выбился из сил. Через пару километров почувствовал, что мне явно не хватает воздуха, и нашёл отличный повод прекратить это соревнование на выносливость.

– Не могу так быстро бежать – щенок сдохнет.

Кассир любил животных больше, чем людей, и бросил на бегу:

– Тогда не мучай собаку, я на обратном пути вас догоню! – и рванул в сторону устья реки Лиелупе, а я развернулся и перешёл на обычный темп, с благодарностью глядя в глаза своего маленького друга: «Вот ты и спас меня от поражения в беге на длинную дистанцию!»

Уже когда я подбегал обратно к «Юрас перле», за мной послышался знакомый стук кассировых кроссовок о сырой песок. Мы с ним остановились одновременно.

– Ну что, поговорим? – загадочно поинтересовался Кассир.

– Поговорим, – в тон ему ответил я.

– Недавно встретил тут Афганца-мясника, помнишь, что в Афганистане воевал? Предлагает бригаду создать для защиты интересов.

Афганца я знал давно, он был отличным и надёжным другом. Одышка после бега у меня уже прошла, и я наблюдал за своим питомцем, который норовил сожрать какую-то обёртку.

– Какие, на хрен, интересы?! Вы собираетесь трясти начинающих бизнесменов? – без обиняков в лоб спросил я. – Может, и меня трясти будете, если что начну?

Кассир поджал губы, и даже мышцы рук у него напряглись.

– Ну ты скажешь, ты же свой!

Я, чтобы не было никаких обид, по-дружески ответил:

– Ты же знаешь, что я ночами головы не поднимаю от пишущей машинки. Пишу свои рассказы. Ты что, хочешь, чтобы я стал летописцем ваших будущих славных дел? А за себя я и сам постоять могу, ты меня знаешь!

Кассир согласно кивнул головой и перед тем, как мы пожали на прощание руки, сказал:

– Всё равно ты с нами.

– В этом можешь даже не сомневаться, – подтвердил я, и мы пошли в разные стороны.

Я шёл и обдумывал предложение, которое мне было определенно не по душе, но ожидалось уже давно. Каждый из нас выбирал себе дорогу в этом, ставшем новым и старом мире.

Первые дни недели пролетели, как один день, и на носу уже снова была пятница. Ещё два дня, и надо будет снова возвращаться к стойке, трясти шейкером, полным льда, водки и лимонного сока с яичным белком.

В воскресенье уже начинался предстартовый мандраж, как перед выходом на ринг. Перед глазами то и дело представлялись нестандартные ситуации, которые возникали почти каждый день, и их приходилось решать разными способами. В семье я был мягкий и почти пушистый, а как только за мной захлопывалась входная дверь, весь собирался, оставив там, дома, всю свою доброту и человеколюбие.

В фойе ресторана рядом с метрдотелем как гарант безопасности нашего заведения стоял швейцар Марк. Его внешний вид был безупречен: прекрасно подогнанный костюм, накрахмаленная белая рубашка и элегантная бабочка. Женщинам он нравился безумно, как и они ему. Но это совершенно не значило, что кто-то из этих любвеобильных красавиц сможет пересечь линию входа без определённой платы. Заработок и флирт тут путать было нельзя, иначе можно остаться на бобах.

В прежние времена мы почти этой же командой работали на морском вокзале, где по вечерам приходилось успокаивать разбушевавшихся докеров и моряков с ледокола «Красный», на котором служили почти все штрафники Рижского пароходства. И это, как правило, удавалось на славу, только потом всегда оставались небольшие незаживающие ссадины от чьих-то зубов на костяшках кулаков.

Глава 4

Первый день новой смены начинался вполне прилично. По ступенькам, устланным бордовым с узорами ковром, на третий этаж, где находился ночной бар, поднимались первые посетители.

На столах стояла закуска, которая входила в стоимость входных билетов: обычно это был сырный салат, какие-то канапе и минеральная вода, в лучшем случае мандариновый сок, что в то время считалось очень даже приличным напитком. Он, конечно, немного отдавал горечью, его, наверное, давили вместе со шкурками, но запивать им водку было просто отлично. Потом, ближе к вечеру, каждому клиенту выносили по пицце, которые больше напоминали ватрушки, набитые нарезанной колбасой с луком, щедро политые кетчупом, а сверху лежала нашлёпка из обычного российского сыра. Народу это нравилось, тем более что других пицц тогда и не было.

– Три физа, – Андрей положил мне на стойку первые чеки.

Я быстро посмотрел в зал, чтобы видеть, кому он их несёт.

– Там всё о’кей, три местные, постоянные.

Я быстро заполнил шейкер льдом, залил туда ингредиенты и в такт звучащей из колонок музыке принялся взбивать холодную дурманящую жидкость. Уже через минуту я наполнил до краёв три бокала, украсил долькой апельсина и поставил на стойку.

Через час все свободные столики в зале были забиты до отказа, словно сегодня пятница. И только возле барной стойки сиротливо стояли высокие мягкие стулья в ожидании какой-нибудь аппетитной женской попки.

Но тут вместо приятной незнакомки в дверях показался известный местный авторитет. Он расхлябанно, вразвалочку подошёл к стойке и через губу, словно плюнув, процедил:

– Водочки, быстро!

Конечно, если бы это была женщина, я бы, без всяких сомнений, налил ей как можно быстрее, но в его словах было столько пренебрежения и уверенности в безнаказанности, а мне это было не по душе. Андрей стоял перед входом на кухню и краем глаза наблюдал, что будет дальше. Переборов себя, я улыбнулся ему, словно увидел родного брата:

– Извините, у нас обслуживают только у столиков.

Его глаза налились злобой.

– Ты чо, не понял, чмо? – он встал на медную трубу, обрамлявшую стойку и, харкнув, набрал полный рот своей вязкой пьяной слюны и плюнул, пытаясь попасть мне в лицо. Я резко отскочил в сторону, заряд пролетел мимо и повис на гобелене за моей спиной, и в следующую секунду я наградил этого наглеца резким боковым справа в челюсть, и мне показалось, что она должна была слететь у него с салазок – удар пришёлся чуть выше, чем надо. Быстро выскочив из-за стойки, я увидел, как он уже вполне мирно лежит на спине и слегка похрапывает.

– Нокаут, – прокомментировал Андрюха. – Но от этого мудака потом можно ждать проблем.

Взяв за руки эту расслабленную, еле подъёмную ношу, мы потащили его через запасную лестницу к центральному входу, чтобы не пугать его видом мирных посетителей.

– Ни хрена себе! Это кто Митяя так окучил? – спросил Марк.

Я как-то виновато пожал плечами.

– Марк, поверь, и не собирался! Наглый, гад, и ещё плюётся! – и в двух словах обрисовал ситуацию.

– Вони будет! Как от дерьма! Да ладно, разберёмся.

Конечно, я был уверен в своей правоте, но вот получить где-то из-за угла нож в спину уж очень не хотелось. И всё равно весь остаток дня я провёл как на иголках.

Уже под закрытие наверх поднялся метрдотель Игорь и немного меня успокоил:

– Этот, когда пришёл в себя, всё завалить тебя обещал, но Марк предупредил, что если на тебя случайно кирпич упадёт или ещё что, то пускай сразу покупает себе белую простынь и забивает место на кладбище! Ну и он сразу как-то сник.

Меня наконец отпустило.

– Спасибо, Игорь!

– Не за что, всё было по делу, быдло учить надо! Марку спасибо, так что не волнуйся!

В этот вечер я приехал домой около часа ночи, меня, как всегда, ждали, и свет лампы через окно на кухне светил мне уютным маяком. Удачно прожит ещё один день.

Я дома, жена идёт в спальню, ложится и спокойно засыпает, а я сажусь к своей допотопной печатной машинке и начинаю выстукивать первые строчки своего нового рассказа, который мне навеяли сегодняшние события.

Первые несколько предложений ложатся ровно, но потом мысли разбегаются. Я смотрю за окно, где в темноте дует ветер, раскачивая уличные лампы на деревянных столбах. Блики жёлтого света гуляют из стороны в сторону.

Сегодня не пишется, я оставляю это занятие и через минуту уже нежно обнимаю самую большую свою драгоценность в жизни.

Листы с текстами разных рассказов разбросаны по всей комнате, словно я так же плодовит, как Александр Дюма. Я собираю их, складываю, скрепляю и отправляюсь к своей приятельнице Эллочке, которая живёт через дорогу от меня. Её муж – известный журналист, а она просто очень добрый человек, которому нравится то, что я пытаюсь писать.

Пока она читает, я, как нерадивый школьник, поджимаю под стул скрещенные ноги и жду её честного приговора.

Она читает лёжа, она тяжело больна и без стона не может сделать и шага. Но я для неё как окошко в непонятный для неё мир, в котором я живу.

Когда она перевернула последний лист, раздался её надсадный от вечной боли голос, обращённый в соседнюю комнату:

– Сашка, иди почитай, как писать надо!

Я краснею до ушей: она осмелилась мою писанину ставить в пример своему мужу-профессионалу! Но Сашка выходит из комнаты, на его лице нет никакой реакции на эту колкость, он забирает моё творение и уходит его читать. Мне приходится опять сидеть в напряжении, словно я ожидаю вердикт Верховного суда. Слышу его кряхтенье за стеной и приглушённый смех, мне становится не по себе.

Он возвращается с довольной улыбкой:

– Очень неплохо, я поговорю, чтобы его напечатали в газете «Юрмала».

В порыве радости я обнимаю Эллочку и долго жму руку Саше оттого, что я, быть может, увижу в газете свой первый рассказ. Это рассказ о любви и смерти с диссидентским названием «Невозвращенец». До этого я видел только короткие заметки о себе на доске объявлений в управлении торговли, где всю нашу смену клеймили за драку с экипажем пассажирского судна.

По пути на работу я встретил друга детства Витьку Коршунова, который рассказал мне об увлекательной поездке в тайгу в поисках внеземных цивилизаций. Меня уже давно безумно интриговали многочисленные статьи о каких-то невероятных, фантастических встречах, и я спросил:

– Ну а ты что-то видел?

Он был немногословен:

– И даже больше!

В этот момент я понял, что мне это нужно больше всего на свете. Захотелось чего-то необычного, чистого, вселенского, появилось стремление к другой жизни. Не просто стачивать зубы, набивая живот, а жить во имя чего-то высшего. И, не особо рассчитывая на что-то, я спросил:

– А ты туда ещё поедешь? Можешь меня с собой взять?!

Витька посмотрел на меня сквозь стёкла очков и, улыбнувшись, сказал:

– Знал, что ты загоришься! Я не поеду, но тут собирается одна экспедиция, могу с ними поговорить!

К вечеру он позвонил мне и сказал:

– Они берут тебя с собой, вылетать послезавтра в Пермь. Тёплую одежду не забудь, там может быть холодно.

Глава 5

В этот вечер на работе с моих слов уже все знали, что перед ними почти новоиспечённый Сомерсет Моэм и что через день я уезжаю в экспедицию куда-то под Пермь. Я пообещал принести газету с моим произведением сразу после возвращения. Но так как ждать надо было ещё долго, я откупорил бутылочку водки и разлил её по рюмкам.

– За будущий успех!

После нескольких стопок я и в самом деле ощутил себя одним из столпов литературы. Игорь посмотрел строго:

– Смотри, Хемингуэй, тебе ещё работать! Не особо балуй тут!

Я приложил руку к сердцу в индейском приветствии:

– Хау, всё будет как надо!

Но уже через час не очень ясно мог разглядеть лица прибывавших клиентов.

Ваня Грузчиков, неоднократный чемпион Союза по боксу в наилегчайшем весе, заходил ко мне довольно редко и вряд ли видел меня когда-нибудь под кайфом. Но тут он появился кстати, мне не терпелось нахвастаться от души. С ним мы тоже опрокинули по стопке в честь моих будущих литературных успехов.

Как к нам подошёл бандит по кличке Лукавый со своими подручными, я даже не заметил. Он замахнулся кулаком, в котором явно было что-то зажато, и без всякой причины нанёс Ване сокрушительный удар по затылку.

В один миг я выскочил из-за своего барьера и набросился на обидчика. Тот, выхватив кривой нож, попытался снизу меня им поддеть. Я подставил левую руку, а через мгновение она была располосована до кости. Отскочив назад, я мгновенно схватил нож для резки хлеба сантиметров пятьдесят длиной, рассчитывая пригвоздить эту сволочь к барной стойке.

Но тут я почувствовал резкую боль, и нож выпал у меня из руки. Метрдотель Игорь спасал меня от тюрьмы. Он схватил меня за руку, пальцами попав в рану. Нестерпимая боль моментально меня протрезвила. И уже без ножа я бросился на Лукавого в приступе жуткой злобы, и мне было всё равно, пырнут меня ещё раз или нет. Но этот гад был тёртым калачом. Он скинул нож одному из подельников, и мы схватились в рукопашной. Гости визжали от страха, а мы дрались, переворачивая столы и забрызгивая моей кровью всё вокруг. В конце концов Лукавый вырвался от меня и, ковыляя, побежал прочь к дверям. Догонять его я не стал: силы были на исходе и становилось дурно.

Игорь перетягивал мне руку, чтобы остановить кровь, а здоровой рукой я наливал себе рюмку водки.

– Не пей, кровь плохо останавливается, – сказал Игорь.

На это мне было наплевать, просто было больно и ужасно обидно – ещё утром я мечтал о неземных цивилизациях и о чём-то возвышенном, а сейчас опустился ниже плинтуса, под которым живут такие тараканы, как я.

Свет в окне кухни горел – как всегда, меня ждали. Мысли, с чего начать, мучили меня от самой больницы, где мне по-уродски наложил швы какой-то пьяный ночной хирург.

– С чего начать, с плохого или с хорошего? – с глупой усмешкой спросил я.

Она и так уже видела по моему лицу в ссадинах, что не всё ладно.

– Давай с плохого.

Я раскрыл куртку, и перед ней предстала разорванная рабочая рубашка, но уже не белая, а кумачовая от крови, словно у защитника баррикад 1905 года. Её глаза стали большими от испуга и тревоги за меня, и чтобы не пугать ее больше, я продолжил:

– Сейчас всё хорошо, меня зашили. На работе бандиты на Грузчикова напали, пришлось заступиться, иначе они бы его прибили!

Она закрыла лицо руками и заплакала.

– Не плачь, ты же видишь, всё уже нормально! – и, не останавливаясь, продолжил: – И о хорошем: я ведь работать сейчас всё равно не смогу, поэтому поеду в экспедицию по поиску внеземных цивилизаций.

Она посмотрела на меня своими зелеными, самыми любимыми в мире глазами и просто сказала:

– Тогда мы разведемся.

* * *

С членами экспедиции мы познакомились на следующий день, когда они пришли в кафе, что находилось этажом ниже бара, где я работал. Тут был врач-нейрохирург, который пообещал без всяких проблем снять мне швы с руки прямо в тайге у костра, сказав, что там стерильность гораздо выше, чем в любом хирургическом кабинете. Ещё была одна девушка, тоже врач, терапевт, поэтому я за своё здоровье был полностью спокоен. Было также несколько других, совершенно незнакомых мне людей, которых любопытство влекло за тридевять земель.

С первого дня мы сдружились с нейрохирургом Сергеем, который посвящал меня в некоторые особенности своей профессии. Рассказывал, как сверлит кому-то черепушку, засовывает туда палец и для подтверждения диагноза ковыряется где-то там, в полушариях. Мне от этого становилось немного не по себе, но я продолжал увлеченно слушать, не зная точно, во что верить, а во что нет. Но ведь он был одним из лучших молодых специалистов в военно-морском госпитале.

Перед самым отъездом я зашёл в маленькую, но очень уютную церковь в Юрмале. Разыскал там священника и поведал ему о цели своей поездки, испросив благословления. Отец Иоанн посмотрел мне прямо в глаза и сказал:

– Обязательно поезжай! Мне самому всё это очень интересно, а за тебя я молиться буду! С Богом, удачи!

Так что я чувствовал себя в относительной безопасности под покровительством самого Всевышнего.

Прилетев в Пермь, мы поселились на борту какого-то корабля, зажатого у берега льдинами до следующей навигации. Внутри было жарко натоплено и оттого было невозможно спать в маленькой каюте-каморке с закрытой дверью, приходилось краем глаза в полусне поглядывать за своими вещами. Мне надоел этот сон – не сон. Я толкнул Серёгу и предложил пойти в ресторан чего-нибудь перехватить на ночь. Пил он, полагаю, не хуже, чем делал трепанацию черепа, поэтому через пару часов мы спали с закрытой дверью, пропитав нашу каюту парами алкоголя, как хлороформом.

В шесть утра возле трапа стояли два новых джипа «Ниссан» и машина, выкрашенная под скорую помощь, – это она доставила сюда наши рюкзаки, палатки и другое нужное снаряжение, чтобы мы могли прожить в тайге пару недель.

После двух часов езды далеко за холмами появились удивительной красоты церковные позолоченные купола. У меня перехватило дыхание – вот она, красавица Русь, вот где истинная православная вера! Чем ближе мы подъезжали, тем больший трепет охватывал меня. Интересуясь историей своих предков, я знал, что обе мои бабушки по материнской линии служили где-то здесь монахинями и славились своим умением при помощи трав и молитвы исцелять больных.

Когда машины были уже совсем рядом, водитель, опередив мой вопрос, сказал:

– Прикольная у нас тюрьма с куполами и крестами! Вишь, сверху в три ряда колючка, говорят, по ней и ток пропущен! Она тут с тридцать седьмого года, а купола до сих пор золотят, видно, верят, что всё встанет на свои места! Да и для туристов издали красиво, пока ближе не подъедут.

Во мне что-то оборвалось. И мысли о том, как такое может быть, не давали покоя. Ещё полчаса назад я был полон воодушевления и преклонения, и тут в один миг всё рухнуло. Всё стало казаться серым и обманчивым. Сразу вспомнились случаи из армейской жизни, когда перед приездом командующего красили зелёной краской пожухлую траву. Так и тут с этими куполами – на всякий случай.

Добраться до этой деревеньки было не так-то и просто. Несмотря на то что мы были измучены долгой поездкой, взвалили на себя скарб и двинулись вдоль реки в глубь леса. С каждой минутой смеркалось всё быстрее и быстрее, и вскоре не было видно ни зги, только над головой в прохладном октябрьском небе ярко светили звёзды. Где-то далеко раздался рёв медведя, стало жутковато, у нас не было не только ружья, но даже самой обыкновенной рогатки. В голове появились тревожные мысли.

Мы разбили лагерь и на всякий случай окружили его ярким костром. Вскоре все успокоились и стали мечтать, подкидывая ветки в искрящийся круг костра.

– Вот представляешь, мы тут сейчас сидим, а они откуда-то из леса за нами наблюдают! – завёл разговор один из членов экспедиции, работник научно-вычислительного центра.

Ему стал вторить нейрохирург Серёга:

– И думают, есть ли у кого из нас шизофрения или нет!

Работник научного центра обиделся:

– Если не веришь, зачем тогда сюда приехал?

– А вдруг у вас что с головой? Тут только я помогу или психиатр, но я и с этим немного знаком, – парировал Серёга.

Ночь за разговорами прошла быстро. Утром мы двинулись дальше. К нашему счастью, в сторону места назначения через чащобу по глубокой колее ехал за дровами трактор с прицепом. Тракторист пожалел нас и разрешил забраться в кузов, и мы в относительном комфорте добрались до места, пообещав в будущем обязательно рассчитаться за извоз. На что он просто махнул рукой:

– Да будет с вас! Ничего не надо! Ищите своих пришельцев! – И, улыбнувшись, поехал куда-то дальше в тайгу.

Сразу по прибытии мы основательно принялись за дело. Ставили палатки, распределяя, кто, где и с кем будет спать. А мы с нейрохирургом пилили огромную ель, чтобы устроить таёжный костёр, который может гореть всю ночь. Прогнозы не обнадёживали – обещали похолодание с десяти градусов тепла на минус пятнадцать, что в этих местах было нередко.

Как и предсказывали метеорологи, в ночь ударили заморозки. В палатке высидеть было невозможно, примус, возле которого мы пытались согреться, прожёг её пол, а значит, по приезде нам нужно будет возвратить её полную стоимость. Мы вылезли наружу, разожгли костёр между трёх брёвен, сложенных пирамидой, огонь быстро взялся, и, натянув с подветренной стороны тент, мы разделись до нижнего белья, улеглись на еловые ветки, накрытые сверху ватным одеялом, и вскоре уснули.

Мне снились другие миры, какие-то высокие люди с необычайными глазами, которые пытались объяснить мне, зачем я живу и для чего сюда приехал. Утром сон ушёл и почти забылся, только какие-то отрывки из странного сна смутно сохранились у меня в памяти, но я не придал им никакого значения.

За две недели я стал похож на типичного рижского бомжа, от меня неприятно пахло, борода торчала в разные стороны. Но зато появилось много ясных и чистых мыслей. Наверное, для этого и стоило сюда ехать.

В последний день нашего пребывания, как мы и договаривались, за нами приехал всё тот же трактор с прицепом. Мы в нём с трудом разместились, и он повёз нас, качаясь на неровной колее. Из кузова я всё время фотографировал небо над лесом, речку и место, где могли сбываться мечты.

Лера открыла дверь ещё до того, как я успел нажать звонок. Мы смотрели друг на друга, а за её спиной как-то непривычно тихо стояли дети.

– У тебя стали совсем другие глаза! Ты изменился. Я так рада тебя видеть!

И она обняла меня за шею, а дети обхватили с двух сторон, не оставляя места скулящей от радости собаке. Я снова дома.

Глава 6

Боевые товарищи по бару встретили меня радостно, и сразу в рюмках забулькало великое химическое изобретение гения Менделеева. После первых трёх тостов я начал проповедовать о начале новой эры человеческих взаимоотношений. Меня слушали внимательно, кивали, соглашаясь, а уже под самый вечер кто-то предложил:

– А не поехать ли нам в ночной бар «Юрас перле» и немного там развлечься?

Мои проповеди в сочетании с водкой их так пробрали, что ни один не захотел отказаться.

За столик рядом со сценой пришлось выложить кругленькую сумму, но было не жаль – прямо перед нашими глазами мелькали обнажённые тела, извиваясь в такт музыке. Наша опора Марк наклонился ко мне:

– Ну, ты их там, в тайге, видел?

Мне не хотелось его разочаровывать.

– Потом расскажу, – тихо и загадочно ответил я.

Он молча кивнул.

Мне было не до рассказов, тут обуревали совсем другие страсти. Одна из танцовщиц так лихо крутила передо мной своими соблазнительными формами, что рука стала невольно тянуться в её сторону. И если бы не Игорь, то у меня мне бы явно грозили проблемы с двумя здоровенными детинами, которые по первому сигналу администратора могли выволочь любого из зала.

Его лёгкий шлепок по руке с комментарием «Не протягивай руки, а то протянешь ноги!» немного меня отрезвил, но мечты остались и идеи, как с ней познакомиться, тоже. После танца девушки удалились из зала, а я подозвал официанта.

– Передайте, пожалуйста, бутылочку шампанского той прекрасной даме, что танцевала рядом с нами, и, если можно, вон ту маленькую корзинку цветов, что с левой стороны от цветочницы, – я кивнул в сторону фойе, где всегда стояла, как на часах, тётя Инта с цветами.

Официант покорно прогнулся и отправился за подношениями. Игорь посмотрел на меня умными, почти еврейскими глазами:

– Ты мудак, братец! Лучше бы мы эти деньги пропили!

Её сценическое прозвище было Чиу-Риу. Программа уже закончилась, и танцовщица вышла в зал в короткой клетчатой юбочке, белой блузке и с цветами, которые я ей прислал. Я подтянулся, казалось, что она идёт к нашему столику, но она прошла мимо и уселась с каким-то здоровяком.

Игорь иронически улыбался:

– Этот парень – чемпион по биатлону, стакан на спор разгрызал! Канат может порвать! Тебе домой к жене надо! Ты же у нас теперь почти святой!

Внутри всё кипело, хотелось битвы, но домой хотелось ещё больше. Я расплатился за всю компанию, и мы стали собираться. Ощущение, что ты среди надёжных друзей, всегда придаёт уверенности в себе и своих силах. В ранней молодости это проявляется в невероятном бахвальстве и самонадеянности, а когда тебе под тридцать или чуть больше – в приятном спокойствии.

Игоря мы подвели к дверям и аккуратно поставили, заставив его собраться, чтобы он выглядел перед женой более трезвым, чем был на самом деле. Нажав на звонок, мы спрятались в проёме под лестницей. Из открывшейся двери в подъезд ярко брызнул свет – его ждали. В руках его жены Вики был здоровенный том старой «Советской энциклопедии». Он еле успел пролепетать: «Это я, дорогая», как на него сверху обрушился этот кладезь человеческих знаний за последние века.

Она была красивой женщиной, но очень горячей. Отбросив книгу в сторону, Вика схватила его за плечи и втянула обмякшее тело внутрь через порог. Дверь захлопнулась, а мы, давясь от смеха, вышли из подъезда на улицу.

– Круто! – сказал Янка, одной рукой почему-то держась за голову, словно это его сейчас любовно отоварили.

Не пьющий уже несколько лет Марк философски заметил:

– Сразу видно, интеллигентная семья, некоторых чугунными сковородками лупят.

И мы снова заржали, но уже на всю улицу. Время подходило к пяти, а расходиться не хотелось.

– Может, ещё куда? – с тайной надеждой подумал я вслух.

Андрей сразу отозвался:

– В аэропорту бар до шести работает, но там только коньяк.

Этим нас было не испугать.

Приезжать в аэропорт – в этом всегда есть что-то от несбывшейся мечты. Народ снуёт туда-сюда, перетаскивая свой багаж, а ты сидишь за стеклянной стеной бара, потягиваешь армянский коньяк, запивая его маленькими глотками кофе, и думаешь: «Вот взять бы и улететь куда-нибудь на край земли, посмотреть, как там живут люди!» Но до края земли было тогда как до Луны.

Часов в семь вечера к нам домой пришла Ирена, наша старинная подруга, и прямо с порога спросила меня:

– Ты читал в газете рассказ «Невозвращенец»?

С кухни раздался радостный голос жены:

– Это Генрих написал, там его псевдоним!

Ирена посмотрела на меня как на что-то особенное:

– Так это вы написали?!

Когда я услышал из её уст «вы», сразу понял – рассказ удался. Она долго не хотела уходить, сидела на диване в нашей гостиной, медленно потягивала из бокала красное грузинское «Киндзмараули» и всё время бросала взгляды в мою сторону, словно чего-то во мне раньше не замечала. Мне это льстило, и казалось, что впереди бесконечные литературные успехи и полное признание.

Газету «Юрмала» на русском языке вскоре закрыли. На латышском она ещё выходила какое-то время, а потом тоже заглохла, как старый испорченный рупор обессиленной империи. На дворе начинались девяностые.

Я всегда неплохо стрелял, конечно, не с двух рук по-македонски, как отец, но крысы, сновавшие среди груд мусора по внутреннему двору бара «Ленинград», редко могли избежать моей пули. Если я слегка мазал, из-под пустых ящиков ещё долго слышался писк раненой серой твари. Ненависть к ним у меня появилась уже давно.

После долгожданной покупки великолепных туфель фирмы «Саламандра» я переобулся на складе в подвале бара и со спокойной душой отправился наверх в зал. И каково же было моё негодование, когда, спустившись после смены обратно вниз, я увидел свои драгоценные туфли, безнадежно изгрызенные острыми зубами! Словно вокруг не было плиток шоколада, в которые крысы тоже иногда запускали зубы, пропиливая одну за другой целую пачку. Какое-то время я даже приносил им молоко, и мы мирно сосуществовали, но тронуть туфли – это уже был вызов. Всё вокруг было заставлено высококачественным ядом, которым можно было бы отравить пол-Риги, но они его не жрали, а вновь и вновь возвращались к моей многострадальной обуви.

Первую крысу я застрелил прямо на складе, и она повисла красным пятном между дверью и ящиками с водкой. Как ни странно, на какое-то время они исчезли, но потом появились снова. Битва шла нешуточная. Потом я заметил, что днём они прогуливаются по внутреннему двору, так сказать, выходят подышать свежим воздухом. Вот тут-то мы и нашли себе новое развлечение. В меткости я превосходил многих, только Марку иногда уступал – он каждый день ходил в тир.

Охотничьи забавы происходили во время перерыва, между пятью и шестью вечера. Мы делали ставки, и проигравший выставлял после смены количество проигранной водки или виски. Деньги в нашем соревновании не котировались.

Вечером у стойки объявились постоянные клиенты – типы с короткими стрижками. Один из них, под два метра ростом, заходил ко мне частенько и казался большим добрым увальнем с детскими глазами, двое других были помельче, но тоже не слабые детины. Он подошел к стойке, протянул через неё свою огромную руку:

– Здорово, Генрих! Налей нам водочки по сто. Мы только из России, заказ ездили делать. На душе как-то муторно, завтра надо в церковь сходить, в грехах покаяться!

Слово «заказ» звучало так, словно они занимаются сборкой мебели или доставляют пиццу на дом. То, что он киллер, а эти приятели – его подручные, я знал уже давно и всегда был с ним настороже. Непонятно, почему он выбрал меня своим психологом. Приходил каждый раз после своих заказов, не вдаваясь в подробности, пожаловаться на свои душевные переживания и каждый раз говорил, что пойдёт или уже сходил в церковь на отпущение грехов.

Не знаю, что на меня нашло, но в голове отключилось чувство самосохранения, и, разлив им по стаканам водку, я выложил:

– Ни хрена не понимаю, ты на самом деле такой тупой или прикидываешься? Ты что, думаешь, Бог – мудак какой-то? Ты будешь людей пачками валить, потом к нему приезжать, каяться, а он тебя прощать каждый раз будет? Я с тебя просто дурею!

Он смотрел на меня взглядом тупого барана, не понимая, чего это я разговорился.

– Батюшка сказал, что если человек от души раскаивается, ему всё прощается, а я от души раскаиваюсь!

– Да ты, наверное, батюшке этому зелёных заносишь немерено, вот он тебе и вешает лапшу на уши! Может, поп говорил, что ты мир от скверны очищаешь?

Достучаться до его мозга через толстую черепную коробку было невозможно – он отвоевал несколько лет в Афганистане, и отправить на тот свет человека для него было плёвым делом, как в магазин сходить.

– Жертвую на церковь, конечно! А ты, наверное, атеист?

Спорить было бесполезно. По фильмам я представлял себе людей его профессии – они всегда были жестокими и коварными, но не тупыми. Они допили водку, и он протянул мне руку:

– Прощай, братан! Ты неправ, сходи в церковь! Бог всемилостив!

Это было сказано снисходительным тоном, словно он меня наставляет на путь истинный. И медленно пошёл из зала своей медвежьей походкой, а за ним засеменили его подручные.

В этот вечер бар был полон народа. Из-за громкой музыки выстрела почти не было слышно, пуля прошла где-то в метре от меня, пробила барную стойку, окно и улетела в темноту. Страха не было, скорее какое-то удивление: «Ни фига себе!» Потом кто-то бросился кого-то искать, обещая разрезать нарушителя спокойствия на кусочки. Но тот словно испарился, и как его ни искали, облазив все укромные уголки бара и подсобные помещения, найти так и не смогли. Потом бритые головы собрались возле стойки и принялись обсуждать происшествие. Как я понял из их разговора, лучше ему было застрелиться самому, чем попасться им в руки.

Вечер подходил к завершению, дамы разобрали кавалеров, кавалеры – дам, и все начали потихоньку покидать бар. Лысые, как всегда, ушли гурьбой в сугубо мужской компании, у них были другие заботы.

Оставшись одни, мы налили для начала по пятьдесят грамм водочки и обсудили с напарником дебильного стрелка, рассматривая пробитую пулей стойку и треснувшее стекло.

– Вставить бы ему дуло в задницу, ковбою хренову, ведь убить мог кого! – покачивая головой, расстроенно ворчал Андрей. – Уходить надо с этой работы! Деньги деньгами, а жить хочется, у народа вообще крыша поехала.

Мы с ним выпили еще несколько раз по пятьдесят, он уже почти успокоился, и храбрости в нем явно прибавилось.

– Если я этого козла увижу, точно дерьмом накормлю, как миленького!

Мы выпили еще напоследок и попрощались до завтра. Он ушел, а я принялся перемеривать, что осталось в бутылках, готовясь к завтрашней сдаче смены.

– Не подходи, сука, убью! – противный, надрывно визгливый голос, который больше подошел бы истеричной бабе, чем мужику, раздался откуда-то из-за деревянных ящиков с пустыми бутылками возле моего склада, куда я спустился переодеться и посчитать нетронутые бутылки с алкоголем. – Руки покажи, сука, руки! – Я показал руки, лихорадочно соображая, что делать.

Пистолет был у меня за поясом, под пиджаком, вытащить его я бы не успел, да и убивать никого не собирался, он был у меня больше для поддержания уверенности: у всех есть – и у меня есть.

Спокойным голосом, насколько он мог быть спокойным, я сказал туда, в темноту:

– Я тут барменом работаю. Вот тут, рядом с ящиками, дверь – это мой склад.

Человек в темноте молчал, наверное, высматривал мое лицо, пытаясь определить, тот ли я, за кого себя выдаю.

– Точно, я тебя помню, – и чуть погодя спросил уже с другой, какой-то жалобной интонацией: – Эти там, наверху, меня ждут?

– Нет, все разошлись, ну, если только на улице.

– Они меня завалят, точно завалят! – его голос готов был вот-вот перейти в истерику. Мне стало его даже жалко и немного страшно – вдруг у него в голове что-то замкнет и в этой панике он пристрелит меня за просто так.

– Ты знаешь, – обратился я к ящикам. – У меня тут второй выход есть, могу тебя там выпустить.

– А они меня там случайно не ждут? Может, ты меня подставить хочешь?!

– Да что они мне, друзья? Просто помочь хочу! С кем не бывает!

– Помоги, братан, всю жизнь помнить буду!

Я включил свет и стал медленно подниматься по винтовой лестнице, ведущей из подвала к дверям пожарного выхода. За мной по пятам шел «стрелок», и я ощущал всем своим существом, как он судорожно сжимает пистолет, направляя его мне в спину.

За пожарным выходом никого не было, он осторожно выскользнул за дверь, потом повернулся в мою сторону, направив на меня пистолет, и криво ухмыльнулся:

– Ладно, живи, сука! – и исчез в подворотне.

После этих слов мне почему-то очень захотелось его догнать и выстрелить. Но что-то меня удержало, не хотелось равняться с этим дерьмом.

Я сидел на складе, внутри меня всё кипело от унижения, страха и других сильных эмоций, даже выпитая рюмка водки не могла меня успокоить. Мысли, что я с ним сделаю, когда встречу, рисовали одну садистскую картину за другой. В конце концов, мысленно уничтожив его множество раз, я переоделся и отправился домой.

В три часа ночи по улице только изредка проезжали такси с зелеными огоньками, город спал. Редкий гуляка, засидевшийся в ночном баре, покачиваясь, как маятник, из стороны в сторону, пытается добраться до дома.

Тут вдруг я увидел за углом возле трамвайной остановки несколько собравшихся человек. Рядом стояли «скорая помощь» и полицейская машина. Подойдя ближе, я увидел лежащего на тротуаре «стрелка». Точно посередине лба у него была маленькая, аккуратная дырочка, из которой медленно вытекала темная жидкость.

Глядя на него, я уже и забыл о своем унижении, мне опять стало его жалко. Все-таки его дождались.

Я постоял ещё немного и пошел на стоянку такси.

Глава 7

В посудомойке Инте произошла некая внутренняя подвижка. Вначале мы списали это на легкое повреждение её головного мозга после того, как крысы съели носки и слегка погрызли давно не стриженные ногти на ногах у её пьяного мужа, пока он спал в одной из ниш у столов в зале, напившись остатками коктейлей, которые она сливала для него в большой графин. Всё оказалось намного серьёзнее – почти каждый день она стала участвовать в каких-то мероприятиях местной националистической организации.

Она поносила на чём свет стоит коммунистов, которые испортили ей всю её проклятую жизнь. У нас она неплохо зарабатывала с её шестиклассным образованием – помимо более-менее постоянной зарплаты, каждый день получала часть от доли официантских чаевых. Когда ей приходилось писать какое-нибудь заявление, мы потешались над её безграмотностью в латышском, исправляя ошибки. А тут её стало просто плющить от своей значимости в этом мире, и в перерывах между мойкой посуды она стала нас убеждать в страшной эксплуатации латышей русскими в советское время.

Я долго её слушал, потом не выдержал:

– Слушай, ты хорошо живёшь? Тебе денег хватает?

Она чуть задумалась:

– Неплохо! Но хочу ещё лучше!

Я выдержал паузу и с раздражением сказал:

– Так вот, запомни, дура! Когда придёт то время, о котором ты мечтаешь, мы, – и указал на всю нашу команду рукой, – будем жить в тысячу раз лучше, мы и сейчас почти бизнесмены! А ты в тысячу раз хуже! Эта власть, при которой ты сейчас живёшь, для таких, как ты, а та, о которой ты мечтаешь, она будет наша!

Она посмотрела на меня неверящим взглядом, а потом нагло сплюнула на пол:

– Да вы все тут просто коммунисты! – и исчезла в посудомоечной комнате.

Мы переглянулись и впервые ощутили себя не отребьями трудового народа и халдеями, как нас называли за глаза, а гарантами справедливого общества. И по этому поводу мы налили себе по пятьдесят грамм и выпили за призрачное капиталистическое будущее, за которое так боролась наша посудомойка.

Толпа с новыми и старыми флагами собирался в центре города. Какие-то бывшие торговцы цветами и ещё бог весть откуда взявшиеся борцы за справедливость капиталистического мира ораторствовали с импровизированных трибун, обещая всему народу страны лучшую жизнь и благоденствие. Возле памятника Свободы толкали речь бывшие служаки СС, с дрожью в голосе они рассказывали, как боролись с русскими оккупантами и прочими евреями.

Проходя мимо этой возбуждённой толпы, я начинал ощущать, что и вправду в чём-то повинен перед этими людьми. Может, из-за того, что мои предки не сжигали синагоги с верующими и у них на латвийских полях не работали рабы из славянских стран, или ещё что-то было не так.

Нет приятнее места на земле, чем в маленькой уютной квартирке у своих родителей. Здесь тебе всегда рады, каким бы ты ни был разгильдяем, и вкусно пахнет твоим беззаботным детством.

На кухне сидел отец, перед ним на столе стояла початая бутылка водки, скромная закуска – несколько кусочков краковской колбасы и ломоть чёрного хлеба. По его щекам катились слёзы. От предчувствия, что произошло непоправимое, у меня перехватило горло.

– Папа, что случилось? Что с тобой?

Отец смахнул со щёк слёзы.

– Я их от фашизма спасал! Меня тут изранили всего, а сегодня меня назвали русской сволочью и оккупантом! За что? Мы же столько лет жили вместе! Суки!

Я налил себе рюмку, посмотрел отцу в его самые дорогие для меня глаза и сказал:

– Пап, а чего вы их не добили?

Отец не понял вопроса.

– Кого?

– Да их всех! Если вы оккупанты, то надо было их всех в расход пустить, чтобы потом не было таких проблем, а оставшихся рабами сделать.

От неожиданности мой отец даже поперхнулся.

– Да за кого ты меня принимаешь! – он рявкнул так, что мне показалось, будто в буфете зазвенели рюмки. – Я тебе что, фашист сучий?

Он встал из-за стола и в возмущении стал ходить по маленькой кухне из стороны в сторону, припадая на свою сухую, искалеченную разрывной пулей ногу.

– Как тебе такое только в голову прийти может?! Ты рассуждаешь, как, как… – и он не договорил ненавистное для него слово.

Потом он снова сел на табурет возле стола, его уже немного отпустило, он только изредка покачивал головой в такт своим грустным мыслям и говорил:

– Вот суки! Был бы чуть моложе – я бы им показал! Малолетки, и с ними гад какой-то моего возраста! Вот же суки!

Во время войны отец был весь изранен и теперь вряд ли смог бы противостоять каким-то ублюдкам. Но сила духа его никогда не оставляла. Мы с отцом ещё немного посидели, допили вместе остатки водки, что было необычно – он никогда не позволял мне употреблять спиртное при нём. Я рассказал ему о своих планах на будущее в красочных тонах, пообещав, что у них с матерью всё будет как при коммунизме.

Когда я вышел на улицу, от возмущения во мне всё кипело. В моих венах текла кровь немцев, поляков, белорусов и даже удмуртов. Ох, и как мне хотелось, чтобы кто-то попытался мне указать на мою национальную принадлежность! Но мимо проходили такие же, как я, латыши, русские, евреи, и всех волновало только одно: куда плывёт наша маленькая страна с её страхами и амбициями. И всем простым людям, кто зарабатывал на хлеб своим горбом, было всё равно, кто ты по национальности.

По пути на работу, в парке возле памятника Свободы, пришлось протискиваться сквозь несколько десятков безработных, которым платили какие-то организации. Они стояли с плакатами на русском и латышском языках «Оккупанты, домой в Россию!». С другой стороны стояла такая же толпа с другими плакатами – «Фашизм не пройдёт!».

К моему удивлению, среди национально настроенных стоял мой старый знакомый, который работал швейцаром в Юрмале и год назад вышел на пенсию, к тому же он был русским – наверное, у этих платили больше. Не удержавшись, я хотел к нему подойти. Увидев, что я приближаюсь, он дружески подмигнул и кивнул головой в сторону: мол, проходи, потом при встрече поговорим. Да мне и так было ясно – небольшая прибавка к пенсии ему не помешает, тем более что он не чурался никаких денег.

В баре пока ничего не менялось, наша команда была спаяна только одним желанием – зарабатывать деньги. И было абсолютно наплевать, кто твой клиент, лишь бы у него в кармане был туго набитый кошелек.

Когда эта дама зашла в зал, мне показалось, что какое-то высшее существо в прекрасном женском обличье спустилось с небес. Я распрямил спину, выпятил вперёд свою и без того широкую грудь и стал ждать, когда это чудное видение приблизится ко мне. Через несколько мгновений она стояла напротив меня, и мне казалось, что её необычайные тёмно-синие глаза излучают божественный свет.

И тут она открыла свой красивый чувственный рот:

– Налей-ка мне шампика, а то меня всю ночь дрючили, дрючили, всё внутри горит!

Если бы она ударила меня по голове дубиной, реакция бы отличалась не намного. Я застыл как вкопанный, не понимая, как из этих прекрасных уст может вылететь такое.

Неизвестно, сколько времени я мог бы стоять вот таким геркулесовым столбом, если бы в зале не появился Андрей.

– Танюха, Находка, сколько лет, сколько зим! Ты откуда появилась?

Потом Андрей, увидев, что я в ступоре, засмеялся и представил:

– Знакомься, Танька-Находка с Дальнего Востока, на приданое себе уже лет пять тут зарабатывает! Налей девчонке, а то помрёт с бодуна! – и схватил её обеими руками за упругий, манящий зад. – Ничего не изменилось, хороша как всегда!

Она, не отстраняясь, скосила на него глаза через плечо:

– Дорогой, тренироваться надо!

Пока они обменивались подколками и воспоминаниями, я стоял молча и переваривал в себе это противоречивое впечатление. Ко мне шла женщина, красотой сравнимая почти с ангелом, и в тот момент мне казалось, что ради неё можно было совершить что-то невозможное, чтобы не просто обладать ею, а хотя бы с ней познакомиться. Оказалось, всё было намного проще…

Я налил ей шампанского и смотрел, как она медленно цедит его через свои идеальные губы. Она рассчиталась, оставив хорошие чаевые, и медленно пошла к выходу, элегантная, подтянутая и безумно красивая. Андрей тоже смотрел ей вслед и комментировал:

– Денег она тут срубила уже немало, соберётся к себе в Находку, выйдет там замуж за капитана дальнего плавания и будет идеальной женой! И кто там узнает, чем она здесь промышляла!

Я его слушал и почему-то не верил.

Сегодня был хороший день, на посуде работала не новый рупор капиталистического строя, а бабушка Альбина, которая за свою долгую жизнь пережила не один строй. Родом она была откуда-то из-под Кракова. Как жизнь забросила её в эти края, мы не знали. И в своем преклонном возрасте она сумела сохранить невероятную трудоспособность, за что постоянно, не стесняясь нас, благодарила свою заступницу Матерь Божью. Как она умудрялась перемывать горы грязной посуды, да ещё и добродушно покрикивая на нас, было просто невероятно. А мы только несли и несли ей грязные тарелки и стаканы. Иногда кто-нибудь из нас снимал с шеи бабочку, засучивал рукава и пытался ей помочь. Она на нас только цыкала:

– Давай бегай по залу или бурду свою смешивай, а в моё дело не лезь! – а сама украдкой довольно улыбалась.

Иногда мы с ней говорили о Боге, тогда она вся преображалась, её лицо и так было всегда светлым, а тут просто начинало светиться. И вряд ли какой-нибудь настоящий священник смог бы дать мне столько, сколько дала она в простых, не высокопарных словах.

– Да как я могу управиться со своими мыслями, когда у меня за каждой хорошей по нескольку разной дряни стоит? – оправдываясь, спорил я с ней. – Вот сейчас я готов разорваться, чтобы лучше людям на земле было, а через полчаса я готов сам кого-то пополам разорвать – как с этим быть?

Она посмотрела на меня своими проницательными глазами, заглянув прямо куда-то в душу, словно видела там ведомое ей одной:

– Твоё тело – это осёл, на котором ездит душа. Если она отпустит поводья, он и дерьмо жрать будет, а за ослом, как за любым животным, присматривать надо!

Однажды во время перерыва, когда я, удобно устроившись в одной из мягких ниш зала, вновь перечитывал книгу об Иоанне Кронштадтском, ко мне подошла бабушка Альбина. Она протянула мне какую-то фигурку, завёрнутую в тряпицу:

– Возьми, сынок, мне кажется, это тебе больше всего в жизни нужно!

Не зная, что там, я почему-то с трепетом взял в руки эту вещицу и долго её не разворачивал. А потом аккуратно снял резинку, которая стягивала мягкую ткань, и раскрыл её. Там была статуэтка Божьей Матери. Мне на глаза навернулись слёзы, словно она мне этим подарком что-то открыла. В порыве я соскочил со своего стула, пошёл за ней на мойку и обнял её, как маму:

– Спасибо, бабушка Альбина!

Она улыбнулась:

– Это я из рук самого Юзефа Войтылы получила! Пусть она тебя сейчас бережёт и наставляет.

Кто такой Юзеф Войтыла, я тогда не знал, но знал, что она мне отдала что-то очень дорогое её сердцу.

Глава 8

Поздно ночью после смены я сидел у себя на кухне за столом возле окна и пытался как можно тише стучать клавишами печатной машинки. Моментами я увлекался сюжетом и барабанил пальцами по ней чуть ли не изо всех сил. Каждый день, проведённый на работе, заслуживал отдельного рассказа. Передо мной на столе стояла маленькая фигурка Божьей Матери, на которую я постоянно обращал свой взгляд, словно она могла мне что-то подсказать. Но она молчала, склонив голову и смиренно сложив руки в своём непередаваемом горе.

Ещё немного попечатав, я потеплее оделся и вышел на улицу. Небо было сплошь покрыто низкими облаками, и оттуда сверху не проглядывало ни одной звёздочки. Лишь иногда в проталинах между облаками появлялась круглая, как яблоко, красно-жёлтая луна. Я уже давно бросил курить, а тут у меня появилось непреодолимое желание набрать полный рот сигаретного дыма и вдохнуть его поглубже.

Я вспомнил, как на днях мой давнишний приятель, Петр Цанс, который всё время хвастал, что его отец откуда-то из Сибири и работает на золотых приисках, вдруг сказал:

– Вообще-то меня зовут Петерис, – хотя до этого лет двадцать представлялся всем Петром. Это было как-то по-плебейски, ведь раньше мы никогда не обращали внимания на национальность.

Вокруг все кричали о демократии, а всё попахивало мягким фашизмом. Кто-то разрезал народ на чистых и других. Мысль куда-нибудь уехать начинала волновать уже многих моих знакомых, но я знал точно – здесь моя родина, здесь моя земля, и на каком бы языке я ни говорил, я никуда отсюда не уеду.

За лесом шумело море, издали раздавалось эхо от стука по шпалам электрички, которая переезжала мост над рекой. Кто-то куда-то ехал в этой ночи со своими заботами и мечтами. Я ещё долго стоял под навесом у входа в дом, прислушивался к ночи и размышлял над вечной проблемой: для чего я живу в этом мире.

«Чёрные менты» стали приходить всё чаще, это была новая порода блюстителей порядка. Они были опытными следопытами, быстро вынюхивали воров или грабителей через стукачей, проводили обыски, а собрав драгоценные вещественные доказательства, отпускали тех восвояси: им свобода, а ментам улов.

Перед ними на столе горкой лежали золотые кольца, серьги с драгоценными камнями, какие-то ожерелья, дорогие заколки для галстуков и всякая другая не нужная мне мишура. Эти два мента наведывались к нам довольно часто и считали нас своими, даже не предполагая, насколько они нам были противны – иногда руки так и чесались проехаться по их дружелюбным рожам. Продавали они всё оптом, но никто из нас ничего этого не покупал – не хотелось пачкаться, быть может, в чьей-то крови. Из города приходило несколько человек, которые за относительно небольшие деньги забирали товар и исчезали. А менты отправлялись в свои семьи, как заботливые кормильцы.

– Грохнуть бы таких мудаков, Марк, и жалости бы никакой не было!

Швейцар посмотрел поверх меня и сказал в никуда:

– Обязательно грохнут, рано или поздно, не своим делом занимаются!

Ему я всегда верил.

Вопли о пощаде раздавались на всю округу, но Марк был непреклонен и всё новыми ударами ног загонял свою жертву под низкую легковую машину. Тот пытался пошустрее вылезти с другой стороны, но быстро это сделать ему не позволяла горячая выхлопная труба, которая тянулась от двигателя по всему днищу машины. И как только с другой стороны появлялась голова жертвы, на неё обрушивался очередной удар с возгласом:

– Откушай, крыса вонючая!

После многолетнего перерыва Марк с какого-то расстройства выпил, и тут приехал на новой машине этот мент с добычей. Из-под машины неслось:

– Я тебя засажу!

Отчего Марк ещё больше распалялся:

– Это я тебе засажу! – и пытался всеми силами выковырять свою жертву из-под транспорта.

Я подскочил к нему сзади и, обхватив руками, повис на нём, пытаясь предотвратить, как мне казалось, непоправимое, но он смахнул меня одним резким поворотом корпуса:

– Не лезь, лучше помоги его достать!

Тогда я подошёл с другой стороны машины и, встав на четвереньки, чтобы мне хорошо было видно этого мента-делягу, сказал:

– Ты же понимаешь, что у тебя шансов вылезти более-менее здоровым из-под машины немного! Его понесло! – я кивнул в сторону, где его караулил Марк с уже откуда-то появившейся метлой с длинной ручкой. – Видишь, парень не в себе! Мы тебя отпустим подобру-поздорову и всё забудем!

Моё предложение ему явно понравилось, из-под машины раздалось прерывающееся от страха:

– Богом клянусь!

После долгих уговоров Марк отступил, но для пущего страха несколько раз ткнул метлой под машину.

– У, мент поганый!

Но он уже чувствовал себя человеком, выполнившим свой долг, и мы отвели его в фойе бара.

Меня выпустили через два дня с формулировкой «За отсутствием состава преступления». Марк вышел через три с той же формулировкой, и обошлось это недёшево. Помог мой близкий друг, работавший в полиции.

И вот мы стояли на чёрной лестнице и поочерёдно вели прицельный огонь по серым тварям. Но если я целил просто в крысу, то у моего напарника было такое выражение лица, словно он метит в того мента под машиной.

– А здорово он визжал, как свинья на бойне! Ради одного этого стоило провести на нарах несколько дней! – подвёл я итог нашему неординарному приключению.

– Даааа! – протянул Марк. – Сейчас будет ходить и оглядываться! – И больше не сказал ни слова.

В церковь Святого Владимира я заходил только в тех случаях, когда там не было службы – мне всегда мешало пение хора. И лишь когда она была пуста, мне казалось, что в ней есть тайна, которая открывается только мне. Если там оказывался отец Иоанн, он всегда уделял мне время для беседы, и я выходил оттуда каким-то необыкновенно очищенным, словно мои злые мысли, да и помыслы были стерты его добрым словом.

Однажды решившись, я пришёл к нему на исповедь; это было впервые. Собравшись с духом, я сказал:

– Не могу я вслух произнести, что в моих мыслях и поступках творится.

Он посмотрел на меня своими добрыми, понимающими глазами:

– А ты мне ничего и не говори, ты с Богом в сердце разговаривай, а я за тебя молиться буду! – Он накрыл мою голову ризой и стал молиться.

Я стоял перед ним на коленях, в моей голове всё перепуталось, и я просто всё время про себя повторял: «Прости меня за всё, что я делаю не так! Прости!» – и комок раскаяния душил моё горло.

Я вышел из церкви с облегчением, словно избавился от какого-то тяжкого груза на душе. Ощущение, что я каким-то образом несколько мгновений общался с Всевышним, делало меня невероятно счастливым.

Кто затащил в этот вечер в бар Гунтиса Заляйса с его приятелем-сослуживцем и двумя девицами, было неизвестно. Мы были знакомы уже лет десять, иногда даже вместе проводили время и развлекались. Потом он оказался в каком-то военном ведомстве при госбезопасности, и наши пути разошлись.

Как и положено офицеру национальной безопасности, он выглядел как дешевая версия Джеймса Бонда. Фальшивая доброжелательная улыбка, пока ещё не вставные зубы, костюмчик чёрного цвета, в котором запросто можно было явиться и на официальный приём, и на похороны. Он был уже здорово пьян и чересчур заносчив. Метрдотель Игорь сделал мне знак рукой: «Осторожнее!» Но какая там могла быть осторожность, когда уже через минуту он полез со своими дурацкими вопросами:

– Ну что, сейчас в свою Белоруссию поедешь, картошку выращивать будешь? Самогонку в деревне пить? Ты же, кажется, белорус? И почему тебя Генрихом назвали? Может, ты немец?

И его приятель с подругами залились пьяным, наглым смехом.

Ещё утром добродетель переполняла меня, но подставлять вторую щеку я не собирался. Я аккуратно поставил на стойку шейкер, которым махал уже в течение нескольких часов, не торопясь вышел из-за барной стойки, размышляя, что бы такое мне с ним сделать. Он стоял передо мной, ещё не понимая, что переступил черту, и продолжал мерзко ухмыляться. Последние дни с постоянными упрёками в том, что ты русский и оккупант, дали о себе знать.

Игорь, увидев моё выражение лица, понял – беды не миновать, и ринулся вниз по лестнице за швейцаром Марком, чтобы тот меня остановил. Приблизившись к Гунтису вплотную, я как-то очень обыденно спросил:

– Говном тебя, что ли, накормить, козёл? – и, схватив его за широкий галстук возле самого горла, резко дёрнул на себя и потащил его в подсобное помещение, где находился туалет для персонала.

Его приятель живо кинулся ему на помощь, но кто-то из постоянных гостей перекрыл ему путь в мою сторону, посоветовав не вмешиваться, видно, слышал его намёки о моей этнической родине.

Гунтис болтался на своём галстуке, как рыба на леске, сопротивляясь изо всех сил, но узел на горле ему явно перекрывал кислород. Он что-то там сипел, а я упорно тащил его к своей цели.

– Войны, сука, хочешь? Ты её получишь!

Его оторвали от меня у самого унитаза, почти задушенного, в полуобморочном состоянии и, наверное, обрадованного, что мне не дали довести дело до конца.

– Лучше бы ты ему в морду дал, – с сожалением говорил Янка. – Может, всё и обойдётся, вы же на прощание друг другу руки пожали. Он сам признал, что ляпнул, не подумав. Да вы же старые приятели с ним были, всякое бывает!

А потом Янка спросил:

– Только без нервов! А правда, почему тебя Генрихом назвали?

У меня не было секретов по этому поводу.

– Моя мать немка, и назвали меня в честь великого поэта Генриха Гейне! А по отцу я белорус.

– Ну, теперь понятно, откуда у тебя поэтический дар! «Говном накормлю!» Нескладно, но звучит сильно!

Вокруг все заржали, и мне даже в какой-то момент стало казаться, что всё обойдётся.

Утром я стоял по стойке смирно в кабинете начальницы, а она зачитывала мне жалобу клиента Заляйса Гунтиса, в которой говорилось, что я обманул их как посетителей на крупную сумму, нахамил им и не отвечал на государственном языке.

Она долго смотрела на эту бумагу, потом бросила её на стол и сказала:

– Я всё знаю! Всё ты правильно сделал, но учти – это у нас только начало! Иди работай! Замнём!

Выйдя за порог кабинета, я не сразу понял, что значит «только начало», а уже вскоре стали работать специальные комиссии по проверке знания латышского языка, выдавливая нелатышей, чтобы освободить рабочие места для титульной нации.

Повариха Люба из ресторана со второго этажа собралась ехать в Россию, где, в общем-то, была только один раз в детстве – у бабушки под Свердловском. Сама же она родилась в Риге. Это было необычайным событием – несмотря на все призывы и запугивания местных националистов, никто никуда двигаться особо не собирался. Разве что на экскурсию, посмотреть музеи Петербурга или прогуляться по Москве, а потом назад, домой к Балтийскому морю. Прощание она устроила по полной программе – с хорошей закуской, выпивкой и воспоминаниями о былой жизни.

Я, конечно, рассказал ей, как моя тётка уезжала в Россию. Кляла латышей на чём свет стоит, говорила, что лучше, чем жить там, где все говорят по-русски, для нее ничего нет. Купила себе дом под Псковом, а уже через месяц со слезами на глазах целовала шлагбаум на границе, возвращаясь в Латвию. Бог её помиловал, она не отказалась от статуса постоянного жителя Латвии. И сейчас особо рот не открывает, так, бурчит себе недовольно, но в Россию больше не собирается. Люба пропустила мой рассказ мимо ушей, она уже всеми своими мыслями была гражданкой России, и то, что я говорил, не вписывалось в ее мечты.

Тут были и слёзы, горечь расставания и, конечно, надежды на будущее. Янка произнес тост от нашего бара:

– Жаль, конечно, что ты уезжаешь! Но каждый ищет своё место в этом мире. Счастья тебе и удачи!

Через пару месяцев она позвонила по телефону и срывающимся от слёз голосом рассказывала своей бывшей напарнице, как её принял Урал:

– Хоть мы вроде и русские, но в школе моих детей фашистами называют из-за того, что в Латвии родились. У мужа те же проблемы на работе – как узнают, откуда мы переехали, чуть ли не в спину плюют! Мол, приехали сюда, хлеб у них отбираем! В посольство ходила, пыталась обратно вернуться – не принимают! Всё бы отдала, чтобы дома оказаться!

Тут разговор прервался. Больше мы о ней никогда не слышали.

Глава 9

Когда, как и сколько раз может прийти любовь, какие она нам готовит испытания, возможно ли одновременно любить больше чем одну женщину? И можно ли их любить абсолютно по-разному: одну любить неугасимой страстью, другую – почти сыновней любовью или как родную сестру, которую просто хочется прижать к себе и ощутить единство душ, а может, любить, как прекрасный редкий цветок, аромат которого хочется вдыхать в себя полной грудью, или просто любить за то, что этот человек есть, а все животные страсти, которые разгораются в нас, они и остаются животными страстями, кого и как бы ты ни любил?

Я всегда боялся стоматологов, до сих пор испытываю к ним ужас и уважение одновременно. В полулежачем положении, с открытым ртом смотрю на молодую женщину-врача глазами испуганной собаки, у которой изо рта, как при виде вкусной косточки, всё время течёт слюна.

У нее на лице марлевая повязка, и видны только глаза, она внимательно следит, куда впивается бор в моём открытом рту. Иногда она берёт салфетку и аккуратно промокает с моего лба капли трусливого пота.

В это время я пытаюсь поймать ее взгляд, словно это что-то изменит и мне станет не так страшно. Укол давно снял всю чувствительность, но ощущение, что вот-вот что-то произойдёт, не покидает меня ни на секунду. Наши глаза на мгновение встречаются, и я замираю – никогда ещё мне не приходилось видеть такого доброго и нежного взгляда, в котором было и сочувствие, и желание меня успокоить. Ещё несколько минут – и из моего слюнявого рта она достаёт пинцетом тампоны и просит его прополоскать. Я это делаю с радостью и даже храбро улыбаюсь почти обездвиженными губами.

– Ну что, на сегодня мы закончили. Посмотрим, когда вас записать. – Она снимает свою марлевую маску, и я застываю в кресле от восхищения.

Передо мной воплощение женской красоты и чистоты, у неё светлое лицо, мягкая улыбка, а под белым халатом проглядывают идеальные линии.

– Тогда в следующий четверг в это же время. – Она оторвала свой взгляд от журнала для пациентов и посмотрела на меня.

Мне хотелось сказать: «А завтра нельзя?» Я уже позабыл все свои страхи. Но я покорно кивнул головой и почему-то сказал, как вышестоящему по званию в армии: «Слушаюсь!» В коридоре возле кабинета немного задержался и, только когда услышал сквозь закрытую дверь её голос: «Следующий!», вышел из клиники.

Ночью, около часа, я с двумя компаньонами выехал из Риги в Петербург, чтобы к восьми утра быть уже в офисе созданной мною фирмы. Этот бизнес был попыткой подстроиться к новому времени. Такое путешествие мне приходилось проделывать два, а то и три раза в неделю. Шестьсот километров – это не так уж и много, особенно если в машине ты не один; ночь за разговорами пролетает быстро, и с рассветом уже появляется знакомый силуэт мегаполиса.

Один из моих партнёров дремал на заднем сиденье, второй пытался развлечь меня разговорами, чтобы я не уснул. А мои мысли тем временем были о той женщине, с которой мне предстояло встретиться через неделю. «Что мне от неё надо? – спрашивал я сам себя. – Я женат, люблю, счастлив, у меня двое детей», – а мысли снова возвращались к ней. Я вспоминал её глаза, эту добрую улыбку, очертание её фигуры и ещё что-то неуловимое, что так влекло меня к ней.

Наш офис был очень удобно расположен – на Фонтанке, недалеко от Аничкова моста, и тут всё было рядом. А если хотелось добежать до Русского музея, это занимало не больше пятнадцати минут, что я и делал при каждой возможности.

Когда я рассматривал одну из картин Александра Иванова, мне вдруг показалось, что на холсте я вижу её лицо. Это было уже почти как наваждение. Я перешёл в следующий зал. Меня поразила реальность портрета старика со щербинкой на носу (видно, от полотна откололся кусочек краски), и я долго стоял возле него. Потом я поднялся на второй этаж и, посмотрев «Последний день Помпеи» Брюллова, не стал заходить в любимый зал, где висели работы Айвазовского, а вернулся назад к картине Иванова, где, как мне казалось, я увидел её лицо.

И вправду, это словно была она, я даже на секунду мысленно надел на неё марлевую повязку – сходство было невероятным. «Может быть, я опять влюбляюсь?»

Закончив все дела, уже часов в семь вечера мы выехали обратно в Ригу. Конечно, с закрытыми глазами я эту дорогу проехать не смог бы, слишком много тут было выбоин и просто ям, но я знал наизусть каждый поворот и каждый населённый пункт, где приходилось снижать скорость. Мой партнёр Ивар опять меня развлекал разговорами, и я пытался поддержать беседу, но думал о ней.

Уже глухой ночью мы въехали в Ригу. Я развёз своих спутников по домам, а сам отправился к себе в Юрмалу, и мне казалось, что эти тридцать километров намного длиннее всего пути, проделанного за ночь.

Моя жена никогда не спала, зная, что я где-то в пути, и молясь за моё благополучное возвращение. Она терпеливо ждала, когда в дверях раздастся звук открывающегося замка. Ничего не может быть приятнее вот такой встречи ночью с любимым человеком, который тебя ждёт. Эта кружка с чаем, несколько бутербродов, приготовленных для тебя заботливой рукой. Да что там эти бутерброды и чай! Я же знаю, что весь этот путь и туда, и обратно она была мысленно со мной и переживала каждую минуту, занимаясь нашими маленькими детьми.

Каким-то внутренним чутьём, ещё даже не видя её лица, я понял, что это она. Очередь в кафе «Старая Рига» была обычным явлением, и пусть здесь давно уже не пекли таких вкусных булочек, как в старые времена, но многолетняя привычка тянула сюда немало любителей выпить чашечку дешёвого кофе и побаловать себя сладкой выпечкой. И пусть вокруг открылось множество других заведений, получше, народ шёл сюда. В основном это были люди уже немолодые, для которых посетить кафе своей молодости было своеобразным ритуалом. Но здесь вдруг оказалась она, а ведь ей было всего около двадцати пяти, и никакие воспоминания её сюда привести не могли. «Может, она искала меня? Я же говорил, что работаю в Старом городе, – мелькнула в голове смешная надежда. – А может, она просто тоже любит булочки?»

Она взяла только кофе и села на диванчик недалеко от входа, всё ещё не замечая меня. «Если взяла только кофе, наверное, у неё здесь назначена встреча». Подойти и с кем-то заговорить, чтобы познакомиться и скоротать время, для меня никогда не было проблемой, а тут, держа в одной руке чашку с кофе, в другой – тарелку с двумя пирожными, я не решался подойти к её столику и сел за соседний. Тут она случайно подняла глаза, узнала меня и улыбнулась. Я сразу же встал, ещё не успев пригубить кофе, и подошёл к ней:

– Здравствуйте! Очень рад вас видеть! Могу я к вам присесть?

– Конечно, присаживайтесь! – её милая улыбка говорила, что это было искренне.

– Вообще-то меня зовут Генрих!

Она протянула руку.

– Лана! – представилась она.

– Очень приятно! У вас красивое и необычное имя!

– Ваше имя тоже редкость для этих мест! Вы, наверное, немец?

– По паспорту белорус, по матери немец, но внутреннее ощущение, что я немецкий еврей! Я продукт дружбы народов!

Она засмеялась:

– Чувство юмора у вас есть, а это уже очень много!

А в моей голове роились мысли – о чём говорить дальше? Тему зубов я отбросил сразу, театр тоже – последний раз я там был года два назад. И тут я сел на своего любимого конька – оперу, которую полюбил благодаря жене. Как раз на прошлой неделе я в очередной раз смотрел «Турандот».

– Как вы тут оказались? – полюбопытствовал я. И чуть не упал со стула, услышав её ответ:

– Вы говорили, что где-то тут недалеко работаете. У меня сегодня выходной, вот я и решила прогуляться по Старой Риге, а заодно и посмотреть, где вы обитаете!

От такого прямого ответа мне стало не по себе. Было видно, что эта женщина не виляет, пытаясь всё представить случайностью, как это сделал бы я. Я жутко покраснел, может быть, впервые за последние двадцать лет, то ли оттого, что меня смутила её откровенности, то ли оттого, что мне, как школьнику, ясно показали, что врать глупо.

И я тоже стал говорить прямо:

– Я и сам не знаю почему, но вспоминал вас все эти дни, и мне хотелось скорее вас увидеть.

– Наверное, у вас опять разболелся зуб! – в её словах прозвучала лёгкая ирония, и я её сразу поддержал.

– Боюсь, что сердце тоже!

Она улыбнулась:

– Такое бывает, зубы дают осложнение на сердце.

Потом я вспомнил про «Турандот», и меня понесло. Она слушала меня очень внимательно, словно никогда не бывала в опере. А я описывал ей одну сцену за другой и в кульминации рассказа даже затянул своим дребезжащим голосом «Бест Нормааааа», пытаясь подражать великому тенору. За всё время моего рассказа она не проронила ни слова, и только когда почувствовала, что я закончил, произнесла:

– Мы с другом тоже там были, мне понравилось.

Ощущение, что я полный дурак, появилось уже потом, когда мы расстались, а в тот момент мне показалось, что я поскользнулся и сел в лужу. Слова, сказанные на прощание, меня добили:

– Не зря я вас искала, вы интересный человек, мы ещё обязательно увидимся.

И она, поднявшись, протянула мне руку. Мне захотелось наклониться и поцеловать её запястье, но я боялся показаться ей ещё большим идиотом, чем оказался в момент моего рассказа и дурацкого пения, и я просто её легко пожал. Уже возвращаясь на работу, я клял на чём свет стоит свою дешёвую, показную эрудицию и… то, что у неё есть друг.

В четверг я пришёл на приём на полчаса раньше. К моему удивлению, возле кабинета на стульях никто не сидел. Я стал прислушиваться к звукам из кабинета – оттуда не раздавалось жужжания бормашины, не слышалось стонов нетерпеливых пациентов вроде меня, там стояла тишина. Я тихонько постучал, и раздался знакомый голос: «Войдите!»

Сегодня я был как никогда молчалив, сразу лёг в кресле и послушно открыл рот. На этот раз она недолго возилась с моими зубами, и минут через пятнадцать я мог отправляться на все четыре стороны. Просто так я уйти не мог, поэтому спросил у глаз над марлевой повязкой:

– А вы не хотите ещё раз в Старый город прийти на чашечку кофе?

Я не видел ее губ, но мне показалось, что глаза ее смеются.

– Мы, наверное, про оперу не договорили. Я подумаю над вашим предложением!

Я с глупой улыбкой кивнул и уже было взялся за ручку двери, приготовившись уйти и больше сюда никогда не возвращаться, а лекарство из зуба выковырять где-нибудь в другом месте, как вдруг услышал:

– Завтра я обязательно подойду туда же к часу дня. До встречи!

Сегодня я уже не корчил из себя эстета, а был самим собой. Она пришла ровно в час и сразу предупредила:

– У меня всего сорок минут, потом мне надо забежать к маме. Я живу по расписанию – работа, дом…

Самое удивительное, что я не пылал к ней какой-то дикой страстью, хотя она вполне могла ее вызвать. Мне нравилось с ней говорить, она излучала необыкновенную доброту, одновременно грустную и нежную. В этот раз не было никакой иронии, и мы просто разговаривали обо всём на свете. Я рассказывал ей о работе, о своей давнишней мечте стать писателем. Она мне говорила о своём ревнивом приятеле, о том, что у неё нет почти никакой возможности с кем-то общаться из-за его характера. Время пролетело быстро, мы попрощались, и она ушла, оставив мне номер телефона своей работы и предупредив, что, к сожалению, другого телефона дать не сможет.

– Сегодня я общался с очень интересной женщиной, – поделился я с женой. – Она мне лечит зубы, мы случайно встретились в кафе и долго болтали.

Другая жена сразу бы закатила жуткую истерику, напоминая о семейном долге и сопровождая это соответствующими словами. Лера же просто подошла ко мне, взъерошила рукой мои и без того торчащие волосы:

– Наверное, и в самом деле интересная женщина, раз ты с ней встретился, фантазёр ты мой! Не влюбись только! – и нежно меня поцеловала.

Я представил свою реакцию, если бы мы с женой поменялись местами. Конечно, мне хотелось бы думать, что я поступил бы точно так же. Но это навряд ли. И смогла ли бы вообще со мной жить какая-то другая женщина? Что-то подсказывало мне: «Никакая!»

Через неделю мы опять встретились у неё в кабинете, уже в последний раз.

– Надеюсь, что с вашими остатками зубов будет всё нормально!

В этот момент в кабинете не было медсестры, и я неожиданно для неё нежно коснулся губами её щеки, закрытой марлей:

– Спасибо, доктор!

Она не рассердилась, да это можно было назвать даже не поцелуем, а просто знаком благодарности. Тут вернулась медсестра, и я приготовился уйти, посылая глазами знаки, и приложил руку к уху, показывая, что позвоню. Она кивнула в ответ.

Позвонить я смог ей уже только на следующий день из Питера, извиняясь, что не получилось это сделать вчера. Она конспиративно отвечала:

– Да, да, конечно! Позвоните в следующий раз! Я буду ждать!

Вот это «Я буду ждать!» заставило моё сердце биться сильнее – меня будут ждать. Я спрашивал сам себя: «Что с тобой? Ты пытаешься закрутить новый роман? Хочешь с ней переспать? Или просто играешь в непонятную игру?» – и ответа найти не мог, просто очень хотелось услышать её голос и увидеть её.

После обеда я опять пошёл в Русский музей. Снова стоял возле картины Иванова и поражался сходству этих женщин – одна на холсте, написанная много лет назад, и другая, словно сошедшая с полотна в наше время. Потом я отправился прямо в зал Айвазовского к «Девятому валу», где я всегда ощущаю запах моря, сел напротив картины на скамейку и надолго погрузился мыслями в бушующие волны вместе с гибнущими моряками.

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию книги.