Читать онлайн книгу «Лживый роман» автора Владимир Гой

Лора давно уже не верила в любовь. Еще в школе ей ужасно нравился мальчишка, который сидел с ней за одной партой. В своих тайных мыслях она представляла, как они станут мужем и женой, но оказалось, что он был по уши влюблен в отличницу Верку Зазнайкину, та не отвечала ему взаимностью и «помирала» от своих чувств к Мишке Сидорчуку, а тот в свою очередь был влюблен в Инессу. Вот такой круговорот чувств бурлил у них в десятом классе.

На втором курсе политехнического института она влюбилась в преподавателя, профессора Никифорова, который был старше ее на двадцать пять лет. Ей нравился его респектабельный вид: дымящаяся трубка во рту, большие роговые очки и черная с редкими седыми отметинами борода. Ему же нравились абсолютно все хорошенькие студентки, а если он одну из них выделял больше, то это сразу сказывалось на ее оценках. Лоре он ставил зачеты только за ее знания. Она спонтанно, от скуки стала встречаться с одним из студентов, вскоре тот попросил ее руки и сердца. Руку бы она ему, может, и могла бы отдать, а вот сердце – навряд ли. Они расстались друзьями и даже иногда проводили время вместе. По окончании института она устроилась на работу далеко не по специальности. Жизнь ее протекала без чувственных потрясений, но мечты о настоящей любви ее не покидали.

Однажды Лора поехала навестить своих пожилых родителей (им тогда было уже за семьдесят) и осталась у них переночевать. Она никак не могла заснуть и долго смотрела в темноте на белый потолок гостиной, где ей постелили на диване. Из приоткрытой двери в спальню родителей она услышала тихий разговор:

– Я стала совсем морщинистая и некрасивая, это так ужасно…

– Нет! Ты совсем не изменилась, ты такая же красивая!

– Ну почему ты обманываешь меня!?

– Ну что ты! Я же так тебя люблю! Ты у меня самая красивая в мире!

И Лора почувствовала, как мама там, за стенкой, счастливо улыбается, потому что она самая красивая в этом мире для своего мужа.

Ей было немного неловко, что она ненароком стала свидетелем того чувства, которое люди называют настоящей любовью. И одновременно ей было радостно, что такое происходит не только в книжках или телесериалах. Вскоре она заснула в мечтах и ожидании, что такая любовь однажды придет и к ней.

Фарбус

Ему казалось, что это был какой-то бесконечный сон, после которого он проснулся, и иногда воспоминания этого сна тревожат его снова и снова нереальными видениями. Он опять возвращался к тому времени, когда он оказался на Земле и пытался вспомнить, кто были его отец и мать, но никак не мог…

Фарбус долго возился с палитрой, а потом в одно мгновение начертил посреди неба огромную и разноцветную, как хвост павлина, радугу, внимательно к ней присмотрелся, и что-то ему не понравилось. Тогда он рассердился и так же быстро, словно волшебной кистью, закрасил свое произведение, намалевав серо-черные тучи, под стать своему настроению.

С неба закапал нудный дождь, и Фарбус улетел на берег моря помогать начинающему поэту сочинять стихи, незаметно нашептывая рифму в его оттопыренные уши. Слог и рифма были великолепны, но настроение стихов было плаксивое, как этот унылый дождь. Но поэт остался доволен собой и быстрей побежал домой, чтобы записать на бумаге то, что он «сочинил».

А Фарбус в это время уже помогал одному композитору в сочинении давно залежавшейся сонаты. Всем своим знакомым композитор говорил, что не хватает времени ее закончить, а на самом-то деле он просто надоел Ваятелю прекрасного своим постоянным нытьем и жалобами на несложившуюся судьбу, и Фарбус временно от него ушел, чтобы навестить более интересных персонажей.

Как его только не называли люди на Земле: писатели – крылатым Пегасом, поэты окрестили Музой, азартные людишки дали женское имя Фортуна, ваятели и музыканты окрестили Вдохновением, а те, кто вообще ничего не делал, просто завидуя другим, говорили, что он – нечистый. Хотя на Земле вряд ли можно было найти подобного чистюлю, ведь он был настолько прозрачен, что его никто никогда не видел. Но его слышали в звуках музыки, в поэзии и видели во многом-многом другом. Он творил на Земле необыкновенные вещи – побуждал людей что-то создавать. Влюбленным он подсказывал такие слова, от которых разгорались их сердца и хотелось совершить что-то необыкновенное ради своей возлюбленной, а если люди расставались, он вселял в них надежду.

В старые времена рыцари облачались в доспехи, седлали своих крепких коней и отправлялись на поиски злого дракона, чтобы победить его, а победу посвятить своей прекрасной даме. Рыцарь скакал на коне через дремучие леса и обязательно находил какого-нибудь завалящего драконишку, одерживал над ним победу, а потом долгими вечерами в замке рассказывал об этой победе прекрасной даме. Правда, слова ему очень часто подсказывал сам Фарбус.

Когда все ложились спать, он отдыхал у берега океана и только изредка на мгновение прилетал к какому-нибудь полуночнику и подкидывал идейку – или хорошую, или так себе. Конечно же, больше всего на свете ему нравилось помогать влюбленным. Но однажды с ним произошел случай, из-за которого он совершенно изменился.

Ему приходилось одновременно находиться сразу во многих местах. Он носился по всему свету со своим неразлучным другом Амуром. Тот всегда имел при себе лук и колчан с отравленными любовью стрелами, которые летели точно в цель, не зная промаха, а те, в кого они попадали, навек оставались во власти этого чувства. И тогда наступало время Фарбуса – он помогал сочинять любовные сонеты и вкладывал в уста влюбленных незабываемые признания при луне.

Когда солнце на прощанье окрасит облака в неземные цвета и уснет до утра в бескрайнем океане, приходит пора мерцающих звезд, желтой, как подсолнух, луны и, конечно же, влюбленных.

Амур с Фарбусом, никем не замеченные, летели над Землей, разыскивая в укромных местах парочки, которые разглядывали на небесах падающие звезды и, как во все века, мечтали о любви.

Но в этот вечер во всем мире было удивительно спокойно, и они справились со своей работой в одно мгновение. Они расположились где-то на облаках и до самого утра наблюдали сверху за нашим миром, а с рассветом Амур принялся мастерить волшебные стрелы – они должны были быть сделаны только из первых лучей солнца. Но стоило ему хоть на минутку проспать, стрелы были уже не такие жгучие и огонь их любви не мог гореть в сердцах вечно и, увы, очень часто просто угасал.

Утром его колчан был наполнен стрелами, пылающими девственным огнем любви, зато солнце недосчиталось нескольких своих лучей. На Земле этого никто не заметил, все обычно спят в такую рань, но кому-то в этот день обязательно придется испытать на себе силу любовных стрел.

Был в этом мире еще один известный стрелок, по имени Азур, и его колчан был наполнен стрелами, отравленными ревностью и завистью. Он ковал свои стрелы из лучей тьмы, и поражали они сердца людей так же часто, как и стрелы любви. Но ревность и ненависть все равно всегда проигрывали в борьбе со светлым чувством и таяли, как тьма при первых проблесках зари.

Азура всегда сопровождал мастер злой идеи и черного слова, верный спутник Рагон. Он был противоположностью Фарбуса и подкидывал людям совсем другие мысли. И бывало, что люди не могли разобраться, что за чувства бурлят в них. Недаром в народе говорят: от любви до ненависти один шаг.

Они летали как тень за Амуром и Фарбусом, пытаясь поразить сердца тех, к кому пришла любовь. Стрелы ревности больно ранили сердца влюбленных, обрекая их на душевные муки, но потом чаще всего навсегда растворялись в светлом чувстве, ведь они были не вечны.

Азура и Рагона нельзя было назвать просто злыми, в их деяниях был особый смысл – они проверяли на прочность стрелы Амура, и если в стрелах было что-то не так, то – прощай, любовь!

Стрелы зависти предназначались совсем другим. К сожалению, они часто били без промаха, и человек должен был сам бороться с этим недугом.

Любовь к прекрасному

Повстречаются два человека, вроде бы случайно (но, как известно, ничего случайного в этом мире не бывает), пообщаются, и может, друг другу с первого раза очень даже не понравятся. Потом опять как-нибудь встретятся, и пробежит меж ними искра, но это еще не стрела Амура, это его баловство, просто искорка взаимной симпатии. Но если придет время и пронзит их огонь вечной любви, мир изменится для них на всю жизнь.

Комнату на втором этаже каменного дома по улице Лачплеша, 35 для парня в двадцать лет можно было бы считать большой удачей, если бы квартира не была общей. Стоило Денису вернуться домой поздно и ненароком громко хлопнуть входной дверью, утром соседка, подкараулив его на кухне или возле туалета, обязательно высказывала ему свои претензии. У нее была дочь примерно одного с ним возраста, и та постоянно подыскивала своей Юле жениха. Денис был живым примером для матери, каким не должен быть спутник жизни ее любимого чада.

Дочка у нее была очень хороша собой, и они с Денисом давно нашли подход друг к другу. Уже больше года они играли в чисто деловые отношения современных сексуальных партнеров – все рядом, все под боком, никаких обязательств. У каждого были свои друзья и подружки, с которыми они крутили безобидные романы, а для всех, в том числе и для ее мамы, они были просто соседи.

Со своей новой подружкой он познакомился на выставке антиквариата, которая проводилась каждую пятницу. Эта выставка больше походила на обычную барахолку, просто все было под крышей, и никого не мочил дождь. Что тут только не продавалось – от каких-то редких старинных гвоздей до живописи. Подделки и раритеты были в пропорции пятьдесят на пятьдесят. Отличить оригинал от новодела мог только тонкий специалист.

От дяди Денис унаследовал страсть к антиквариату. Дядя его был известнейшим коллекционером не только в Риге, к нему с почтением относились знатоки этого дела из столиц.

Это была любовь к прекрасному. Каждый предмет, который он приобретал, на какое-то время становился частью его коллекции. Потом, он, конечно, находил себе новых владельцев, но за какие бы деньги он его ни продавал, ему всегда было жаль расставаться с красивой вещью. Это отношение к подлинной красоте он смог привить своему племяннику. Поэтому тот и посещал всевозможные места, где можно было в куче ненужной рухляди разыскать бриллиант. Конечно, это было большой редкостью, но иногда такое случалось. На сей раз он нашел там симпатичную девчонку, с которой надеялся провести оставшийся после выставки вечер.

В Верманском парке уже давно не играет на эстраде оркестр, там на голых скамейках сидели шахматисты с напряженными лицами и несколько десятков болельщиков окружили их, шепотом между собой обсуждая очередной ход соперников. Мамаши с детьми обходили подальше это место, откуда изредка доносились разгоряченные голоса: «Мать твою! Ты куда ходишь?» или «Да заткнулся бы ты, Карпов хренов!» Потом все затихало, там начинали думать.

Денис шахматы не любил, так, иногда поиграть от нечего делать, но не больше. Поэтому они пошли в маленькую уютную чайную рядом с эстрадой. Там хорошо устроились на мягких подушках на полу возле китайских столиков.

Предчувствие ему говорило, что сегодняшний вечер будет удивительным. Им еще не успели принести чай, как дверь в чайную открылась, и зашла его соседка Юля с незнакомым парнем. Их взгляды встретились, он почему-то смутился и растерянно посмотрел по сторонам, а она с расстроенным лицом замешкалась у входа.

Год назад Юля окончила школу и поступила учиться в мединститут. Как раз в это время к ним в общую квартиру, в бывшую дядину комнату переехал жить Денис. Они познакомились, ей понравился этот чудаковатый парень, который мог часами рассматривать через лупу какую-нибудь старинную табакерку и расхваливать неизвестного ей мастера: «Да! Это точно Фаберже! Другой бы такую не сделал!» Или стоять как вкопанный возле полотна Айвазовского, обращаясь к рядом стоящим: «Вы чувствуете? От нее просто пахнет морем!» Потом однажды, когда ее мать уехала на целый день из дому, они заигрались поцелуями…

На следующий день они вели себя так, словно ничего и не произошло. Потом это все опять как-то повторилось, без всяких признаний и клятв. Вместе они никуда не ходили, у каждого была своя компания, но они всегда возвращались домой…

В тот день Юлю пригласил однокурсник провести с ним вечер и привел в эту маленькую чайную. Когда она увидела Дениса, сидящего рядом с незнакомой девушкой, у нее защемило сердце и показалось, что из глаз вот-вот брызнут слезы. Она не понимала, что происходит, все время до этого считая, что они просто веселые соседи. Но стрела Амура подкараулила ее, когда она совсем не ждала.

Денис почувствовал, что у него в голове что-то перекрыло. Он забыл, с кем сюда пришел, быстро встал, подошел к Юле, резко спросил:

– Кто это?

От растерянности она ничего не смогла достойно ответить и, просто оправдываясь, произнесла:

– Мы учимся вместе, пришли чаю попить…

Денис повернулся к ее спутнику и жестко сказал:

– Еще раз с ней увижу – убью!

После чего взял ее под локоть и вывел из чайной, оставив там растерянного парня и свою новую знакомую. Он молча шел рядом с ней, крепко держал ее под руку, а она, повинуясь, шла рядом.

И только Фарбусу и Амуру было известно, что так они пройдут всю свою жизнь.

А пока они дошли до своего дома, поднялись на свой этаж и в этот же вечер признались друг другу в любви, что привело к временному психическому расстройству Юлиной мамаши.

Осенний спринт

Пути господни неисповедимы. Мы можем окончить факультет журналистики, а жизнь заставит работать бухгалтером. Или наоборот – получив образование штукатура-строителя, человек берется за перо. У Лоры все сложилось именно таким образом – ее не тянуло к работе в четырех стенах, сидя за столом с монитором компьютера. И, окончив курсы экскурсоводов, она с удовольствием водила любопытных приезжих по брусчатым мостовым Старого города.

На эту улочку редко кто сворачивает из местных жителей, только экскурсоводы заводят сюда туристов, чтобы показать им место, где когда-то протекала речка Ридзене; потом эта речка пропала, как и все пропадает в нашем мире, а люди построили тут город.

Лора знала всех, кто работает на этой улице: с одной стороны процветало насколько ресторанов и кафе, с другой – антикварные магазины и художественная галерея. После работы она почти всегда заглядывала сюда выпить чашечку кофе и поболтать со своим старым приятелем Денисом, который стал владельцем одного из антикварных магазинов. Она с любопытством разглядывала разные вещицы, расспрашивала его о семье. И немного завидовала тому, с какой любовью он рассказывал об успехах своего маленького сына и о своей жене. Это единственное, что его интересовало больше своей работы. На его вопросы: «А как ты? С кем?» – она с горечью отвечала:

– Такое ощущение, что всех более-менее нормальных мужиков уже разобрали, остались одни дефективные. Если встретишь приличного, дай знать!

Потом они прощались, и она отправлялась домой.

Конечно, всякое бывает: к кому-то приходит любовь, и ее надо беречь, как огонек тонкой свечи, которую в любой момент может задуть порыв ветра. Кажется, ничто не сможет изменить привычный для тебя уклад жизни, и верная тебе подруга всегда будет с тобой рядом, но тут происходит то, что несведущие люди называют случайностью…

Старый город прощался с летом разноцветными листьями, они слетали с деревьев и плыли желтыми корабликами по городскому каналу. Солнце все реже выглядывало из-за облаков, освещая праздничный осенний пейзаж. Все наслаждались последними теплыми деньками, сидели на скамейках в парке или баловались пивом в еще открытых летних кафе. Женщины использовали последнюю возможность и обнажали свои прелести, прежде чем упаковать их в теплые кофты и шерстяные колготки. Мужчины же наслаждались бесплатным представлением и не пропускали мимо ни одной короткой и даже длинной юбки, если под ней было что-то достойное их внимания. Это, конечно, нельзя было назвать весенним марафоном любви, это был, скорее, осенний спринт.

Ну кто же не мечтает о любви – таких людей просто нет! Мы влюбляемся весной, летом, зимой и, конечно же, осенью, и ничто не может остановить это безумное чувство – ни возраст, ни погода, ничто. О любви мечтают даже уже влюбленные, конечно, если пропадает какая-то острота чувства, острота влюбленности.

Она медленно шла по парку, вороша ногами опавшие листья, и с удовольствием замечала на себе любопытно-восторженные взгляды мужчин. Но ей все равно было как-то грустно, эти желтые листья навевали осеннюю печаль и сожаление об ушедшем времени…

Он представился журналистом какой-то русской газеты, предложил вместе выпить кофе. Ей было скучно, и отказываться было глупо. Он без умолку рассказывал о своих журналистских подвигах, а она делала вид, что слушает, и думала о чем-то своем. Когда кофе был выпит, они пошли гулять по Старому городу, и мужчина употреблял всю свою эрудицию, пытаясь произвести впечатление на прекрасную незнакомку.

Лора влюблялась раз в год и «на всю жизнь», настоящие же стрелы Амура ее еще никогда не беспокоили. Мужчины на нее невольно заглядывались и пытались познакомиться как можно поближе. Но ей давно уже надоела эта бесконечная история: кофе, словесный поток, цветы, конфеты, и в конце концов один и тот же финал – у него есть жена, которую он не любит, но никак не может бросить, больной ребенок, ради которого он должен терпеть все тяготы семейной жизни, или еще какая-нибудь страшная тайна, которую он не может доверить даже ей. Мужчины попадались такие, что складывалось впечатление – лучшие давно уже пристроены, а ведь так хотелось этого безумия настоящего чувства.

Ее новый знакомый продолжал шепелявить, рассказывая про церковь Святого Петра. Она даже начала прислушиваться, приподнимая брови и удивляясь, где он такого начитался. Заметив ее интерес, он распалялся все больше и больше, рассказал про площадь Красных стрелков (или, как ее в народе прозвали, «на троих»), потом они добрались до Домского собора, а потом она с ним попрощалась, пообещав встретиться на неделе, и оставила свой номер телефона.

Он бы очень удивился, если бы узнал, что она работает экскурсоводом и ежедневно выгуливает немецких туристов, а окна ее мансардной квартиры выходят на башню церкви Петра…

Вечерами Лора любовалась сверху из своей квартирки крышами Старого города и о чем-то мечтала. Иногда луна располагалась точно над шпилем собора и ярко освещала золотого громадного петуха. Казалось, что он сейчас расправит свои крылья и полетит над Старым городом. Это было как-то очень волшебно.

В один из таких вечеров она сочинила сказку про несчастную креветку, под которой подразумевала себя…

Креветка и история ее короткой жизни

Где и как она появилась на свет, точно не знал никто. Вначале она была серой и совсем не примечательной, но, «поварившись» среди людей, совершенно поменялась, превратившись в яркую и очень «вкусную» на вид.

Каждый мужчина, заметив ее, мечтал раскрыть для себя, что кроется за этим, с первого взгляда казавшимся недоступным, ярким панцирем. Даже в самую серую погоду, когда ее подруги креветки становились еще серее, она не блекла, а даже наоборот – становилась еще более притягательной.

И вот в один из таких серых дней она случайно познакомилась в городском трамвае с одним представительным Пауком, она попросила его прокомпостировать талончик. И как ни покажется это странным, в этот же вечер он утащил ее к себе, обхватив своей восьмеркой приставучих липких лап. Утром Креветка возвращалась домой вся высосанная и морально разорванная на части.

После этого случая она боялась кому-то доверять, и только один старый Краб-отшельник, к которому она очень тянулась по привычке (ведь они были земляки), смог добиться ее расположения, и в память об этой связи она носила на шее длинную нить крупного жемчуга.

Так и проходила с виду яркая, но очень непримечательная жизнь. Иногда ей хотелось убежать из этого мира и лечь на глубокое дно, но такие порывы были редки, ей все-таки нравилось, что она притягивает к себе взоры.

Следующим в ее жизни появился некий пресноводный Рачок. Он постоянно тащил ее за собой в английские пабы, где мочил свои длиннющие усы в кружках пива, что-то бормотал о любви и в промежутках между глотками присасывался к ее аппетитной шее своими слюнявыми губами.

Однажды она даже захотела от Рачка ребенка, но испугалась, что он может быть похожим на склизкую устрицу или на каракатицу, и, посоветовавшись с серыми подругами, сделала аборт. В конце концов, Рачок тоже отошел на другой план, и у нее в душе снова затрепетала надежда на что-то большое и чистое.

Им оказался солидный зеркальный Карп, в очках с дорогой оправой, слегка располневший от сытой жизни, но очень интеллигентный и обаятельный. Ей уже начало казаться, что вот он, тот единственный, ради которого стоило повариться и стать не такой, как все. К ее разочарованию оказалось, что он уже давно женат и имеется дочь на выданье одного с ней возраста.

Узнав об этом, она даже захотела покончить жизнь самоубийством или броситься под какого-нибудь крокодила.

Но, как всегда, Креветку спасла новая встреча.

Это был пройдоха Осьминог, умевший в нужную минуту напустить в глаза такого дыма, что никто и не разберет, кто он такой на самом деле. Через три недели она устала слушать его туманные разглагольствования о смысле жизни и бежала к другому.

Тот был нем, как обычная рыба Карась, умел только странно закатывать глаза и напряженно думать, но о чем – неизвестно никому, даже ему самому. С ним даже спать было неудобно – он оказался ужасно худ и костляв, и вдобавок имел привычку все время где-то застревать, то с друзьями после работы, то просто в лифте, поднимаясь к себе на пятый этаж.

Настоящую любовь она встретила, когда уже совсем потеряла надежду найти мечту всей своей жизни. Друзья называли его Королем креветок за статную фигуру и высокий рост. Так же про себя назвала его и она. Жизнь его порядком потаскала, но не стерла. Он был необычайно галантен и мужествен, а его рассказы из жизни были ей понятны.

Они остались вместе. Жизнь постепенно их прожевала и выплюнула останки в вечность.

Лора мечтала встретить такого короля как можно скорее и, как Креветка, искала его в каждом, с кем ее сталкивала жизнь.

Меткая стрела

В эту ночь Фарбус с Амуром очутились над старым, потертым, но таким очаровывающим своей красотой городом Ригой – кто там бывал, вряд ли сможет его забыть. Амур к этому времени расстрелял почти весь запас стрел любви, а Фарбус напел в уши влюбленным множество прекрасных слов. Но еще одна отравленная стрела была вложена в натянутую тетиву.

Они медленно парили над городом, высматривая полуночников. И вдруг, пролетая мимо шпиля одного из соборов, Амур зацепился за хвост огромного петуха, а стрела, сорвавшись с тетивы, в одно мгновение пробила эфирное сердце Фарбуса и, подобно молнии, влетела в чье-то открытое окно напротив.

Она долго смотрела, как звезды растворяются в свете яркой луны, как вдруг ее сердце почему-то сильно забилось. Появилось ощущение, словно вся Вселенная перевернулась, захотелось протянуть перед собой руки и обнять весь мир.

Но она не знала, что прямо перед ее окном в воздухе парил невидимый Фарбус, пораженный отравленной стрелой любви, – раньше он не реагировал на женскую красоту, а сейчас с ним что-то произошло.

А недалеко от него на золотом петухе сидел виноватый Амур и соображал, что же делать дальше, ведь сегодняшние стрелы были самого отменного качества.

Что такое наше сердце? Это мотор, который гонит по жилам кровь, и когда мы влюбляемся, оно почему-то очень ноет или пытается выскочить от радости из груди. Наверное, там есть какой-то невидимый маленький кармашек, в котором живет любовь, превращая нас в самых конченных романтиков, заставляя считать на небе звезды, писать стихи и мечтать, мечтать…

У Фарбуса в груди не было такого моторчика-сердца, как у обычных людей, он весь был соткан из эфира и был совсем не такой, как мы. Пораженный стрелой любви, он оказался весь в ее власти.

В глубине окна он видел силуэт той, о которой даже не мечтал, но в одно мгновение мир перевернулся, и ему хотелось сказать ей: «Здравствуй, я искал тебя целую вечность и все же нашел». И услышать в ответ то, что он слышал из уст влюбленных не одну тысячу раз…

Город давно уже спал, только редкие подгулявшие прохожие медленно брели по скользкому булыжнику мимо церкви Петра, не удосуживаясь посмотреть на купол. Там при свете предательской луны они бы явственно различили две прозрачные тени: одна, с луком, сидела верхом на золоченом петухе, а вторая парила возле открытого мансардного окна. Но это можно было увидеть только при яркой луне, которая любит открывать тайны другого мира.

В эту ночь ей приснился Он, они о чем-то говорили, смеялись, бегали по зеленой траве, потом переносились еще бог знает куда. Он звал ее с собой в неведомую даль, а утром она проснулась с этим необыкновенным новым чувством, пришедшим как будто ниоткуда.

О, эти удивительные сны! Они заставляют нас переживать то, чего в этой жизни не было и в помине. В них к нам приходят какие-то люди, начинаются невероятные события, от которых голова идет кругом, а утром осеняешь себя крестным знамением и читаешь защитную молитву. Если вы женщина, то вас обязательно навещал неведомый мужчина, и вы покорялись его ласкам, а утром стыдливо скрывали от мужа прошедший сон с надеждой, что, быть может, он повторится еще раз. А если вы мужчина, значит, все было в точности так же, только вас навещала прекрасная дама. Тут мы не осеняем себя знамением и не плюем три раза через плечо. И никто не знает, откуда и зачем приходят эти сны, что они в себе несут. Одни утверждают, что сложные химические явления вызывают такие галлюцинации в нашем мозгу, другие считают, что каждый сон – это зашифрованная подсказка свыше, как жить дальше. И те и другие правы: когда нам посылают подсказку, в мозгу возникают некие процессы, и мы своим эфирным телом переносимся в иные миры.

Туристы были просто в восторге от своего гида, им нравилось в ней все – чувство юмора, фигура и, конечно же, то, что она им рассказывала про свой город. На прощанье они сфотографировались возле Домского собора, обменялись рукопожатиями и расстались навсегда.

Когда она дома рассматривала ту фотографию, ей показалось, что возле нее виднеется какой-то прозрачный силуэт. Она не обратила на него внимания, решив, что это дефект снимка. Да-да, это был он, Фарбус, совсем потерявший свою эфирную голову от настигшей его любви.

Что стало твориться в нашем мире – поэты перестали писать стихи, кисти художников стали засыхать вместе с краской, а сами они сидели за стаканом вина и жаловались на отсутствие вдохновения! Нет, у тех, кто рисует по шаблону, на продажу, у тех ничего не изменилось – изменилось у настоящих творцов. Писатели не могли творить, только журналисты строчили, как всегда, без остановки. Даже радуга перестала появляться после дождя, что сразу заметили бомжи и детвора, а остальные просто никогда не смотрят в небо. Но самое страшное было в том, что влюбленные, пораженные стрелой Амура, перестали признаваться в любви, к ним приходило чувство, но они не находили слов, чтобы сказать об этом друг другу.

У Рагона и Азура пропала работа – нельзя было проверить на крепость стрелы любви. Старался один только Амур. Влюбленные не могли объясниться друг с другом так прекрасно, как это было раньше, когда рядом с ними был невидимый Фарбус, который сейчас витал возле петуха на церкви Святого Петра или же странствовал по мощеным улочкам вместе с туристами, но не из желания получше узнать достопримечательности Старого города – это его заставляла делать любовь.

Амур стоял перед троном Властелина Вселенной с виновато опущенной головой и поникшими крыльями. Он прекрасно понимал, что та стрела не случайно сорвалась с тетивы, и тут нет его вины, но ему было ужасно обидно, почему в этой сказке ему отвели такую роль – отравить ядом любви своего спутника. Властелин клубился на троне туманом Млечного пути и смотрел на Амура мириадами звезд.

– Что ты хочешь сказать мне, вестник любви? – подобно рокоту водопада, раздался голос Властелина. – Можешь и не говорить, я и так знаю все, что было и что будет. Чего хочешь ты, почему покинул Землю?

– Люди перестали говорить друг другу слова любви.

– Любовь не в словах. Что еще?

– Властелин, а мой друг Фарбус – что будет с ним?

– Тысячи лет он одаривал людей прекрасным, учил словам, открывающим влюбленное сердце, он должен испытать все это на себе.

– Властелин, но она же его не видит!

– Он воплотится на Земле, познает вкус жизни, пройдет путь любви, а потом вернется к своим обязанностям.

– А как же люди?

– Будут учиться сами подыскивать походящие слова, чтобы выразить свои чувства.

– А…

– Лети на Землю, тебе пора, – перебил его Властелин, и звезды рассеялись по Вселенной.

Фарбус долго смотрел на окно, за которым скрывалась его возлюбленная, но потом его вдруг стало клонить ко сну, чего не случалось ни разу за эти тысячи лет. Веки смыкались помимо воли, и он полетел к берегу моря, преодолевая эту напасть. Не долетев до пляжа, он просто рухнул вниз под тяжестью сна на верхушки мягких, но очень колючих сосен. Это прикосновение его чуть взбодрило, а потом он забылся долгим сном.

Жизнь в чужой оболочке

В полицейском участке Юрмалы народ веселился от души, и причиной этого стала странная находка участкового Янсона. Недалеко от старого маяка Лиелупе рано утром местные жители обнаружили абсолютно голого мужчину средних лет, который разгуливал по пляжу, изредка подпрыгивая и взмахивая руками, как птица крыльями. После неудавшихся попыток взлететь он отчаянно пытался что-то доказать, разговаривая с пустотой перед собой. Мужчина не обращал никакого внимания на собравшихся и вел себя так, словно они не должны были его видеть. Налюбовавшись на странного нудиста, они в конце концов вызвали наряд полиции, чтобы восстановить порядок. Когда к нему подошли стражи закона и взяли его под руки, он был крайне удивлен. В машине ему на плечи накинули брезентовый плащ, который он все время пытался сбросить, и только после затрещины от упомянутого участкового он прекратил свои попытки.

У отделения полиции их встречала целая толпа – всем было интересно посмотреть на человека, которому нипочем осенняя прохлада. На вопросы, кто он, откуда, есть ли у него жена, задержанный ответить не мог, на вопрос же, как его зовут, назвался Фарбусом. Дежурный, вскинув брови, поинтересовался:

– Это что, прозвище, кликуха?

Но ответа не получил. Всем было ясно: с этим «клиентом» не все ладно.

Федора, Зинкиного мужа, нельзя было назвать безответственным, однако выпить он все же любил и каждую пятницу устраивал день «русского стандарта», что в субботу сразу примечали соседи по брошенной поперек дороги машине и громкому голосу Зинки, читавшей супругу «наборную» проповедь из разных непечатных слов. Мужики сочувствовали Федору, а женщины – ей, и так было всегда. У них была самая обычная счастливая жизнь, стрела Амура, пущенная в них десять лет назад, постепенно рассосалась, и они жили как соседи по квартире, иногда исполняя по обязанности естественные желания, жили так же, как и бесчисленное множество других пар.

В эту пятницу день «русского стандарта» прошел просто на загляденье. Все рестораны Юрмалы были проверены на наличие спиртных напитков и на их крепость, а последний аккорд был поставлен в дюнах под кронами мохнатых сосен. Его новые «друзья», после того как он замертво повалился на бок под действием хмельного, сняли с него всю одежду, включая трусы фабрики «Аврора».

Среди ночи холод заставил его на мгновение проснуться, но уже для того, чтобы уйти из этой жизни навсегда. Ледяная рука схватила его за сердце и в одно мгновение выдернула душу из посиневшего тела.

С изумлением смотрел он на новый мир, открывшийся перед ним, на свое распростертое тело внизу под соснами, на необыкновенного цвета звезды в вышине, и хмеля у него в голове не стало – он остался там, внизу, в той буйной головушке. Вдруг он увидел, что кто-то падает сквозь ветви сосен прямо на его бывшее тело и растворяется в нем. Он закричал что было мочи: «Ты куда, это мое!» – и попытался спуститься к земле. Но неведомая сила потянула его вверх, и он растворился в ярком сиянии.

Отделение полиции продолжало бурлить – происшествий в этом городке было предостаточно: что-то украли, кого-то пырнули ножом, изнасиловали девственницу, ну, все как обычно, как везде. А этот случай был из ряда вон выходящим, почти мистическим. Ближе к полудню один из постовых заметил: «Где-то я раньше уже встречал этого бедолагу», – и стал звонить по телефону.

Через два часа мнимого Федора везли на стареньком «ситроене» к его постоянному месту жительства. За рулем сидела не в меру располневшая женщина, назвавшаяся его женой, сзади на неудобном сиденье расположился постовой, что помог его опознать. Женщина не ленилась на эпитеты в адрес своего благоверного: «Скотина ты ленивая, допился до соплей, не знаешь, кто ты и как тебя зовут, перед соседями стыдно, все живут люди как люди, а ты просто…» – и так далее.

За тридцать минут поездки он узнал, что в жизни ему не шибко повезло, работает он слесарем с убогой зарплатой, которой еле-еле хватает на содержание дома и на все остальное, что у него есть ребенок женского полу и какие-то долги, пьет он только по пятницам, играет в карты на деньги, почти импотент и что-то еще, связанное с официанткой Катькой из кафе «Аэро», но ничего со словами «поэзия», «музыка», «любовь» в его биографии замечено не было. Уже возле дверей дома полицейский дружески похлопал его по плечу и сочувствующе пожелал: «Держись».

Песочные куличи ложились один за другим на край деревянной песочницы. Откуда-то сзади раздался голос: «Девочка, можно с тобой поиграть?» – рядом стоял вихрастый голубоглазый мальчишка с синим пластмассовым ведерком и ярко-желтым совком.

Она пристально на него посмотрела и спросила: – А ты мои пирожки кушать будешь?

– Если они вкусные, буду, только понарошку.

Она пекла свои пирожки, а он рычал, изображая звук мотора, и ездил совком по песочнице.

– Тебя как зовут? – спросила девочка.

– Коля. А тебя?

– Меня зовут Елена, – ответила маленькая стряпуха и командным голосом, каким обычно разговаривают дома мамы, протяжно позвала: – Ко-о-оля, быстро кушать!

И вот он безропотно берет в маленькую ручку песочные пирожки и, изображая удовольствие, делает вид, что ест.

Тридцать пять лет пролетели как один день, и вот уже тот вихрастый с голубыми глазами сидит за столом на кухне и давится пирожками с капустой, изображая на лице все то же удовольствие. А та милая Елена, но уже прибавим – Михайловна, носится по квартире, протирая пыль, хлопочет на кухне и ежедневно отправляет детей в школу, сунув каждому из двойняшек по кульку с пирожками или бутербродами. Вечерами Николай приходит с работы, садится возле телевизора, и жизнь в квартире замирает, можно только дышать, остальной шум возбраняется. Но если кто-нибудь попытается нарушить равновесие в доме, раздается рык главы семейства: «Полудурки, я в вашем возрасте уже на тракторе пахал, а вы тут балаган развели!..» Детям, правда, всего по двенадцать, но это не имеет значения, как и то, что на тракторе глава семейства проехал всего один раз, сидя на коленях у своего деда.

Эта жизнь для Николая была устоявшейся и, казалось, распланированной до самой пенсии уже лет с двадцати. Работа – дом, в пятницу несколько рюмок с соседом Федором, суббота – «день тяжелый» после пятницы, воскресенье – семейный день, и опять все сначала.

Его совершенно выбило из колеи известие о душевной болезни Федора. В последнюю пятницу Николай слегка приболел, и день «русского стандарта» прошел без него. И вот надо же, такая напасть – приятель никого не помнит, от жены открещивается, дочку не признает, не говоря уже о соседях. В голову закралась мысль: «А может, он косит, с семьи соскочить хочет?» Да на него вроде не похоже, ясно – психическое заболевание на почве перепития, поставил свой диагноз сварщик пятого разряда и с расстройства налил себе рюмку, решив: с этим надо заканчивать.

Фарбус с интересом рассматривал в зеркале свое лицо, вернее, лицо того, кому оно раньше принадлежало. Морщин на нем было не так уж и много, две складки протянулись от носа к уголкам губ, ямка на подбородке, мешки под глазами, зато на голове ни единого седого волоска – не так все страшно, как показалось в первое мгновение, когда он увидел свое отражение в окне полицейской машины.

Он не мог вспомнить эту женщину, где и когда он помогал им объясниться в любви, но по выражению ее глаз знал точно: все давно уже умерло, осталась только привычка к этому телу мужчины, которое много лет сопит рядом на двуспальной кровати, что-то ест за одним столом и изредка гладит по голове их общую дочь.

Фарбус отлично знал, в каком мире живут смертные, знал про еду, деньги, секс – все это для него было как факт: да, живут, рожают, стареют, умирают, но это его не касалось. А сейчас эти волосатые ноги, небольшой животик, который собирался в складки, когда приходилось садиться, вонь из-под мышек, от которой начинало подташнивать, все это сводило с ума – уж лучше бы стать кем-нибудь другим.

В дверь комнаты кто-то постучал. Фарбус осторожно взялся за ручку и открыл. Перед ним стояла маленькая девочка с испуганными глазами.

– Папа, а почему все говорят, что у тебя не все дома и у тебя крыша поехала? Я боюсь!..

Фарбус посмотрел на нее своими небесными глазами и сказал:

– Не бойся, со мной все в порядке.

Девочка зашла в комнату и села на тот же стул возле трюмо, где он только что рассматривал свое отражение.

– А почему ты не спишь в одной кровати с мамой?

Он не знал, что ответить. Правду сказать не мог – боялся напугать ребенка, поэтому коротко произнес: – Не хочу.

Девочка внимательно на него посмотрела и вдруг прошептала:

– Па… у тебя другие глаза, – и закричала: – Мама, это не наш папа, у него не папины глаза!

И бросилась вон из комнаты.

Окулист через разные специальные приспособления долго рассматривал его глаза и записал в его медицинской карте: «Изменений в радужной оболочке глаз, как и в слизистой, не обнаружено, пациент полностью здоров». Единственное, чего не могло учесть медицинское светило, – глаза человека отражают его душу, недаром говорят: глаза – зеркало души.

После постыдного разоблачения маленькой девочкой Фарбус решил признаться жене Федора Зине, что он не Федор, а Фарбус, и вскоре «неотложка» с двумя крепкими санитарами увезла его в психбольницу, где в течение двух недель его тщательно проверяли на все известные медицине болезни. Вердикт коллегии врачей после всех анализов был единогласен: «Физически здоров, но… присматривать за ним надо», и его отдали на поруки верной жене.

Амур наблюдал за всей этой историей и жалел своего доброго друга: у того пока было только два пути – или в дурдом, или в «семью».

Ближе к вечеру Зина зашла к нему в комнату и тоном, не терпящим возражений, приказала:

– Сегодня спать будем вместе, я постелила в спальне на двоих, может, что и вспомнишь.

Фарбусу приходилось наблюдать спаривание со стороны, и там, наверху, это казалось комичным. А сейчас он понял, что предстоит испытать это на себе. Было любопытно и смешно.

Утром Зина подошла к нему и посмотрела прямо в глаза.

– Это точно не ты, все как у Федора, но это не ты.

Он ничего отвечать не стал, уж очень не хотелось опять ехать на клизмы, витамины и другое обслуживание в дом скорбных разумом.

Ее все жалели: такая молодая, в самом соку, а муж вроде и живой, а вроде и нет. Старые, проверенные подружки нашептывали на работе:

– Брось его, Зинка, на кой он тебе сдался? С работы выгнали, денег не приносит… Ты еще вон какая гарная, мужики так и тянутся тебя пощупать.

Она краснела от удовольствия и говорила:

– Но он такой добрый стал, глаза совсем другие.

А они хором подвывали:

– Конечно, поишь его, кормишь – вот и ластится, как собака!

И она, соглашаясь, кивала.

Перевоплощение

Ян Янович, директор завода резиновых изделий, был незаурядным человеком: в старые времена его назвали бы кровопийцей трудового народа или просто жуликом, а сейчас, во времена дикого капитализма, он считался весьма уважаемым бизнесменом. Кроме обычных резиновых калош и сапог он умудрился наладить производство презервативов, что приносило существенную прибыль.

В свои сорок лет он добился очень многого, отдоив, как любимую корову, государственное предприятие. К сожалению, эти деньги ему особенного счастья не принесли, но зато появились другие возможности. Брак с женой-альпинисткой позволял ему вести свободный образ жизни (она большую часть года проводила в горах), маленькую дочь воспитывала няня, и его все это устраивало.

Он был человеком образованным и любопытным, его душа требовала нового. И тут как раз в прессе появились статьи известного журналиста Мухортова о необычных явлениях в глухой уральской деревушке со странным названием Молебка. Якобы местные жители видят пролетающие над ней неизвестные объекты и были случаи контактов с инопланетянами. Фотографии на первых полосах газет поразили его в самое сердце, уж очень хотелось спросить у кого-то наверху, зачем мы тут на Земле и какой в этом смысл.

От желающих попасть в экспедицию не было отбоя, для более верного отбора была приглашена женщина-экстрасенс с меткой на левом виске в виде треугольника. Поэтому заветное место на Урале и окрестили М-ским треугольником.

Экстрасенс строгим взглядом сверлила насквозь черепные коробки будущих исследователей и задавала каверзные вопросы: «А вы зачем туда хотите поехать, а какие вам снятся сны, веруете ли вы в Бога?» Ответы были разные: «Деньжат маловато, надо это как-то подправить! В Бога? Ну, если надо! Деньги снятся!» или «Хочу, чтоб меня отсюда забрали! Ко мне по ночам иногда приходят поговорить из космоса!» Тут верили всем и предлагали позвонить через пару дней, чтобы получить ответ, прошли они тест или нет.

Вскоре определились все восемь участников экспедиции. Это были два врача, один из них нейрохирург, второй врач была девушка-терапевт двадцати двух лет, один психолог, два астронома, один самый обычный, но очень любопытный официант, ну и сам организатор путешествия вместе с уже бывшей женой-альпинисткой. Был также еще водитель красно-белой машины под цвет автомобиля скорой помощи, которому поручили доставить вещи экспедиции из Риги до самого Урала.

Экспедиция в полном составе прилетела в город Свердловск. Переночевав на пришвартованном у пирса пароходе, переделанном в гостиницу, утром на двух джипах путешественники отправились за двести с лишним километров к заветному месту.

А в это время, там, высоко в синей бездне, Рагон стоял перед троном Властелина Вселенной, и если бы он мог, то молил бы Властелина, чтобы его не отправляли, как Фарбуса, на Землю, в этот вертеп чувств и страданий. Но все уже было решено, и здесь каждый понимал, что в бесконечности ничто не делается просто так, как это думают люди на Земле.

– Тебе лететь туда, вниз, выбрать себе тело по твоему усмотрению и прожить его век! Ты будешь знать, кем он был на Земле, и будешь стараться жить, уподобляясь ему! Занимайся там своим делом. Испытывай род человеческий на низменные устремления. Возвратишься, когда придет срок! А сейчас в путь!

Конечно, ему хотелось куда-нибудь в Париж, поближе к Елисейским полям и Эйфелевой башне, можно в Лондон или Нью-Йорк, ну, в крайнем случае, в Москву. Но, к сожалению, ему только казалось, что он может выбирать сам…

Рагон долго искал себе на Земле кожаную одежду в виде человеческого тела, и вот однажды, пролетая с Азуром над темным лесом, заметил тонкие струйки дыма от нескольких костров и белесые выцветшие крыши палаток. С интересом он опустился вниз и заглянул в одну из них. Там похрапывая, лежали трое: двое одетых в ватные штаны и телогрейки мужчин и посреди них в спальном мешке женщина. Он заглянул в другую…

Яну Яновичу казалось, что ему снится сон. В палатку заглядывает тень, долго всматривается ему в лицо, и не просто всматривается – было такое ощущение, словно внутри черепа просматривает его мысли. А потом вдруг наваливается на него. Он с ужасом ощущает, как она своей тяжестью выдавливает его из собственного тела. Через несколько мгновений он видит себя со стороны, а та тень смотрит на него из его бывшей плоти и, усмехаясь, говорит, беззвучно шевеля губами: «Убирайся! Ты здесь уже все закончил!» Ян Янович вылетает из палатки сквозь стену, не понимая, что происходит, успокаивая себя, что все это просто сон…

Он долго бродил тенью между палаток, потом подошел к дежурному возле костра и попытался с ним заговорить, размахивал перед его лицом руками, но тот его не только не слышал, но и не видел. Убедившись, что с ним произошло что-то непоправимое, Ян Янович в смятении пошел через бурелом в тайгу неслышными призрачными шагами. Не один год потом ходили охотничьи рассказы о странном привидении далеко в тайге. Стоит разжечь костер на биваке, подвесить над огнем котелок с водой, как в дымке появляется призрачная тень и пытается что-то рассказать. Конечно, многие связывали это с лишней дозой крепкой охотничьей настойки на кедровых орехах, а непьющие считали – эти миражи от усталости.

В тайге изменился безрадостный осенний пейзаж, на еловых и сосновых ветках лежал первый белый снег, предвещая долгую и холодную зиму. На берегу Сылвы, быстрой таежной речки, отпечатались следы бурых медведей, которые из любопытства приходили сюда ночью, привлеченные дымом костров и запахом мясных консервов.

Исследователи группами по два-три человека прочесывали лес в надежде увидеть гостей из космоса. В одной из таких групп ходил и обновленный Ян Янович, или просто Рагон, в новой для него одежде, и с нескрываемым интересом поглядывал на молоденькую врачиху, изучающую через окуляры бинокля низкое серое небо.

Он знал, что эта девица, получив диплом врача, на самом деле не жаждала посвятить свою жизнь людям. Ее мечтой было повыгодней выйти замуж, можно и без всякой любви, лишь бы вырваться из маленького деревянного полусгнившего домика на берегу Рижского залива. Так как тут не было жгучих стрел Амура, она казалась самой подходящей кандидатурой, чтобы связать с ней земную жизнь на небольшой срок. Старая жена предыдущего хозяина этого тела, бывшая альпинистка, поджарая, как скаковая лошадь, с выступающей вперед челюстью, что еще больше делало ее похожей на маленькую кобылку, была ему неинтересна и скучна.

В течение двух недель он вместе со всеми прочесывал местность вокруг лагеря, заранее зная, что ничего особенного они здесь не найдут. Но чтобы всем от этого не стало скучно, устроил так, что несколько человек увидели что-то необычное, а у одного из них на пленке проявилось НЛО. Все были довольны – и в восторге от удавшейся поездки.

Врач-нейрохирург, копавшийся с утра до вечера в человеческих черепах, пытаясь продлить жизнь своих пациентов, под влиянием действия НЛО (так думали окружающие, на самом деле это было делом рук Рагона, пребывающего в плоти Яна Яновича и предложившего врачу невиданные заработки на спекулятивном поприще), бросил свою работу, не закончив почти готовую диссертацию о влиянии среды обитания на психику человека. И стал пытаться продавать противогазы куда-то на Дальний Восток. Из этого ничего не вышло, и он переключился на специальный корм для крупного рогатого скота.

Психолог в своей практике прибавил новые выражения: «Если будет на то воля свыше! Ничего не бывает без воли Всевышнего!» и еще несколько в таком же духе.

Астрономы практически не изменились, за исключением того, что стали чаще посещать церковь.

Неприметному официанту поездка почти испортила карьеру – он перестал обсчитывать, что сразу сказалось на материальном благосостоянии его семьи. Его коллеги отнеслись к этому с пониманием, предложив ему либо уволиться, либо работать, как все. Вняв условию братьев по общепиту и сопротивляясь внутренним порывам, он стал обсчитывать через силу.

Альпинистка же, вернувшись домой, уже через неделю снова уехала в горы, навсегда распрощавшись со своим бывшим мужем, и забрала с собой дочь.

А Рагон предложил молодой врачевательнице руку, обеспеченную жизнь и много детей. О сердце тут речи не шло, все было просто и взаимовыгодно. Отказаться она не смогла и вскоре переехала в шикарную квартиру на третьем этаже в самом центре Риги, на улице Лачплеша, 35.

* * *

Фарбус сидел на деревянной скамейке у берега моря и тихо, чтобы никто не заметил, разговаривал с прилетевшим к нему Амуром.

– Ты ее видел?

– Да.

– Она все так же прекрасна?

– Ты не сможешь ее узнать, люди сверху кажутся нам другими.

– А ты мне ее покажешь?

– Не могу, Он сказал, что вы должны найти друг друга сами.

Красное око солнца клонилось все ближе к воде, от него по ряби побежала тонкая сверкающая дорожка вдаль за горизонт. Чайки черными точками скользили по небесам на фоне огромного светила. Наступил вечер, вскоре и ночь навалилась ему на плечи, раскинув над головой такие далекие сейчас от него звезды. Фарбус никогда ни о чем не мечтал, все было предначертано Великим, а ему захотелось вернуться в эфир и воспарить к звездам или, еще лучше, к заветному окошку в доме возле собора.

Амур уже давно улетел по своим любовным делам, оставив друга в одиночестве. Фарбуса угнетала эта кожано-мясная оболочка, сковавшая его эфирное тело. Угнетали эти потребности в питье, еде и многом другом, совершенно ненужном в его прежнем мире. Он вспомнил прошлую ночь, когда «супруга» стала нежно поглаживать его по животу. Тело возбудилось, напряглось и, совершенно не поддаваясь контролю, залезло на «супружницу», потом наступило большое облегчение. Сейчас же стало противно и это тело, и все остальное, как будто запачкал саму душу…

– Нет, – думал Фарбус, – я, наверное, не смогу стать человеком, слишком для меня это сложно.

Из ночи к скамейке вышел кто-то, присел рядом, достал из кармана бутылку темного, как сама ночь, португальского портвейна, вытащил пару пластмассовых белых стаканчиков и поставил на скамейку между собой и Фарбусом. Потом аккуратно расшнуровал лакированную туфлю, взял ее крепко в одну руку, в другую взял бутылку и в несколько сильных ударов по донышку выбил пробку. Вино радостно забулькало, наполняя посуду. Незнакомец протянул наполненный стакан Фарбусу:

– Давай за хорошую ночь.

Измотанный невероятными приключениями, тот согласился:

– Что ж, давай.

– Вот сволочь, ничего не помнит, а вот где собутыльников найти – у него просто в крови! Надоело мне все это, иди откуда пришел! – сквозь полуоткрытую дверь на всю округу проревела, как недоеная корова, Зинка. Фарбусу было все равно, на душе от выпитого портвейна стало ровно и спокойно, он развернулся и пошел к калитке. Тут дверь распахнулась, и рев Зинки вырвался на простор, поднимаясь вверх, пробивая стены соседских домов и разносясь далеко за пределы их улицы, отчего проснулись домашние птицы и захлопали крыльями, отгоняя невидимого врага.

– Скотина подлая, ты это куда? Вишь, обрадовался сразу! Домой давай, сволочь! – ей почему-то стало страшно, а вдруг и вправду уйдет, хотя еще задолго до его прихода она решила: «С этим дуриком надо рвать, сам нормально не живет и мне не дает. Вон монтер Мишка который год слюни пускает, да и зарабатывает неплохо».

Но Фарбус молча закрыл за собой калитку и ушел в ночь.

Со студентами Академии художеств он познакомился, рисуя портреты прохожих в Старом городе, на площади Ливов. Парень лет восемнадцати стоял за его спиной и не мог налюбоваться, как под его карандашом на бумаге буквально оживала девушка, которая за пару монет попросила ее увековечить. Юноша был поражен: их преподаватель, великий профессор Брастиньш, по сравнению с этим мастером был просто маляром. На следующий день он привел с собой друзей-студентов, и они уже все вместе наблюдали за работой незнакомого мастера. Когда тот свернул бумагу и взял под мышку складной стульчик, ребята спросили:

– Простите, а что вы заканчивали?

Художник на минуту задумался:

– Ничего.

– Но это невозможно! Так, как вы, у нас не рисует никто! А маслом вы тоже можете?

Фарбус улыбнулся:

– Могу чем угодно.

Так, слово за слово, он оказался в небольшой двухкомнатной квартирке с печным отоплением, принадлежавшей одному из студентов. Стены комнат были исписаны мелками – каждый гость оставлял здесь автограф. Новое жилье было намного лучше его прежнего пристанища – чердака, за который он платил дворнику десятку в месяц, чтобы тот его не прогнал.

Вскоре у всех студентов, проживавших в этой коммуналке, значительно повысился рейтинг в Академии художеств. Преподаватели не могли надивиться их успехам, но однажды был открыт секрет их художественного вдохновителя: они не могли сдержаться и рассказали про своего тайного учителя. Худсовет внимательно посмотрел работы загадочного самородка и вынес свой вердикт: «Талант, безусловно, имеется, но ему надо еще много работать над собой, чтобы получить художественное образование». С такими авторитетами Фарбус спорить не намеревался, он и в самом деле плохо разбирался в современной живописи, и тем более в критике. Когда-то давно, еще в поднебесные времена, он помогал одному художнику. Однажды тот писал необычайно красивый пейзаж, но тут пробежавшая мимо кошка опрокинула на холст банку с кистями, и на холсте образовалось большое грязное пятно. В сердцах художник взял кисть и черной краской замалевал все. Полотно он назвал «Черный круг» и выставил на торги. К его удивлению, оно было продано за громадные деньги, а он после этого бросил живопись.

Картины из-под кисти Фарбуса появлялись одна за другой, они не залеживались в запасниках галерей, и поклонников его живописи было хоть отбавляй. Места в студенческой квартирке явно не хватало, поэтому он сердечно распрощался с замечательными ребятами и переместился ближе к небу, то есть снял небольшую мастерскую под крышей шестиэтажного дома на улице Художников – так ее назвали так еще в четырнадцатом веке, когда там жили семьи маляров.

Он искал свою любовь каждый день и пытался найти в каждой женщине, которую рисовал на площади. Как вы догадались, Фарбус специально поселился в центре Старого города, надеясь встретить ее. Он не помнил, где находилось то маленькое заветное окно, ему не давали этого вспомнить, иначе все было бы слишком просто. Иногда он рисовал ее так, как помнил, а прохожие смотрели на этот набросок и восторгались красотой незнакомки.

Неудачный компромисс

Наше время утекает, как вода сквозь пальцы, мы пытаемся удержать его, но безуспешно – оно все капает и капает в никуда.

Машина, украшенная яркими летними цветами, а за ней небольшой автобус летели по шоссе с включенными фарами. Все встречные водители приветствовали свадьбу сигналами клаксонов, желая счастья молодоженам. Праздничный эскорт въехал в город, где в небольшом ресторанчике на улице Художников собрались гости, страстно желавшие побыстрей приступить к трапезе и возлияниям.

Здесь собрались популярные журналисты и писатели, некоторые даже приехали из Москвы поддержать своего зарубежного коллегу в этот ответственный день. Его многочисленные публикации об ущемлении прав нацменьшинств (честно говоря, ему было на них плевать) принесли ему за рубежом определенную известность и деньги.

Ее он встретил два года назад в парке возле Бастионной горки, она показалась ему необыкновенной и неприступной, это распалило его инстинкты и охотничий азарт. Как мартовский кот, он ходил за ней по пятам, встречал после работы, подвозил на своем стареньком «форде» и в конце концов через несколько месяцев получил ожидаемый результат.

На первые две попытки заговорить о свадьбе он получал один и тот же ответ: «Мне с тобой хорошо, ты милый, но пусть все будет так, как было, не усложняй наши отношения», – и он замолкал до следующего подходящего случая.

Она сидела у зеркала и рассматривала первые тонкие морщинки у глаз, и вдруг ей стало ужасно грустно: неужели это все, потом появятся седые волосы, складки у рта, обвиснет упругая грудь, кожа станет дряблой, и она будет никому не нужна.

– Нет, – сказала она сама себе вслух, – если он еще раз предложит, надо соглашаться, а то можно остаться у разбитого корыта, старой, но не девой.

Следующий раз был назавтра, с цветами, шампанским и предложением, и вскоре она превратилась из Малининой в Пантелееву, вернее, в Малинину-Пантелееву.

Уже после первых возгласов «горько» она начала сожалеть о своем поступке. Пантелеев, приняв шампанского, понял все свое величие в этом мире, глаза его разъезжались в разные стороны, он говорил что-то умное, понятное только ему одному, тыкал в нее пальцем и, надувая губы, мычал каждому, кто был рядом: «Она моя, я ее сегодня купил в загсе», – и противно, пьяно разбрызгивая слюну, смеялся над своей шуткой. Лора успокаивала себя и гостей: «Он просто выпил лишнего, а так он же очень милый». Гости, соглашаясь, кивали, но, отойдя в сторону, криво улыбались.

Первая брачная ночь не удалась. Новоиспечен-ный муж дрых в кабинете на диване в полной свадебной экипировке, включая плащ и туфли. Утром раздался его командный голос:

– Эй, жена, открой мне пиво по-быстрому.

Процедура бракосочетания занимала полчаса, а собрать вещи и одеться Лора сумела за десять минут. Пива он так и не дождался, только услышал на прощанье, как его счастье хлопнуло дверью. Это был один из самых краткосрочных браков в Риге – восемнадцать часов тридцать семь минут сорок секунд. Весь вечер «милый» звонил по телефону, клятвенно заверяя: «Это было в последний раз!». Она соглашалась с ним и желала удачи в личной жизни. Через два дня она снова стала просто Малининой.

Дух старого города

В каждом городе живет его Дух, который каждые полвека вселяется в кого-то из людей. Это проявляется в жизни всего города независимо от того, хотели этого сами горожане или нет. Он наблюдает за окружающим его миром людей и вносит в их жизнь свои коррективы, а они поклоняются ему. Бывали случаи, когда он вселялся в безнадежного пьяницу и целыми днями, набравшись хмельного, спал под кустом в городском парке. Вместе с ним в таком же состоянии жил весь город – в полной прострации, не понимая, что происходит. Если он вселялся в дорогую проститутку, то всем своим видом город показывал, насколько он красив и неприступен с виду, а на самом деле за деньги с ним можно было творить все, что хочешь. Конечно, случалось, что он попадал и в неодушевленные предметы, в одной стране не так давно он оказался в мумии, и весь город ходил к нему на поклон в мавзолей.

В Риге этот Дух, к счастью, жил в уличном музыканте. С виду он был похож на цыгана, по паспорту – латыш, а на самом деле он считал себя русским с еврейскими корнями.

И все это вместе взятое очень сказывалось на состоянии города, здесь было вроде не очень плохо и не очень хорошо. Народ был талантлив, очень любил петь, плясать, много и умно говорить, воровать и не очень любил работать, но создавал впечатляющую видимость бурной деятельности.

Дух в обличье цыгана с русским именем Вася сидел на складном стульчике напротив центрального отделения шведского банка и наигрывал одну и ту же мелодию по сто раз в день, задавая себе ритм прикрученной к ступне пустой банкой из-под кока-колы с сухими горошинами внутри. В начале его трудовой деятельности банкиры пытались от него откупиться и давали ему по десять латов, чтобы он убрался восвояси. Но он был настырным мужичком и приходил туда каждый день, как за зарплатой. Вскоре ему перестали выносить эту достаточно для него серьезную доплату за плохую музыку (сам-то он все еще считал себя виртуозом), и он, попотев над нотами, разучил еще с десяток мелодий. Но банк оказался глух к его потугам, зато народ стал давать больше. Даже Фарбус, чуткое ухо которого не терпело фальши в искусстве, кинул ему в банку монетку, признавая отсутствие у него природного таланта, но уважая присутствие настойчивости.

Покупая в магазине буханку белого хлеба и полкило дорогих шоколадных конфет к чаю, Василий выложил почти все собранные за день деньги, и только одна монетка провалилась в дырочку в кармане и осталась в подкладке, уютно разместившись между крошками хлеба и табака. С этого дня у Василия все изменилось – его пальцы бегали по клавишам, как чумные, руки без устали растягивали меха аккордеона. Василий начал уже играть не просто за деньги, ему это нравилось. И перед сном он любовно протирал свой инструмент и укладывал его на ночь в черный футляр, обитый изнутри красным бархатом.

Поднявшись часов в шесть, он шел в ванную и приводил себя в порядок, тщательно брился, начал пользоваться недорогим одеколоном и однажды даже попробовал крем от морщин, которые в его пятьдесят четыре года стали все глубже врезаться в лицо.

Поздним утром, когда он подходил к своему излюбленному месту возле банка, там иногда уже стояли поклонники его игры в надежде услышать что-то новенькое. И чаще всего он оправдывал их ожидания. Когда наступала пауза, он доставал из кармана пачку папирос «Беломорканал» (ему их привозила контрабандой знакомая проводница с поезда Рига – Москва) и закуривал, выпуская терпкий дым этих еще советских папирос. Изредка он перекидывался фразами с прохожими, которые уже были ему знакомы, делал глубокие затяжки, а сам одной рукой держался за монетку в подкладке, еще не осознавая, отчего с ним произошли такие перемены, потом гасил подошвой «бенчик», закрывал глаза и начинал играть.

Как-то после работы он зашел в магазин, и ему не хватило буквально несколько сантимов, чтобы рассчитаться за хлеб. Василий нащупал в подкладке кругляшок, с трудом выковырял его оттуда через узкую дырку в кармане, протянул продавщице: «Вот, пожалуйста!» и получил еще несколько монет сдачи.

На следующий день он спал как никогда долго. Еле поднявшись, он пошел в ванную, почистил зубы и собрался уже побриться. Но, немного поразмыслив, положил бритву на место, пошел и опять завалился в постель. Что-то ушло изнутри, играть больше не хотелось, только валяться, накрывшись до подбородка одеялом, и мечтать.

Он вспомнил свою первую далекую любовь Лариску Воронцову, в уме стали складываться цифры, оказалось, что прошло уже сорок лет. Он представил ее себе толстой теткой, торгующей на базаре рыбой или овощами. Потом подумал о себе: «Тоже не инженер и даже не депутат городской думы». К середине дня он поднялся и решил прогуляться по базару. «Вдруг на самом деле увижу ее там?» – сама собой появилась невероятная мысль.

Рынки бывают разные: восточные, бывший Черкизовский в Москве, Луковый в Париже, берлинская барахолка и сотни, сотни других, раскиданных по нашей планете. Но есть один особенный – это Рижский.

Ни один не сравнится его бойкой, веселой торговлей осенью, когда привозят астраханские арбузы, сладкие как мед узбекские дыни, еще не опрысканные европейскими ядохимикатами, персики, абрикосы, сливы и десятки видов яблок, от кислых и крепких, как камень, до сладких и тающих во рту. Тут не увидишь спекулянта-поляка, зато польских яблок, выдаваемых за местные, хоть пруд пруди. Здесь не бывает бытового национализма, с тобой будут говорить на любом доступном языке, лишь бы ты купил. И мысленно плевать тебе вслед, если ты прошел мимо.

Вот вечно пьяные торговки морковкой и картошкой, с опухшими поутру лицами, на которых еще остался отпечаток былой красоты. Жизнь привела их сюда, а не на виллу у теплого моря, где бы они могли, может, еще до сих пор трогать чьи-то сердца.

Кинза, укроп, сельдерей, тимьян и разные другие свежие травы благоухают на прилавках, вызывая своими ароматами бешеный аппетит. Но тут только начало базара, неискушенный человек поразится этому театру местных и приезжих торговцев. Самое интересное начинается, когда он попадает в рыбный павильон.

Здесь в каменных бассейнах плещется живая рыба – от маленьких осетров до простых озерных карасей и карпов. Нереальные ярко-розовые норвежские лососи как доказательство современных пищевых технологий раскинуты по всем прилавкам, рядом с ними у торговцев лежат блеклые разделанные туши редких диких балтийских, не сравнимых по вкусу и качеству.

Филе щук просто настоятельно и призывно к себе манит, чтобы из него в этот же вечер приготовить котлеты. Копченая скумбрия с чесноком, истекая жиром, заставляет проглотить слюну, представляя ее рядом с пенной кружкой пива. Селедочка под разными маринадами и рассолами требует нарезать ее кусочками, положить на ломоть черного хлеба, а сверху обсыпать луком и отправить в рот. Разноцветная икра, от красной канадской, кижучьей камчатской до совсем свежей балтийской манит к себе своим праздничным видом.

Сине-черные раки скребут клешнями в каменных лотках, противно извиваются скользкая блестящая минога и толстый, похожий на змею угорь. Камбалы лепешками разного размера лежат в пластмассовых ящиках рядом с кальмарами, напоминающими белые, вывернутые наизнанку носки. В больших стеклянных морозильных прилавках разложены деликатесы из далеких морей: тут и акулы, и скаты, и мороженые королевские креветки и множество других морских гадов. Налюбовавшись всем этим изобилием, уже с полными сумками в руках ты переходишь в следующий павильон.

Здесь торгуют разносолами и свежими овощами, но цены тут намного выше, приходится платить за культуру обслуживания. Кислой капустой и солеными огурцами торгуют молодые девицы, которым впору сниматься для обложек журналов. Это явно рассчитано на простодушных мужчин, которые как завороженные тянутся к сексуальной улыбке. Простофилю нагружают солеными огурцами, мочеными яблоками с корейской морковкой и, конечно, кислой капустой, на прощание подарив еще один обворожительный оскал зубов. Это уже дома жена ему объяснит, что он болван и сам будет все это есть целую неделю, а сейчас он кажется себе почти героем. Больше тут задерживаться незачем, и мы переходим в следующий павильон.

О, как тут пахнет свежеиспеченным хлебом и сухофруктами вперемешку с пряностями! Здесь невозможно не купить ароматных белых батонов и лавашей. Изюм, чернослив, курага, орехи, и все это нового сезона, а не годовалое, наполовину засохшее. Толстые куски разной халвы вызывают слюнотечение. Мед майский цветочный, липовый, ароматный лесной, темный гречишный – ты можешь попробовать любой, лишь бы только купил. А деревенская сдоба и домашние латышские пирожные так и лезут с прилавков в рот, заставляя забыть о повышенном холестерине. Зажмуриваем от соблазна глаза и идем дальше.

Молочный отдел частников по чистоте напоминает медицинское учреждение. Все торговки одеты в белые халаты, волосы аккуратно убраны под косынки. Под стеклом на прилавках лежит белый творог разной жирности и разного качества, накрытый марлей. Белые и желтые деревенские свежие сыры, с тмином и без него, так и тянут к себе. Молоко разливают из металлических бидонов в принесенную с собой тару, а если таковой не найдется – обязательно предложат или стеклянную литровую банку, или чисто вымытую бутылку из-под воды. Густая сметана никак не хочет вытекать из бидона, и ее зачерпывают оттуда маленькой поварешкой.

Твои руки уже просто обрываются под тяжестью ноши, ты быстро добираешься до машины, все там разгружаешь и отправляешься через весь рынок в мясной павильон.

Перестук мясницких топоров гулко отдается под сводами. Чего здесь только нет! Это не место для слабонервных вегетарианцев, тут гуляют только мясоеды, исходя слюной в предвкушении сочного шашлыка или ароматного бульона. Гуси, утки, куры, толстые индейки сведут с ума любого кулинара разнообразием и ценами.

– А вот курочка и цыплята свежие! Сами выращиваем, на пшеничном зерне! – безбожно врет тетка лет тридцати с бриллиантовыми сережками в ушах.

– Свежая говядина! Вы только посмотрите, какое превосходное мясо! Купите, совсем недорого отдаю! А вы посмотрите, какая свинина, просто загляденье! Еще вчера хрюкала! – несутся возгласы со всех сторон.

Надо иметь большую силу духа, чтобы не поддаться на сладострастные увещевания этих мясных фурий. В конце концов ты выбираешься из этого павильона, словно очень долго голодал, и наконец, дорвался до немыслимого изобилия. Рижский рынок – это подлинный оплот капитализма и демократии: хочешь – покупай, а хочешь – нет.

Василий долго бродил по рынку, обходя павильоны с одной мыслью: «А вдруг?» Нагулявшись вдоволь, он потихоньку пошел в сторону Старого города.

В дальнем уголке Старушки (как ее любовно называют горожане), куда редко заглядывают туристы, раздавалась тонкая, грустная мелодия флейты. Василий сразу узнал песню про узкие улочки Риги и пошел на этот звук.

На флейте, скрывшись от посторонних взглядов, играла немолодая, но очень привлекательная женщина, которую он бы узнал из всех женщин Вселенной.

Они сидели в маленьком полутемном кафе, что рядом с дворцом президента, и делились впечатлениями за все эти годы.

– Я закончила консерваторию и играла в оперном театре, но потом все изменилось, и мне пришлось уйти. Вот и прячусь по углам, пытаясь заработать копейку. Ну и чтобы знакомые, бывшие коллеги не увидели. Один из моих старых друзей играет на кларнете возле театра Русской драмы, нацепив на нос огромные очки с непрозрачными стеклами. Я его сразу узнала по манере игры, но сделала вид, что не знаю! А как ты, закончил музыкальное училище? Ведь ты еще раньше меня начал на аккордеоне играть…

Василий скривил улыбку:

– Как начал играть, так и закончил, но вот последние годы снова осваиваю! Я после института на Севере работал, потом обратно вернулся, а потом… В общем, как у многих. Ты замужем?

– Да нет, не случилось! А ты женат?

– И мне как-то не повезло…

И они замолчали.

А Дух города понял, что ему надо искать другого напарника, в жизни этого слишком явно будет многое меняться. И он полетел, петляя между старинных домов, выискивая среди людей избранного. Им оказался тридцатишестилетний безработный гей с садомазохистскими наклонностями, но выбирать не приходилось.

* * *

Айвар рос хорошим, послушным мальчиком, в школе его любили учителя, и самая плохая оценка у него была четверка. Он честно ябедничал на двоечников, как на мальчишек, так и на девчонок, ни в чем не делая меж ними различия. Окончив школу с отличием, поступил в институт гражданской авиации. Вот тут с ним все и случилось.

Его соседом по комнате в общежитии был здоровый, волосатый представитель народов Кавказа с нетрадиционной сексуальной ориентацией. Когда у Айвара первый раз при общении с соседом сзади засвербело, он подумал – пришла любовь! Потом оказалось, что у него были просто глисты. Но дело сделано, и ничего уже не изменишь.

Когда поезд уносил блудливого кавказца в Симферополь, после того, как его отчислили за неуспеваемость, Айвар еще долго рыдал, обнимая фонарный столб на перроне. Но время лечит, и следующим гостем его задницы стал врач-уролог, к которому он приходил на массаж предстательной железы, придумав, будто у него что-то не то с мочеиспусканием. Но тот его быстро раскусил и отправил восвояси.

Во время учебы Айвар так и не смог найти достойную замену волосатому гиви. Профессия, которую он себе выбрал, была сугубо мужской, и тут собрались самцы традиционных наклонностей. Айвар изо всех сил старался не отличаться от них. Чтобы скрыть свои внутренние позывы, даже завел подружку из медицинского училища; к его счастью, она была лесбиянка и с радостью прикрывала его. Один раз они даже попробовали переспать, но им было грустно и неинтересно: все как у всех. Больше таких опытов они не ставили.

Четыре года пролетели очень быстро, но он не стал работать в авиации, его потянуло в сферу обслуживания. И он устроился в магазин фирмы BOSS, очутившись среди близких ему по духу и всему остальному людей.

– Здравствууууй, милый Айваааар! – услышал он уже давно забытый голос, когда шел с арбузом в руках по базару. Арбуз выскользнул и разбился на мелкие кусочки. Рядом с кучей дынь стоял крупный мужчина с мужественным лицом, посреди которого огромной баранкой вырисовывался нос и два жгучих сверлящих глаза.

К этому времени Айвар стал депутатом государственной думы, у него была жена и двое детей, хорошо налаженный быт, и старое, казалось, ушло в прошлое. Но тут опять эти проклятые глисты…

За это время все изменилось, уже редко можно было встретить влюбленную парочку. По улицам проходили шествия геев и лесбиянок, они требовали уважительного к себе отношения. Это стало считаться модным в определенных кругах, и некоторые депутаты шаловливо подмигивали друг другу на закрытых заседаниях по обороне страны.

Все соответствовало атмосфере времени – в ком Дух находился, таков был и мир города. Люди старой закалки с крестом на груди считали все это отвратительным и с удовольствием бы устроили отличное аутодафе из этих еретиков. Но в лоне служителей некоторых церквей появились явные сторонники любителей мягкого места, и на проповедях с их стороны не было слышно обвинений в адрес поклонников однополой любви. Ее оправдывали всем известной заповедью «Возлюби ближнего своего» и тем, что в мире все меняется.

Город разделился на три части: большинству жителей было на все это наплевать, лишь бы не трогали их, противники требовали отселить всех на необитаемый остров посреди Тихого океана, и пусть они пытаются размножаться известным им способом, а сами зачинщики этой суматохи хотели равноправия. Мягкая их половина пыталась соотнести себя с женщинами, а жесткая к суперменам, для чего наряжалась в кожаные шмотки и обвешивалась металлическими атрибутами в виде черепов и костей. И те, и другие гордо называли себя геями, а в простонародье их величали, как и прежде, педерастами.

Айвар на демонстрации не ходил, скрывая свои тайные пристрастия, регулярно раз в неделю исполнял супружеские обязанности, а в свободное время баловался со своим давним сокурсником. В общем, если можно так сказать, он был почти однолюб.

Но тут в один из редких солнечных дней он неосторожно перешел улицу, и его сбил неизвестно откуда появившийся старенький «жигуленок», после чего Айвар был надолго прикован к больничной койке. Он посчитал это наказанием свыше за двойную жизнь. И решил поставить жирную точку на прошлом. Выписавшись из больницы, он пришел на исповедь. Священник не был удивлен его признаниями, он и не такого наслушался на своем веку, поэтому с радостью отпустил ему грехи, подумав про себя: «Слава богу, что никого не убил, блудливый пес!»

После причастия ему стало легче, а в городе прибавился еще один противник однополой любви. А Дух города тем временем уже искал себе нового напарника.

Этим счастливчиком оказался беспризорный мальчишка, который сбежал от своих родителей из провинциального городка на границе с Беларусью. Утром он просил милостыню на площади возле Домского собора, надоедая своими просьбами вальяжным туристам. К обеду переходил к церкви Святого Петра, а ближе к вечеру промышлял в окрестностях драмтеатра, правда, там подавали меньше всего.

Несмотря на то, что в школе по иностранным языкам у него была твердая двойка, тут он просто блистал, выучив фразу «Подайте на хлебушек» на нескольких языках. Добросердечные иностранцы, которые совершенно спокойно проходили мимо его взрослых коллег, не могли отказать юному созданию с довольно-таки упитанной физиономией. Вскоре у него появилась пара конкурентов, но ребята быстро подружились и стали одной командой.

Ближе к ночи они находили себе уютный чердак (у них на примете таких было насколько), где хозяева еще не успели повесить на двери замок, и устраивались там на ночь. Город засыпал вместе с ними, а наутро начинал жить так же, как и они. Духу города нравился этот беспризорный мальчишка-попрошайка, и он решил остаться в нем подольше.

Уже на следующий день в городской думе прошло заседание о возможности получения займа в одном из банков Евросоюза на неопределенный период в связи с нехваткой средств для выплаты зарплат чиновникам.

Кино

Нормунд Иванов работал сантехником в небольшой конторе по обслуживанию предприятий общепита. Он был человек от политики далекий, телевизор не смотрел и радио не слушал, чтобы не портить нервную систему, поскольку точно знал, что никак не может помочь голодающим Зимбабве и поддержать слабеющий доллар.

В одном он был абсолютно уверен: пока люди пьют, едят, гадят и моются, у него всегда будет кусок хлеба. Внешне он значительно отличался от собратьев по профессии – всегда был аккуратен, хорошо подстрижен, из-под комбинезона выглядывал белоснежный воротничок, а начищенные ботинки говорили о том, что этот человек не всю свою жизнь прикручивал раковины и прочищал унитазы.

Семнадцать лет назад он окончил высшее военное училище и мечтал встать на защиту рубежей своей тогда еще большой родины под названием Советский Союз. Но неожиданно все изменилось, и его родина съежилась до удивительно маленьких размеров. Нормунд об этом ничуть не сожалел, ведь в его жилах текла кровь практичных латышских крестьян, и он просто поменял погоны на разводной ключ, паклю и уплотнительные резинки для труб и кранов. Но родина начала опять увеличиваться и стала называться Евросоюз.

От этих перемен кружилась голова и слегка подташнивало, как в болтающемся самолете, на пути которого попадаются воздушные ямы. В начале этого удивительного «междусоюзного» периода он встретил женщину, которая разделяла его взгляды на жизнь и вскоре стала разделять с ним и постель, став его женой.

Как настоящий мужчина и в душе истинный офицер, он попытался оградить свою жену от социальных потрясений и взял на себя полное материальное обеспечение своей семьи. Его рабочий день начинался в шесть часов утра, а заканчивался с последним звонком клиента. Иногда приходилось выезжать вечерами и даже по ночам, но в этом тоже был свой плюс, выражавшийся в двукратном и трехкратном тарифе.

В тот злополучный вечер ему позвонили из конторы и попросили срочно выехать на вызов в Старую Ригу.

Нормунд долго не мог припарковать машину – все стоянки вдоль дороги были забиты до отказа. В конце концов он пристроил свой маленький «фордик» недалеко от «Макдоналдса», заехав одним колесом на тротуар.

К его удивлению, народу на улицах было словно на День независимости. Он вытащил из багажника сумку с инструментами, накинул на плечи теплую рабочую куртку с логотипом фирмы на рукаве и отправился разыскивать кафе, которое находилось где-то рядом с Домской площадью.

Чем ближе он подходил к центру Старого города, тем людей становилось больше. Уже у самой площади он увидел перевернутые полицейские машины, вывороченные из мостовой камни, толпу народа с одной стороны и выстроенных в ряд полицейских с другой. Стражи порядка методично стучали по прозрачным щитам черными полицейскими дубинками, у некоторых в руках были помповые ружья.

– Ну, ни хрена себе, какое-то кино снимают! – подумал он, приближаясь этой странной массовке. – Народу нагнали, и ведь это каждому заплатить надо! Я бы тоже хотел так на халяву денег получить!

И, ничего не подозревая, он спокойно пошел в образовавшийся проход между массовкой и полицейскими, по ходу набирая номер своего шефа. И тут, как по команде, прямо над его головой в сторону полицейских полетели булыжники. Тут только до него и дошло, что это совсем не кино, а что-то другое. Пригнувшись, он добежал до ближайшего дома и втиснулся в проем в стене. В это время к нему подскочили полицейские, один дубинкой прижал его горло к стенке, двое других стали заламывать руки.

– А-а! Мужики, вы что, обалдели?! Я на работу иду!

Но его никто не слушал.

Полицейская машина не была рассчитана на то количество человек, что в нее умудрились запихать. Нормунд стоял возле самого входа, скрючившись от боли в ребрах, которые ему успели намять. Он только сейчас сообразил, что ящик с инструментом у него вырвали и бросили там, где его начали крутить, а выпавший из руки телефон был раздавлен чьей-то ногой.

Вокруг все ругались по-латышски и по-русски. Мысли ошалело вертелись в голове: «Во бля, попал! Зараза! Что же делать?!» Но выхода из положения не находил.

В это время с улицы послышались выстрелы, в машине испуганно замолчали и сжались. Потом шум толпы стал еще громче, кто-то снаружи начал раскачивать машину, она наклонилась и упала набок. От удара открылась дверь, и все, кто там был, выскочили на улицу и бросились врассыпную, смешавшись с толпой. Нормунд бежал что было сил к своей машине, слыша за спиной звон бьющихся стекол и торжествующий рев толпы.

Он не хотел пугать своим видом жену и собирался открыть дверь сам, но ключей в карманах не было – их, видимо, вытащили во время обыска, и он нажал на дверной звонок.

По испуганному выражению ее лица Нормунд сразу определил – потрепали его здорово.

– Хулиганы напали?! – выдохнула она и почему-то заплакала.

– Да не бойся ты! – стал он ее успокаивать. – Не хулиганы, менты!

Но от этого она еще сильнее заплакала.

– И зачем ты с ними связался!

– Ну что ты говоришь, стал бы я с ними связываться! Не виноват я!

И Нормунд подробно рассказал, как все было. Ему стало жалко испуганную жену и приятно от того, как она за него переживает.

– Утром схожу в больницу, не волнуйся! – пообещал он и поцеловал ее в щеку.

Более-менее приведя себя в порядок, он лег в постель и попытался заснуть. Но вместо сна перед глазами мелькал какой-то хаос: камни, полиция, вопли, толпа.

Проснулся он поздно, около десяти утра, из-за того, что на улице уже вовсю сновали автомобили. Он еле встал с постели и включил телевизор, к которому не подходил неделями. Передавали новости.

После короткого сообщения о вчерашнем митинге, организованном какой-то новой политической партией, стали показывать кадры с просьбой помочь опознать человека. Как полагают компетентные органы, этот человек по телефону дал демонстрантам команду начинать атаку на полицию.

На экране Нормунд увидел самого себя, идущего между полицией и митингующими. К уху он прижимал мобильник.

Жена долго его уговаривала, умоляя уехать из страны: не дай бог примут за террориста.

– Нормунд, пойми, у них в генах течет коммунистическая кровь, тут у половины предки были красными латышскими стрелками! Тебя или пожизненно посадят, или сошлют куда-нибудь! Это все капиталистами прикидываются, чтобы украсть было легче, а чуть что – красные банты нацепят, чтобы опять к власти!

– Ну, если они красные банты нацепят, я тогда национальным героем буду, – попытался пошутить Нормунд, а сам мысленно стал собирать чемодан. Радовало только одно – он почувствовал, как сильно его любит жена.

В аэропорту Вильнюса они были уже на следующий день. Нормунд ни за что не хотел лететь один, и она полетела с ним. Дешевые билеты смогли достать только на Крит, да и с недорогими отелями там не было проблем.

Картина

Фарбус писал свою новую картину. На ней яркими весенними красками зеленел лес, прозрачное озеро отдавало бликами солнца, а на берегу с букетом ромашек стояла Она, с туго сплетенной косой вокруг головы. Лица ее видно не было, она смотрела куда-то вдаль, туда, где небо сливается с землей. Фарбус смотрел на картину, и ему казалось – если он позовет, Она обязательно обернется и скажет: «Здравствуй, наконец ты меня нашел».

В двери кто-то постучал. На пороге стоял его новый сосед Сергей, которого он знавал и раньше, лет тридцать назад. Небывалый успех на сцене, женщины, алкоголь, неудачная женитьба, опять алкоголь, медленное падение… Ему было жаль этого мужика, как и растерянного им дара. Пять латов решили все мировые проблемы Сергея, и через минуту его шаги гулко стучали по деревянной лестнице.

Заказы на портреты сыпались как из рога изобилия. Жены богатых дельцов хотели изобразить себя ню, но без жировых складок, целлюлита, морщин и всяких других недостатков, нажитых годами или преподнесенных природой. Упитанные выглядели на полотнах просто балеринами, плоскогрудые получали то, что хотели, без вмешательства хирурга, долговязые становились короче, а малорослые получали дополнительные сантиметры. Он, конечно, многое мог бы им рассказать о человеческой красоте, о соблазнительных формах крупных женщин, о привлекательной беззащитности тонких, обо всем том, что люди принимают за недостатки, но никого не учил, просто давал им то, о чем они просили. На этих картинах они узнавали себя сразу, а все остальные видели лишь отдаленное сходство, но никак не могли связать его с хозяйкой того дома, в котором находилось полотно.

* * *

В холодные дни голуби залезали в вентиляционную трубу и пугали Лору своей возней и хлопаньем крыльев. А однажды весной она услышала оттуда писк маленьких птенцов и гортанное воркованье старших птиц. Она залезла на табуретку и сняла сетку вентиляции. Из глубины на нее испуганно смотрело пернатое семейство. Чтобы их не тревожить, она осторожно прикрыла отверстие и села напротив окна, рассматривая петуха на соборе Петра.

Ветер противно воет в ночи, хлопает оторвавшийся кусок крыши, пугая детей, словно великан проверяет на прочность дом, стуча по нему огромным кулаком, и бросает с размаху в окна капли дождя со снегом. Хочется спать, и немного страшновато. Они перебегают в комнату к родителям и сладко засыпают под их теплым надежным боком. А ветер все равно страшно воет и не дает спать родителям, и они тихонько, вполголоса заводят беседу. Смоют ли волны песок с дюн, оставив пляж голым и ровным, как стол, или нет, и интересно, сколько деревьев повалит неугомонный ветер. Сон проходит сам собой, и дети начинают рассказывать друг другу страшные истории.

В ту ночь ветер не давал спать и Фарбусу. Воспоминания о прошлой бесконечной жизни и нынешнее положение его уже не расстраивали – здесь было даже интересно, каждый человек совершенно отличался от другого как внешностью, так и своей сутью. Оттуда, сверху, он многого не замечал, а сейчас многого не понимал.

На выставке, устроенной известным меценатом Аксеновым, семьдесят процентов заняли картины Фарбуса, остальные тридцать поделили между собой местные корифеи живописи. Новые латышские и новые русские разглядывали произведения, растопыривали пальцы и делились впечатлениями: класс, супер, обалдеть.

В каждой женщине, которую встречал Фарбус, он пытался найти Лору. Многие из них были прекрасны, но в них не хватало самого малого – быть Ею, той единственной, ради которой можно спуститься в ад и вознестись до небес. Эти женщины восторгались им и говорили слова любви, но это были просто слова, наполненные обычной страстью.

Летом Домская площадь гудит голосами тысяч приезжих, они сидят за столиками кафе, поглощая в неимоверных количествах пиво, минеральную воду и кока-колу. Вокруг витает ощущение праздника лета, выпирающие из-под облегающих женских блузок соски с любопытством поглядывают по сторонам, словно спрашивая: «Где ты, милый?» Но милые литрами жрут пиво, пускают в небо клубы сигаретного дыма и только изредка стрельнут глазами в сторону какой-нибудь привлекательной особы.

Фарбус медленно тянул из бокала холодное пиво и с интересом наблюдал за людьми. Народ перемещался из одного заведения в другое, не потому, что где-то лучше или хуже, – всем хотелось смены декораций. Вдруг ему показалось, что далеко в толпе мелькнуло знакомое лицо: «Может, Она?» Он выскочил из кафе и попытался ее разыскать, но в толчее это было невозможно. И он вернулся, к радости официантки, за свой столик, заказав еще одно пиво.

Вдруг раздался визгливо-радостный голос:

– Ой, Федор, радость-то какая, а я уж думала, что и не увижу тебя больше никогда!

И на стул напротив него села, вернее, рухнула Зина, жена Федора.

– Я в газетах читала, ты теперь известный человек, а ведь был простой слесарюга… Дочка о тебе спрашивает. А одет-то как, ну просто художник!

Фарбус тоскливо на нее смотрел и согласно кивал, уже зная, что последует дальше.

– Знаешь, нам деньжат не хватает… Нет, спасибо, алименты хорошие, но мы машину хотим новую купить, может, поможешь по старой любви?

Вот тут его чуть не вырвало – о чем угодно, только не о старой любви, он сразу вспомнил свой сексуальный опыт с Зинкой. Достав из кармана смятые сто латов, молча протянул ей:

– Вот все, чем могу помочь, до свидания.

И она поплыла в толпу, качая своими крупными бедрами.

Может, уехать к чертовой матери из этой страны, думала Лора, куда-нибудь на край света, в поисках пускай маленького, вот такого крохотного, но счастья, чтобы тебя любили и понимали? Но кому она там будет нужна? Так, попользоваться все готовы за здорово живешь, только свистни, а хочется счастья.

Казалось, что этот белый огромный корабль перегородит собой всю реку, буксиры натужно пыхтели, разворачивая такую громаду, пытаясь аккуратно подвести к причалу. Любопытные пассажиры выглядывали из иллюминаторов, толпились на палубе, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу, желая поскорей спуститься на берег. Вот они уже скинули швартовочные концы, крепко закрепили их на берегу, и пассажиры засеменили по трапу, мелькая разноцветными панамами и бейсболками с длинными козырьками, защищавшими от жарких лучей солнца. Понемногу они все растеклись по Старому городу, глазея на исторические достопримечательности.

В выходные дни Лора любила прогуляться по пристани, мечтая, как поднимется по трапу вот в такой большой корабль и поплывет в дальние дали, и даже не подозревала, что совсем рядом, в кафе на улице, у здания морского вокзала, сидел тот, о ком она грезила все эти годы. Их пути пролегали совсем рядом, они покупали цветы у одной и той же цветочницы рядом с Пороховой башней, заходили в одно и то же кафе выпить чашечку кофе, но когда там была она, не было его… Иногда они даже ездили в одном трамвае, но она стояла у выхода, а он у входа.

Старая травма

Так цветы могли расти только у Вадима. Герань цвела у него пышными красными цветами круглый год на зависть всем, кто проходил мимо его окон лютой зимой и видел за стеклом немного лета. С самого детства он любил выращивать кактусы, и сейчас, когда ему было чуть больше пятидесяти, его колючие друзья стояли по всей квартире, включая кухонные полки. Даже в аквариуме, где у него жили ярко-красные рыбы «попугаи» и два желтых маленьких сома, которые с утра до вечера чистили стекло, растительность была буйной, так и норовившей вылезти наружу. Его квартира была всегда идеально чиста, даже кот Бакс был строго приучен к порядку – он аккуратно ел и по расписанию ходил в отведенное место.

Казалось бы, любая женщина, которая сможет захомутать такого мужика, будет счастлива до конца своих дней. Но несколько жизненных опытов показали, что не все так просто в этом мире и, видимо, стрелы любви попадали только в него, миновав его спутниц.

С Иркой из Ленинграда он познакомился, когда работал преподавателем в профтехучилище № 40 и подрабатывал швейцаром в ресторане на морском вокзале. К ней приставал подвыпивший любитель приключений, и она попросила защиты у Вадима. Драки никакой не было, с одного удара зачинщик потерял сознание, а потом долго пытался вспомнить, что же произошло.

В тот же вечер Вадим уже ночевал в студенческом общежитии в центре Риги. Тут не было слов любви, только страсть.

Она уехала к себе в Питер, и казалось, что в этой истории можно было бы поставить точку, но ей очень понравилось, как он моет после себя посуду и выносит мусорное ведро.

На вопрос «Согласны ли вы взять в жены…» он ответил «Да!» и покорно кивнул.

Тесть с тещей посмотрели на зятя и заявили: «Пережили блокаду, переживем и это!».

Дальновидная жена решила правильно использовать мускульную силу своего мужа и пристроила его в контору по перевозке крупногабаритных грузов. Работа была тяжелая, но денежная. После смены он возвращался домой, его кормили и забирали заработанные на халтурах деньги. Он думал, что так и должно быть. День летел за днем, складываясь в годы, у него родилась дочь, и ему казалось, что вот это и есть счастье. Но жене денег вечно было мало, и он был вынужден пойти учеником официанта в гостиницу «Россия», где он быстро овладел навыками «халдея».

Он приходил с работы далеко заполночь, и у Ирины появилось много свободного времени. Тот молодой человек жил по соседству, однажды он помог ей поднести тяжелую сумку. Потом еще чем-то помог. А потом она подумала: «А почему бы и нет…»

Вадим, как и положено, узнал об этом последним. Уж очень ему хотелось садануть по ее большому носу, размеров которого он раньше не замечал. Но он сдержал в себе этот порыв и спустя несколько часов, подвыпивший, с удовольствием ввязался в драку. После чего получил пятнадцать суток ареста за мелкое хулиганство.

Теща, узнав о произошедшем, заявила: «Я всегда говорила, что он боксер и драчун». Тесть просто молчал, подумывая про себя: «Дочка у меня все-таки немножко шлюха». И то и другое было отчасти правдой.

После развода денег хватило только на плацкартный вагон. Но ему это было безразлично, хотелось поскорее уехать из города, где бесконечно сквозят осенние и зимние ветры. И где тебя не любят.

Рига встретила его тепло, тут были родители и брат с сестрой, которые любят тебя таким, какой ты есть.

Год он прожил спокойно, без всяких любовных потрясений, а потом встретил Таню, которая была младше его на восемнадцать лет. Это была смесь любовной страсти и отцовских чувств. Они поженились через год, через два она родила ему сына. А еще через год, став студенткой-заочницей Балтийского университета, завела себе любовника.

Как бороться с этим заколдованным кругом, Вадим не знал. У всех его спутниц жизни было какое-то свое представление о семье. Вначале он попытался вразумить свою молодую супругу несколькими тумаками. Некоторое прозрение у нее наступило, но через полгода случился рецидив, уже с другим – этот был коллегой по работе. И снова развод.

Дав себе зарок больше не переступать порога загса, Вадим строго его соблюдал и на женщин поглядывал только как на утеху. При слове «любовь» его начинало коробить и хотелось набить кому-нибудь морду. Но все равно в глубине души он мечтал о том, что когда-нибудь встретит свою настоящую женщину…

Его радовало, что бывшая жена разрешает ему общаться с сыном. Хотя воспитать в силу своего мягкого характера он не мог никого.

Несмотря на скудный заработок, он всегда хорошо кормил своего ребенка и даже купил ему компьютер самой последней модели. После этой покупки сын полностью погрузился в виртуальный мир, взывая к отцу только, когда ему что-то требовалось. Когда компьютер ломался, мальчишка преспокойно переезжал к маме.

Иногда Вадим задумывался, кому он будет нужен в этом мире, когда вырастет сын…

Если тебе за пятьдесят, но ты в хорошей физической форме, у тебя ничего не болит и ты не часть смотришься в зеркало, то можешь считать себя еще вполне молодым.

Спортивные травмы давали о себе знать, семь раз быть чемпионом страны по боксу – это не шутка. Еще пару лет назад он запросто пробегал от Риги до Каугури, дальнего конца Юрмалы, а сегодня после такой пробежки болели колени. Одно радовало – что после стольких лет он наконец стал тренировать детей, обучая их мастерству кулачного боя, и хоть здесь мог чувствовать себя нужным.

Там, в спортивном зале, он с любопытством поглядывал на стройных спортсменок, да и они не скрывали своего интереса к нему. Иногда случались скоротечные романы с неугомонными девчонками, и тогда он чувствовал себя моложе. А потом все снова входило в старое русло.

Однажды у него прорезался всплеск чувств к двадцатичетырехлетней администраторше в спорткомплексе, с которой приходилось видеться почти каждый день.

Случайно встретившись с ней в городе, Вадим пригласил ее в кафе на бокал вина, а потом и к себе домой. Ночь была такой страстной, что он даже начал строить какие-то планы и ежедневно дарил ей цветы.

Уже через две недели он обнаружил, что она сблизилась с ним, только чтобы позлить своего многодетного женатого любовника, на мизерном содержании которого состояла. Вскоре она уже даже не смотрела в его сторону, рассказывая всем, что он раздражает ее своим присутствием. Вадим отнесся к этому на удивление спокойно и даже иногда приносил ей сладкие булочки, просто как подруге, казалось, не замечая пересудов вокруг.

Друзья советовали ему чаще заглядывать в свой паспорт на дату рождения и посмеивались, что он выбирает себе женщин по своему умственному развитию и поэтому вряд ли найдет подходящих в этой возрастной категории. На это он, злясь, говорил им, что они просто завидуют ему, обремененные раздобревшими женами, и с удовольствием провели бы время с любой из его подружек. И отчасти был прав, пару часов с ними, возможно, кто-то бы и провел, но потом – обратно домой, к своей матроне.

Конечно, в глубине души он и сам мечтал о тихой пристани в виде надежной женщины. Но отсутствие реального взгляда на самого себя мешало ему найти такой причал. Он уже свыкся с мыслью, что будет жить один, и всячески восхвалял перед всеми такой образ жизни.

Пытаясь закалить свое тело, он каждый день принимал ледяной душ, потом растирался до красноты полотенцем. После этого делал пробежку по велодорожке, ведущей до самой Юрмалы. Однажды случилось так, что он подвернул ногу, попав в разломанный корнями деревьев асфальт, и тут дала о себе знать старая травма ахиллесова сухожилия. Еле доковыляв обратно, он сел в машину и поехал в больницу. В приемном отделении была толпа народа, тут ждали с разбитыми носами, рассеченными губами, порезанными руками, и он со своей ногой.

Медсестра посадила его в кресло-каталку и повезла через длинный коридор на рентген. Там, в кабинете, было темно, и свет лампы едва выхватывал лицо доктора, женщины примерно одного с ним возраста. Он сам взобрался на рентгеновский стол и стал с интересом вглядываться в, казалось, знакомое лицо этой женщины, которая колдовала, настраивая лучи аппарата на пятку, чтобы точнее сделать снимок.

Потом она ушла за ширму, и оттуда раздался ее голос:

– Вадим, не шевелись, лежи спокойно!

Этот голос в последний раз он слышал лет тридцать тому назад.

На трамвайной остановке он стоял уже минут десять, а трамвая все не было и не было. Пальто на ватине, бесплатно выданное в училище, в двадцатиградусный мороз с ледяным ветром согревало очень плохо. Холод проникал через рукава, поддувал снизу и зло щипал уши. Когда из-за поворота появился красный, как щеки от холода, трамвай, сразу стало теплее.

Он плюхнулся на свободное место, радостно ощущая, как из-под сидения горячо греет калорифер. И предложи ему хоть десять рублей, он ни за что бы не встал. Но тут на следующей остановке зашла она и остановилась напротив того места, где он сидел. Его словно пружина подбросила: «Садитесь, пожалуйста!» Она удивленно на него посмотрела, засмущалась и как-то нерешительно села.

Две остановки он молчал, не зная, как завязать разговор, и когда ему уже надо было выходить возле бассейна, куда он ехал на тренировку, нерешительно спросил:

– А вы далеко едете?

Она подняла на него глаза и, улыбнувшись, ответила: – У меня практика в больнице Шмерли. Я учусь на медсестру. А вы куда?

– Я на тренировку в бассейн. Вообще-то я боксом занимаюсь. А зовут меня Вадим!

Она вытащила руку из варежки и протянула ему: «Лена!»

Вадим давно уже проехал свою остановку, боясь – если выйдет, то никогда больше не увидит эту девушку.

Так они начали встречаться, и это длилось больше года. После окончания медучилища она уехала по распределению куда-то в Казахстан. А Вадим получил повестку и отправился защищать честь армии в спортивном батальоне. Они клялись друг другу в любви и верности, но жизнь распорядилась по-своему.

Услышав этот забытый голос, Вадим в растерянности сел. За ширмой засмеялись: «Не ожидал?» Он даже не знал, что ответить, и просто удивленно покачал головой.

– И я думала, что больше тебя никогда не увижу!

Она вышла, и он увидел перед собой ту, о которой не раз вспоминал в своих жизненных передрягах. Конечно, это была уже не та Ленка с мальчишескими бедрами и почти плоской грудью. Ее формы стали по-настоящему женскими, но без особых излишеств, а глаза были все те же, смешливые и озорные. Он, хромая, подошел к ней и по-дружески обнял.

– Здравствуй Ленка! Просто обалдеть, как я рад.

– Здравствуй, Вадим!

А потом они замолчали, то ли от смущения, то ли не зная, о чем говорить дальше.

– Может, пойдем посидим где-нибудь, кофе попьем?

– С удовольствием. Но только после семи мне надо быть дома – семья ждет. А сейчас ложись, рентген все же надо сделать!

В этом мире правят бал его величество случай и, конечно же, проказник Амур, который пронзает стрелами любви ищущие сердца независимо от возраста. Этих двоих он мог подкараулить еще много лет назад, но, видно, так было нужно, чтобы каждый из них прошел свой тернистый путь, чтобы случайно встретиться столько лет спустя – и кто-то из них очень пожалел…

Они долго сидели в маленьком кафе неподалеку от Домской площади и рассказывали друг другу о том, как прожили эти годы. Вадим видел перед собой утраченную любовь юношеских лет и чувствовал, как он много потерял. Ему казалось, что в его жизни все могло бы быть по-другому, если бы они тогда случайно не расстались.

Лена смотрела на него и думала, что он совсем не изменился, такие же светло-рыжие усы, длинные светлые волосы без признаков седины, слегка приплюснутый нос и удивительно добрые глаза.

На улице она взяла его под руку, так, как делала это много лет назад, и они медленно пошли к трамвайной остановке…

Испорченная конфета

Летом в жаркие дни переполненные электрички, автобусы и маршрутки мчались к берегу моря из раскаленного каменного мешка. И только счастливчики удобно располагались на деревянных сиденьях, остальные стояли, плотно прижавшись друг к другу, со взмокшими спинами и потными лицами. Для них эта пытка продолжалась минут двадцать-тридцать, потом толпа с сумками и рюкзаками вываливалась через открытые двери и быстрым шагом отправлялась к морю на солнечные ванны. Там места хватало всем. В начале лета солнце нещадно палит спину, а вода обжигает холодом ноги, загорающие стадами ходят вдоль берега, смельчаки с воплями бросаются с разбегу в море, но добежать могут максимум по колено и, как подкошенные, изображая ныряние, падают в воду, цепляясь за жесткий песок. Обратно они стараются идти медленно, изображая невероятную закаленность; хотя тело покрылось миллионом пупырышек, приобрело фиолетовый оттенок, и все, что у них может сжаться, сжимается максимально, но при этом выглядят они почти героями.

Тут, на самой большой песчаной кровати, случаются и настоящие романы, и просто мимолетные знакомства, в зависимости от того, кто и зачем сюда пришел. Большая часть просто подставляет животы солнцу и дремлет, прикрыв голову панамой или полотенцем, кто-то играет в пляжный футбол, оглашая окрестности непечатными выражениями, интеллигенты передвигают шахматы, мечут карты или бегают трусцой вдоль моря, тряся нетренированными телесами.

Фарбусу показалось, что он как будто влюбился. Она так грациозно прогуливалась вдоль берега, что на ее точеную фигуру и приятное личико обратили внимание многие, очень многие мужчины. И уже несколько хорошо сложенных пляжных плейбоев крутились возле нее, как бы невзначай.

Фарбус критично посмотрел на свое небольшое выступающее брюшко, на отсутствие какого-либо рельефа на руках и, правильно оценив свои шансы, прилег на песок и надвинул на глаза бейсболку.

Иногда сон одолевает моментально и переносит далеко-далеко в мечты, в слезливые телесериалы, страшные боевики и эротические приключения.

Там, где правит сон, все смешивается в коктейль, заставляя нас утром брать сонник и креститься, приговаривая: «Упаси боже!» Но ему снились совсем другие сны. Даже во сне Фарбус искал Ее…

Солнце жарило все сильнее, в горле пересохло, и хотелось разбавить липкую слюну глотком воды или колы. Лень уложила его на обе лопатки, нашептывая на ухо: «До кафе далеко». Но тут спасительный выкрик «Кому мороженого?» заставил встать.

Эта «конфетка» оказалась в очереди прямо за ним. Крутившиеся возле нее плейбои куда-то исчезли, и появился шанс. Уже возле продавщицы, ненавязчиво, так, как это умел делать только он, спросил:

– Можно, я угощу вас мороженым?

Она с легким удивлением и улыбкой посмотрела ему прямо в глаза:

– Можно.

Фарбус подтягивал свой живот изо всех сил, что удавалось с большим трудом: в моменты, когда он забывался, увлеченный беседой, живот начинал снова нагло выпирать. Она узнала Фарбуса – недавно ей попался на глаза литературный вестник, где была рубрика «Художественный обзор» с фотографиями тех, у кого брали интервью. Когда он сказал, что занимается живописью, она радостно произнесла:

– Так вот почему мне показалось знакомым ваше лицо! – и добавила: – А я немного пишу.

Когда встречаются два увлеченных человека, тем более, если один из них Фарбус, для них перестает существовать окружающий мир.

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию книги.

«Лживый роман» » Владимир Гой » Современные любовные романы

Владимир Гой Лживый роман (сборник)

* * *

Фарбус

Любовь к прекрасному

Осенний спринт

Креветка и история ее короткой жизни

Меткая стрела

Жизнь в чужой оболочке

Перевоплощение

* * *

Неудачный компромисс

Дух старого города

* * *

Кино

Картина

* * *

Старая травма

Испорченная конфета

Владимир Гой
Лживый роман (сборник)