книжный портал
  к н и ж н ы й   п о р т а л
ЖАНРЫ
КНИГИ ПО ГОДАМ
КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЯМ
правообладателям

Шерил Стрэйд

Прекрасные мелочи. Вдохновляющие истории для тех, кто не знает, как жить дальше

© Мельник Э.И., перевод на русский язык, 2016

© ООО «Издательство «Э», 2016

* * *

Похвала Дорогой Лапочке

«Лапочка не потворствует своим читателям – она верит им и слышит другие истории внутри тех историй, которые они, как им кажется, рассказывают. Ей удается проявить невероятный уровень эмпатии, не впадая в сантименты. Она видит проблему еще до того, как ее разглядит читатель. Лапочка не обещает хорошее настроение каждому, но она понимает вопрос достаточно глубоко, чтобы на него ответить». Саша Фрер-Джонс,критик журнала The New Yorker

«Мощные и душевные, «Прекрасные мелочи» обречены стать классикой жанра. Эту книгу читатели в трудные времена будут носить с собой в дамских сумочках и рюкзаках как некий символ или талисман мудрости и глубины». Эми Бендер, автор книги«Особенная печаль лимонного торта»

«Лапочка переворачивает с ног на голову сам жанр «добрых советов». Джессика Фрэнсис Кейн,автор книги «Отчет»

«Колонки Лапочки – пожалуй, самое прекрасное, что я прочитала за год. Их следует изучать в школах, печатать в виде листовок и разбрасывать с самолетов, чтобы читали все». Микин Армстронг,редактор журнала Guernica

«Дорогая Лапочка спасет твою душу. Я принадлежу к церкви Лапочки».

Саманта Данн, автор книги«Разочаровывающий Париж»

«Очаровательная, своеобразная, светоносная, простодушная… [Лапочка] – этот замечательный жанр появился задолго до того, как «Мисс Одинокое Сердце» Натанаэла Уэста в 1933 году представила его в новом свете… Ее версия грубоватой любви варьируется от ласковости хипповой старшей сестренки до суровости гувернантки. Лапочка сияет посреди моря притворства». Рут Франклин,The New Republic

«Эти повествования-откровения – настоящий динамит! Здесь, в офисе Salon, мы читаем эти колонки, запасшись коробками бумажных салфеток. Мы потрясаем сжатые в знак солидарности кулаки и покачиваем головами в благоговении и радостном изумлении». Сара Хепола, Salon

Посвящается Стивену Эллиотту и Исааку Фицджеральду, а также всем людям, которые мне писали

Предисловие

«Когда-то я был Лапочкой». Уроки радикальной эмпатии

Давным-давно, когда на свете еще не было никакой Лапочки, жил да был Стивен Эллиотт. У него родилась идея создать веб-сайт – согласен, звучит ужасно, если не считать того, что на самом деле ему в голову пришла мысль организовать окололитературное онлайн-сообщество под названием The Rumpus («Рампас»). Будучи писателем, а следовательно, прозябая в нищете, Стивен уговаривал таких же безденежных друзей-писателей помочь ему.

И все его друзья ответили «да», потому что мы любим Стивена и нам (позволю себе сказать от лица всей группы) отчаянно хотелось какого-нибудь благопристойного развлечения. Моим вкладом в общее дело была колонка советов, которую я предложил назвать «Дорогая Лапочка-Попка» – в честь того ласкового прозвища, которое мы со Стивеном пристрастились использовать в своей электронной переписке. Не стану во всех подробностях останавливаться на дурашливом гомоэротизме, который привел к появлению этого прозвища. Ограничусь тем, что, к счастью, «Дорогую Лапочку-Попку» сократили до «Дорогой Лапочки».

Назначить самого себя на пост колумниста-советчика по личным вопросам – весьма высокомерный поступок (впрочем, для меня это в порядке вещей). Но я оправдал его, предложив создать колонку советов иного сорта – нелицеприятную и брутально честную. Конструктивный дефект идеи состоял в том, что я представлял себе Лапочку личностью, женщиной с непростым прошлым и слегка несдержанной на язык. И хотя бывали моменты, когда она казалась мне реальной, а я чувствовал сердечную боль своих корреспондентов, но все же чаще я притворялся, обходясь остроумием там, где меня подводило сердце. Спустя год я оставил эту должность.

И это могло бы привести к кончине Лапочки, если бы примерно в то же время я не наткнулся на одно биографическое эссе Шерил Стрэйд. Я знал Шерил как автора прекрасного и мучительного романа «Факел». Когда я прочел это эссе – жгучее воспоминание о неверности и скорби, оно подарило мне трепещущее ощущение наития. Я написал ей и спросил, не хочет ли она взять на себя роль Лапочки.

Это была безумная просьба. Как и у меня, у Шерил дома было двое маленьких детей, куча долгов и никакой постоянной работы. Последнее, что ей было нужно в жизни, – это колонка онлайн-советов, за которую ничего не заплатят. Разумеется, у меня был припасен туз в рукаве: Шерил написала первое и единственное письмо от имени фана, которое я получил, выступая в роли Лапочки.

* * *

Колонка, положившая начало феномену Лапочки, была написана в ответ на письмо, которое любой другой человек, не задумываясь, выбросил бы в корзину. Дорогая Лапочка, писал (предположительно) некий молодой человек. ЧЗХ, ЧЗХ, ЧЗХ?[1] Я задаюсь этим вопросом, поскольку он применим ко всему и в любой день. Ответ Шерил начинался так:

Дорогой ЧЗХ!

Отец моего отца заставлял меня дрочить ему, когда мне было три года, и четыре, и пять. Получалось у меня так себе. Руки мои были слишком малы, я не могла правильно поймать ритм и не понимала, что делаю. Знала только, что заниматься этим не хочу. Знала, что это делает меня несчастной и рождает во мне особую тошнотворную тревогу; я чувствую, как та самая особенная тошнота поднимается в моей глотке в эту минуту.

Это был беспрецедентный момент. Колумнисты-советчики в конечном счете придерживаются неписаного кодекса: фокусироваться на авторе письма, отмерять необходимую дозу успокоительного, заставлять невыносимое воспринимать как сносное. Откровения по поводу собственных сексуальных обид не являются частью этого кодекса.

Но Шерил не просто старалась шокировать некоего неоперившегося юнца, вызвав у него сострадание. Она отождествляла природу своей миссии с Лапочкой. Непредсказуемые невзгоды поджидают любого из нас. Это была ее отправная точка. Жизнь – это не какая-нибудь нарциссическая игра, в которую играют онлайн. В качестве доказательства она предлагала рассказ о личном стремлении осмыслить жестокость, которую впитала еще до того, как стала достаточно взрослой, чтобы понять ее. Задавай достойные вопросы, сладкая моя горошинка, завершала она с трогательной мягкостью. Эта хрень – твоя жизнь. Ответь ей.

Как и многие другие, я читаю эту колонку со слезами на глазах – именно так люди и читают Лапочку. Это был не какой-то абстрактный зануда-советчик, копающийся в перечне современных патологических состояний, а настоящее человеческое существо, способное бесстрашно обнажаться на публике, чтобы мы могли понять природу собственных затруднительных ситуаций.

* * *

Кстати, я полагаю, что Америка умирает от одиночества. Мы, американцы, всем миром купились на лживую мечту о комфорте и отвернулись от деятельного участия в собственной жизни – источника неудобных чувств, обратив свои взоры к безумному обольщению, которое наши друзья из Алчного Бизнеса именуют Свободным Рынком.

Мы несемся вихрем сквозь время, пространство и потоки информации, все ускоряясь и ускоряясь, подобно сетевому контакту. Но в то же время удаляемся от своих семей, соседей и самих себя. Мы тешим свое эго, ищем в Сети ссылки на себя, любимых, обновляем свой статус, а заодно сплетничаем о знаменитостях, кто себя губит и каким образом. Но этого лекарства хватает ненадолго.

И, думаю, именно поэтому Лапочка стала так важна для многих людей: она предлагает нечто, почти неслыханное в нашей культуре, – радикальную эмпатию. Люди обращаются к ней с реальной болью, и она служит им, рассказывая истории из собственной жизни о тех конкретных моментах, в которых она чувствовала себя разочарованной и потерянной и каким образом находила себя снова. Она способна сырой материал колонки по самопомощи превратить в подлинную литературу.

Я имею в виду ее ответ мужчине, подкошенному смертью сына, который спрашивал ее, как снова вернуться к жизни. «Странная и болезненная истина заключается в том, что я стала хорошим человеком потому, что потеряла свою маму в юности, – писала она. – Когда ты говоришь, что мои слова кажутся тебе священными, в действительности ты прикасаешься к той божественной сути во мне, которая и есть моя мать. Лапочка – это храм, который я построила на своем пустыре».

В этом смысле «Прекрасные мелочи» можно читать как своего рода спонтанные мемуары. Но это мемуары с заранее продуманной программой. С великим терпением и красноречием она уверяет своих читателей, что в нашем хаосе стыда, разочарования и ярости есть смысл, а в нем – возможность спасения.

* * *

Поразительно, что Лапочка родилась в Интернете, в этом виртуальном пристанище людей, которые испытывают потребность укрыться от своего истинного «я», запросто изменить свою индивидуальность, сверкнуть на публике своими «кликами». Конечно, Интернет разнообразен. Однако слишком часто он предстает выгребной ямой отвлекающих факторов, местом, где мы предаемся современному спорту сварливости и злорадства, выстраиваем доводы в защиту собственного фанатизма и нетерпимости; где мы высмеиваем и тем самым умаляем страдания других.

Но заветная мечта всех нас, онлайн-наблюдателей, заключается в том, чтобы однажды мы могли признаться в собственных страданиях и найти такого человека, который выслушает нас и не отвернется перед лицом наших уродливых откровений. Этот человек – Лапочка.

Вы не можете рассказать Лапочке ничего такого, что не покажется ей прекрасным и человечным. Вот потому-то мужчины и женщины пишут ей о таких интимных вещах, которыми они не могут поделиться ни с кем другим, – о невыразимых побуждениях, неутолимой скорби. Она понимает, что внимание – первый и последний акт любви, а главный исчерпаемый ресурс в человеческом обществе – не дешевая нефть, не питьевая вода, даже не здравый смысл, а милосердие.

В каждой своей миниатюре (я неохотно пользуюсь словом «колонка», которое, как мне кажется, снижает ценность того, что она делает) Лапочка исполняет один и тот же чудесный акт: она впитывает наши истории. Она позволяет им войти в свой мир и думает о созвучных историях из собственной жизни. Под внешней личиной она умеет распознавать другую, сокрытую суть – то, чего мы не можем или не желаем видеть, самообманы и тупики. Пусть Лапочка и нежна, но медоточивой ее не назовешь. В этом смысле она восполняет читателю потребность в материнстве: несет сострадание, чтобы мы перестали бояться разбитой жизни, и мудрость, чтобы мы опирались на надежду.

Я вопрошаю вас, храбрецы: кто еще сегодня взвалит на себя такой труд? Не торговцы славой из Голливуда с их боевиками и броской наготой, не корыстные демагоги из «четвертой власти» и не политические деятели, которые убивают нравственность по заданию корпоративных спонсоров, называя это политикой.

Эту работу выполняет Лапочка. Именно работа делает Лапочку творцом.

* * *

Шерил Стрэйд была художником задолго до того, как стала Лапочкой. Тем из вас, кому довелось прочесть роман Шерил «Факел» или ее мемуары «Дикая» (в России эта книга выпущена издательством «Эскмо». – прим. ред.), это уже известно.

Шерил было непросто управляться со своими двумя жизнями: анонимная колумнистка с огромной толпой последователей – это одно, и совсем другое – жизнь писателя, матери и жены, в которой она пытается свести концы с концами. Критики и интернет-снайперы получат массу удовольствия, метая громы и молнии по поводу этой дихотомии Шерил/Лапочки. Но подпись под текстом никогда не имела для читателей первостепенного значения. Для них важен сам текст.

«Прекрасным мелочам», равно как и другим книгам Шерил, суждена долгая жизнь в художественном творчестве, потому что они выполняют важнейшую задачу литературы: делают нас более человечными, чем мы были прежде. Нам нужны такие книги, и книги Шерил в особенности, потому что все мы в приватных уголках своих сердец отчаянно жаждем общества мудрого, настоящего друга. Такого, который не стыдится наших эмоций (или своих собственных), понимает, что жизнь коротка и единственное, что мы в конечном счете можем предложить друг другу, – это любовь.

Радикальная эмпатия – это не мода-однодневка. Капитализм последней модели трудится, не зная отдыха, стремясь фокусировать нас на продукте, а не на людях. Вот почему нам так настоятельно и безотлагательно нужна Лапочка. Вы поймете, что я имею в виду, когда перевернете страницу.

Бегите во тьму, сладкие мои горошинки, и сияйте! Стив Элмонд

Часть первая

Дело только в нас

Что представляет собой эта книга?

Это выборка из колонок Дорогой Лапочки. Многие из них были первоначально опубликованы на сайте TheRumpus.net. Другие приводятся здесь впервые. Письма из этой книги были отправлены Лапочке по электронной почте через анонимную форму на сайте The Rumpus или на личный адрес Лапочки. Большинство людей, присылавших мне письма, не знали, что я – Шерил Стрэйд; а большинство авторов писем были анонимными. Эта книга – собрание дружеской переписки между незнакомцами.

Редактировали ли вы эти письма, прежде чем опубликовать их?

В некоторых случаях я слегка редактировала письма, чуть сокращая их или проясняя изложение, но большая часть публикуются именно в том виде, в каком они были написаны людьми, чувствовавшими потребность обратиться ко мне.

На какие письма вы отвечаете?

На всякие. Одни посвящены романтике и любви, другие рассказывают о скорби и утрате, третьи – о денежных или семейных проблемах. Мои критерии отбора писем, на которые я даю ответы в колонке «Дорогая Лапочка», в высшей степени субъективны: я отвечаю на любое письмо, если оно интересует меня, бросает мне вызов или берет за душу.

Какого рода советы вы даете?

Лучшие, какие могу придумать.

Как чугунный колокол

Дорогая Лапочка!

Мой 20-летний брак распался. Чья вина? Моя? Моей жены? Общества? Не знаю. Мы были слишком незрелыми для вступления в брак тогда, в восьмидесятых, и оба усердно трудились, чтобы избежать разбирательства с той несчастливостью, которая преследовала нас.

Но это в прошлом. За три года с момента нашего расставания у меня несколько раз были отношения с женщинами. Один раз легкие, другой – серьезные и третьи – нынешние. В первом случае никаких проблем не было: я недвусмысленно дал понять, что не тороплюсь остепеняться. Вторые начинались как легкие, и на самом деле это я разорвал их, когда она начала относиться к ним всерьез, но мне было невмоготу без нее, и я пообещал подумать о возможности своместного будущего. Я также сказал ей, что люблю ее, после того как год воздерживался от этого слова, определение которого мне не вполне понятно. Когда пришло время принять наконец решение, я уклонился от ответа и потерял в ее лице и любовницу, и друга.

Теперь я снова встретил женщину, с которой у меня возник прекрасный контакт. Мы встречаемся и близки примерно четыре месяца. Сейчас она переживает непростой бракоразводный процесс и не ищет отношений с обязательствами. Мне это подходило идеально, но в действительности ни одному из нас не было интересно встречаться с кем-то еще, и вот теперь мы состоим в особых отношениях.

Кажется, она постепенно влюбляется в меня, хотя и не желает употреблять это слово. Я тоже его избегаю, но мы оба явно о нем думаем. Я боюсь произносить его вслух, поскольку мой опыт показывает, что слово «любовь» обременено обещаниями и обязательствами, в высшей степени хрупкими и легко нарушаемыми.

Мой вопрос: в какой момент будет правильно сделать этот важный шаг и сказать «я тебя люблю»? И что это вообще такое – «любовь»?

С наилучшими пожеланиями,

Джонни

Дорогой Джонни!

Последним словом, которое сказала мне моя мать, было «люблю». Она была так больна и слаба, и сознание ее было столь затуманено, что она не смогла выговорить ни «я», ни «тебя», но это не имело значения. Это тривиальное слово вполне самодостаточно.

Меня не было рядом с мамой, когда она умерла. И никого не было! Она умерла одна в больничной палате, и из-за этого много-много лет я жила с ощущением, что три четверти моих внутренностей смерзлись в ледяную глыбу. Снова и снова я мысленно прокручивала ту череду событий и решений, которые не позволили мне быть рядом с мамой в ее последние часы, но размышлениями ничего не вернуть. Размышлять об этом было все равно что нырять в бездонную лохань с дерьмом.

Я уже никогда не окажусь рядом с матерью в ее последние предсмертные минуты. Она никогда не согреет меня своим теплом. То последнее, что случилось между нами, навсегда останется последним. То, как я наклонилась, чтобы поцеловать ее, и как она сказала: «Пожалуйста, не надо», – потому что больше не могла выносить физическую боль прикосновения. То, как я пообещала ей, что приду утром, и как она едва уловимо кивнула в ответ. Как я надела пальто и сказала: «Я тебя люблю». И как она молчала, собираясь с силами, а потом произнесла «люблю» мне вслед. И как она лежала на той же койке, когда я пришла на следующее утро. Мертвая.

Последнее слово моей матери гремит во мне, как чугунный колокол, звоном которого созывают к обедне: люблю, люблю, люблю, люблю, люблю.

Подозреваю, Джонни, ты думаешь, что это не имеет никакого отношения к твоему вопросу. Зато это имеет самое прямое отношение к моему ответу. Это имеет прямое отношения к каждому ответу, который я когда-то кому-либо давала. Это история появления Лапочки. Я возвращаюсь к этой мысли все пять недель с тех пор, как ты написал мне письмо, признавшись, что не знаешь сути понятия «любовь».

Оно вовсе не столь непостижимо, как ты пытаешься изобразить, горошинка моя. Любовь – это чувство, которое мы испытываем к тем, кто нам глубоко небезразличен и кого мы высоко ценим. Она может быть легкой, как объятие, которое мы дарим другу, или тяжкой, как жертвы, на которые мы идем ради своих детей. Она может быть романтической, платонической, семейной, мимолетной, вечной, условной, безусловной. Она может источать печаль, может быть окрашена сексом, запятнана насилием, подкреплена добротой, искажена предательством, усилена временем, омрачена трудностями, подпитана юмором и обременена «обещаниями и обязательствами», которых мы можем хотеть или не хотеть, придерживаться или не придерживаться. Лучшее, что ты можешь сделать со своей жизнью, – полюбить так, чтобы всем чертям стало тошно. И, Джонни, полагаю, на этом фронте тебя ждет кое-какая работенка.

Но прежде чем мы этим займемся, я вот что хочу сказать, милый: похоже, ты мне нравишься.

Мне нравится то, что ты написал мне, выложив на обозрение свое ищущее, перепуганное, глуповатое, равнодушное, уклончивое, чувачковское сердечко. Мне нравится, что ты вынудил меня написать «чувачковское», хотя я морально против всего «чуваковского» и связанного с чуваками лексикона (помимо всего прочего такого слова вообще нет). Мне нравится, что в эти пять долгих недель не проходило и дня, чтобы я не подумала: «А как же Джонни? Что я скажу Джонни?» Недавно вечером, лежа в постели с мистером Лапочкой, когда он читал The New Yorker, а я – журнал «Мозг и ребенок», мне пришлось отложить журнал, потому что я думала о тебе и заданном тобой вопросе. Мистер Лапочка тоже положил свой журнал на грудь и спросил, о чем я думаю. Я рассказала ему, и у нас завязался разговор о твоих проблемах. А потом мы выключили свет. Он уснул, а я лежала в постели (мой сон как рукой сняло!) с закрытыми глазами, мысленно сочиняя свой ответ, так долго, что до меня дошло: уснуть не удастся. Я встала, прошла через весь дом, налила себе стакан воды, села в темноте за кухонный стол и стала смотреть в окно на мокрую улицу. Моя кошка пришла ко мне, запрыгнула на стол и уселась рядом со мной. Через некоторое время я повернулась к ней и спросила: «Что же я скажу Джонни?» – и она заурчала.

Я всегда знала, чтó тебе скажу. Проблема крылась не в незнании ответа. Я обдумывала, с какой стороны подступиться к твоему письму: за вопросами, которые ты задал, явно стояли другие, не высказанные тобой.

Ты боишься не самой любви. Тебя пугает весь тот хлам, который сам же навьючил на любовь. И ты заставил себя поверить, что, отказав в одном крохотном слове женщине, которую, по-видимому, любишь, сможешь отгородиться от этого хлама. Но это не так. Мы несем обязательства перед людьми, к которым мы неравнодушны и которым позволяем быть неравнодушными к нам, – не важно, признаемся ли мы в своей любви или нет. Наше главное обязательство – быть честными: понимать природу нашей привязанности и принимать ее такой, какая она есть.

Ты спросил меня, когда наступит нужный момент, чтобы признаться своей любовнице в любви. Отвечаю: когда ты поймаешь себя на мысли, что любишь ее. Это подходящий момент, чтобы объяснить ей, что именно для тебя означает любовь к ней. Если уход от ответа станет основной тактикой в твоих романтических отношениях с женщинами, ты не только разрушишь счастье, но и обеднишь свою жизнь.

Я советую тебе сделать нечто большее, чем размахивать кулаками и искать «вину» распада вашего двадцатилетнего брака. В этом никто не виноват, милый, но все равно вина лежит на тебе. Ты должен был поразмыслить о том, чтó в этих отношениях шло правильно, а что нет; и понять, как в твоих нынешних или будущих отношениях развить первое и не допустить второго.

О наркоманах говорят, что они перестают эмоционально взрослеть в том возрасте, когда начинают употреблять наркотики, и я знавала достаточно наркоманов, чтобы поверить: в этом утверждении есть добрая доля истины. Думаю, то же самое может произойти и в случае длительной моногамии. Вероятно, некоторые твои ограничения, связанные с признанием в любви, отражают те переживания, которые ты испытал много лет назад, когда впервые взял на себя обязательства перед своей бывшей женой. Ты утверждаешь, что это дело прошлое, но, подозреваю, некая часть тебя по-прежнему остается замороженной на том же уровне.

Объяснение в любви не «обременено обещаниями и обязательствами, в высшей степени хрупкими и легко нарушаемыми» в силу своей природы. Условия, которые ты принимаешь в произвольно взятых отношениях, до некоторой степени связаны с вопросом, было ли признание «Я тебя люблю» или нет, но вовсе не определяются им. «Я тебя люблю» может означать: я считаю тебя обалденной и прекрасной и сделаю все, что в моих силах, чтобы быть твоим партнером всю оставшуюся жизнь. Оно может означать: я считаю тебя обалденной и прекрасной, но в данный момент у меня переходный период, так что давай не торопиться с обещаниями и решать проблемы по мере их поступления. Это может означать: я считаю тебя обалденной и прекрасной, но не настроен на серьезные отношения с тобой – и теперь, и, вероятно, в дальнейшем, – какой бы обалденной и прекрасной ты ни продолжала быть.

Короче, Джонни, тебе нужно признаться. Ты должен сам определять условия своей жизни. Тебе необходимо договариваться и рассказать о сложности и противоречивости твоих чувств к этой женщине. Ты должен описать этот конкретный вид любви («о-черт-я-не-намеревался-влюбляться-но-типа-все-равно-это-сделал»), которую, по-видимому, к ней испытываешь. Вы должны вместе попытаться понять, что это означает – иметь особые, «контактные», серьезные отношения без серьезных обязательств в разгар ее непростого бракоразводного процесса и в кильватере твоего распавшегося многолетнего брака.

Сделай это, и ты освободишь свои отношения от путаницы узлов, которые только мешают делу. Осознаешь ли ты, что твой отказ от признания в любви своей любовнице создает собственное силовое поле? Оно искажает реальность: люди, которые отказывают, становятся уродливыми и малодушными, а те, которым отказывают, впадают в безумие и отчаяние, теряя связь с действительностью.

Так что освободи себя от хлама. Не становись ни стратегом, ни жеманником. Стратегии и жеманство – для тупых ослов. Будь отважен. Будь искренен. Учись говорить «люблю» дорогим людям, чтобы, когда встанет вопрос жизни и смерти, ты мог сделать это.

Все мы смертны, Джонни. Бей в чугунный набат. Искренне твояЛапочка

Как выйти из тупика

Дорогая Лапочка!

Примерно восемнадцать месяцев назад я забеременела. В порыве, который застал врасплох и меня, и моего бойфренда, мы решили, что хотим сохранить ребенка. Эта беременность была незапланированной, и мы были взволнованы перспективой стать родителями. Мы любили друг друга и хотели этого ребенка. На сроке в шесть с половиной месяцев у меня случился выкидыш. С тех пор я с трудом заставляю себя выбираться из кровати.

Не проходит и дня, чтобы я не думала о потерянном ребенке. Это была девочка. У нее было имя. Каждый день я просыпаюсь и думаю: «Моей дочери было бы сейчас шесть месяцев» или «Возможно, сегодня моя доченька начала бы ползать». Иногда единственная мысль, которая снова, и снова, и снова крутится у меня в голове, – слово «дочка».

У меня такое ощущение, что все вокруг рожают детей. Куда бы я ни пошла, везде вижу одних младенцев, так что мне приходится заставлять себя улыбаться им и скрывать свою внутреннюю опустошенность. В действительности я больше почти ничего не чувствую, но все равно окружающее причиняет боль. Большинство моих близких думает, что я уже оправилась от скорби. Как заметил один человек, «это же был всего лишь выкидыш». Так что я еще чувствую себя виноватой из-за того, что пребываю в таком тупике, скорбя по ребенку, который так и не появился на свет, в то время как мне следовало бы просто приободриться или что-то в этом духе.

Я не так уж часто говорю об этом. Притворяюсь, что этого не было. Я хожу на работу, и тусуюсь, и улыбаюсь, и веду себя так, будто все в порядке. Мой бойфренд – замечательный парень, он поддерживает меня, хотя не уверена, что он понимает, насколько мне плохо. Он хочет, чтобы мы поженились и попробовали завести другого ребенка. Он думает, что это меня приободрит. Это не так. Мне хочется стукнуть его по голове за то, что он не понимает того, что чувствую я.

А еще есть причина, по которой я потеряла этого ребенка. В больнице врач сказал, что не удивлен тем, что я его потеряла, потому что моя беременность протекала в зоне повышенного риска из-за лишнего веса. Не так-то легко было мне услышать, что выкидыш случился по моей вине. Одна часть меня считает, что этот врач был настоящей скотиной, но другая думает: «Может быть, он прав». Меня убивает мысль о том, что это была моя вина, я сама стала причиной выкидыша. Порой даже дышать тяжело, настолько виновной я себя чувствую. Выйдя из больницы, я наняла личного тренера, села на диету и начала сбрасывать вес, но сейчас совершенно не могу взять себя в руки. Иногда я ничего не ем целыми днями, а порой набрасываюсь на еду, чтобы потом все это выблевать. Часами торчу в спортзале на беговой дорожке – до тех пор, пока не перестают слушаться ноги.

Мои друзья и родственники думают, что у меня все в порядке, Лапочка, но это так далеко от истины. Единственное, о чем я могу думать, – это как я облажалась. Все кажется невыносимым. Разумом я понимаю, что если не вытащу себя из этого тупика, то плохо кончу. Знать-то знаю, но мне просто все равно.

Я хочу знать, как снова стать неравнодушной. Я хочу понять, как не жить с чувством вины и как избавиться от мысли, что это я убила своего ребенка.

Моя дочка… у нее было имя. Она была любима. Такое ощущение, что мне одной это небезразлично. А еще я ощущаю себя дерьмом из-за того, что оплакиваю «всего лишь выкидыш» спустя почти год. Я в тупике.

Всех благ, Застрявшая

Дорогая Застрявшая!

Мне так жаль, что твоя малышка умерла! Так ужасно жаль! Я чувствую вибрацию твоего страдания прямо сквозь компьютерный экран. Этого следовало ожидать. Так и должно быть. Хотя мы живем в такое время, в таком месте и в такой культуре, которые пытаются навязать нам обратное, страдание неизбежно, когда с нами происходят по-настоящему ужасные вещи.

Не слушай людей, считающих, что тебе пора стереть боль от потери своей дочери. Тем, кто громче всех трубит в подобных случаях, никогда не приходилось ничего преодолевать. Или, по крайней мере, ничего такого, что по-настоящему выносит мозг, сокрушает душу и меняет жизнь. Кто-то из этих людей верит, что оказывает помощь, преуменьшая твою боль. Других пугает острота твоей утраты, и они пытаются словами отгородиться от твоей скорби. Многие люди из твоего окружения любят тебя и достойны взаимной любви, но они не из числа тех, кто придет на помощь, когда речь идет об исцелении от боли, причиненной смертью твоей дочери.

Они живут на Планете Земля. Ты живешь на Планете Моя Малышка Умерла.

Мне кажется, что ты чувствуешь себя там совершенно одинокой. Но ты не одинока. Есть женщины, которые читают сейчас эти строки со слезами на глазах. Есть женщины, которые дни напролет безмолвно причитают «доченька, доченька» или «сыночек, сыночек». Женщины, которые втайне мучаются из-за того, что они сделали или не сделали, и винят себя в смерти своих младенцев. Тебе нужно найти этих женщин. Они – твое племя.

Я это знаю не понаслышке – мне самой приходилось жить на других планетах.

Целительную силу даже мимолетного общения с человеком, пережившим подобное, нельзя переоценить. Обращайся в местные больницы, звони в центры матери и ребенка и узнавай о группах поддержки женщин, потерявших младенцев незадолго до или сразу после рождения. Прочти воспоминания Элизабет Маккрэкен «Точная копия плода моего воображения». Найди онлайн-сообщества, где сможешь общаться с людьми, оставаясь самой собой.

И перестань притворяться перед своим милым бойфрендом. Скажи ему, что тебе хочется треснуть его по голове, и объясни, почему тебе этого хочется. Спроси, что он может сказать о потере вашей дочери, и постарайся выслушать и услышать его, не сравнивая его переживания с собственными. Думаю, тебе следует посещать сеансы психотерапевта – и в одиночку, и с бойфрендом; я настоятельно рекомендую тебе позвонить и записаться на прием сегодня же. Психотерапевт поможет тебе выговориться и изучить тяжелую скорбь, которую ты так тесно сжимаешь внутри себя, а заодно и справиться с депрессией (вероятно, ситуационной).

Вот как тебе следует выбраться из тупика, Застрявшая. Не для того, чтобы ты могла забыть о любимой дочери, но чтобы жить своей жизнью – той, где есть место для трагической потери дочери, но которая на этом не заканчивается. Той жизнью, которая со временем приведет тебя в такое место, где ты будешь не только оплакивать свою дочь, но и почувствуешь себя избранной, которой выпало счастье любить ее. Это место истинного исцеления. Место необъятное. Нездешней красоты, бесконечной тьмы и мерцающего света. И тебе придется очень-очень-очень потрудиться, чтобы попасть туда, но ты справишься. Ты из тех женщин, что в силах проделать весь этот путь. Я это знаю. Твоя способность добраться туда для меня очевидна и сквозит неугасимой скорбной звездой в каждом слове твоего письма.

Временами роль Лапочки становится моей тенью. Быть ею и весело, и странно одновременно; это интригующе и интересно; то и дело какой-нибудь очередной вопрос проникает в мой разум, подобно тому, как вселяются в мое сознание персонажи, сцены или ситуации из других литературных жанров, которыми я занимаюсь, и преследует меня. Я не могу от него освободиться. Вроде бы ответ на вопрос есть, но существует нечто – знаю точно, – что не позволяет мне поставить точку, пока не доберусь до самой сути. Я чувствую себя принцессой, у которой под двадцатью тюфяками и двадцатью перинами лежит горошина. Пока помеху не уберут, мне нет покоя. Именно так обстоит дело с твоим вопросом, дорогая моя. И поэтому, хотя тебе действительно следует найти свое племя, поговорить со своим бойфрендом и записаться на прием к психотерапевту, есть нечто еще более истинное, что я должна тебе сказать, – и вот что это такое.

Несколько лет назад я работала в средней школе с девочками, только-только ставшими подростками. Большинство из них были детьми из бедных белых семей, ученицами седьмого и восьмого классов. Ни у одной из них не было достойного отца. Их отцы сидели в тюрьмах, или их имена были неизвестны, или они бродили по улицам нашего городка, напичкавшись наркотиками, или трахали своих дочерей. Их матери были молодыми женщинами. Они употребляли наркотики и алкоголь (или злоупотребляли ими), подвергались насилию и нередко сами прибегали к нему. Эти двадцать с небольшим девочек, которых обязали участвовать в групповых и индивидуальных встречах со мной, по мнению преподавательского состава, входили в группу «высокого риска».

Официальное название моей должности звучало так: «подростковый консультант». В основе моего подхода лежало безусловное уважение к личности подростка. Моя задача сводилась к тому, чтобы помогать юным девушкам преуспеть вопреки невыразимо душераздирающему дерьмовому вареву, в котором они «парились» всю свою жизнь. «Преуспеть» в данном контексте означало: не забеременеть и не попасть за решетку до окончания школы. Получить со временем работу в «Тако Белл» или «Уолмарте». И только! Это была такая мелочь – и такое огромное дело. Все равно что пытаться мизинчиком сдвинуть с места восемнадцатиколесный автопоезд.

У меня не было никакого специального образования. Никогда прежде я не работала с молодежью и никого не консультировала. У меня не было диплома ни по педагогике, ни по психологии. Я работала официанткой и бóльшую часть предшествующих лет при любой возможности писала рассказы. Но по какой-то причине я захотела взяться за эту работу и отстояла ее.

Я не должна была показывать девочкам, что пытаюсь помочь им преуспеть. Моя задача состояла в том, чтобы молча, негласно, как бы случайно, укреплять их уверенность в себе. Я побуждала их заниматься делами, которыми они никогда не занимались, и водила в места, где они никогда не бывали. Следуя педагогическим теориям, я водила их в спортивный клуб скалолазания, и на балет, и на поэтические чтения в книжном магазине. Если им понравится втаскивать свои цветущие девичьи тела вверх по искусственной скале с помощью маленьких псевдогалечных пластиковых опор для рук и ног, то они, теоретически, возможно, не забеременеют. Если уловят очарование искусства, творимого прямо у них на глазах, то не станут зависимыми от наркотиков, не украдут чей-нибудь бумажник и не отправятся в возрасте пятнадцати лет в тюрьму.

Вместо этого они повзрослеют и получат работу в «Уолмарте». Такова была надежда, цель и причина, по которой мне платили зарплату. А пока мы занимались оздоровительно-укрепляющей деятельностью, мне полагалось беседовать с ними о сексе и наркотиках, о парнях и матерях, об отношениях, о полезной привычке выполнять домашние задания и о важности самооценки, а также честно отвечать на любой их вопрос и с уважением относиться к каждой истории, которую они рассказывали, подкрепляя это позитивным отношением.

Поначалу мне было страшно. Они меня пугали. Им было по тринадцать, а мне – двадцать восемь. Почти всех их звали одним из трех имен: Кристал, Британи или Дезире. Они были отстраненными и саркастичными, застенчивыми и неприветливыми. Они были заштукатурены многочисленными слоями косметики и средствами по уходу за волосами, которые все одинаково пахли клубничной жвачкой. Они терпеть не могли все на свете: все было скучным и дурацким – либо нереально крутым, либо нереально «гейским». Мне пришлось запретить им использовать слово «гей» в таком контексте и объяснить, почему не следует произносить слово «гейский», подразумевая слово «дурацкий». Они решили, что я нереальная идиотка, если думаю, что под «гейским» они на самом деле имеют в виду геев. Через некоторое время я раздала им дневники, которые специально для них купила.

– Они у нас останутся? Мы можем оставить их у себя? – громогласно завопили они радостным девчачьим хором.

– Да, – сказала я. – Откройте их.

Я попросила каждую девочку написать о себе три правдивых утверждения и одно ложное, а потом мы стали зачитывать их вслух, по кругу, пытаясь догадаться, где правда, а где ложь. К середине нашего занятия все они прониклись горячей любовью.

Не ко мне. А к тому, чем я была. Не к тому, чем я была, а к тому, как я относилась к ним – с безусловным позитивным уважением.

Я никогда не была прежде объектом такого неуемного обожания. Если в волосах у меня была заколка с цветочками, им хотелось приколоть ее на собственные волосы. Если у меня была ручка, они спрашивали, не могу ли я ее им подарить. Если у меня был сэндвич, они интересовались, можно ли им откусить кусочек. Если у меня была сумка, им хотелось посмотреть, что лежит внутри. А больше всего им хотелось рассказать мне обо всем. Все вообще. Все о своей жизни – до последней подробности. И они это делали.

Жуткие, ужасные, шокирующие, печальные, безжалостные подробности. Подробности, которые заставляли меня щуриться, точно щурясь, я могла слышать их менее отчетливо и обезопасить себя. Подробности, которые вынуждали меня запирать дверь моего кабинета после их ухода и плакать навзрыд. Бесконечные истории о насилии, предательстве, об одиночестве, о разрушении и о печали особого рода, которая так туго свивается в невообразимую катастрофу вечного отчаяния, что перестает быть похожей на спираль.

Одна из этих девочек была по-настоящему красивой. Она напоминала юную Элизабет Тейлор, только изгиб губ другой. Безупречная кожа. Голубые, точно вода, глаза. Длинные блестящие темные волосы. Бюст четвертого размера, а туловище тоненькое, как у модели. Когда мы познакомились, ей только-только исполнилось тринадцать. К тому времени она уже трахалась с пятью парнями и делала минет десятерым. Она лишилась девственности в одиннадцать лет с бывшим бойфрендом матери, который теперь сидел в тюрьме за кражу телевизора. Любовнику было тридцать два. Он имел ее почти каждый день на краю школьной парковки. Я убедила ее согласиться поехать со мной в центр планирования семьи, чтобы ей могли сделать инъекцию «депо-провера». Когда мы туда пришли, она не позволила женщине-врачу провести исследование тазовой области, а врач не хотела делать укол без осмотра. Она плакала, и плакала, и снова плакала. Она рыдала с таким сильным страхом и болью, словно кто-то вошел в кабинет и прижал раскаленный утюг к ее роскошной ягодице. Я наговорила миллион утешительных, вдохновляющих, поддерживающих слов. Женщина-врач вторила мне, правда в командных тонах. Но эта девочка, в свои тринадцать лет успевшая переспать с пятью парнями и сделавшая минет десятерым, не соглашалась три минуты полежать на смотровом кресле в хорошо освещенном кабинете в обществе двух женщин с благими намерениями.

Другая девочка носила гигантского размера толстовку с капюшоном, подол которой был до колен, а капюшон закрывал голову в любую погоду. Ее лицо скрывал плотный занавес волос, выкрашенных во все панк-роковые цвета. Было такое ощущение, что у нее два затылка, а лица нет вовсе. Чтобы сориентироваться, она незаметно наклоняла голову то так, то эдак, и выглядывала из-под своей волосяной ширмы. Она неделями отказывалась разговаривать. Она последней спросила, можно ли ей взять мою ручку. Познакомиться с ней – все равно что пытаться завоевать расположение дикой кошки. Почти невозможно. Один шаг вперед – и тысяча шагов назад. Но когда я приручила ее, она убрала от лица волосы, и я увидела бледное, хрупкое личико, покрытое юношескими прыщами. Она рассказала мне, что бóльшую часть ночей проводит в полуразвалившемся деревянном сарае возле переулка, позади многоквартирного дома, где живут они с матерью. Она ночевала там, потому что ей было нестерпимо оставаться в квартире с буйной матерью – алкоголичкой и психически больной женщиной, у которой то и дело кончались таблетки и время от времени случались припадки агрессии. Эта девочка закатала рукава своей толстовки и показала мне резаные раны на руках в тех местах, где она раз за разом кромсала себя опасной бритвой, потому что это было приятно.

Третья девочка рассказала мне, что, когда бойфренд матери впал в ярость, он выволок ее на задний двор, включил садовый шланг и держал ее, пригнув лицом к струе ледяной проточной воды, пока она едва не захлебнулась, а потом оставил на улице на два часа. Стоял ноябрь. Было около пяти градусов тепла. Он делал это не в первый раз. И не в последний.

Я сказала девочкам, что такого рода вещи – это ненормально. Что это неприемлемо. Незаконно. Что я позвоню кому-нибудь, и этот кто-нибудь вмешается, и это прекратится. Я звонила в полицию. Звонила в службы защиты детей штата. Звонила каждый день, и никто ничего не сделал. Ни один человек. Ничего. Ни разу. Не важно, сколько раз тот мужчина едва не убивал маленькую девочку, поливая ее водой из садового шланга на заднем дворе, или сколько раз тридцатидвухлетний любовник поимел тринадцатилетнюю девочку с большой грудью на школьной парковке, или сколько раз девочка в капюшоне, прятавшая свое лицо, спала в дряхлом дровяном сарае, пока ее мать бушевала в квартире.

Я и сама не жила, как у Христа за пазухой. Я получила свою долю трудностей и печалей. Я думала, что знаю, как устроен мир, но не могла поверить в эти истории. Мне казалось, что, если становится известно, что с детьми творится что-то неладное, этим плохим вещам положат конец. Но мы живем в другом обществе, дошло до меня. Такого общества нет.

Однажды, позвонив в службу защиты детей, я попросила женщину, которая сняла трубку, внятно объяснить мне, почему никто не защищает детей. Она рассказала, что для подростков, которым не грозит реальная опасность, не предусмотрено финансирование, поскольку наш штат – банкрот, и поэтому службам защиты детей приходится тщательно расставлять приоритеты. Они быстро реагируют, если детям меньше двенадцати лет, ну а по поводу тех, кто старше двенадцати, пишут заявления по фактам телефонных сообщений и складывают их в папочку, вписывают имя ребенка в длинный список детей, чьи обстоятельства однажды кто-нибудь проверит, когда появятся время и деньги, если время и деньги когда-нибудь будут. В подростковом возрасте есть один плюс, конфиденциально поведала она мне: если дома им становится невмоготу, они обычно убегают, а под беглецов выделяется большее финансирование.

Я повесила трубку с ощущением, что у меня треснула грудная клетка. Не успела я перевести дух, как в кабинет вошла девочка, которую бойфренд ее матери неоднократно топил с помощью садового шланга на заднем дворе. Она села в кресло возле моего стола, в которое садились все девочки, рассказывая свои ужасные истории, и поведала мне очередной кошмар. На этот раз я ответила ей другими словами.

Я заявила: это ненормально, это неприемлемо, это незаконно, и я позвоню и сообщу об этом последнем ужасном событии. Но я не пообещала ей, что это прекратится или кто-то вмешается. Я сказала, что, вероятно, это будет продолжаться и ей придется это пережить. Что ей придется найти внутри себя силы не только избежать этого дерьма, но и подняться над унижением, а если она не сумеет этого сделать, то вся ее жизнь будет дерьмом навсегда. Я сказала ей, что избежать этого дерьма будет трудно, но если она не хочет повторить судьбу своей матери, только от нее зависит, чтобы этого не случилось. Она должна не просто держаться, но совершить нечто большее. Она должна тянуться. Она должна хотеть этого больше всего на свете. Она должна хвататься, как утопающая, за все хорошее, что встречается на ее пути, и плыть прочь, как одержимая, от всего плохого. Она должна считать годы и позволять им катиться мимо, должна вырасти – а потом бежать без оглядки навстречу своим лучшим и самым счастливым мечтам через мост, который был выстроен ее собственным желанием исцелиться.

Она, казалось, слушала меня, рассеянно и пренебрежительно, как это принято у подростков. Я повторяла эти слова каждой девочке, которая приходила в мой кабинет и садилась в «кресло ужасных историй». Они стали моим евангелием. Я повторяла эти слова, потому что в них была правда.

Эти слова относятся и к тебе, Застрявшая, и к любому другому человеку, в чьей жизни когда-либо происходили по-настоящему ужасные события.

Ты никогда не перестанешь любить свою дочь. Ты никогда ее не забудешь. Ты всегда будешь помнить ее имя. Но она никогда не воскреснет. Никто не в силах вмешаться и исправить это – и никто не станет этого делать. Никто не может вернуть ее молчанием или оттолкнуть словами. Никто не защитит тебя от страдания. Ты не в силах ни выплакать его, ни заесть, ни отогнать голодом, ни выходить ногами, ни отбиться от него кулаками, ни даже справиться с ним благодаря психотерапии. Оно просто есть, и ты должна пережить его. Тебе нужно принять его, двигаться вперед, стать лучше, пройдя через испытания, и бежать без оглядки навстречу своим лучшим и самым счастливым мечтам через мост, который был выстроен твоим собственным желанием исцелиться. Психотерапевты, друзья и другие люди, живущие на Планете Мой Ребенок Умер, могут помочь тебе в пути, но исцеление – неподдельное исцеление, настоящая реальная действительная с-размаху-на-колени-в-грязь перемена – целиком зависит от тебя.

Та работа в средней школе была лучшей работой в моей жизни, но я продержалась на ней лишь год. Это был тяжкий труд, а я была писателем, поэтому ушла, переключившись на менее эмоционально напряженные формы трудоустройства, чтобы иметь возможность писать. Однажды, через шесть лет после увольнения, я обедала в «Тако Белл» неподалеку от школы, в которой работала. В тот момент, когда я собиралась уйти, ко мне подошла женщина в униформе «Тако Белл» и окликнула меня по имени. Это была девочка «без лица», жившая в ветхом сарае. Теперь ее волосы были стянуты в «конский хвост». Она стала взрослой. Ей было двадцать, а мне – тридцать пять.

– Это ты?! – воскликнула я, и мы обнялись.

Мы поговорили о том, что вскоре ее должны повысить до помощника менеджера в «Тако Белл», о том, с кем из девочек нашей группы она по-прежнему поддерживает контакт и чем они занимаются. Она вспомнила, как я водила ее на скалолазание, и на балет, и на поэтические чтения в книжном магазине, и о том, что она больше никогда ничего подобного не делала.

– Я не забывала вас все эти годы, – сказала она мне.

– Я так горжусь тобой! – отозвалась я, пожимая ее руку.

– Я это сделала, – сказала она. – Правда?

– Сделала, – подтвердила я. – Еще как сделала.

Я тоже никогда не забывала ее. Ее звали Дезире. ТвояЛапочка

Тот экстатический парад

Дорогая Лапочка!

Мне двадцать один год. Сейчас учусь в колледже. Я работаю неполный день, чтобы оплачивать некоторые свои расходы, но по-прежнему завишу от родителей в том, что касается жилья и питания. Я также пользуюсь их машиной. Я не вижу проблем в том, чтобы жить с родителями, – по крайней мере, не замечал бы их, не будь я геем. Мои родители – христиане-фундаменталисты. Они уверены, что быть гомосексуалом – это грех, с которым человек должен бороться, так же как с алкоголизмом или наркотической зависимостью, и что геям следует раскаяться и узреть Иисуса.

Мои родители знают, что я гей, но не признают этого. Они верят, что я раскаялся и обрел Иисуса. Когда мне было семнадцать, мама грозилась выгнать меня из дома, потому что ей не нужно было мое «ненормальное поведение под ее крышей». Чтобы оставаться в родительском доме, я должен был ходить на христианское консультирование – лечиться от своего «гейства». Мне это ничуть не помогло. Во мне нет ненависти к родителям, но я испытываю сильную неприязнь за то, что они со мной так обращаются. Они думают, что я натурал, но не доверяют мне. Моя мама постоянно приглядывает за мной, часто врывается в мою комнату, явно в надежде поймать меня на чем-нибудь непристойном. Если я куда-то ухожу, то должен сообщить родителям, с кем я провожу время, иначе не смогу пользоваться их машиной. Они отказываются оставлять включенным Интернет, если я дома один, и прячут модем, ложась спать, потому что боятся, что я буду искать «греховные» материалы, которые втянут меня в «гейский образ жизни».

Хотя я веду себя как натурал в обществе родителей и сестры, я откровенен с друзьями и коллегами, а также с братом (который принимает меня без всяких оговорок). Жить двойной жизнью – это огромный напряг. У меня дважды были гомосексуальные отношения. Мои родители знают, что мой нынешний бойфренд – гей, и обращаются с ним так, будто он снова заразит меня «гейством».

Я съехал бы от них, но не могу найти жилье по карману. Недавно возникла одна возможность: моя хорошая подруга спросила, не хочу ли я вместе с ней переехать на Тихоокеанский Северо-Запад (я живу на Восточном побережье), и я всерьез рассматриваю этот вариант. Дело в том, что я не хочу убегать от своих проблем, и мне очень нравится парень, с которым у меня отношения, но в данный момент мне кажется, что я застрял в безнадежной ситуации. Меня словно душат ожидания людей по обе стороны моей двойной жизни. Одна сторона отправила бы меня в преисподнюю, если бы узнала, что я гей. Другая хочет, чтобы я полностью порвал с семьей.

Можешь ли дать мне совет, который реально поможет? Задушенный

Дорогой Задушенный!

Да. Есть совет, который я могу тебе дать, и он поможет. Скажу тебе вот что: уноси ноги из этого дома. Ты не должен жить с людьми, которые уничтожают тебя. Даже если ты их любишь. Даже если они – твои мама и папа. Ты теперь взрослый. Найди способ оплачивать съемное жилье. Твое психологическое благополучие важнее, чем свободный доступ к машине.

Очень жаль, что твои родители – плохо информированные ханжи. Мне жаль, что они заставляют тебя страдать, горошинка моя! В их представлениях о гомосексуальности (или об алкоголизме и наркомании, если уж на то пошло) нет ни крупицы истины. Все мы имеем право на собственное мнение и религиозные убеждения, но мы не имеем права взбивать дерьмо, а потом использовать взбитое нами дерьмо для унижения других людей. Именно так поступают с тобой родители. И предпочитая притворяться натуралом в угоду им, ты делаешь то же самое с собой.

Ты должен остановиться. Остановиться – не значит бежать от своих проблем. Это значит решать их. В своем письме ты пишешь, что тебя «словно душат ожидания людей по обе стороны». Но никаких двух сторон нет. Есть только одна сторона, и это – ты. Настоящий ты. Неподдельный ты. И ты – гей.

Будь им.

Даже если ты еще не готов открыться своим родителям, я заклинаю тебя: удались от их общества. Упакуй вещички и съезжай. На Тихоокеанский Северо-Запад, на другой конец города, в подвал к своему чокнутому кузену в Таскалусе – не важно. Просто перестань жить под одной крышей с людьми, которые отправили тебя в исправительное заведение, потому что приравнивают твою (нормальную, здоровую) сексуальность к болезни.

Это не значит, что ты должен оборвать все связи с ними. Есть и срединный путь, однако он идет только в одном направлении – к свету. Твоему свету. Тому, который горит в твоей груди, когда ты уверен в своей правоте. Доверяй ему. Позволь ему сделать тебя сильнее, чем ты есть.

Твои родители все равно узнают, что ты гей, независимо от того, скажешь ты им об этом или нет. На самом деле, они уже это знают. Они запрещают тебе пользоваться Интернетом не для того, чтобы ты не смотрел «Скуби-Ду»[2], куколка моя. Я призываю тебя уехать из родительского дома не для того, чтобы ты мог таким образом вывесить у них под носом гигантское объявление «Я – гей!», но для того, чтобы ты мог с достоинством жить среди людей, которые будут принимать тебя, пока ты утрясаешь свои отношения с родителями на эмоционально безопасном расстоянии. Рано или поздно – узнают ли они это от тебя или догадаются сами – твоим родителям придется бороться с реальностью того, что ты – гомосексуал, недосягаемый для (их) Бога. Кажется, наилучший возможный выход – потерять их одобрение. Наихудший – они от тебя отрекутся. Вероятно, навсегда. Что означало бы, что их любовь к тебе зависит исключительно…

Ух ты! Серьезно? Разве это не грустно, разве не безумно? Знаю, мои слова кажутся несколько легкомысленными, но только потому, что, если говорить об этом с каменно-серьезным лицом, мое сердце разобьется на части. Что важнее, я пытаюсь обратить твое внимание вот на что: любовь, основанная на условиях твоих родителей, – это нездоровая, скаредная, ущербная любовь. Да, именно ущербная. И такая любовь способна убить, если ей не сопротивляться.

Так что не позволяй! На свете полно людей, которые будут любить тебя таким, каков ты есть. Целая масса энергичных, утомленных, счастливых, конфликтных, радостных и печальных людей, которые скажут: «Ты гей? Так и что, блин, с того? Мы хотим, чтобы ты был среди нас». Такова идея проекта «Становиться лучше»[3]. Стой на своем и держись до конца либо знаешь что? Становись лучше.

Но как бы это ни было справедливо и как бы ни трогали душу многие видеоклипы, снятые геями, лесбиянками, бисексуалами и трансвеститами, рассказывающими свои истории, думаю, этой идее не хватает одной важной детали. Что можно сказать обо всех этих людях на замечательных видео? Не просто жизнь стала лучше для них. Это они сделали ее лучше. Все и каждый из этих людей восстали в некий момент своей жизни, очень похожий на твою ситуацию, Задушенный, и в этот момент сделали выбор: говорить о себе правду, а не искать «безопасности» во лжи. Они осознали, что в действительности ложь небезопасна: она угрожает их существованию гораздо серьезнее, чем истина.

Вот когда все начало меняться к лучшему для этих людей. Когда они набрались храбрости заявить: «Вот кто я на самом деле, даже если вы меня за это распнете».

Кто-то из этих людей пострадал за правду и остался без работы. Другие потеряли связь с родными и друзьями. Третьи даже лишились жизни. Но, сделав это признание, они обрели себя. Это признание живет в каждом из нас – мы такие, какие есть. Думаю, оно должно быть особенно сильно в тебе, Задушенный. Надеюсь, ты отыщещь его в себе. Не только само признание, но и всю красоту и мужество, которые вели тебя по жизни до сих пор, чтобы, когда ты будешь готов, сказать это громко и искренне.

Ты когда-нибудь был на Параде гордости ЛГБТ? Каждый год я вожу маленьких Лапочек на такой парад в нашем городе – и каждый раз плачу. Там в «корветах» едут трансвеститы. Там идут эксцентричные копы и пожарные в униформе. Там лесбиянки на велосипедах везут за собой своих детишек в тележках и трейлерах. Там в трусиках-танго и перьях выступают геи – исполнители самбы. Там есть барабанщики, и политики, и просто чудаки, влюбленные в старинные автомобили. Там есть хоры, и духовые оркестры, и всадники на лошадях. Там есть торговцы недвижимостью и клоуны, школьные учителя и республиканцы. И все они проходят маршем мимо нас. Мои дети смеются, а я плачу.

Мои дети никак не поймут, почему я плачу. Этот парад кажется им веселым праздником, и когда я пытаюсь объяснить, что этот праздник – взрыв любви, которая уходит корнями в ненависть, я лишь еще больше их запутываю, так что мы вместе стоим среди зрителей, смеясь и плача, провожая взглядами этот экстатический парад.

Наверное, плачу я потому, что всякий раз они кажутся мне божественными – все эти проходящие мимо люди. Те люди, которые решили жить по своим правилам, даже если сделать это непросто. Каждый из них собрался с мужеством и сказал: «Вот кто я на самом деле, даже если вы меня за это распнете».

Так, как сделал и Иисус. ТвояЛапочка

Мотоцикл без седока

Дорогая Лапочка

Женщина «среднего возраста» влюбилась. Вот, собственно, и все. Я, женщина среднего возраста, замужняя, по уши влюбилась в своего друга. По полной программе, точь-в-точь как в средней школе – потные ладошки, рассеянность, головокружение и все такое. Пока дело не зашло дальше флирта – и, право, я не настолько глупа. Мой вопрос не в том, что мне следует делать (ясно, что следует быть паинькой); но что мне делать со всей этой восхитительной, но выбивающей из колеи энергией? Влюбленная

Дорогая Влюбленная!

Держись подальше от объекта своей влюбленности и используй эту «восхитительную, но выбивающую из колеи энергию», вкладывая ее в то, что для тебя важнее всего, – кажется, это твоя семейная жизнь, ведь так? Сделай для мужа на этой неделе что-нибудь особенно приятное. Займись с ним сегодня вечером сексом, и пусть он будет дьявольски страстным и качественным. Пойдите вместе на долгую прогулку или устройте несуетный совместный ужин и с нежностью обсудите, как вы собираетесь поддерживать огонь своей любви и романтики. Ты отчетливо понимаешь, что не хочешь идти на поводу у своей влюбленности, так что доверься этой ясности и будь благодарна за то, что она у тебя есть. Ящик моих входящих сообщений ломится от писем людей, у которых такой ясности нет. Их терзают нерешительность, комплекс вины и вожделение. Они любят «X», но хотят трахаться с «Z». Это проклятие, которое рано или поздно настигает любого моногамного человека. Все мы любим «X», но хотим трахаться с «Z».

«Z» – такой неземной, такой хрустальный, и вряд ли он будет смотреть на тебя волком за то, что ты не вынесла мусор. Никому не приходится ссориться с «Z». Он не носит наручных часов и никуда не спешит. «Z» похож на мотоцикл без седока. Прекрасный. Едущий в никуда. ТвояЛапочка

Итоги

Дорогая Лапочка!

Я счастливая мама одного милого малыша – о, как я дорожу каждым мгновением! К несчастью (или к счастью, это как посмотреть), папочка малыша не следует моему примеру в плане «дорожить каждым мгновением».

Папочка малыша живет в другом штате. Он уехал, когда я была еще беременна, и не присутствовал при рождении нашего ребенка. Хотя в электронных письмах, приходящих примерно раз в шесть недель, он заявляет, что любит своего ребенка, алиментов он не платит, да и вообще не видел нашего малыша с тех пор, когда ему было несколько недель от роду (сейчас малышу уже больше года). Он даже никогда не звонит, чтобы узнать, как дела у его ребенка.

Мой вопрос таков: следует ли мне посылать фотографии и сообщать ему новости о ребенке, поскольку он присылает довольно жалостные письма о себе примерно раз в два месяца? Я склоняюсь к тому, чтобы не писать, но с готовностью приняла бы в расчет мнение такой милой лапочки, как ты, Лапочка.

Я хочу поступить так, как будет лучше для моего маленького комочка, пусть даже мне самой хочется пинать папочку малыша в пах сапогами со стальными набойками, крича: «Что, ДЬЯВОЛ побери, с тобой происходит, ты, самовлюбленный придурок?!»

Ф-фух! Как приятно было это сказать. Так пусть начнется исцеление!

Радости и любви, дражайшая Лапочка. Ой-Мама

Дорогая Ой-Мама!

А у тебя есть сапоги со стальными набойками? У меня есть. И я с удовольствием дам их тебе поносить, чтобы ты могла от души испинать задницу этого дурака. Твоя ярость справедлива. Твое гневное изумление по поводу папочки малыша, который не тянет на истинного отца твоего прекрасного малыша, имеет самые широкие и глубокие обоснования на свете.

Но знаешь что? Это не имеет ровным счетом никакого значения.

По крайней мере, по сравнению с тем, чтó будет поставлено на карту в жизни твоего ребенка, если ты позволишь своей абсолютно обоснованной ярости управлять собственными решениями, когда речь идет о твоем отношении к отцовству. То, что этот мужчина – отец твоего ребенка, важнейший факт жизни малыша. И факт остается фактом независимо от происходящего, то есть поддерживает ли мужчина, от которого ты забеременела, какие-либо отношения с твоим ребенком. Пройдут годы, и однажды твоему сыну или дочери придется искать объяснение своему отцу (и тебе, разумеется). Настанет время итогов. Всегда бывает подведение итогов. Для каждого из нас. Объяснение всего того, что случилось в нашем детстве и почему; кто наши родители, в чем они преуспели и в чем подвели нас – вот работа, которую мы все проделываем, когда стремимся стать цельными взрослыми людьми. Порой итоги выглядят удручающе, особенно когда родитель подводит своего ребенка. Поэтому советую тебе: а) делать все, что в твоих силах, чтобы сгладить обманутые ожидания, вставшие между твоим ребенком и его отцом, и б) самой стараться не обманывать ожиданий ребенка, если его отец будет продолжать в том же духе.

Очевидно, что ты разрываешься между яростью и разочарованием, которые с полным основанием испытываешь к отцу своего малыша. Я не виню тебя за это, и никто не стал бы винить. Но в чем ты виновата, а в чем нет, это к делу не относится. К делу относится, как ты сама пишешь в своем письме, то, что лучше для твоего ребенка. Ты спрашивала, следует ли тебе отсылать фотографии и новости в ответ на редкие письма, которые отец твоего ребенка присылает. Мой ответ – да. Не потому, что ты чем-то обязана этому мужчине (ты ему ничего не должна), но потому что ты обязана своему ребенку. Учитывая тот факт, что Папочка Малыша производит впечатление всего лишь слабака (а не подонка), лучшее, что ты можешь сделать для своего сладкого малыша – это укреплять узы между ним и отцом, особенно в начале жизни.

Как ты изложила в удручающих подробностях, история началась не особенно хорошо. Пока что Папочка Малыша облажался на всех фронтах. Это не твоя вина, но твоя проблема. Твои усилия сохранить контакты могли бы привести к позитивным отношениям между ребенком и его отцом, которые серьезно повлияют на течение его жизни. Или не повлияют. Мы пока не можем этого знать. Но это важное дело, и я настоятельно рекомендую тебе попробовать сделать шаг навстречу.

Я говорю это не с легким сердцем. Было бы гораздо забавнее отлупить этого парня сапогами со стальными набойками. С удовольствием помогла бы тебе это сделать. Я понимаю, как чудовищно несправедливо то, что тебе приходится реагировать на этого «самовлюбленного придурка», отвечая ему милосердием и прямотой. Но каждый из нас время от времени должен так поступать, пончик мой медовый, и сейчас – твоя очередь. Именно сейчас это засчитывается. Потому что ты, разумеется, идешь на этот шаг не для себя – ты делаешь это ради своего ребенка. Верю, что ты понимаешь это сама. Я вижу, что ты – хорошая мама. Твое заботливое материнство сквозит в каждой строчке твоего письма. И теперь – вот ужас! – я умоляю тебя помочь мужчине, который тебя обрюхатил.

Наши дети ведь этого заслуживают, не правда ли? Заслуживают, чтобы их любили трепетной любовью? Да, несомненно. Так давай этим и займемся.

Первое, что я советую тебе сделать, – добиться, чтобы Папочка Малыша выплачивал деньги на его содержание. Этого можно достичь путем юридических переговоров, а можно подать иск в суд. Советую тебе действовать по официальным каналам, а не путем личного соглашения, чтобы у тебя оставался запасной выход в случае, если Папочка Малыша не станет платить. Требуя, чтобы этот мужчина вносил свой финансовый вклад, ты не только защищаешь своего ребенка, но и сообщаешь два важных факта: 1) ты рассчитываешь на некоторое участие со стороны Папочки Малыша, и 2) он кое-что должен своему ребенку. Если он хоть сколько-нибудь достойный человек, то будет давать деньги без особых протестов. Если он хороший парень, переживающий трудный период, он поблагодарит тебя потом. Рекомендую немедленно нанять юриста.

Второе, что я тебе советую, – это подготовить электронное письмо, адресованное отцу твоего ребенка, в котором ты: а) с сожалением признаешь его отсутствие в жизни ребенка; б) напрямую спрашиваешь, когда ждать его визита; и в) сообщаешь новости о развитии твоего ребенка. Приложи несколько фотографий. Расскажи пару случаев из его жизни. Говоря «с сожалением признаешь», я имею в виду – исполняешь небольшой танец по поводу того, что Папочка Малыша до сих пор не проявил себя настоящим отцом. Я имею в виду – даешь ему некоторое пространство для изменений и не предполагаешь, что можешь объединить усилия с колумнисткой-советчицей, чтобы пересчитать ему зубы увесистыми сапогами со стальными набойками. Мой призыв – прояви самое лучшее, свое самое великодушное «я». Иногда, на крохотный миг, это означает – притворись им. Примерно так: Привет, Папочка Малыша! Надеюсь, у тебя все хорошо. Малыш растет не по дням, а по часам, становясь все красивее и изумительнее. И пусть наши с тобой отношения в прошлом, для меня важно, чтобы у малыша были отношения со своим папочкой – и, судя по тому, что ты писал мне в своих письмах, я знаю, что это важно и для тебя тоже. Я хочу условиться о дате твоего приезда.

Третья вещь, которую я советую тебе сделать, – договориться, чтобы с ребенком кто-то регулярно сидел по нескольку часов в день. Тебе необходимо общаться со своими задушевными подружками, чтобы выпустить пар, накопившийся от обиды, гнева и растерянности: человек, с которым ты когда-то спала, – биологическая половина твоего драгоценного ребенка! – оказался полным придурком. Это может показаться излишним, но это вовсе не так. Данный шаг – важнейший элемент головоломки выживания. Ты должна найти громоотвод для сброса негативных чувств в отношении отца своего ребенка. Если ты этого не сделаешь, эмоции начнут управлять тобой. Очень вероятно, что случившееся между тобой и Папочкой Малыша – только прелюдия. Даже если все пойдет хорошо, не удивлюсь, если в последующие годы тебе не раз захочется придушить его. Если не найти способ для выхода этих чувств, то можно не удержаться и перенести их на своего ребенка.

И это будет самое ужасное.

Пару лет назад я прочитала статью, в которой говорилось о воздействии негативных отзывов разведенных и расставшихся родителей о своих «бывших», высказанных в присутствии своих детей. Я пыталась найти этот материал, когда писала колонку, чтобы процитировать его, но безуспешно. Впрочем, не беда: мне запомнился приведенный в статье аргумент: когда ребенок слышит, как один родитель плохо отзывается о другом, это действует на детскую психику разрушительно. По словам исследователей, родитель наносит ребенку меньший психологический вред, прямо говоря, «ты – бесполезный кусок дерьма», чем «твоя мать (твой отец) – бесполезный кусок дерьма». Не помню, были ли у них какие-то теоретические обоснования причин такого влияния, но для меня вывод прозвучал вполне убедительно. Думаю, внутри каждого из нас есть прочное ядро, которое «взрывается» в случае агрессии, но дает слабину, когда нападают на любимого человека, особенно если это наш родитель, наша половина, «главный другой», а нападающий – вторая половина, второй «главный другой».

Я знаю, о чем говорю. Собственный отец стал разрушительной силой в моей жизни. Если мысленно представить карту моей жизни и проследить все этапы до самых истоков – все процессы, решения, переходы, события, то решение моей матери, которая собралась с мужеством и развелась с отцом, когда мне было шесть лет, вероятно, стало наилучшим событием, когда-либо происходившим со мной.

Мой отец обрюхатил мою мать, когда им обоим было по девятнадцать лет. Они не испытывали друг к другу особых чувств, но аборты в то время были запрещены, и моя мама не хотела уезжать в приют для сбившихся с пути девушек и отдавать своего ребенка в чужие руки, поэтому состоялась поспешная свадьба, и она вышла замуж за моего отца. В течение девяти лет у них родилось трое детей: брат, сестра и я. Это были суровые годы. У меня в запасе есть немало ужасных историй о годах, проведенных с папой, который нередко давал выход злобе и агрессии. Но это не те истории, которые тебе следует сейчас услышать, Ой-Мама.

А вот что тебе нужно послушать, так это мой рассказ, насколько сильно я любила его в детстве. Своего отца. Моего папу. Папулечку. Любовь, которую я испытывала к нему, была огромной, бескорыстной, вытеснявшей мои ужас и печаль. Я не могла не любить своего папу. Эта любовь была заложена от рождения. Мне и в голову не приходило, как можно не любить его, вопреки очевидной скверне. Я его ненавидела за боль, которую он причинял маме, братьям и мне. Я рыдала, визжала, пряталась, страдала от мигреней, не свойственных детям, и мочилась в постель довольно долго. Но он был моим отцом, и поэтому, когда моя мама наконец ушла от него, я умоляла ее вернуться. Умоляла так, как никогда ни о чем никого не молила в своей жизни – до потери своего шестилетнего сознания, потому что понимала: если все действительно кончено и моя мать на самом деле ушла от отца, то папы у меня больше не будет.

И знаешь что? Я оказалась права. После того как мои родители развелись, папы у меня больше не было.

С тех пор я виделась с ним трижды. Это были краткие визиты, во время которых случались печальные и жуткие вещи. Но в основном ничего не было. Никакого папы. Только великая безотцовщина на протяжении моего детства, когда мы жили в дешевых квартирках в домах, где обитали другие дети матерей-одиночек, большинство из которых тоже имели связи со своими отцами. Пару раз в год приходил конверт, подписанный рукой отца и адресованный нам, детям. Он ждал нас в почтовом ящике, когда мы возвращались из школы, а мать была на работе. Мы с братом и сестрой вскрывали конверт с ликованием, настолько безмерным, что даже теперь, когда я пишу эти слова, по моему телу словно пробегает дрожь.

Письмо! От нашего папы! Письмоотнашегопапы! Отнашегопапыотнашегопапыотнашегопапы!

Разумеется, нам следовало быть умнее. Мы все понимали, но невыносимо было позволить себе это понимать. На конверте были наши имена, но находящееся внутри письмо никогда не предназначалось для нас. Оно слегка отличалось от предыдущих, но всегда оставалось тем же – гадкой и вульгарной бранью в адрес нашей мамы. Какая она шлюха и паразитка, живущая на пособие. Что ему следовало еще тогда, давным-давно, заставить ее сделать подпольный аборт. Какая она ужасная мать. Как он выждет удобного момента и заберет меня, брата и сестру, чтобы отомстить ей. Тогда она больше никогда не увидит своих детей и заплатит за все сполна. Интересно, как ей это понравится?

Мысль о том, что отец украдет меня, пугала больше всего на свете. Меня преследовал страх быть украденной. Я внутренне готовилась к этому, предаваясь изощренным фантазиям, как мы с братом и сестрой убежим и я любой ценой верну нас всех матери. Если потребуется, мы пойдем пешком, босые, через всю страну. Мы будем ориентироваться по руслам рек и прятаться в придорожных канавах. Мы будем питаться крадеными в садах яблоками и носить оставленную для просушки одежду.

Но наш отец так и не забрал нас. У него даже намерения такого не было. Я осознала это, когда мне было двадцать семь лет. «Я никогда не была ему нужна!» – подумала я с такой отчетливостью, удивлением и скорбью, что тут же разрыдалась.

Станет ли отец твоего малыша когда-нибудь настоящим отцом, Ой-Мама?

Мы не знаем. Это письмо еще не вскрыто. Внутри может быть что угодно. Люди меняются, порой совершая страшные ошибки, а потом исправляя их. Мужчины, которые отстраняются от семьи, когда их дети совсем малы, порой становятся замечательными отцами. Другие же со временем отдаляются еще больше. Что бы ни случилось, ты поступишь в интересах своего ребенка, если будешь отделять собственные эмоции к отцу ребенка от своих решений и действий, затрагивающих его отношения с папой. Твое поведение и слова глубоко повлияют на жизнь ребенка – и на его отношение к отцу, и на формирование собственной личности.

Моя мать ни разу не сказала дурного слова об отце ни мне, ни брату с сестрой. Она имела полное право ненавидеть его, восстановить нас против него, но не делала этого. И ведь не то чтобы она лгала нам о нем. Мы часто и честно говорили о жестокостях, которые наблюдали и пережили сами. Мать не демонизировала отца, считая его человеком хоть и сложным, не лишенным изъянов, но способным на исправление. И это означало, что, вопреки всему, она подпитывала во мне возможность любить отца, этого отсутствующего мужчину, который был половиной меня. Будучи маленькой девочкой, я спрашивала мать, что заставило ее влюбиться в папу. Она всегда находила, чтó мне рассказать, даже если это шло вразрез с действительностью. Когда я подросла, мы порой ссорились из-за ее нежелания говорить об отце плохо. Она отвечала, что благодарна ему, потому что иначе у нее не было бы нас – брата, сестры и меня. Прошли годы. Я повзрослела, а мать неизлечимо заболела. Как-то раз она погладила меня по голове и сказала, что, если я захочу восстановить связь с отцом, это нормально; что я всегда должна быть открыта для возможности прощения, примирения и перемен. Поступить так – не значит предать ее; напротив, это знак того, что я стала той женщиной, которую она старалась воспитать.

Это несправедливо, что ей приходилось так по-доброму отзываться о таком недобром человеке. Надеюсь, она могла выплескивать свою ярость на него в разговорах с задушевными подругами. Как матери-одиночке – а под этим я подразумеваю настоящую мать-одиночку вроде тебя, Ой-Мама, такую, которая не делит с отцом опеку над ребенком или процесс воспитания, – ей приходилось проявлять свое лучшее «я» чаще, чем это свойственно любому нормальному человеческому существу. И знаешь, чтó меня бесконечно восхищает? Она им была. Мать вовсе не совершенство. Она делала ошибки. Но ей приходилось проявлять свое лучшее «я» чаще, чем это свойственно любому нормальному человеческому существу.

Это подарок мне на всю жизнь.

Еще долго после маминой смерти именно ее слова и поведение помогали выстраивать шаткий мостик, по которому я продвигалась к исцелению ран, нанесенных моим отцом. Это тот подарок, который ты должна вручить своему ребенку. Независимо от того, как отец твоего малыша поведет себя. Независимо от того, сделает ли он решительный шаг и станет ли настоящим отцом для твоего сына или дочки. Это тот подарок, который большинству из нас приходится дарить лишь несколько раз за жизнь: любить с вдумчивым, ясным ощущением цели, даже когда это кажется вопиюще несправедливым. Даже если ты предпочла бы надеть подкованные сапоги и завопить.

Подари. Ты не пожалеешь. Это тебе зачтется при подведении итогов. ТвояЛапочка

Сверток на голове

Дорогая Лапочка!

Мне чуть больше двадцати лет. Около шести лет – с перерывами («перерывы» были в прошлом, когда я была моложе) – у меня продолжаются серьезные отношения с одним парнем. Некоторое время назад в голове появились тревожные мысли об этих отношениях, но я не могу решиться потерять этого человека. Кажется, он подходит мне, и, конечно, я не хочу разбить ему сердце. С другой стороны, мне не хочется «остепениться», а впоследствии сожалеть об этом. У меня такое ощущение, что у нас разные ожидания от жизни и разные интересы, но я просто не могу решиться. Я говорила с ним о своих сомнениях, но без особого толку. Мы договорились взять небольшой тайм-аут, но ведь это не поможет.

Больше всего я боюсь остаться одной и никогда не найти человека, который оправдает мои надежды. Еще хуже становится от того, что мои ближайшие подруги имеют постоянных бойфрендов и то и дело заговаривают о браке. Пожалуйста, Лапочка, помоги! Искренне твояИспуганная и Растерянная

Дорогая Испуганная и Растерянная!

Когда мне было двадцать лет, я жила в Лондоне. Формально я считалась бездомной и жила на грани нищеты, к тому же у меня не было документов, необходимых американцам для получения работы в Лондоне, так что бóльшую часть времени я бродила по улицам в поисках мелочи, которую роняли прохожие. Однажды ко мне подошел мужчина в деловом костюме и спросил, интересует ли меня нелегальная работа на три дня в неделю в крупной бухгалтерской фирме (которая с тех пор успела прогореть из-за коррупции).

– Конечно! – ответила я.

Так я стала «подавальщицей кофе – раз-два-три».

«Подавальщица кофе» – так называлась моя должность. Расширение «раз-два-три» означало, что на мне лежала ответственность за снабжение свежим горячим кофе и чаем всех бухгалтеров и секретарей, которые работали на первых трех этажах здания. И это была не такая легкая работа, как может показаться. «Подавальщица!» – окликали мужчины, когда я проходила мимо них с подносом, а то и просто щелкали пальцами, чтобы привлечь мое внимание. Я носила черную юбку поверх белых трико и черный жилет с белой рубашкой. Почти всегда я буквально сбивалась с ног. Поскольку пользоваться лифтом мне было запрещено, приходилось бегать вверх-вниз по лестничным маршам, тянувшимся вдоль задней стены здания, чтобы попасть с одного этажа на другой.

Лестничная площадка стала моим убежищем, единственным местом, где никто не щелкал пальцами и не называл меня «подавальщицей». Во время перерывов я спускалась на первый этаж, выходила на улицу и садилась на бетонный парапет, обрамлявший здание крупной бухгалтерской фирмы. Однажды ко мне подошла пожилая женщина и спросила, откуда я родом. Я рассказала, а она ответила, что бывала в тех местах в Америке. Мы с ней славно поговорили, и с тех пор она каждый день приходила пообщаться со мной во время перерыва.

Она была не единственным человеком, который приходил поговорить со мной. В то время я была влюблена в одного мужчину. В сущности, я была за этим мужчиной замужем. И при этом по уши была влюблена. По вечерам, после того как мы занимались любовью, я лежала рядом с ним и плакала, потому что понимала, что люблю его. При этом мне невыносимо оставаться с ним, потому что я еще не готова любить только одного мужчину. Знала, если брошу его, то разобью сердце и себе, и ему. Тогда с любовью будет покончено, потому что больше никогда в моей жизни не будет другого человека, которого я полюблю так же сильно, как его, и меня никто не полюбит так, как он, – никто не будет таким же милым, сексуальным, крутым, сострадательным и прекрасным во всех отношениях. И я оставалась. Мы вместе искали мелочь на улицах Лондона. И иногда он приходил навестить меня во время моих перерывов на работе.

Однажды он пришел, когда рядом была та пожилая женщина. Мой муж и пожилая женщина никогда не приходили одновременно. Но я рассказывала ему о ней, передавая подробности наших разговоров, и она знала о нем.

– А, так это и есть твой муж? – радостно воскликнула пожилая женщина. Когда он подошел, она пожала ему руку обеими руками. Они поболтали пару минут, а потом она ушла. Мужчина, которого я любила, довольно долго молчал, выжидая, пока женщина удалится, а потом уставился на меня и сказал с некоторым изумлением:

– У нее же сверток на голове.

– У нее сверток на голове? – переспросила я.

– У нее сверток на голове, – повторил он в ответ.

И тогда мы расхохотались, и хохотали от души – пожалуй, за всю свою жизнь я ни разу не смеялась сильнее. Он был прав. Он был прав! У пожилой женщины все это время, пока мы беседовали, сидя на бетонном парапете, был гигантский сверток на голове. Она казалась абсолютно нормальной во всех отношениях, кроме одного: она носила на макушке невероятную, почти метровую башню из облезлых старых ковриков, рваных одеял и полотенец. Конструкция поддерживалась сложной системой веревок, подвязанных под подбородком и прикрепленных к петлям на плечах ее плаща. Это было странное зрелище, но ни в одном из моих многочисленных разговоров с мужем об этой пожилой женщине я ни разу об этом не упомянула.

– У нее сверток на голове! – кричали мы в тот день друг другу сквозь смех, сидя на бетонном парапете. Вскоре приступ смеха прошел, и я заплакала. Я плакала, и плакала, и плакала – с тем же отчаянием, с каким только что смеялась. Я не могла унять слез и не вернулась на работу. Моя работа «подавальщицы кофе раз-два-три» закончилась раз и навсегда.

– Почему ты плачешь? – спрашивал муж, обнимая меня.

– Потому что хочу есть, – отвечала я, но это была неправда. Нет, голодна-то я была на самом деле – в то время нам вечно не хватало денег и еды, но плакала я не по этой причине. Я плакала, потому что на голове у пожилой женщины был сверток, а я не придала этому значения. Было ощущение, что каким-то образом это связано со мной, моим стремлением расстаться с любимым мужчиной и нежеланием признать очевидное.

Это случилось давно-давно, Напуганная и Растерянная, но все это вновь ожило, пока я читала твое письмо. И мне подумалось, что именно благодаря тому случаю я могу сказать: у тебя сверток на голове, сладкая моя горошинка. Сейчас ты его, возможно, не заметишь, но я вижу его отчетливо. Ты не разрываешься на части – это всего лишь страх. Ты больше не желаешь поддерживать любовные отношения, хотя он отличный парень. Страх остаться одной – плохая причина, чтобы находиться вместе. Уйти от мужчины, с которым ты была шесть лет, нелегко, но с тобой все будет в порядке, как и с ним. Конец твоих отношений с ним, вероятно, станет финалом очередной вехи в твоей жизни. И вступление в новый этап непременно будет сопровождаться и потерями, и приобретениями.

Доверяй себе! Это «золотое правило» Лапочки. А доверие к себе означает, что ты живешь по внутренним правилам. ТвояЛапочка

Пиши как проклятая

Дорогая Лапочка!

Я пишу как подросток. Описываю свои интимные переживания, выплескиваю нефильтрованные эмоции, безответную любовь и обсуждаю свое влагалище как метафору творчества. В такие моменты я могла сочинять… Вот только теперь это уже не так.

Теперь я жалкая и растерянная молодая женщина двадцати шести лет, писательница, которая больше не может писать. Сейчас на дворе ночь, но я не сплю. Я задаю тебе вопрос, хотя на самом деле он адресован мне. Часами сижу за письменным столом, словно в оцепенении. Ищу в Сети людей, которых когда-то любила, и пытаюсь понять, почему они никогда не отвечали мне взаимностью. Бросаюсь лицом вниз на подушку и ощущаю страх. Встаю, иду к компьютеру, и мне становится еще хуже.

В свои двадцать восемь лет Дэвид Фостер Уоллес[4] назвал себя писателем-неудачником. Несколько месяцев назад, когда депрессия запустила в меня клыки, я пожаловалась своему тогдашнему бойфренду, что никогда не дотяну до уровня Уоллеса; и он заорал на меня прямо посреди Герреро-стрит в Сан-Франциско: «ПРЕКРАТИ! ОН УБИЛ СЕБЯ, ЭЛИССА! БОГА РАДИ, НАДЕЮСЬ, ЧТО ТЫ НИКОГДА НЕ БУДЕШЬ ТАКОЙ, КАК ОН».

Думаю, женщины вроде меня испытывают боль и страдают от самоопошления, от презрения к другим, более успешным людям, от неверно истолкованного сострадания, зависимостей и депрессии, и неважно, писатели они или нет. Вспомни традиционное представление о женщинах-писательницах: профессиональная стезя приводит многих к самоубийству – таков его лейтмотив. Я часто объясняю своей матери, что быть писателем / женщиной / женщиной-писателем означает немилосердно страдать и в конечном счете тонуть в неудовлетворенности: «я могла бы быть лучше». И она умоляюще спрашивает: а разве не может быть иначе?

А разве может? Мне хочется выброситься из окна по одной-единственной причине: не могу больше писать. Я не ищу смерти, я рвусь к совершенно иной жизни. Начинаю думать, что мне следовало выбрать другую профессию, как советует Лорри Мур[5]: «кинозвезды / астронавта, кинозвезды / миссионера, кинозвезды / воспитательницы детского сада». Мне хочется сбросить все, что во мне накопилось, и начать заново, с чистого листа.

Мне грех жаловаться на жизнь. У меня не было трудного детства. Да, я не единственная писательница, подверженная депрессии. «Писательница в депрессии». Первое не вполне соответствует действительности, от чего второе ощущается острее. Мне поставлен клинический диагноз – серьезное депрессивное расстройство, и я время от времени сижу на лекарствах. Я говорю об этом, чтобы не складывалось впечатление, будто я позерствую и неуместно использую слово «депрессия».

При всем при этом я органична – органично «больная на голову», которая охотно шутит, чтобы окружающие не замечали сути. Суть в том, я страдаю панической фобией, что не смогу – не сумею – преодолеть свои ограничения, комплексы, зависть и неспособность писать хорошо, интеллектуально, эмоционально и в больших объемах. И боюсь, что даже если найду в себе силы писать, то мои откровения – о моем влагалище и т. п. – будут презирать и высмеивать.

Как мне заставить себя работать, если я не могу оторвать голову от подушки? Как жить дальше, Лапочка, с осознанием собственной бездарности? Как женщине взять себя в руки и стать писательницей, которой она мечтала быть? Искренне твояЭлисса Бассист

Дорогая Элисса Бассист!

Когда мне было двадцать восемь, в моей гостиной стоял детский мольберт – складная двусторонняя деревянная рама. На одной стороне мольберта я написала: «Первый результат самопознания – смирение». Фланнери О’Коннор[6], а на другой стороне: «Она сидела и думала об одной-единственной вещи: о том, как мать все держала и держала их за руки». Юдора Уэлти[7].

Цитата Юдоры Уэлти взята из ее романа «Дочь оптимиста», который получил Пулитцеровскую премию в жанре беллетристики в 1972 году. Эту книгу я перечитывала множество раз, и причиной тому была та самая строчка о женщине, которая «сидела и думала только об одной-единственной вещи». Я тоже так сидела. Думая только об одной-единственной вещи. Этой «одной вещью» были, в сущности, две спрессованные мысли, точно двусторонние цитаты на моем мольберте: сильная тоска по матери и единственный мыслимый способ жить без нее – написать книгу. Ту книгу, которая (убеждена в этом!) возникла во мне задолго до того, как я узнала, что люди вроде меня способны носить в себе книги. Ту книгу, которую я ощущала в своей груди; она пульсировала во мне, точно второе сердце. Она была бесформенной и незрелой, пока моя мать не умерла, – только тогда вызрел сюжет, история, не рассказав которую я не смогла бы жить.

То, что я не написала эту книгу к двадцати восьми годам, стало для меня печальным потрясением. Я ожидала от себя большего. Я была немного похожа на тебя, Элисса Бассист. Тоже без собственной книги – но не без некоторого признания в литературных кругах. Я получила несколько грантов и наград, опубликовала пару рассказов и эссе. Эти скромные успехи подпитывали мои грандиозные ожидания, чего я, как мне представлялось, достигну и к какому возрасту. Я пожирала литературу, словно хищник. Чуть ли не наизусть знала произведения писателей, которых любила. Подробно и художественно описывала свою жизнь в дневниках. Как в лихорадке, приступ за приступом, писала рассказ за рассказом, веря, что они каким-то чудесным образом сложатся в роман и мне не придется слишком сильно над ним страдать.

Но я ошибалась. «Второе сердце» внутри меня стало биться еще сильнее, тем не менее мои труды почему-то не спешили превращаться в книгу. Когда приблизился мой тридцатый день рождения, я осознала, что, если действительно хочу написать историю, которую должна была рассказать, мне придется собрать все силы. Необходимо было сесть и подумать об одной-единственной вещи дольше и упорнее, чем я считала возможным. Мне пришлось страдать. Под словом «страдать» я имею в виду – работать.

В то время я полагала, что впустую потратила последние десять лет, поскольку их плодом не стала готовая книга, и жестоко бичевала себя за это. Я думала о себе примерно так же, что думаешь о себе ты, Элисса Бассист. Что я ленивая и убогая. Что хотя во мне и живет история, у меня нет нужных качеств, чтобы дорастить ее до плодоношения, по-настоящему извлечь из своего тела и выплеснуть на бумагу – написать ее, как ты выражаешься, «интеллектуально, эмоционально и в большом объеме». Наконец я достигла той точки, после которой не написать книгу было ужаснее, чем написать отстойную вещь, и поэтому я погрузилась в серьезную работу.

Закончив книгу, я поняла, что все складывалось именно так, как и должно было сложиться. Я не могла написать свою книгу раньше: просто не созрела – ни как писатель, ни как человек. Чтобы добраться до той критической отметки, я должна была прийти к написанию своей первой книги и проделать все, что я делала за десятилетие – с двадцати до тридцати лет. Мне пришлось написать множество отдельных предложений, которые не желали превращаться ни во что цельное, и массу рассказов, из которых ни разу не сложился роман. Я должна была читать взахлеб и исписывать километры дневников. Мне требовалось время, чтобы оплакать свою мать, примириться с детством, вступать в дурацкие – и сладкие, и скандальные – сексуальные отношения и взрослеть. Короче говоря, я должна была пройти путь самопознания, о котором упоминает Фланнери О’Коннор в цитате, написанной мной на детском мольберте. И как только я вступила на этот путь, мне пришлось надолго остановиться на первом шаге самопознания – смирении.

Знаешь ли ты, что это такое, горошинка моя? Что это такое – быть смиренной? В английском языке слово humility («смирение») происходит от двух латинских слов – humilis («скромный, незначительный») и humus («почва, земля, прах, персть»). Быть скромным. Стать перстью. Стоять внизу, на земле. Вот куда я спустилась, когда дописала последнее слово своей первой книги. На землю. Прямо на холодный кафельный пол. И зарыдала. Всхлипывала, и завывала, и смеялась сквозь слезы. Прошло не меньше получаса. Я была слишком счастлива и благодарна, чтобы встать. Пару недель назад мне исполнилось тридцать пять лет. Я была на третьем месяце беременности своим первенцем. Не знаю, какой сочтут мою книгу люди, хорошей или плохой, ужасной или прекрасной – мне было все равно. Знаю лишь одно: у меня в груди больше не бьются два сердца. Я вытащила одно наружу голыми руками – выстрадала его и отдала ему все, что у меня было.

У меня все получилось, потому что я отказалась от всех грандиозных представлений, которые у меня сложились о себе и своих писательских способностях – ах, такая талантливая! такая молодая! Я перестала быть грандиозной. Я спустилась с небес и поняла одно-единственное, что имеет значение: вынуть то самое лишнее бьющееся сердце из своей груди. То есть написать свою книгу. Свою, вполне возможно посредственную, книгу. Свою книгу, которую, весьма вероятно, никогда не опубликуют. Свою книгу, которой не место рядом с теми произведениями, какие я в восхищении перечитывала и помнила почти наизусть. И только после смиренной капитуляции я смогла выполнить работу, которую мне необходимо было сделать.

Надеюсь, ты как следует об этом поразмыслишь, моя медовая булочка. Если бы у тебя в гостиной был двусторонний детский мольберт, я написала бы на одной его стороне слово «смирение», а с другой – «отказ». Вот что, как мне кажется, тебе нужно, чтобы вытащить себя из той хандры, в которой ты пребываешь. Самое интересное для меня в твоем письме – то, что под всей твоей тревожностью, печалью, страхом и ненавистью к себе в глубине спрятано высокомерие. Высокомерие полагает, что тебе следовало бы быть успешной в двадцать шесть, хотя на самом деле большинству писателей требуется гораздо больше времени, чтобы добиться успеха. Оно жалуется, что ты никогда не будешь так блистательна, как Дэвид Фостер Уоллес – гений, гигант нашего ремесла, и в то же время пеняет на то, как мало ты пишешь. Ты ненавидишь себя – и все же поглощена раздутыми представлениями о собственной значимости. Ты взлетаешь слишком высоко и падаешь слишком низко. Ни в одном из этих состояний мы не можем работать.

Мы делаем свою работу на уровне земли. И самый добрый совет, какой я могу тебе дать, – это усадить свою задницу на пол. Я знаю, что писать трудно, милая моя. Но еще труднее не писать. Единственный способ выяснить, есть ли в тебе этот зуд, взяться за работу и проверить. Единственный способ преодолеть собственные «ограничения, комплексы, зависть и неспособность» – делать дело. У тебя есть ограничения. В некоторых отношениях ты бесталанна. Это верно в отношении любого писателя вообще, и особенно верно в отношении писателей, которым двадцать шесть лет. Тебя терзают комплексы и зависть. Но сколько силы дать этим чувствам, целиком зависит от тебя.

То, что ты страдаешь серьезным депрессивным расстройством, определенно добавляет лишний слой в пирог твоих проблем. Я не фокусировалась на этом в своем ответе, потому что верю – и, кажется, ты веришь тоже – это всего лишь один из слоев. Не стоит даже говорить, что жизнь важнее, чем муки творчества. Тебе следовало бы проконсультироваться с лечащим врачом и попытаться выяснить, как твоя депрессия влияет на безысходность, которую ты испытываешь в отношении своей работы. Я не врач, поэтому не могу давать тебе советы на этот счет. Но могу сказать, что ты не одинока в своих комплексах и страхах; они типичны для писателей, даже тех, у кого нет никакой депрессии. Художники любого рода, читающие эти строки, понимают твои проблемы. В том числе и я.

Еще один слой твоей тревожности, похоже, подпитывается опасениями, что, поскольку ты женщина, твои писательские опыты, в которых фигурируют «нефильтрованная эмоция, безответная любовь» и обсуждение твоего «влагалища как метафоры творчества», будут восприниматься менее серьезно, чем творения мужчин. Да, вероятно, так и будет. Наша культура совершила значительный прогресс в отношении сексизма, расизма и гомофобии, но мы прошли еще не весь этот путь. Литературные произведения женщин, геев и писателей с цветом кожи, отличным от белого, по-прежнему часто трактуются как специфические, а не универсальные; частные, а не общечеловеческие; личные или конкретные, а не социально значимые. И ты можешь внести свою лепту, чтобы разоблачить эти предрассудки и дерьмовые поползновения и бросить им вызов.

Но лучшее из того, что ты можешь сделать, – это усадить свою задницу на пол. Пиши настолько блестяще, чтобы тебя нельзя было отнести «к категории». Никто на свете не просит тебя писать о твоем влагалище, детка. Никто не собирается тебе ничего давать. Ты должна найти все это в самой себе. Ты должна сказать нам то, что хочешь сказать.

Вот чем занимались женщины-писатели во все времена и что мы продолжаем делать сейчас. Это неправда, что быть женщиной-писательницей означает «немилосердно страдать и в конечном счете тонуть в неудовлетворенности: «я могла бы быть лучше». Неправда и то, что ты написала про «лейтмотив» традиционного представления о женщине-писательнице: «профессиональная стезя проводит многих к самоубийству». Я всячески советую тебе отказаться от этого предубеждения. Оно неверно, мелодраматично и не принесет пользы. Люди любых профессий страдают и кончают жизнь самоубийством. Вопреки многочисленным мифам о художниках и их психологической хрупкости, этот род занятий не является ключевым показателем возможного суицида. Да, мы можем с лету привести целый список женщин-писательниц, которые покончили с собой, равно как можем выдвинуть гипотезу о том, что само общество, в котором они жили, подтолкнуло их к депрессивному и безнадежному состоянию и заставило их это сделать. Но это не объединяющая тема.

А знаешь, какая тема – объединяющая?

Объединяющая тема – это то, сколь многие женщины писали прекрасные романы, рассказы, стихи, эссе, пьесы, сценарии и песни вопреки всему тому дерьму, которое им приходилось терпеть. Сколь многие из них не стенали «я могла бы быть лучше», а вместо этого упорно шли вперед и становились лучше наперекор судьбе. Объединяющая тема – это устойчивость и вера. Объединяющая тема – быть воином и крепким орешком. Это не хрупкость. Это сила. Это стержень. И «если сдали нервы, стань выше их», как отмечала Эмили Дикинсон[8]. Писать трудно всем нам до единого, включая белых мужчин-натуралов. Добывать уголь еще труднее. Как, по-твоему, шахтеры стоят целый день, разглагольствуя о том, как трудно рыть шахту и добывать уголь? Нет, не стоят и не разглагольствуют. Они просто роют и добывают.

Тебе нужно делать то же самое, дорогая-милая-высокомерная-прекрасная-сумасшедшая-талантливая-измученная-восходящая-звезда-светлячок. То, что ты так стремишься к писательству, говорит мне, что писательство – твое земное призвание. А когда люди присутствуют на земле ради призвания, они почти всегда рассказывают нечто такое, что нам необходимо услышать. Я хочу знать, что у тебя внутри. Я хочу увидеть твое второе бьющееся сердце.

Так что пиши, Элисса Бассист. Пиши не как женщина. Не как мужчина. Пиши как проклятая. ТвояЛапочка

Новый, неожиданный свет

Дорогая Лапочка!

Мои родители недавно решили развестись. Если говорить точнее, отец бросил мою мать ради женщины помоложе. Банальная история. Вот только когда она приключилась в моей семье, я был убит, словно подобное случилось на свете впервые. Я взрослый человек. Мы всегда были близки с отцом. Я видел в нем пример для себя. Узнать, что он встречается с другой женщиной, не сказав об этом моей маме, и что он лгал всем нам, было очень больно. Я вдруг перестал доверять человеку, на которого всегда рассчитывал и которого любил.

Я пытаюсь проявлять понимание. Представляю, что отец испытывал трудности, что ему было нелегко. А еще я зол и обижен из-за того, что он так быстро утешился, из-за того, что он обманывал нас. Я хочу, чтобы наши отношения вернулись в свое русло, и в то же время ощущаю, что они никогда не станут прежними. А есть еще реальность – то, что он сейчас живет с какой-то новой женщиной и по-другому оценивает свою роль отца. Как мне восстановить настоящие отношения с ним? Страдающий от Развода

Дорогой Страдающий от Развода!

Нет ничего хорошего в том, что отец бросает мать своего ребенка ради кого угодно, и в особенности ради молодой женщины, и тем более жить во лжи. Мне жаль, что тебе так больно.

Думаю, восстановить настоящие отношения с отцом ты сможешь, став настоящим. Быть настоящим – значит быть правдивым, искренним и честным. Тебе нужно обсудить с отцом свои чувства, вызванные его поступками и решениями. Тебе нужно поделиться с ним своей обидой и гневом, равно как и желанием восстановить отношения, нарушенные его нечестностью. Тебе также нужно беспристрастно выслушать его объяснения.

Не могу судить наверняка, но предположу, что твой отец не хотел тебя обидеть. Вероятно, он и мать твою не хотел обижать, хотя на первый взгляд кажется, что именно это он и сделал. Хорошие люди совершают всевозможные идиотские поступки, когда это касается секса и любви. Хотя обман отца расценивается тобой как личное предательство, но разрыв произошел между ним и твоей матерью. Он не мог раскрыть тебе тайну своей любовной связи, пока не был готов выложить ее твоей матери. Он не пытался лгать тебе. Просто ты сам запутался в его лжи. Ты крупным планом увидел близость, в которой в конечном счете для тебя не было места. И ты не должен интерпретировать его предательство так, словно оно направлено на тебя. То обстоятельство, что твой отец оказался не достоин доверия твоей матери, вовсе не означает, что он не достоин твоего доверия.

Знаю, это звучит так, словно я защищаю твоего отца, но, уверяю тебя, это не так. Я прекрасно понимаю твое состояние. Я бы тоже сходила с ума от ярости и обиды. Но объективность часто требует, чтобы мы отделяли свои эмоциональные реакции от рациональных доводов. Твое сознание явно в курсе того, что мужчины то и дело бросают своих жен ради женщин помоложе. Твоя эмоциональная реакция заключается в том, что ты отказываешься верить, что так поступил твой отец. Твои рациональные доводы таковы: даже сильным, высоконравственным людям бывает трудно блюсти длительную моногамию. Ты испытал эмоциональный шок, узнав правду о своем отце. Думаю, тебе было бы сейчас полезно делать больший упор на рациональность. Не отрицать свою печаль, а посмотреть со стороны на то, что кажется мне наиболее истинным: в конечном счете, твой отец не справился с задачей быть хорошим мужем для твоей матери, но это не означает, что он не справился с задачей быть хорошим отцом для тебя.

Я призываю тебя дать ему эту возможность. Не думаю, что тебе следует позволить ему уйти от ответственности, но ты не должен держать его на крючке. Найди способ вплести тяжелый проступок отца в полотно ваших родственных уз. Мужественно выясни, что означают для твоего отца его нынешние отношения, и задайся вопросом, как ты в них вписываешься.

Это будет трудно, но в этом нет ничего удивительного. История человеческой близости – одна из тех историй, которые постоянно позволяют нам увидеть тех, кого мы любим сильнее всего, в новом, неожиданном свете. Вглядись пристально. Рискни. ТвояЛапочка

Чуваки в лесу

Дорогая Лапочка!

Мы вчетвером – я и трое моих лучших друзей по колледжу – отправились в лесную хижину на ежегодный мальчишник. Всем нам около тридцати пяти, и мы устраиваем эти совместные вылазки уже почти десять лет. Это наш способ поддерживать контакт, поскольку жизнь у нас насыщенная, а некоторые и вовсе живут в других городах. Хотя я порой месяцами не общаюсь ни с кем из них, считаю этих ребят своими лучшими друзьями. Наша компания держалась вместе, пережив несколько влюбленностей, две свадьбы, один развод; один из нас совершил каминг-аут[9], другой осознал, что он алкоголик, и превратился в трезвенника, третий скоро станет отцом. Мы переживали вместе семейные неурядицы, смерть еще одного из наших близких друзей по колледжу, профессиональные успехи и неудачи и… в общем, картина тебе ясна.

Во время наших последних посиделок пару месяцев назад я случайно подслушал, как мои друзья обсуждают меня. Накануне мы вчетвером прошлись по теме моей личной жизни. Мы с моей давней подругой расстались в прошлом году по причинам, в которые здесь вдаваться не буду, но я обсуждал это со своими друзьями, когда мы с ней решили прервать отношения. Незадолго до нашего традиционного мальчишника мы с ней снова сошлись, и я рассказал друзьям, что мы с моей бывшей предприняли еще одну попытку. Они отреагировали не слишком многословно, но я от них иного не ждал.

Вечером я вышел из хижины прогуляться, но вскоре обнаружил, что забыл шапку, и вернулся, чтобы взять ее. В тот момент, когда я открыл дверь, до меня донеслись из кухни голоса моих друзей, которые обсуждали меня. Я не намеревался подслушивать, но не смог удержаться и прислушался, поскольку речь шла обо мне и моей подруге. Не сказал бы, что они смешивали меня с грязью, но услышал кое-какие критические – и отнюдь не лестные – замечания о том, как я «оправдываю» свои отношения и о других моих личных качествах. Минут через пять открыл дверь и сильно хлопнул ею, чтобы они поняли, что я здесь, и перестали обо мне говорить.

Поначалу пытался притвориться, будто ничего не слышал, но вскоре рассказал им, что случилось. Они были крайне смущены. Каждый из них извинился, уверяя меня, что ничего такого не имел в виду, и утверждая, что их просто беспокоило то, что я снова сошелся со своей подругой, которая, как они считали, недостаточно хороша для меня. Я сделал вид, будто все в порядке, и вел себя так, словно хочу забыть об этом инциденте; но прошло уже два месяца, а я все никак не могу забыть услышанное. Я чувствую себя преданным. С одной стороны, не их дело, с кем мне встречаться, а с другой – меня приводит в ярость то, что они позволили себе вот так проехаться на мой счет.

Возможно, я воспринимаю это слишком серьезно. Признаю, что за прошедшие годы не раз и сам обсуждал других в их отсутствие. И мне не хотелось бы, чтобы человек, о котором шла речь, слышал некоторые мои утверждения, пусть даже из вторых рук. Разумом я понимаю, что такого рода обсуждения между друзьями – дело обычное. И пусть я покажусь слабаком, признавая это, но я обижен. Какая-то часть меня хочет послать их всерьез и надолго, когда речь зайдет о встрече в хижине в следующем году.

Что ты об этом думаешь? Следует ли мне простить и все забыть или найти себе новую компанию? Четвертый Лишний

Дорогой Четвертый Лишний!

Какая катастрофа! Как это, должно быть, ужасно – услышать, как твои друзья говорят о тебе нелицеприятные вещи! Как они, должно быть, сгорали от стыда, когда узнали, что ты их подслушал! У тебя есть все причины расстраиваться и обижаться.

И все же… и все же – ты ведь знал, что будет какое-то «и все же, не правда ли? – и все же, если мыслить глобально, это событие довольно мелкое, банальное. Я абсолютно уверена, что тебе не следует отказываться от своих друзей ради гипотетических новых. Кроме того – чтó будут делать эти новые друзья? Они тоже будут обсуждать тебя за твоей спиной.

Но я забегаю вперед.

Вероятно, первый шаг – признать, что случившееся действительно было досадной случайностью. Услышав не предназначенное для твоих ушей, ты нарушил тем самым общественный кодекс. Ты услышал, как твои друзья выражают свое мнение по твоему поводу, высказать которое тебе в лицо им не позволяет вежливость, и делали они это грубовато, откровенно. Однако они не позволили бы себе подобного выпада, если бы знали, что ты их слышишь. Ты стал свидетелем откровенного разговора, задевшего твои тонкие струны. Неудивительно, что ты чувствуешь себя уязвленным. То же самое почувствовал бы любой на твоем месте.

Однако то, что у твоих друзей имеется подобное мнение, не означает, что они тебя не любят, не ценят тебя как друга или не считают тебя одним из лучших известных им людей. В это, может быть, трудно поверить сейчас, когда твои чувства обострены, но это правда.

Да, мы обсуждаем своих друзей за их спиной. Мы это делаем. Спроси любого социолога, который изучает коммуникативное поведение людей. Даже ты признаешь, что поступаешь так же. Наши друзья – свидетели проявления наших качеств и изъянов, наших скверных привычек и достоинств, наших противоречий и фантазий. Им время от времени бывает нужно обсудить негативные стороны нашей жизни и личности в понятиях, далеких от восхищения, – это вполне закономерно. Как и в любом другом вопросе, существуют здоровые и конструктивные способы обсуждения, равно как есть способы нездоровые и разрушительные.

Здоровый способ основан на взаимном уважении и любви. В данном случае мы даем критические оценки и делаем нелицеприятные замечания исключительно в контексте нашей привязанности к данному человеку и заботы о нем. Иногда мы говорим за спиной друга с целью побороть собственные сомнения или неодобрение, которые вызывает в нас сделанный другом выбор. Иногда мы делаем это потому, что наши друзья обладают качествами, которые поражают нас, приводят в растерянность или чертовски раздражают, хотя мы все равно их любим. Иногда мы обсуждаем своих друзей с другими, потому что у нас случилось некое странное, или грубое, или нелепое общение с одним из них и нам просто необходимо выпустить пар. В основе этих обсуждений лежит глубокое понимание того, что мы любим своего друга и заботимся о нем – независимо от того, что нас в нем (или в ней) раздражает, приводит в замешательство или разочаровывает. Отдельные негативные суждения о друге, которые мы выражаем, перевешиваются многочисленными положительными мыслями.

Нездоровый способ говорить о друге за его спиной коренится в жестокости и злой воле. Здесь нет места великодушию, зато присутствует острое злорадство; человек получает удовольствие от того, что рвет так называемого друга на мелкие кусочки. Можно, конечно, притвориться, что это не так, на самом деле мы не желаем этому человеку добра. Мы мелочны и склонны к осуждению. Мы не станем защищать этого «друга», готовы предать его (или ее), если это будет нам на пользу в какой-то ситуации. С другой стороны, мы рады использовать такую «дружбу» к своей выгоде, если возникнет такая возможность. Подобная привязанность – одно из удобств, а не сердечная склонность.

Итак. Есть хороший и плохой способ посплетничать, но в любом случае подслушанный разговор, предметом которого являешься ты сам, – это полный отстой. Нет сомнений, что, учитывая случившееся, Четвертый Лишний, тебе и твоим друзьям придется исправлять положение. Полагаю, со временем вы сумеете это уладить.

Я не сомневаюсь, что твои друзья обсуждали тебя с любовью и заботой – со здоровой позиции. Подозреваю, что они бессознательно пытались укрепить узы, связывающие их с тобой, а вовсе не ослабить, когда обсуждали тебя в тот день в хижине. В конце концов, прямо перед этим «инцидентом» ты сообщил им, что воссоединился с женщиной, которую они явно считают (не важно, справедливо или нет) отрицательной силой в твоей жизни. Если бы они о тебе не заботились, то не потрудились бы обсуждать этот поворот событий. Поскольку ты им небезразличен, они начали говорить об этом в тот момент, когда считали, что их слова не предназначены для твоего слуха. Они коллективно обсуждали собственные чувства – вероятно, готовясь поделиться их «разбавленной» версией с тобой.

Это потому, что они тебя любят.

Ты услышал слова, которые не должен был слышать. Они произносили слова, которых не сказали бы, если бы знали о твоем присутствии. Но это не означает, что они тебя предали. Это означает только, что все вы попали в неловкую ситуацию, в которой, полагаю, любой из нас с легкостью может представить себя как в роли обсуждаемого, так и в роли обсуждающего.

Я предлагаю тебе снова поговорить со своими друзьями о том, что случилось, только на этот раз сделать это более открыто. Несомненно, твои раненые чувства не утихают отчасти потому, что ты так поспешно попытался от них отделаться. Пусть этот критический эпизод сериала «Чуваки в лесу» сблизит тебя с друзьями, а не разведет вас в разные стороны. Используй это досадное переживание как возможность выяснить, почему твои дражайшие друзья думают, что ты ищешь оправдание своим отношениям с подругой. Расскажи им, как обидно тебе было слышать то, что они говорили. Объясни им, почему ты думаешь, что они неправы. Расскажи им о своей любви к подруге и попроси попытаться принять ее. А потом узнай, почему они так высказались о тебе и ней, и постарайся их выслушать.

Верно, твой выбор романтической партнерши – это не их дело; однако они хотят для тебя хорошей жизни и по-своему оценивают происходящее с другом. Они тебя знают. Они слушали твои рассказы об отношениях с этой женщиной, и у них есть собственные суждения. Я не предлагаю тебе бросить свою подругу из-за того, что она не нравится твоим друзьям; просто выслушай их. Возможно, у них сложилось отрицательное мнение о ней, потому что, когда ты с ней расстался и рассказывал о вашем разрыве своим друзьям, ты сам выставил ее в неверном и нелестном свете. Может быть, они просто не знают, о чем говорят, и тебе нужно направить их на путь истинный. Может быть, они видят нечто такое, чего пока не видишь ты сам, ослепленный желанием, чтобы эти отношения сложились (это вполне возможно).

Мы не можем этого знать. Время покажет. Но я призываю тебя обуздать свою гордость, выслушать друзей и взглянуть на себя их глазами. Это может оказаться полезным. Возможно, откровенный разговор поможет тебе справиться с задетыми чувствами. Сложность отношений с друзьями заключается в том, что порой они заблуждаются на наш счет, а порой справедливы, и нам нередко удается понять, правы они были или нет, лишь спустя какое-то время.

У меня есть близкая подруга, которую я буду называть Бет. Она с первого взгляда безоглядно влюбилась в парня, которого я назову Томом. Год или два Том превращал жизнь Бет в подобие американских горок. Там было все – любовь, обман, уходы, ложь, страсть, обещания и целая куча всякого дерьма. Она взлетала. Она падала. Она появлялась у меня на пороге, дрожа и рыдая, или звонила мне, повторяя, какой Том замечательный. Я вдоволь насмотрелась на эти отношения, и у меня сложилось собственное мнение. Я решила поделиться своими тревогами с Бет. Поначалу старалась говорить мягко, но вскоре уже не могла удержаться и высказала ей все, что думаю о Томе, в самых нелицеприятных выражениях: этот мужчина – игрок, и если она не избавится от него раз и навсегда, то будет лишь страдать.

Потребовалось еще несколько месяцев, полных пустых надежд и предательств, чтобы она поверила в правоту моих слов. К тому времени Бет уже жалела, что не прислушалась к моим словам раньше, но главное, я ее не виню за это. Я бы на ее месте тоже не слушала. Да и кто станет прислушиваться, когда подруга поучает тебя и говорит, что тебе надо делать? Не могу сказать, что я хоть раз прислушивалась в подобных случаях, даже когда впоследствии признавала справедливость сказанных слов.

Спустя несколько месяцев после расставания с Томом Бет начала встречаться с другим парнем. Я назову его Дэйвом. Через месяц после начала их отношений она позвонила мне и сообщила, что они помолвлены.

– Собираетесь пожениться? – запинаясь, пробормотала я, пытаясь скрыть свое неодобрение и тревогу, что этот Дэйв будет еще одной катастрофой, очередным Томом.

– Да! Я знаю, что это поспешное решение, но мы любим друг друга и обязательно поженимся, – сказала Бет. Она уверена, что он великолепен. Она счастлива и знает, что поступает правильно.

Еще полчаса я задавала ей вопрос за вопросом, тоном, который, как я надеялась, звучал жизнерадостно; но, повесив трубку, никакой жизнерадостности не почувствовала. Я ощущала тревогу. Я сразу же написала еще одной близкой подруге Бет – женщине, с которой была поверхностно знакома. Я спросила ее, что она думает об этом безумии – о том, что Бет выходит замуж за парня, с которым встречается всего месяц. Мы обменивались письмами, обсуждая Бет. Мы рассказывали друг другу об ее особенностях в отношении мужчин, делились своими наблюдениями по поводу ее слабостей и сильных сторон, говорили о своих ожиданиях и опасениях. Мы знали ее и любили. Нам хотелось, чтобы она была счастлива, но без зазрения совести обсуждали ее за глаза.

Через несколько месяцев после замужества Бет я осознала, что Дэйв действительно сделал ее счастливой: он не просто хорошо обращается с ней, но и подходит ей. Я призналась Бет в своей переписке с ее подругой, потому что меня очень расстроила та поспешность, с какой они с Дэйвом приняли решение пожениться. Я видела, как по лицу Бет пробежала тень напряжения: две лучшие подруги обсуждали ее между собой. Я понимала, почему это заставило ее насторожиться и почувствовать неприязнь. Кто мы такие, чтобы решать, за кого ей выходить замуж и когда? Согласна, это справедливо.

Но я также понимала, кто такие мы. Мы были ее лучшими подругами. Мы были теми людьми, которые выслушивали из ее уст все эти ужасные и прекрасные истории про Тома и остались бы рядом с ней независимо от того, как разворачивались бы ее отношения с Дэйвом. Мы остались бы ее подругами, несмотря ни на что. Потому что любим ее. В случае необходимости мы приехали бы к ней в любое время. Мы были бы на ее стороне. Она знала это о нас, и я знала то же самое о ней. Уверена, что она всегда скажет мне правду, даже горькую, и притом знала, что она постарается не причинить мне боль. За время нашей дружбы я убедилась, что у нее тоже могут возникать определенные мнения и тревоги на мой счет, которые она предпочла бы обсудить с кем-то другим, и в выражениях, которые мне лучше было бы не слышать. И я знала, что это нормально. Это совершенно естественное проявление истинной дружбы, существующей много лет, и не имеет ничего общего с предательством. Это благословение.

Вот что ты имеешь в лице этих мужчин, Четвертый Лишний. Истинных друзей. Настоящее благословение. Прости их. Чувствуй себя счастливчиком, потому что они у тебя есть. И живи дальше. ТвояЛапочка

Меня заводят грязные мыслишки

Дорогая Лапочка!

Я натуралка, мне скоро исполнится тридцать четыре года. Меня заводят грязные мыслишки – мысли об инцесте между отцом и дочерью или о том, как мужчины агрессивно «берут» меня, а я покорна в постели. Я всегда стараюсь избавляться от этих мыслей, потому что они не свойственны моей сути, а еще потому, что они отвратительны и постыдны, но обычно удержаться не получается, и мой разум все равно возвращается к ним. В сущности, именно они помогают достигать оргазма.

Я – сильная, независимая, «нормальная», феминистически мыслящая женщина, и, разумеется, против изнасилований, инцеста и мужского доминирования. Ужасно себя чувствую из-за того, что у меня появляются такие мысли, и все же не могу избавиться от них. У меня было три серьезных бойфренда и несколько мимолетных связей с партнерами / любовниками, а недавно я начала встречаться с мужчиной, который мне очень нравится. С некоторыми из этих мужчин у меня было нечто вроде сексуальных силовых игр, но я никогда не раскрывала в полной мере свои желания и фантазии. Думаю, одна из причин моего позора заключается в том, что мой отец допускал кое-какие сексуальные злоупотребления, когда я была маленькой («легкие ласки» время от времени на протяжении года). Он погиб в автокатастрофе, когда мне было восемь лет, так что, слава богу, это продолжалось не слишком долго; но боюсь, что мои нездоровые мысли связаны с ним и тем, что он делал со мной, поскольку в моем воображении преобладают фантазии «отец – дочь» – и это вызывает у меня рвотные позывы.

Пишу тебе, Лапочка, чтобы спросить: что бы ты делала на моем месте. Следует ли мне дать волю своим нездоровым мыслям или бороться с ними?

Я знаю, что люди совершают немало странных эротических поступков, но меня абсолютно не интересует присоединение к садомазосообществу – в любом случае, на мой вкус, это чересчур. Меня не привлекает силовой дисбаланс вне спальни; я не мазохистка. Я просто хочу, чтобы мною ласково, но непреклонно повелевали в постели (почти исключительно психологическими / словесными методами, не выходя за рамки нежной твердости, когда речь идет о физических аспектах). Мне кажется, для того чтобы у меня была более удовлетворительная сексуальная жизнь, нужно либо отделаться от этих фантазий навсегда, либо полностью принять их. Что бы ты сделала на моем месте? Как бы ты поступила? Как думаешь, смогу ли я когда-нибудь поделиться всем этим с мужчиной или он решит, что я психически больна, и сбежит от меня? Жаждущая Подчиняться

Дорогая Жаждущая Подчиняться!

Ты когда-нибудь в детстве играла в такую игру, когда входишь в темную ванную комнату, пристально смотришь на свое темное отражение в зеркале и тринадцать раз повторяешь: «Мэри Уорт, Мэри Уорт, Мэри Уорт»? Наша местная легенда гласила, что к тому времени, как проговоришь последнее «Мэри Уорт», зеркало расколется, из него потечет кровь и, вполне возможно, явится сама Мэри Уорт.

Я вспоминала эту игру, читая твое душераздирающее письмо, Жаждущая Подчиняться. Знаю, что мое предложение банально, но хочу, чтобы ты поиграла со мной в собственную версию Мэри Уорт. Войди в ванную комнату, вглядись в свое отражение в зеркале и повторяй себе тринадцать раз (но свет давай оставим включенным):

Меня заводят грязные мыслишки.

Меня заводят грязные мыслишки.

Меня заводят грязные мыслишки.

Меня заводят грязные мыслишки.

Меня заводят грязные мыслишки.

Меня заводят грязные мыслишки.

Меня заводят грязные мыслишки.

Меня заводят грязные мыслишки.

Меня заводят грязные мыслишки.

Меня заводят грязные мыслишки.

Меня заводят грязные мыслишки.

Меня заводят грязные мыслишки.

Меня заводят грязные мыслишки.

Ну как, треснуло зеркало, полилась кровь? Появились какие-нибудь страшные рожи? Ты с криком выбежала из ванной? Надеюсь, что ответ отрицательный. Надеюсь, ты стояла и смотрела в глаза самой себе. Каждая мучительная капля ненависти к себе, которой проникнуто твое письмо, и каждая дилемма, над которой ты бьешься, будут смягчены твоей способностью сделать это, сладкая моя горошинка. Посмотреть в глаза самой себе.

Разумеется, от того, что тебя заводят грязные мыслишки, ты не становишься психически больной! Знаешь, у скольких женщин бывают точно такие же фантазии? Пригласи в гости своих лучших подружек и поиграй с ними в игру «я расскажу тебе свою тайну, если ты расскажешь мне свою». Возьми любую книжку, в подзаголовке которой есть слова «женский» и «эротика», и небрежно пролистай ее – ты пройдешь через настоящую вакханалию со сценами насилия и грубыми начальниками, большими папочками и шаловливыми маленькими девочками. Ты можешь быть «сильной, независимой, «нормальной», феминистически мыслящей женщиной» – и все же хотеть этого безумия в постели. В сущности, как раз то обстоятельство, что ты – «сильная, независимая, «нормальная», феминистически мыслящая женщина», повышает твои шансы получать от секса желаемое.

Так что давай поговорим о том, как тебе это сделать, моя мечтающая о покорности спелая ягодка.

Для меня очевидно, в том, что касается твоего отца, ты нуждаешься в исцелении. Он совращал тебя, а потом умер. Это большая, трудная проблема. Хороший психотерапевт поможет тебе осмыслить твою утрату, совращение и любовь, которую ты, вероятно, по-прежнему питаешь к своему отцу. К тому же врач поможет выяснить, как твоя жизненная история связана с нынешними сексуальными желаниями.

Думаю, что связь здесь прослеживается, поскольку она заставляет тебя испытывать дискомфорт. Но это не означает, что ты хотела секса с отцом или что ты жаждешь, чтобы мужчины тебя насиловали или запугивали. Это означает, вероятно, что ты чего-то лишилась или получила психологическую травму, которую твои сексуальные стремления, может быть (только может быть!), пытаются восстановить и залечить. Знать это наверняка невозможно, но я рекомендую тебе как можно лучше познать собственный теневой мир. Не для того, чтобы избавиться от своих «нездоровых мыслей», а чтобы наконец принять свою сексуальность и получить немного удовольствия.

И это действительно удовольствие. Главное в сексуальной фантазии то, что в ней все – понарошку. А когда фантазия разыгрывается в реальности, это происходит между взрослыми и с обоюдного согласия. Существует огромная, как мир, разница между изнасилованием и просьбой сорвать с тебя одежду и хорошенько трахнуть. Ты – активная сила в собственной сексуальной жизни, даже если тебе хочется отказаться от всякой силы и активности, когда ты занимаешься сексом. Ты можешь востребовать свою силу в любой момент.

И, конечно, это означает, что эта сила была у тебя всегда.

У жертв изнасилования ее нет. У жертв инцеста ее нет. У жертв доминантных тиранов ее нет. Ты упускаешь из виду этот ключевой момент, когда бичуешь себя за свои желания, когда отвергаешь реальность того, что тебя заводят грязные мыслишки. Самая грязная особенность всего перечисленного выше заключается в том, что человек получает травму, поскольку вынужден делать то, чего делать не хочет.

Ты хочешь совсем иного. Ты ждешь, что кто-то сделает то, чего хочешь ты сама. Если ты поймешь это различие, то перестанешь так ужасно переживать из-за своих желаний и начнешь просить мужчин, присутствующих в твоей жизни, помочь тебе их удовлетворить. Это будет приятное, пылкое, прекрасное удовольствие.

И еще это будет самую малость страшно – так бывает всегда, когда мы набираемся храбрости, чтобы прикоснуться к грубым сторонам жизни. Если у нас хватит мужества посмотреть в зеркало и тринадцать раз повторить «Мэри Уорт», то мы увидим – с трепетом и ужасом – что опасаться надо отнюдь не ее.

Дело только в нас. ТвояЛапочка

Дотянись

Дорогая Лапочка!

Я воспитывался в среде консервативного христианского «Глубокого Юга»[10] и впоследствии понял, что моя жизнь была полностью отрезана от мировоззрения и образа жизни, принятых в других штатах США. Население нашего городка составляло примерно шесть тысяч жителей. Во всем округе живет меньше тридцати тысяч человек. Я знаю, что люди в основном повсюду одинаковы, но на Юге они стараются хранить свои тайны за семью печатями.

Я работаю в сфере, связанной с торговлей недвижимостью, и у меня свой бизнес. Я женат более двадцати лет и имею четверых детей. Первая половина моей семейной жизни была, казалось, настоящей счастливой утопией, но в последние десять лет мы охладели друг к другу. Теперь мы просто мирно живем вместе как брат с сестрой. Никто из нас этому не рад, но мы остаемся вместе ради детей.

Несколько лет назад я попал в аварию и получил травму позвоночника. Нейрохирург сказал, что операция не поможет, и порекомендовал мне клинику для реабилитации. Теперь я безнадежно подсел на болеутоляющие средства. В юности я экспериментировал с алкоголем и наркотиками. Одной из главных причин, подтолкнувших меня к этому, было самоубийство старшего брата. У меня никогда не было проблем с зависимостью. Теперь же я потребляю месячный запас сильных анальгетиков примерно за семь-десять дней, потом начинается ломка, и мне приходится выпрашивать лекарства или брать их взаймы у других пациентов, чтобы дотянуть до следующего приема врача. Я знаю, что эти лекарства в конечном счете превратят мою печень в камень, если я прежде случайно не превышу дозу. Я понимаю, что у меня серьезная проблема.

Когда дела в экономике пошли туго, бизнес стал буксовать, и в результате мы лишились медицинской страховки. У меня больше нет наемных работников, поэтому если я не буду каждый день работать, нам нечего будет есть. Реабилитационный центр мне не по карману. Мне не приходится рассчитывать на заработок жены, и у меня нет близких родственников. Я чувствовал бы себя совершенно одиноким, если бы не дети. Я перепробовал все, что мог придумать – от молитвы до резкого отказа от лекарств, но просто не обладаю достаточной внутренней дисциплиной, чтобы довести дело до конца. Я попал в зависимость от наркотиков и психологически, и физически. К этому нужно добавить зависимость от лекарственных препаратов, которые помогают мне кое-как переносить отсутствие работы и денег, равно как и брак без любви. Плюс к этому полтора года назад скончалась моя мать, которую я очень любил, а вскоре после ее похорон один из моих лучших друзей умер от рака. Теперь у меня начали появляться проблемы, связанные с депрессией и суицидальными мыслями. Уверен, это связано с лекарствами в такой же мере, как с экономикой и со всем прочим. Вот какие варианты я вижу:

1) Продолжать жить по-прежнему, зная, что с большой вероятностью это меня убьет.

2) Найти способ лечь в клинику на реабилитацию – и лишиться дома и бизнеса (моя жена не работает).

3) Ходить на встречи АА/АН[11] в нашем городке. Это почти наверняка уничтожит то, что осталось от моего бизнеса.

Надеюсь, что ты сможешь увидеть какие-то другие варианты, потому что я просто не вижу перспектив ни в одном из перечисленных. Пожалуйста, ответь честно, откровенно и поделись со мной новым взглядом на мою проблему.

Заранее благодарен, Правитель Рухнувшей Империи

Дорогой Правитель Рухнувшей Империи!

От всей души сочувствую твоему несчастью! Ты перечислил три варианта своих возможных действий, но на самом деле все они сводятся к одному: ты заранее уверен, что потерпишь фиаско. Я понимаю причины такого настроя. Стечение обстоятельств – физической боли, зависимости от лекарств, финансовых неудач, отсутствия медицинской страховки и несчастливой семейной жизни – создало по-настоящему трудную ситуацию. Но ты не можешь позволить себе роскошь отчаиваться. Ты в состоянии найти выход и должен справиться с трудностями. У тебя нет трех вариантов. Есть только один. Как говорил Рильке, «ты должен изменить свою жизнь».

Ты можешь сделать это, Правитель. Пусть в данный момент тебе это кажется невозможным, но твоим мыслям не хватает ясности. Наркотики, отчаяние и депрессия затуманили твой разум. Если ты сейчас способен удерживать в голове лишь одну мысль, то думай только об этом. Именно такая мысль вытащила меня из моей собственной катастрофы с наркотиками / деньгами / любовью несколько лет назад. Один человек, которому я доверяла, дал мне дельный совет, когда я не могла четко мыслить самостоятельно. Я к нему прислушалась, и это спасло мне жизнь.

Ты говоришь, что «не обладаешь достаточной внутренней дисциплиной, чтобы довести дело до конца», когда речь идет о преодолении твоей зависимости, но это не так. Ты просто не можешь сделать это в одиночку. Тебе необходимо обратиться за помощью. Вот что, как мне кажется, тебе следует сделать.

1. Поговорить с лечащим врачом в клинике и рассказать ему, что ты приобрел зависимость от болеутоляющих лекарств, а также что ты находишься в депрессии и на грани банкротства. Расскажи все без утайки. Ничего не скрывай. Ты не один такой. Тебе нечего стыдиться. Я знаю, первое инстинктивное побуждение – солгать врачу, чтобы он продолжал снабжать тебя наркотиками, но не поддавайся этому порыву. Он разрушит твою жизнь и, возможно, убьет тебя. Доверяй своему внутреннему голосу, а если не можешь, то доверься мне. Врач может помочь тебе без риска для здоровья прекратить прием препарата, который вызвал привыкание, выпишет альтернативное ненаркотическое средство, порекомендует программы лечения наркотической зависимости и / или психологического консультирования – вероятно, использует комплексный подход.

2. Возможно, твоему врачу известна какая-нибудь бесплатная программа лечения наркотической зависимости; но если такого варианта нет, убедительно прошу тебя посещать встречи общества Анонимных наркоманов (АН) или Анонимных алкоголиков (АА), если такие есть в твоем городе. Разумеется, ты боишься осуждения и порицания. Да, некоторые люди будут осуждать и порицать тебя, но большинство не станет этого делать. Пусть разум человеческий ограничен, зато широка душа. Ты оказался в сложной ситуации. Ты совершал такие поступки, которых сам от себя не ожидал. Ты не всегда проявлял свои лучшие качества. Это означает, что ты такой же, как и все остальные. Мне ни разу не доводилось оказаться в какой-либо унизительной ситуации, но я не удивляюсь тому, сколько на свете «нормальных» людей оказывались в таком же затруднительном положении. Люди несовершенны и сложны. Мы сексуально озабоченные, спасающие свои задницы, движимые собственным эго наркозависимые дьяволы, но у нас есть и иные, более возвышенные качества. Думаю, ты утешишься, когда придешь на встречу АА/АН и увидишь, сколько людей столкнулось со сходными проблемами. Глядя на некоторых из них, трудно поверить, что это действительно так. Эти люди помогут тебе исцелиться, милый. Они будут поддерживать тебя, когда ты бросишь вызов своей зависимости. И они сделают это бескорыстно. Я знаю многих людей, которые изменили свою жизнь благодаря таким встречам. Ни один из них не рассматривал себя как «кандидата в члены АА/АН» до того, как пришел туда. Они считали себя более умными или искушенными, или менее религиозными, или бóльшими скептиками, или менее зависимыми, или более независимыми, чем все остальные безнадежные фрики[12], которые ходили на встречи АА или АН. Все они были неправы. Ты опасаешься, что твой бизнес рухнет, если пойдет молва, что ты посещаешь собрания общества. Думаю, люди великодушнее, чем ты воображаешь, – да, даже люди «очень консервативного христианского «Глубокого Юга». Но, Правитель, допустим ты прав. Есть ли альтернатива? Твоя зависимость и депрессия будут лишь усугубляться, если ты продолжишь идти по этой дорожке. Неужели ты предпочел бы, чтобы твой бизнес развалился, потому что ты отказался от попытки изменить свою жизнь или потому что ты живешь в среде ханжей и придурков, которые осуждают тебя за то, что ты ищешь помощи?

3. Поговори с женой и расскажи ей о своей зависимости и депрессии. Этот пункт может стоять в списке первым или последним – трудно судить по твоему письму. Станет ли жена твоим главным защитником, когда ты предпримешь первые шаги в поисках помощи, или окажет тебе бóльшую поддержку, если ты расскажешь ей уже после того, как добьешься каких-то позитивных перемен самостоятельно? В обоих случаях, как мне представляется, она почувствует себя обманутой, узнав, что ты скрывал от нее свою зависимость, и в конечном счете ощутит облегчение, узнав правду. Ты говоришь, что ваш брак – брак «без любви». Возможно, ты прав в том, что ваши отношения пришли к своему естественному завершению; но я хотела бы, чтобы ты понял: ты не можешь быть арбитром в данном вопросе. Ты – психологически нестабильный, зависимый от лекарств человек, отец четверых детей, без медицинской страховки, с неясными перспективами в бизнесе и с кучей неоплаченных счетов. Вряд ли можно рассчитывать, что при таких условиях твой брак будет процветать. Сомневаюсь, чтобы ты в последние годы был превосходным партнером, и не похоже, что такой партнершей была твоя жена. Но то, что вы сумели после десяти счастливых лет, проведенных вместе, прожить еще десяток лет «мирно», несмотря на громадный стресс, который на вас давит, – это очевидное достижение. Это может указывать на то, что любовь, которая когда-то была между вами, не угасла. Вероятно, ты сможешь оживить свой брак. А может быть, и не сможешь. В любом случае, я советую тебе это выяснить.

4. Составь финансовый план, даже если этот план – анатомический атлас катастрофы. Ты пишешь, что нехватка денег является причиной, по которой ты не можешь пройти реабилитацию или даже посещать собрания АА/АН. Но ты наверняка понимаешь, что финансовые последствия будут гораздо более тяжкими, если ты продолжишь двигаться нынешним курсом. На кону стоит все, Правитель. Твои дети. Твоя карьера. Твой брак. Твой дом. Твоя жизнь. Если тебе нужно потратить некую сумму денег, чтобы исцелить себя, так и быть. Единственный способ выбраться из ямы – выкарабкаться из нее. После консультации с врачом, когда ты выяснишь, какие варианты лечения тебе доступны, и после того, как ты чистосердечно поговоришь с женой, обсуди с ней денежные вопросы, выложив все карты на стол. Не исключено, что ты входишь в категорию лиц, которым может быть оказана безвозмездная помощь. Может быть, твоя жена устроится на работу, временную или постоянную. Возможно, ты сумеешь взять денег взаймы у друга или родственника. Вполне вероятно, жизнь покажется тебе не такой мрачной, когда будут сделаны первые шаги в направлении исцеления, и ты сможешь сохранить свою работу в период выздоровления. Знаю, твое финансовое положение вызывает у тебя панику, потому что нужно содержать четверых детей; но любой выбор, который ты делаешь в настоящее время, тебе только во вред. Единственный для тебя способ финансово поддерживать свою семью – взять себя в руки и собрать заново.

Когда мне было двадцать четыре года, я несколько месяцев жила в Бруклине. Я делила квартиру с мужчиной, который был тогда моим мужем, в полупустом доме. Под нами был винный погребок; этажом выше жила супружеская пара, которая по ночам устраивала дикие ссоры. Остальная часть многоквартирного дома по непонятным причинам оставалась незаселенной. Я проводила дни за писательской работой, сидя в одиночестве, в то время как мой муж исполнял обязанности помощника у одного богатого друга. По вечерам я работала официанткой.

– Ты ничего странного не слышала? – как-то раз вечером спросил меня муж, когда я вернулась с работы.

– Чего именно? – уточнила я.

– Звуков за стенами, – ответил он. – Я слышал что-то утром, и мне было интересно, может быть, ты тоже это слышала днем, когда была дома.

– Я ничего не слышала, – покачав головой, сказала я.

Но на следующий день я услышала какие-то невнятные звуки за стенами, а потом сверху, над потолком. Сначала они раздавались совсем рядом, потом удалились, затем снова приблизились, а вскоре вовсе исчезли. Я не поняла, что это было. Звук был неприятный. Точно приглушенный плач младенца. Плач этот казался невесомым, как перышко, стремительным, как сухой лист, падающий с дерева. Может быть, его вообще не было. Может быть, он был во мне. Это было точное выражение того звука, которое издавало мое нутро всякий раз, стоило мне задуматься о своей жизни, о том, что мне необходимо изменить ее, и какой неосуществимой кажется эта задача.

– Я что-то слышала, – сказала я мужу тем вечером.

Он подошел к стене и прикоснулся к ней. Тишина. «Что-то» молчало.

– Наверное, нам мерещится, – решил он. Я согласилась.

Но звук этот, трудно определимый и непостижимый, появлялся и исчезал в течение всего декабря. Наступило Рождество, и мы встречали его вдвоем. Мой муж получил премию от своего друга, и мы купили билеты в оперу, на галерку. Показывали «Волшебную флейту» Моцарта.

– Я по-прежнему иногда слышу его, – обратилась я к мужу в метро по дороге домой. – Тот звук за стенами.

– Да, – отозвался он. – Я тоже.

Около семи часов новогоднего утра мы проснулись от завываний. Нас буквально снесло с кровати. Звук оставался тем же самым, который мы слышали все три недели, но в нем больше не было ничего призрачного. Он совершенно отчетливо доносился с потолка нашей кладовки. Муж тут же вооружился сапожным молотком и принялся колотить по штукатурке той стороной, где были зубцы гвоздодера, откалывая ее большими кусками, которые падали сверху, осыпая нашу одежду известкой. Нам было плевать, что мы вдребезги разносим стену. Мы знали только, что должны добраться до источника этого звука, который прекратился, стоило постучать молотком. Когда в кладовке образовалась большая дыра, мы затихли и стали вглядываться вверх, в таинственные черные внутренности помещения.

Поначалу казалось, что там ничего нет, что тот, кто издавал странные звуки, исчез или действительно был нашей общей галлюцинацией; но спустя миг над неровным краем пробитой в потолке дыры появились два истощенных котенка и уставились на нас. Более странных существ я в жизни не видела. Скелетоподобные, выжившие каким-то чудом, заметно трясущиеся от страха, перемазанные слоями сажи, паутины и комьями черного жира, с громадными пылающими глазами.

– Мяу, – пискнул один из них.

– Мяу, – простонал другой.

Мы с мужем протянули ладони, и котята приблизились к ним. Они были такие легонькие, будто держишь в руках парящий воздух. Точно два воробышка в наших руках.

Прошли годы. Несколько раз я пыталась написать об этом случае. Это странное происшествие случилось со мной в печальный и полный неуверенности период моей жизни, который, надеюсь, поведает моим читателям нечто важное и глубокое обо мне и моем бывшем муже. О том, как мы любили друг друга и какими потерянными были. Мы напоминали тех котят, попавших в ловушку и голодавших на протяжении нескольких недель. Но, быть может, дело вообще не в котятах, а в том, что мы слышали звуки, но ничего не предпринимали, пока они не стали настолько громкими, что у нас не оставалось выбора.

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию.

Сноски

1

Принятая в Интернете и SMS-переписке аббревиатура фразы «Что за хрень?» (аналог нецензурных вариаций). – Примеч. пер.

2

«Скуби-Ду» – популярный мультипликационный сериал. – Прим. ред.

3

«Становиться лучше» (англ. It Gets Better) – общественная кампания, начатая американским журналистом Дэном Сэвиджем после того, как несколько подростков-гомосексуалистов совершили суицид осенью 2010 г., приобретшая международный размах и поддержанная многими знаменитостями и общественными деятелями различной сексуальной ориентации. – Прим. пер.

4

Дэвид Форстер Уоллес (1962–2008) – американский писатель, мыслитель-эссеист. Страдал затяжной депрессией, покончил жизнь самоубийством. – Прим. ред.

5

Лорри Мур (род. в 1957 г.) – яркая писательница современной американской литературы, мастер короткой прозы. Ее рассказы написаны пунктирным стилем, в котором, по свидетельству критиков, пробелов больше, чем слов. – Прим. ред.

6

Фланнери О’Коннор (1925–1964) – американская писательница ирландского происхождения. – Прим. ред.

7

Юдора Уэлти (1909–2001) – американская писательница, обладательница Национальной премии в области литературы (1980) и искусства (1987). – Прим. ред.

8

Эмили Дикинсон (1830–1886) – американская поэтесса. При жизни опубликовала менее десяти стихотворений из тысячи восьмисот, написанных ею. – Прим. ред.

9

Каминг-аут (от англ. coming out – «раскрытие», «выход») – процесс открытого и добровольного признания человеком своей принадлежности к сексуальному или гендерному меньшинству либо результат такого процесса. Термин «каминг-аут» применяется преимущественно по отношению к лесбиянкам, геям, бисексуалам и транссексуалам, которые перестали скрывать от окружающих свою сексуальную ориентацию или несоответствие психического пола биологическому. – Прим. пер.

10

Глубокий, или Дальний Юг – обозначение географических и культурных регионов на юге США. В первую очередь термин относится к штатам Алабама, Джорджия, Луизиана, Миссисипи и Южная Каролина. В меньшей степени это относится к Техасу, Флориде и Теннесси. – Прим. ред.

11

Общества анонимных алкоголиков и анонимных наркоманов. – Прим. пер.

12

Фрик (англ. Freak) – человек, отличающийся ярким, необычным, экстравагантным внешним видом и вызывающим поведением, а также обладающий неординарным мировоззрением, которое является результатом отказа от социальных стереотипов. – Прим. ред.