Адена Хэлперн

29

С любовью посвящается моей матери, Арлин Рудни Хэлперн

Adena Halpern

29

Copyright © Adena Halpern, 2010

All rights reserved

© Т. Максимова, перевод, 2016

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2016

Издательство АЗБУКА^®

Семьдесят пять

Я завидую своей внучке.

Я никогда, никогда и никому в этом не призналась бы.

Говорят, с годами приходит мудрость. Я вовсе не считаю себя мудрой.

Я вроде как должна быть на седьмом небе оттого, что дожила до семидесяти пяти. Черт возьми, именно это я всем и твержу, но больше для того, чтобы не чувствовать себя так паршиво. Я твержу, что лучшее в старости – мудрость, которая приходит вместе с ней. На самом деле это чушь собачья. Но что тут скажешь, если не хочется совсем уж расстраивать людей? Пусть сами все поймут, когда доживут. Знай я, до чего мне будет ненавистен этот возраст, меня бы здесь давно уже не было. Нет, я не убила бы себя, господь помилуй. Просто уехала бы на какой-нибудь необитаемый остров и провела там остаток дней вдали от суровой реальности зеркал.

Что ж, если в свои семьдесят пять я мудра, как Соломон, отчего я не могу лечить рак? Раз я такая умная, отчего никто не доверит мне одним махом спасти мир от полного разрушения? Пусть нас с моими семидесятипятилетними подружками позовут на заседания ООН и попросят рассказать, как сделать этот мир лучше. Пусть поинтересуются нашим мнением, коли мы такие умные. Но никто никогда не спрашивает. И знаете почему? Никто по-настоящему не верит в нашу мудрость. Если бы верили, то, наверное, чаще прислушивались бы к нам.

Мне ужасно не нравится мой возраст. Совсем. И сегодняшнюю вечеринку я вовсе не хотела устраивать, но Барбара, моя дочь, настояла. Она иногда бывает ужасной занудой.

Прочитав все, что я сейчас написала, вы, наверное, решите, будто я одна из тех вредных сумасбродных старух, вечно жалующихся на сквозняки, которых на самом деле нет, или возвращающих в супермаркет один-единственный персик, если он слегка помят, или таскающих пакетики с заменителем сахара в кафе. Нет, я не из таких. Я даже не люблю заменитель сахара. Моя внучка всегда говорит, что бабушка у нее классная. Мне кажется, я и вправду классная. Я стремлюсь быть в курсе всего – смотрю новости, реалити-шоу (хотя терпеть их не могу) и всегда стараюсь модно одеваться.

Семьдесят пять.

Черт возьми, до чего же я старая.

(Вообще-то, я редко употребляю крепкие словечки. Но сейчас других слов для выражения своих чувств мне просто не найти.)

Мы с подружками постоянно уверяем друг друга, что возраст – всего лишь цифра.

– Я не чувствую себя на семьдесят пять, – говорит Фрида, дражайшая моя подруга, с которой мы всю жизнь вместе.

– Я тоже, – вру в ответ, потому что знаю: она тоже врет.

Фрида выглядит и ведет себя на все восемьдесят пять, но боже упаси меня когда-нибудь такое заявить.

– Разве дашь маме семьдесят пять? – восклицает моя дочь в разговоре с кем-нибудь, совершенно не стесняясь моего присутствия.

Ненавижу, когда она так поступает. Вот зачем она так?

– Затем, что ты прекрасно выглядишь, а мне хочется похвастаться, – заявляет Барбара.

Скажем так: сама-то я спокойно могу признаться, сколько мне лет, но слышать подобные откровения от собственной дочери – нет уж! Мой возраст касается только меня, и никого больше.

– Моей дочери пятьдесят пять, – тут же выдаю я с улыбкой.

– Ну и зачем ты это сказала? – накидывается на меня Барбара, едва мы оказываемся вне досягаемости слуха того, на кого только что вывалили столько непрошеных сведений.

– А что такого? – защищаюсь я. – Ты ведь тоже хорошо выглядишь!

Прикидываюсь дурочкой. Моя дочь никогда не обвинит меня в том, что я сделала это в отместку: она считает, мне на это ума не хватит.

Сказать по правде, больше всего меня сейчас злит, что, если хорошенько подумать, у меня в запасе еще лет двадцать на сожаления обо всем несделанном в жизни. От таких мыслей становится грустно. Грустно и обидно.

Во-первых, мне совсем не следовало все эти годы проводить на солнце столько времени. В наши дни, впрочем, никто не знал, чем это чревато. Похоже, вот она, та самая мудрость, что пришла ко мне с возрастом. Благодарю покорно. Подумать только, все эти годы я загорала у бассейна, намазавшись маслом, безо всякой защиты… Тогда никаких кремов от загара и в помине не было. Само собой разумелось, что мы должны принимать солнечные ванны: это считалось полезным и правильным. Мы отпускали детей играть на солнце дни напролет, ведь нас уверяли, что именно так и нужно. Если дети обгорали, мы прикладывали к их коже холодные влажные полотенца. В то время не существовало никакого рака кожи; во всяком случае, я не слышала, чтобы кто-нибудь им заболел. А сегодня это главная тема в наших с подружками обсуждениях. Стоит кому-нибудь углядеть темное пятнышко на руке – и все, начинается серия «Доктора Хауса» на целый день, пока врач не скажет, что бояться нечего. Увы, бедняжке Гарриет Лангартен было чего бояться. Вот почему мы так беспокоимся. Я превратилась в одну из тех старушек, что прячутся под зонт в погожий денек. За годы я перепробовала все крема, какие только можно достать за деньги, чтобы избавиться от морщин и пигментных пятен. Я делала химический пилинг, ходила к косметологам на чистку лица – все в надежде исправить тот вред, что причинила своей коже, стремясь выглядеть загорелой и сексуальной ради какой-нибудь коктейльной вечеринки в 1972-м.

Во-вторых, я жалею, что уделяла так мало внимания физическим упражнениям. В годы моей молодости никаким фитнесом мы не занимались. Мы играли в теннис или гольф, хотя чаще собирались за партией в бридж в загородном клубе, пока наши мужья играли в гольф. Судя по тому, что большинство из них уже умерли, для них физическая нагрузка тоже оказалась недостаточной. Пару лет назад мы с Фридой пошли было в тренажерный зал, но оказались лет на тридцать старше всех остальных посетителей, так что в конце концов я сдалась и купила беговую дорожку. Столько миль я на ней прошагала – уже могла бы дойти до Китая и обратно. Хоть я и уверяю всех, будто с занятиями стала чувствовать себя гораздо лучше, это вранье. У меня болят ноги, болят суставы, грудь болит. Говорят, красота требует жертв. По-моему, я уже достаточно пожертвовала, так что теперь редко забираюсь на эту штуку.

И я пошла по пути пластической хирургии. Чего я только не делала, чтобы выглядеть моложе: колола ботокс, рестилайн, один раз решилась на подтяжку лица (что вы знаете о боли?!) и подтяжку бровей (пустая трата денег и опять-таки боль), проходила электроэпиляцию. Не могу сказать, что выгляжу совсем плохо, но точно не на пятьдесят, как обещал мне врач. Обманщик.

Однако, если бы я могла вернуться назад и прожить все заново, я бы не только лучше заботилась о своей внешности. Я бы изменила кое-что посерьезнее.

Во-первых, получила бы хорошее образование.

В наши годы, в 1950-е, если точнее, женщине получать образование было вовсе не обязательно. Знаю, звучит дико, но правдивей не скажешь. Родители (во всяком случае, мои родители и родители всех моих подружек) не поощряли высшую школу. «Все, что тебе нужно, это найти хорошего мужа», – сказала мне мать, когда я заявила, что хочу изучать английскую литературу в Пенсильванском университете. Она вручила мне заявление на курсы секретарей и сама отвезла меня туда в первый день учебы, дав с собой на обед два сваренных вкрутую яйца, несколько галет и пятицентовик, чтобы купить молоко в автомате. Так я выучилась печатать на машинке. Я решила, что буду погружаться в классику самостоятельно, и даже замыслила дьявольски хитроумный план: тайком приносить домой Джеймса Джойса и Дилана Томаса и читать их, пока никто не видит. К сожалению, я этого так и не сделала. Откуда мне было взять время?

Вместо этого я встретила своего мужа.

И это второе, что бы я изменила. Я бы никогда не вышла замуж за своего мужа.

Об этом тоже никому не рассказывайте, пожалуйста.

Не то чтобы я не любила своего мужа; любила, правда. Очень любила. Он был хорошим человеком. Но, говоря начистоту – вот совсем начистоту, – не думаю, что мы были созданы друг для друга.

Говард Джером был известным в Филадельфии юристом. Когда мы познакомились, он еще только начинал свою карьеру – работал поверенным в одной конторе, а я служила там же секретаршей. Он был далеко не самым привлекательным поверенным в нашей фирме, но зато он положил на меня глаз. Уже тогда Говард был низенький, лысенький и толстенький. На самом деле я увлеклась юристом Бертом Эллиотом, но тому нравилась другая секретарша, на которой он в итоге и женился.

– Выйдешь за Говарда, – сказала мать после второго свидания. – Он надежный.

Так я и сделала.

– Слава богу, – сказала мать. – Я-то уж испугалась, что ты так и останешься старой девой.

Мне было девятнадцать. Девятнадцать!

Говард оказался старше меня на десять лет. Мы познакомились в сентябре и сыграли свадьбу в июне. Так уж было принято в те времена. Просто пришло время жениться, вот мы и поженились. Я переехала из родительского дома в дом мужа и так никогда и не узнала, каково это – жить самостоятельно, самой по себе. Один раз – всего один раз – до рождения Барбары Говард уехал в командировку на два дня. Вот и вся свобода, которую мне довелось познать в молодости. Я выкурила полпачки сигарет – и с тех пор вообще не курила – и отправилась в кино, одна. (Кстати, надеюсь, вы не курите; это очень вредно для здоровья. Сколько друзей я потеряла из-за этой привычки.) Ничего более сумасбродного со мной никогда не случалось. А как бы хотелось сделать что-нибудь по-настоящему сумасбродное, хотя бы раз.

И Барбара шагала по проторенной дорожке. Она рано вышла замуж – за дантиста Ларри – и родила Люси. Я советовала ей устроиться на работу и подождать. Но разве стала она меня слушать? Нет. Надо было мне настаивать на том, чтобы она нашла себе занятие, так же упрямо, как моя мать в свое время настаивала на обратном. Мне жаль, что я не убедила Барбару, как важно иметь работу, не только ради денег, но просто для себя. Я хотела дочку, не поймите меня неправильно, однако мне жаль, что до ее рождения я не успела ничего сделать. К двадцати пяти годам у меня уже был ребенок и дом в Мейн-Лайн, престижном пригороде Филадельфии.

Два года назад Говард перекусывал сэндвичем с солониной в закусочной «Нейт и Эл» в Лос-Анджелесе и вдруг упал замертво. Как гром среди ясного неба. У него были кое-какие проблемы с сердцем – шунт там, шунт здесь, – но ничего подобного никто и предположить не мог. Хирургия сердца среди моих ровесников – дело настолько обычное, что и относиться к ней начинаешь соответственно («Как насчет поужинать в субботу вечером?» – спрашиваю я подругу. «О, у Алана в пятницу шунтирование. Может, в следующую субботу?» – отвечает она). С операциями на предстательной железе то же самое.

Как бы то ни было, ничего ужасней со мной в жизни не происходило. Мы приехали в Лос-Анджелес на свадьбу дочери моей подруги Тельмы Панчик – она выходила замуж уже второй раз, за архитектора. И вот мы сидим в закусочной, разговариваем, обсуждаем, куда пойти дальше – в музей Гетти или в Художественный музей, – а в следующую секунду он утыкается носом в свой капустный салат.

– Говард?

Он ничего не ответил, и я повторила громче:

– Говард!

И опять ничего не ответил.

Я знала, что он мертв – а то стал бы он лежать лицом в салат, – но пребывала в таком потрясении, что на секунду у меня даже мелькнула мысль: может, ему просто настолько понравился капустный салат? Салат и впрямь был хорош. Не знаю, о чем я только думала. В третий раз я уже закричала во все горло:

– ГОВАРД!

В этот момент ресторан затих, а я вскочила со стула. За соседним столиком сидели двое привлекательных мужчин лет тридцати. Я уже приметила их раньше; они были такие симпатичные, и им так шли футболки и брюки цвета хаки, я еще подумала: наверное, в кино снимаются. С их стороны было очень любезно сразу прийти на помощь. Один джентльмен приподнял Говарда и уложил на диван (хорошо, что Говард настоял на столике с диваном, а то лежать бы ему на отвратительном грязном полу), а другой вызвал «скорую». Официантка обнимала меня, будто родная сестра, и я прятала лицо у нее на груди. Надо было написать ей письмо с благодарностью или хотя бы оставить приличные чаевые. Как бы то ни было, к приезду «скорой» бедный Говард уже скончался, а мне пришлось строить планы по доставке его обратно в Филадельфию. Даже рассказывать не хочу, что такое перевозка тела и чего она требует. Говард ехал в ящике в багажном отделении, а на его место в салоне я поставила свою сумочку. Я немного поколебалась – может, лучше оставить место Говарда пустым, ну, знаете, как бы в память о нем, – но я все время плакала, и мне нужно было держать сумку под рукой, чтоб не искать носовые платки.

Причина моих слез – помимо того обстоятельства, что у меня только что умер муж, которого я действительно любила, хотя мне, наверное, вообще не следовало выходить за него, – состояла в том, что всеми вопросами всегда занимался Говард. Я позволяла ему все улаживать, как меня учила мать. Я не делала ровным счетом ничего, проводила время в свое удовольствие, а уж он заботился о том, как это устроить. И как же я могла справиться сама, без него? Вот тогда я впервые пожалела о том, как прожила свою жизнь, и всякий раз, стоило мне об этом подумать, принималась плакать. Какое счастье, что у меня есть Барбара. Какое счастье, что Барбара знала, что нужно делать, и позвонила в похоронное бюро, которое организовало перевозку тела в Филадельфию. Я никогда не скажу ей об этом (Барбара из тех, кого не следует хвалить, потому что потом они непременно используют похвалу против тебя), но я очень рада, что моя дочь готова поддержать меня в трудную минуту.

На самом деле мне очень не хватает Говарда – сильнее, чем я предполагала (повторяю, никому не говорите!). Мы были женаты более пятидесяти лет. Я вышла за человека, с которым не имела ничего общего, но так уж было заведено: нельзя жить одной, непременно надо выйти за кого-то замуж и построить семью. И мы выстроили нашу семейную жизнь. Она не была совершенной, но что в этом мире совершенно? Был ли Говард моей самой главной любовью? Нет. А кто был? К сожалению, уже слишком поздно пытаться это выяснить. Барбара считает, мне следует ходить на свидания, но с кем же мне встречаться? С тех пор как я переехала в этот дом, Гершель Нил проявляет ко мне интерес. То и дело приглашает зайти к нему послушать Шопена, но я лишь отмахиваюсь. Заполучить еще одного старика с плохим здоровьем, чтобы он тоже упал при мне замертво? Нет уж, спасибо.

Говард работал не покладая рук. И отдыхал он, впрочем, напропалую, хотя и думал, что я не знаю. У него годами были связи на стороне. Он считал, что я такая дура и не учую запах духов на его рубашке? Он и правда полагал, будто я ему верю, когда говорил, что задерживается на работе допоздна, – это в пятницу-то вечером?

Я хотела уйти от него, когда Барбара еще была маленькая. Я думала, однажды вечером просто соберу чемодан, возьму Барбару и уеду с ней в такое место, где нас никто не знает. Я много фантазировала на эту тему, пока Барбара росла, а Говард заводил себе любовниц. Просто тогда так не поступали – не принято было уходить от мужа.

А знаете, что было принято? Держать рот на замке.

Верьте или нет, но мужчине иметь роман на стороне считалось почти прилично, но женщине – ни за что на свете. Помню, как я пожаловалась матери: «У Говарда кто-то есть», – а она в ответ лишь пожала плечами: «Он много работает и обеспечивает тебя. Тема закрыта».

И тема действительно была закрыта. В то время полагалось слушаться свою мать и уважать ее мнение. Совсем не то, что теперь, – да, я о тебе говорю, Барбара.

Однако, как ни крути, моя жизнь вовсе не была такой уж ужасной. Ничего подобного. Говард никогда не заставлял меня экономить, ни разу. Я не знала нужды в деньгах, и мой ребенок был хорошо обеспечен. Мы ездили в путешествия – замечательные путешествия, по всему миру. Чего я только не повидала, от Эйфелевой башни до Великой Китайской стены. Если собрать все драгоценности, которые Говард накупил мне за эти годы, я смогу увешаться бриллиантами с головы до ног. Барбара ни в чем не нуждалась. Она ходила в лучшие школы, летом ездила в лагерь, а потом на побережье Нью-Джерси. В этом отношении Говард был великолепным мужем и отцом. Если бы я его оставила, что бы я получила взамен? Ничего глупее и придумать нельзя. Не то было время. Сегодня все по-другому; женщины могут много зарабатывать и жить самостоятельно. А тогда – вы знаете, что тогда даже кредитную карточку можно было получить, только если твой муж сам открывал тебе счет? Нет, правда! Именно муж заполнял заявление на кредитку, и даже когда тебе ее давали, твоего имени на ней не стояло. На всех моих кредитных карточках написано только «миссис Говард Джером».

Поэтому я держала рот на замке.

И сейчас, спустя два года после смерти Говарда, мне не приходится беспокоиться о деньгах. У меня есть все, что нужно. Говард позаботился о моем благополучии, и я всегда буду благодарна ему за это.

И тем не менее чего бы я тогда не отдала за самое маленькое любовное приключение.

Если я и нажила к семидесяти пяти годам хоть какую-то мудрость, то в этом она и состоит, к сожалению.

Секс с Говардом был неплох. Во всяком случае, я так думаю; я же никогда не занималась сексом ни с кем другим. За всю жизнь у меня был всего один мужчина – Говард. У нас никогда не было умопомрачительного секса – только традиционное «Говард сверху» или «я сверху», три раза в неделю, иногда четыре – если Говарду так хотелось, не мне. Я никогда не испытывала сильного желания заниматься сексом. Интересно, с кем-нибудь другим я смогла бы получить больше удовольствия? Уверяю вас, я была весьма привлекательна, и фигурка у меня была что надо. Если бы захотела, я могла бы заарканить кучу мужчин. Как замечательно было бы получать любовные письма. Говард вообще ничего не писал. Даже открытки к моему дню рождения за него сочиняла секретарша. А как чудесно было бы испытать этот особый трепет оттого, что кто-то еще нашел меня привлекательной.

И знаете, однажды это почти случилось. Я не хочу сказать, что я на самом деле взяла и завела роман, но как-то раз на благотворительном вечере в пользу Художественного музея Филадельфии Рассел Манден отвел меня в сторонку и заявил, что считает меня одной из самых красивых женщин, что ему приходилось видеть. И пригласил пообедать. Шел 1962 год, и я перепугалась до чертиков. Я была уверена, что наш разговор с Расселом слышали все, кто пришел на вечер. Я ограничилась сдержанным смехом и жалела об этом всю оставшуюся жизнь. Рассел умер несколько лет назад (поджелудочная, опухоль…) – в «Филадельфия инквайрер» напечатали некролог. Я отправила пожертвование Художественному музею в память о Расселе, чтобы на свой манер сказать ему «спасибо». Я не видела его лет двадцать, но никогда не забывала, какой красивой почувствовала себя в тот вечер благодаря ему.

И это тоже меня злит. Я никогда не осознавала, какая была хорошенькая. А теперь смотрю на свои старые фотографии – боже мой, да я была просто красавица! Все вокруг так говорили, только я сама в это не верила. Жаль, что я практически не пользовалась своей внешностью. Я стремилась выглядеть хорошо для Говарда. Делала прически, правильно питалась – все для этого толстого, лысого, не пропускавшего ни одной юбки за моей спиной Говарда. И если я покупала новое платье или новые духи – то тоже лишь для того, чтобы услышать от Говарда комплимент. А надо было делать все это для себя. Ах, лучше бы я больше старалась понравиться самой себе.

Короче говоря, если суммировать – никакого образования, секс с одним-единственным мужчиной, непонимание, насколько солнце вредно для кожи, да еще и отрицание того, что я красотка, – станет понятно, почему я завидую своей внучке, Люси. У нее впереди целая жизнь, и живет она в самое прекрасное время. Именно об этом я размышляла всю вечеринку в честь моего семьдесят пятого дня рождения.

Я родилась не в то время. Как бы мне хотелось оказаться на месте Люси.

Видели бы вы мою Люси в этот вечер. У нее была эта миниатюрная штуковина, при помощи которой она все время обсуждала с друзьями, куда бы пойти после моей вечеринки. Барбара называла это «эсэмэсить».

– Люси, у твоей бабушки день рождения! Можешь хотя бы на две секунды перестать эсэмэсить, пока мы произносим тост?

Я подмигнула Люси: никаких проблем. Только ужасно хотелось узнать, с кем она общается и куда они пойдут.

А как она была одета! Барбара весь вечер ворчала, что ее дочь вырядилась точно уличная девка. На Люси красовались крошечное мини-платье, туфли на платформе и высоком каблуке и джинсовая куртка. По-моему, выглядела она как кинозвезда. Жаль, я не могу так одеваться. У Люси потрясающая фигура! Моя внучка такая ладная и стройная, совсем не то что ее мать. Барбара пошла в родню Говарда, они все пышногрудые и широкобедрые. Моя дочь постоянно сидит на диете. (Ха! Уверена, она больше хитрит.) А мы с Люси себя не ограничиваем. Нет, я, конечно, слежу за фигурой, но благодаря своему метаболизму иногда могу позволить себе лишку, и Люси тоже. Иногда мы с ней едим на ужин мороженое. Вот только на прошлой неделе взяли большое ведро мороженого «Бен и Джерри» с кусочками шоколадного печенья и не остановились, пока не прикончили его. Люси выглядит в точности как я в ее возрасте. У меня всегда были великолепные ноги и отличный зад, прямо как у Люси. Все так говорили. А потом – не знаю, что случилось, но мое тело просто… обвисло. Это похоже на – знаете, бывает, красишь стену и нанесешь слишком много краски, и она начинает стекать? Вот на что похоже мое тело. Худое, но обвисшее. А какая замечательная у меня была попка! Мне ее ужасно не хватает. Где-то между сорока и шестьюдесятью она покинула меня безвозвратно. (Кстати, если вы читаете это, но гораздо моложе меня, я вам одно скажу: не пренебрегайте увлажняющими средствами. К семидесяти пяти все равно обвиснете, как мокрая тряпка, но хотя бы будете выглядеть лучше ваших подруг того же возраста. Во всяком случае, со мной дело обстоит именно так. Видели бы вы Фриду!..)

В общем, мы с Люси очень близки. Она обитает всего в четырех кварталах от меня; я так рада, что мы живем рядом. После смерти Говарда у меня не было никакого желания оставаться в этом огромном доме на окраине. Через несколько месяцев после его похорон я заметила, что бойлер течет – ничего страшного, так, небольшая лужица. Бойлер располагался в подвале, в нескольких футах от стиральной машины. На протечку я обратила внимание, только когда пошла за новой коробкой стирального порошка: я всегда покупаю порошок впрок и держу коробки рядом с бойлером. Вот тогда и увидела, что он протекает. Помню, еще подумала: забавно, раньше я не обращала внимания, что из бойлера течет вода. Я же не знала, что она вовсе не должна из него течь (стиркой всегда занималась Глэдис, наша ненаглядная домработница, которая умерла годом раньше).

А когда неделю спустя я решила принять ванну, горячей воды вдруг не оказалось. В доме моей соседки, миссис Льюис, что-то ремонтировали, и я решила, что это как-то связано. Ну что я могу сказать? Тогда все выглядело совершенно логичным. В тот же день я спустилась в подвал – бросить пару полотенец в стиральную машину – и обнаружила, что все помещение затоплено. И везде была мыльная пена, из-за тех самых коробок стирального порошка. Везде! Настоящая турецкая баня!

Я впала в такую панику, что позвонила Барбаре. Она тотчас приехала, увидела бедствие в подвале и отругала меня за то, что мне не хватило ума вызвать сантехника. Ладно, «отругала», может быть, слишком сильно сказано, но она обращалась со мной как с ребенком. Хоть режьте, но я же не знала, что бойлер не должен протекать!

В любом случае это стало последней каплей. Я обзавелась новым бойлером и в тот же день повесила объявление о продаже дома. А потом переехала в милую квартирку на площади Риттенхаус, продала машину (умному намек: лампочка «проверьте двигатель» на приборной панели загорается вовсе не для красоты) и теперь живу припеваючи, куда лучше, чем раньше. Я провожу дни, играя в бридж, или посещаю концерты в Центре Киммеля. По вечерам выбираюсь поесть с Фридой или другими подругами, потерявшими мужей. Я въехала в то же здание, в котором живет Фрида, так что мы постоянно ходим друг к другу в гости. Приятно, что мы можем вот так запросто наведываться – она ко мне, а я к ней. Моя квартира выходит окнами на площадь Риттенхаус, на парк, и нет ничего радостней, чем спуститься туда в погожий день, сесть на скамейку под деревом и почитать газету.

Барбара не хотела, чтобы я переезжала в город.

– Ты будешь слишком далеко от меня, – сетовала она. – Почему бы тебе не подыскать что-нибудь в пригороде?

Сказать по правде, я даже рада, что Барбара по-прежнему живет на окраине. Мы с ней близки, но не так, как с Люси. С Люси мы понимаем друг друга гораздо лучше; с дочерью я бы так никогда не смогла. Если честно, не думаю, что это исключительно моя вина.

О чем бы мы с Барбарой ни говорили, наш разговор больше похож на спор. А с Люси мы общаемся как нормальные люди. Моя дочь пытается опекать меня – совсем как я ее, когда она была подростком.

– Господи, Барбара, я же взрослая женщина! – говорю я ей. – Я могу сама о себе позаботиться!

Но разве она станет слушать?

– Кто будет ухаживать за тобой, если не я? – заявляет она.

– Я могу сама о себе позаботиться, – твержу я, хотя и не уверена в этом на все сто процентов.

Люси навещает меня раза два в неделю, иногда чаще. В ее квартире нет стиральной машины, так что она стирает у меня. В такие вечера я готовлю грудинку, и, пока идет стирка, мы едим и смотрим по телевизору ее любимые реалити-шоу. Иногда мы оставляем стирку и идем в какой-нибудь приятный кабачок по соседству, из тех, куда можно приносить свое спиртное. Люси рассказывает мне все о своей личной жизни и о работе – она моделирует одежду, – а я слушаю. Я выслушиваю все ее жалобы на парня, в которого она влюблена на этой неделе – по крайней мере, ей кажется, что влюблена. К двадцати пяти годам у Люси еще не было серьезных отношений, и я этому очень рада. В последнее время она упоминала какого-то Джонни, но, по-моему, с ним у нее тоже ничего серьезного. Разве можно серьезно относиться к человеку, которого зовут Джонни – не Джон, не Джонатан, а Джонни? Барбара все умоляет ее найти наконец кого-нибудь и завести семью, но я вмешиваюсь и говорю, что на это у нее впереди еще куча времени. Люси рассказывает мне о работе и о том, с кем она встречалась, и кому продала свою одежду, и сколько они купили, а я слушаю. Мне ужасно нравится ее слушать. Мне всегда хотелось работать с одеждой. Когда-то я знала ассортимент шикарного универмага «Сакс» лучше, чем иные из тамошних продавщиц. Лучшая подруга матери, Эстер Абромовиц, работала там до самой смерти. Эстер пережила мою мать и своих подруг на двадцать пять лет – именно потому, что работала, так она всегда утверждала. Я очень любила Эстер и часто о ней думаю. Когда она умерла, ее дочь Диана, которая гораздо моложе меня, попросила произнести траурную речь на похоронах, и я рассказала о том времени, когда Эстер работала в «Саксе», потому что там-то мы в основном и виделись. Я рассказала, как внимательна она была к клиентам – большинство из которых присутствовали тут же, на похоронах. И еще я говорила об отменном вкусе Эстер. Меня всегда хвалили за чувство стиля, да я и сама всегда считала, что вкус у меня неплохой, – и этим я обязана Эстер. За прошедшие годы я не раз подумывала найти работу, но нужно было заботиться о Говарде и Барбаре; хоть у нас и была постоянная домработница, Глэдис, у меня все равно оставались обязанности. К тому же в наши времена на тех, кто работал, смотрели свысока. Несколько раз я заговаривала об этом с Говардом, но всякий раз он лишь смеялся:

– Мы что, нищие?

Посетив меня, Люси часто отправляется развлекаться дальше. Она встречается с друзьями в каком-нибудь окрестном баре, и я едва сдерживаюсь, чтобы не попроситься пойти с ней. Иногда я шучу, будто собираюсь присоединиться, и тогда она принимается подначивать меня:

– О, ты там всех девиц за пояс заткнешь! Давай принарядим тебя!

Как бы мне хотелось всего один раз – хоть разочек – пойти с ней и посмотреть, как она проводит эти свои вечера.

Еще Люси гораздо умнее, чем считает Барбара. Моя дочь хотела, чтобы Люси пошла учиться на юриста, по стопам Говарда, но я-то знаю, что это не ее. Люси поступила в школу дизайна Парсонса в Нью-Йорке и выучилась на модельера. Два года она работала личным помощником самой Донны Каран, а в прошлом году вернулась в Филадельфию, чтобы создавать собственную одежду. И знаете, что еще она сделала? Она взяла мою фамилию! Еще бы, ведь «Люси Джером» смотрится на этикетке гораздо лучше, чем «Люси Сутамолок». Как вообще можно носить фамилию Сутамолок? Когда Барбара впервые привела домой отца Люси и он сказал, что его зовут Ларри Сутамолок, я подумала, что в жизни не слышала ничего нелепей. Если произнести быстро, звучит почти что как «сущий олух». Попробуйте сами, повторите «Сутамолок» десять раз – увидите, что получится. Как бы то ни было, Люси Сутамолок превратилась в Люси Джером, и ее матери пришлось смириться, хоть ее это и уязвило немного. В конце концов, платья Люси продаются в лучших магазинах Филадельфии, по крайней мере некоторых из них: в «Пляже Таити», и в «Нит Вит», и в «Джоан Шепп», – и даже новый универмаг сети «Барнис», что открылся на площади Риттенхаус, заинтересовался ее одеждой. «Барнис»!..

Да, я знаю. Я так горжусь своей внучкой.

Одно из любимых занятий Люси – копаться в моем шкафу, выискивая фасоны, которые можно воспроизвести. У меня столько одежды скопилось за годы – я ведь никогда ничего не выбрасывала, – и можете не сомневаться: шкаф для хранения всего этого добра у меня что надо! До переезда в центр города я забила одеждой и обувью все до единого шкафы в нашем пригородном доме. В детской Барбары хранились мои костюмы от Шанель и Хальстона, купленные в 60-х и 70-х. В шкафу в гостевой комнате я держала все свои роскошные вечерние платья. Меха (когда еще можно было носить мех, не опасаясь, что эти ненормальные забросают тебя краской) вместе с прочей зимней одеждой хранились внизу. И еще был шкаф в моей комнате для повседневной одежды и обуви.

– Почему бы тебе не выставить все это на аукцион? – предложила Барбара, когда я начала готовиться к переезду.

Но об этом и речи быть не могло. Моя одежда хранит память обо всем хорошем, что было в моей жизни. Вместо альбомов с газетными вырезками, фотографиями и прочими воспоминаниями о минувшем у меня есть шкаф, в который вместилась вся моя жизнь. Вот костюм из бледно-голубой тафты от Оскара де ла Рента, который я надевала на свадьбу Барбары; вот великолепное белое вечернее платье от Джеймса Галаноса, с одним плечом и расшитое пайетками, – я купила его для какого-то торжественного приема в Нью-Йорке, на который мы с Говардом ходили как-то в 80-х; Говард тогда сказал, что я в жизни не выглядела красивее. Я никогда не расстанусь с этим вещами. Нетушки.

Поэтому я купила трехкомнатную квартиру и превратила одну из комнат в платяной шкаф. На ремонт ушло больше трех месяцев, но когда рабочие наконец сделали все, как я хотела, это стала моя самая любимая комната. Барбара меня не понимает. Зато Люси вполне разделяет мои чувства.

В гардеробной мы с внучкой можем торчать часами. Она делает зарисовки некоторых моих нарядов. Она даже скопировала фасон ярко-розового прямого платья без рукавов от Лилли Пулитцер; я купила его во время поездки во Флориду, в Палм-Бич. Это было в 60-х, еще до того, как Лилли Пулитцер приобрела имя в мире моды.

Люси назвала эту модель «платье Элли Джером».

В честь своей бабушки.

Когда я думаю о внучке, я просто сияю.

Вот поэтому и завидую ей.

Так что сегодня, во время празднования моего семьдесят пятого дня рождения в ресторане «Прайм риб», я могла мечтать лишь об одном: как бы мне хотелось повернуть время вспять и пожить в современности. Хотя бы на денек. Как бы мне хотелось, чтобы на один день ко мне вернулись мой упругий зад и гладкая загорелая кожа. Как бы мне хотелось провести бурную ночь любви с человеком, который только и желал бы, что доставить мне удовольствие. Я не просила прожить заново всю жизнь; это уже как-то эгоистично. Я хотела всего один день своей убогой старушечьей жизни провести так, чтобы наверстать все, что упустила, и оценить то, что прежде принимала как должное. Вы знаете, что я прожила ровно двадцать семь тысяч триста девяносто четыре дня? Сегодня утром посчитала на калькуляторе. Подумаешь, велика ли важность – взять всего один день из такого количества и пуститься во все тяжкие? Какое замечательное желание! По-моему, очень изобретательное. Я бы непременно поделилась с кем-нибудь этой идеей, но, конечно, нельзя никому рассказывать о том, что загадал, иначе не сбудется. Ха!

Именно это я и загадала, когда Барбара и Люси вынесли огромный праздничный торт.

– Поместилось только двадцать девять свечек, – говорила Барбара всем подряд и смеялась.

Иногда она просто выводит меня из себя.

Итак, я склонилась над своими двадцатью девятью свечками и загадала желание.

Я пожелала, чтобы на один день мне снова стало двадцать девять лет.

В этот день я бы сделала все иначе.

И тут уж я бы все сделала как надо.

И никогда больше ни о чем бы не попросила.

Ох ты! Я сногсшибательна!

Первое, что я заметила с утра, когда Барбара разбудила меня телефонным звонком, была моя грудь.

Я всегда сплю на животе и с годами привыкла, что при пробуждении мои груди оказываются под мышками. И первым делом, как только проснусь, я сдвигаю эти кучки плоти в более удобное положение.

Итак, когда я очнулась, звонил телефон, так что я бессознательно потянулась поправить грудь и вдруг поняла, что не нахожу ее в привычном месте. Моя грудь была именно там, где груди полагается быть!

Я не придала этому большого значения. Подумаешь, всякое бывает, и это обстоятельство никак не подтолкнуло меня к осознанию произошедших за ночь изменений. И только позже я поняла, что уже тогда могла бы догадаться.

Открыв глаза, чтобы поправить грудь (а заодно снять телефонную трубку), я кинула взгляд на электронные часы у кровати. Часы показывали восемь тридцать. Я слепа, как крот, уже двадцать пять лет и однако же смогла увидеть время. Наверное, заснула в очках, подумала я. Я так уже много-много раз засыпала, только очки никогда не оставались сидеть на носу ровно, особенно притом, что я сплю на животе. Я снова глянула на часы, потом поднесла руку к лицу. Никаких очков. И тут я обнаружила свои очки на столике. Может, мне просто показалось, что я различила время? Очевидно, я еще не совсем проснулась.

Телефон все не унимался; я села в кровати и надела очки. Мир вокруг внезапно расплылся.

Сняла очки.

Мир снова обрел четкость.

Надела обратно.

Опять поплыло.

Бернис Занкхауэр, подруга моей подруги Лоис Гордон, однажды утром проснулась и обнаружила, что ее ступни уменьшились на полразмера. Может, со мной тоже что-то такое произошло. Откуда мне было знать?

Наконец я сняла трубку. Разумеется, это оказалась Барбара.

– Ты хорошо провела вчера время? – спросила она.

– Я прекрасно провела время, дорогая, – ответила я, и это были первые мои слова после пробуждения.

Голос звучал ровнее, моложе. Даже Барбара это заметила.

– Ну, в любом случае, судя по голосу, ты отдохнула, – сказала она.

– Я и чувствую себя отдохнувшей, – признала я.

Барбара все болтала, а я сунула ноги в шлепанцы, так и не заметив, что исчезли мозоли от многолетнего хождения на высоких каблуках и скрылись варикозные вены, украсившие мои икры во время беременности. Я, впрочем, нашла, что недельный педикюр все еще смотрится неплохо – это для меня рекорд. Но мысль не задержалась надолго.

– Согласись, Люси вчера ужасно выглядела, – нудила Барбара. – Она иногда такое на себя наденет. Я знаю, тебе нравится кое-что из того, что она носит, но честное слово, мама. И стейк малость недожарили.

Под жалобы дочери я направилась в ванную.

– Да ладно тебе, Барбара, все прошло прекрасно.

– Мне все-таки кажется, еду нам несли дольше, чем следовало бы. У твоих подруг был такой вид, точно они сейчас в обморок упадут от голода.

Сказать по правде, я заметила, что Фрида выглядела немного осунувшейся, но ей не помешало бы сбросить пару фунтов. До менопаузы у нее был твердый восьмой размер, а потом – бах! – в один момент ее разнесло, как бочку, и следующие двадцать пять лет она такой и оставалась.

– Я тебе вот зачем звоню, – опомнилась Барбара. – Кажется, я забыла свои солнечные очки в твоей сумке. Помнишь, они не помещались в мою и я положила их к тебе? Они там?

– Сейчас посмотрю, – пробормотала я, так и не взглянув в зеркало в ванной.

Я точно оставила свою сумку на столике в прихожей, перед зеркалом, которое мы с Говардом купили на блошином рынке в Париже много лет назад. Я всегда любила это зеркало. В моем прежнем доме оно висело прямо у входа, а потом я привезла его сюда и повесила в прихожей.

– Если они у тебя, я приеду и заберу их. Может, заодно пообедаем вместе?

– Конечно. Встретимся в… – Хватая сумку, я размышляла о том, где лучше встретиться, и в этот миг бросила взгляд на зеркало.

И вот тут я наконец-то себя увидела.

– Ох ты! – Не помню, чтобы я когда-нибудь кричала так громко.

– Что случилось?! – забеспокоилась Барбара.

Сперва я подумала, что кто-то стоит у меня за спиной, и даже обернулась, но, сколько ни вертелась, рядом никого не нашла.

– Мама, с тобой все хорошо?!

– О господи!

– Мама, что происходит?! Мне вызвать полицию?!

Я вдруг потеряла дар речи. Барбара все вопила и вопила, а я стояла и смотрела на женщину в зеркале. Кто это? Что произошло? Я сплю?

– Барбара, все в порядке. Мне показалось, пробежала мышь. – Я пыталась соображать быстро.

– Мышь?! На двадцатом этаже?..

– Да, звучит странно. Я сегодня не в себе.

В голове билось только одно: руки, мои руки! Они подтянутые и загорелые! Куда подевалась обвисшая мешком старая кожа? На днях я купила в «Блюмеркури» какой-то новый крем для лица за сто двадцать долларов. Продавщица назвала его подтяжкой лица во флаконе – а что, если он подействовал? Да ладно, как будто эти штуки вообще действуют. Но вдруг?

– Мама, я выезжаю. Боюсь, у тебя инсульт!

Может, она права. Может, у меня и впрямь случился инсульт? Может, я уже умерла и витаю призраком в каком-нибудь чистилище, которое выглядит точь-в-точь как моя квартира. Одно было несомненно: Барбара не должна видеть меня такой. Что она подумает?

– Барбара, вообще-то, я вспомнила, – сказала я, стараясь снизить голос. Почему он такой звонкий? – Я вспомнила, только что, я договорилась пообедать сегодня с Фридой. Может, ты лучше завтра заедешь?

– Но мне нужны мои очки, – возразила она.

– Господи, Барбара, они ведь без диоптрий! У тебя наверняка есть еще пять пар, точно таких же.

– Ты что, не хочешь меня сегодня видеть? – Она обиженно замолчала.

Я снова посмотрела в зеркало:

– Нет, сегодня не самый подходящий день. Лучше завтра.

– Отлично. Вот и вся благодарность за вчерашний вечер, – заявил мой испорченный пятидесятипятилетний ребенок, но мне было не до ее выкрутасов.

Как вы можете догадаться, голова моя была занята совсем другим.

– Этот день рождения – лучшее, что было в моей жизни, – улыбнулась я в трубку. – Я потом перезвоню.

Не знаю, сколько времени я простояла перед зеркалом в ночной рубашке, глядя на свое лицо. Полчаса? Час? А может, всего десять минут. Время остановилось. Я все стояла и твердила: как такое возможно?

– Может, я умерла? – сказала я вслух и ущипнула себя за руку, за лицо.

Лицо! Кожа гладкая, ни единой морщинки. И под глазами упругая. Никаких «гусиных лапок».

Мои волосы, прежде реденькие и пересушенные потоком перекиси, что я вылила на них за годы, тоже стали гладкие и густые. Я провела рукой по волосам раз пятьдесят, не меньше, пока не велела себе остановиться. Разве они не выпадают, если их слишком много расчесывать? Или это все сказки?

– У меня снова есть брови! – закричала я, вглядевшись в отражение получше.

Тут я хочу на секунду отвлечься и дать наставление вам, юные девушки: никогда, ни при каких обстоятельствах не выщипывайте брови подчистую, даже если того требует мода. Пару волосков там-сям – сойдет, но только не целиком. Обратно они не отрастут, я по себе знаю. Теперь же я любовалась на роскошные, великолепные, естественные брови – безо всякого карандаша. Бог знает сколько времени и денег я угрохала за эти годы, стараясь сделать так, чтобы подкрашенные карандашом брови смотрелись натурально. Потом поэкспериментировала с рогаином. Стоит только мазнуть этой штукой лоб или другие места, где волос не должно быть, и все, тебя можно показывать в цирке за деньги. Единственная мысль, утешавшая меня на похоронах Говарда, состояла в том, что мы были женаты более пятидесяти лет и за все это время он ни разу не видел меня без бровей. Если бы увидел, инфаркт хватил бы его гораздо раньше.

Так что же произошло?

Ага – желание, которое я загадала на свечках! Я пожелала, чтобы мне снова стало двадцать девять хотя бы на день!

Никакого другого объяснения я не находила. Пыталась вспомнить: может, какие-то особые пряности в еде могли вызвать такой эффект? Но мне и раньше приходилось бывать в «Прайм риб». Вчера я съела немного крабовых котлеток, немного лососины, немного салата, кусочек праздничного торта и выпила бокал шампанского. Все это я ела в «Прайм риб» неоднократно и ни разу даже изжогу не заработала – не то что помолодела. Возможно ли, что с кем-то еще такое произошло?

Я взяла телефон и позвонила Фриде, старейшей своей подруге. Вдруг ей тоже снова двадцать девять?

– Фрида? – спросила я, когда она сняла трубку.

– Привет, Элли. – Она зевнула (Фрида вечно спит допоздна).

– Фрида, как ты себя чувствуешь?

– Нормально. – Она снова зевнула. – Спина болит, как обычно.

– Не ощущаешь ничего странного? – спросила я.

– Ты что, проверяешь, жива ли я?

– Нет, не проверяю, – ответила я, но про себя подумала, что надо бы и вправду начать звонить ей каждое утро; у Фриды ужасные дети, они никогда ей не звонят. – Вчерашняя еда на меня как-то странно подействовала, и я хотела спросить, вдруг у тебя то же самое.

– Да нет. Ну, может, небольшое несварение.

В этом как раз ничего необычного – желудок у Фриды постоянно расстроен.

– Как ты? – спросила она. – Может, сходить с тобой к врачу?

– Не надо, все нормально.

– А, ну ладно. – Она снова зевнула.

– Спи дальше, Фрида.

– Я зайду к тебе попозже, – пробормотала она.

Итак, в отличие от меня Фрида не сбросила во сне пятьдесят лет. Барбара, скорее всего, тоже не помолодела, а то непременно бы про это рассказала. Значит, только я.

Так не должно быть, говорила я себе, проводя рукой по гладким ногам. Так не бывает. Ну да, я злюсь и досадую на свой возраст, но ведь так и полагается. В конце концов, все мы так или иначе жалеем о том, что сделали или не сделали в жизни, хотим вернуться назад и все исправить. Да, я загадала желание, но я же не ожидала, что оно и в самом деле сбудется. Я понимала, что не могу оставаться в таком виде даже один день.

К тому же – бедная Барбара. Что она подумает, если я скажу, будто проснулась, а мне – двадцать девять? Она такая ранимая; у нее точно случится нервный срыв.

– Ну уж нет, – произнесла я вслух. – Надо вернуться к своему прежнему виду.

Я знала, что торт Барбара купила в моей любимой швейцарской кондитерской на Девятнадцатой улице; сладости мы всегда покупаем именно там. Где я только не ела торты – по всему миру, от Парижа и Италии до Нью-Йорка и Филадельфии, – однако лучше, чем в швейцарской кондитерской на Девятнадцатой улице, их нигде не делают. Что-то такое есть в сочетании воздушного желтого бисквита и шоколадной стружки по бокам. Глазурь и начинка в самый раз – не слишком сладкие, не слишком густые. Во рту просто тает, а с чашечкой горячего кофе – то, что надо. Иногда я захожу туда и без повода, просто съесть кусочек торта, но нечасто, потому что слежу за фигурой: даже с превосходным метаболизмом в моем возрасте нельзя терять голову. Один или два раза в год можно позволить себе полакомиться, но не чаще!

Так что я решила отправиться в кондитерскую и бросилась в свою гардеробную, что-нибудь накинуть и завязать буйную гриву волос. К счастью, Люси оставила одну из своих резинок, обтянутых тканью. Как-то раз на ней была эта штука, и я обратила внимание. Как же она ее назвала? Панчи? Скранчи?.. Она еще сказала, это одна из тех вещей, в которых ни в коем случае нельзя выходить на улицу. Не знаю, как может резинка для волос считаться безвкусицей, но волосы постоянно лезли мне в лицо, так что пришлось восстать против общественного мнения ради нескольких кварталов.

Первыми под руку попались бежевые брюки на шелковой подкладке, из тех, что я всегда надеваю в самолет. Вполне удобные, чтобы просидеть в них весь многочасовой перелет в Токио, и при этом достаточно приличные, чтобы не стыдно было надеть их в первый класс. Но потом я подумала: нет, такое носят семидесятипятилетние женщины, а не двадцатидевятилетние девушки.

Помнится, где-то у меня лежали джинсы – я купила их несколько лет назад, когда мы ездили в Аризону на туристическое ранчо; я перерыла весь гардероб и в итоге обнаружила их в самом дальнем углу. Сдернула их с вешалки и надела прямо под ночную рубашку, ни секунды не сомневаясь, что буду выглядеть точь-в-точь как Люси в ее джинсах. Не скрою, обратно к зеркалу я бежала в приятном волнении.

О нет, нет, нет!

Во-первых, джинсы оказались велики на размер. У меня пропал отвисший живот! Я не раз подумывала о липосакции, но если вы когда-либо делали подтяжку лица и бровей и знаете, как это больно, вы сто раз подумаете, прежде чем снова лечь под нож. Хотя какая теперь разница? Он исчез! Из зеркала на меня смотрел плоский животик с аккуратным небольшим пупком.

Но я не могла позволить себе думать об этом, надо было сосредоточиться на бедной Барбаре. И вернуться в прежнюю форму.

Поэтому я затянула ремень, напялила какую-то футболку, сунула ноги в мокасины от «Тодс» и выскочила за дверь, захватив сумочку. И только потом поняла, что не наложила ни единого штриха макияжа. Даже губной помады. За пятьдесят лет я ни разу и мусорного ведра не вынесла, не накрасив хотя бы губы. В голове все смешалось и перепуталось.

А на улице, пока я бежала пять кварталов до кондитерской, все на меня оборачивались, уж не знаю почему. Может, из-за паники, написанной на моем лице. Может, я вовсе не так хорошо выглядела без косметики, как мне казалось, пусть даже и в двадцать девять. Ну да, джинсы были великоваты. Но я видала на улице вещи и похуже. Где-то через три квартала я заметила, что все еще не запыхалась, и меня охватило ощущение фантастической свободы – хотелось бежать и бежать, не останавливаясь у кондитерской, так мне было хорошо!

Но нельзя. Я не могла позволить себе наслаждаться новым состоянием, хотя бы даже всего один день. Я должна была вернуться в прежнее тело. Барбара, напомнила я себе, подумай о Барбаре.

– Три праздничных торта, пожалуйста! – выпалила я с порога, едва открыв дверь в пекарню; может, громче, чем следовало бы.

Кроме меня, там был всего один покупатель – привлекательный мужчина в костюме, лет тридцати с небольшим. Я сразу же отметила его голубые глаза. К голубым глазам у меня слабость – наверное, потому, что в моей семье глаза у всех карие. Как-то раз я заказала голубые контактные линзы, но с ними мои глаза смотрелись просто пугающе, так что я засунула их в дальний ящик стола и больше не доставала.

– Простите, – сказала я ему. – Я не хотела влезать перед вами.

– О, ничего страшного, – ответил Голубоглазка, взмахом руки приглашая меня внутрь. – Пожалуйста, для красивой женщины – все, что угодно.

О ком это он?

– Что ж, благодарю вас, юноша.

– Юноша? – Голубоглазка рассмеялся. – Я, кажется, постарше вас буду.

– Ну да, конечно. – Я расхохоталась, запрокинув голову. – Но нет, пожалуйста, вы пришли раньше. Уверена, вы спешите.

– Ничего подобного. Возраст уступает дорогу красоте.

Должна признаться, я потеряла дар речи.

– Ох вот как. – Я машинально пригладила волосы. – Спасибо.

И прошла мимо него к кассе.

– Три праздничных торта и все свечки, которые только у вас найдутся, – напористо сказала я, вспомнив, зачем пришла.

Кондитерскую я покинула с тремя большими коробками в руках. Еще вчера тащить по улице огромные тяжелые торты было бы сущим мучением, но сегодня – совсем другое дело. С таким же успехом я могла нести мыльные пузыри, настолько взволновал меня неожиданный комплимент. Да еще и от такого симпатичного молодого человека! Это, конечно же, пустяк, но подобного пустяка мне недоставало уже более тридцати лет.

Раз так, почему бы не развлечься немного? То есть я же все равно иду домой с этими тортами, так почему бы по пути не заскочить в магазин и не примерить что-нибудь на мою новую фигуру? Вреда ведь в этом не будет? И вот в витрине «Пляжа Таити» на Семнадцатой улице мне явился знак свыше. Прямо там, в витрине, между кашемировым свитером цвета мяты, топом с бретелькой через шею и белыми широкими брюками красовалось созданное Люси платье «Элли Джером».

– Могу я вам помочь? – обратилась ко мне из-за кассы приятная белокурая женщина, пока я пристраивала свои коробки.

– Вообще-то, да, я просто проходила мимо и увидела в витрине вон то милейшее платье. Оно изумительно!

– Оно от дизайнера из Филадельфии, Люси Джером.

Я не могла сдержать восторг. Меня просто распирало от желания сказать ей. Нельзя же винить меня за то, что я горжусь своей семьей!

– Я знаю! Она моя внучка!

– Что?.. – Женщина ошалело уставилась на меня.

– Ой, она моя двоюродная сестра. Я сказала «внучка»? – Я попыталась засмеяться. – Я перепутала, она же назвала эту модель в честь своей бабушки… то есть и моей бабушки тоже.

Тут я запнулась. Я никогда не умела врать.

– О, ну конечно. Вы очень похожи на них обеих. У вас у всех такие соблазнительные фигуры. И ваша бабушка очень привлекательна; такая величественная. Я иногда встречаю ее в парке. Всегда думаю, может, подойти поздороваться, но она же меня совсем не знает.

– Да, она очень любит посидеть в парке, почитать газету, – воодушевленно откликнулась я. – В следующий раз, когда ее увидите, обязательно подойдите. Моя бабушка просто классная!

– Сомневаться не приходится, раз уж Люси назвала платье в ее честь. – Продавщица улыбнулась, снимая наряд с манекена. – Вот, думаю, вам будет в самый раз.

– Ну, я только примерю. Тороплюсь отнести домой все эти торты.

– Это на день рождения вашей бабушки? – спросила она. – Люси говорила, ей семьдесят пять исполнилось.

– Да, знаю! Разве можно в это поверить? – воскликнула я, проходя в примерочную, за занавеску, и снимая одежду. – Разве можно поверить, что моей бабушке семьдесят пять? Да ей от силы пятьдесят дашь!

Я напрашивалась на комплимент.

– Сложно поверить, – согласилась она, и занавеска вдруг отъехала в сторону. – Ну а теперь посмотрим…

Она замолчала.

– Ох, милая, – вздохнула продавщица, – вам нужно избавиться от этих старушечьих трусов и найти какое-нибудь симпатичное белье под стать вашей фигуре.

Я была уничтожена.

– Да, знаю. Они ужасны, – сказала я и задернула занавеску с беспомощной улыбкой.

И вот, надев платье «Элли Джером», я, Элли Джером, невольно залюбовалась собой в зеркале. Всего на несколько секунд. Оно отражало именно то, что я хотела видеть, – это как встретить друга детства спустя много лет. Разве я выглядела настолько хорошо в двадцать девять? Барбаре к тому времени уже почти стукнуло девять. Нет, я выглядела хуже, потому что уже тогда у меня были растяжки и варикоз. Итак, ко мне вернулось не просто двадцатидевятилетнее тело, а двадцатидевятилетнее тело без всяких следов беременности!

– Как оно? – поинтересовалась продавщица.

– Беру! – закричала я.

Я подошла к кассе, а продавщица пробила платье.

– Ваша кузина, наверное, сделала бы вам скидку, если бы вы купили наряд у нее, – доверительно сообщила она.

– Да, наверное, – я пыталась быстро соображать, – но отчего бы не помочь ей с продажами?

– Вы хорошая сестра, – ответила продавщица, принимая у меня кредитную карточку.

– О, это ваша кредитка? Вас тоже зовут Элли?

– Э-э, да. Меня назвали в честь бабушки.

– Ах, как это мило, – проворковала она, а я облегченно вздохнула.

И тут, когда я уже полагала себя в безопасности, зазвонил телефон.

– «Пляж Таити», – улыбнулась в трубку продавщица, пока я подписывала чек.

Я смотрела, как она заворачивает платье в бумагу и кладет в пакет.

– Люси! – Женщина за кассой просияла. – Ты не поверишь! У меня тут твоя сестра Элли, и она только что купила твое платье!

О нет. Нет. Господи, нет. Только не это.

Я страшно запаниковала. На моих глазах всего за пару секунд воодушевление на лице бедной продавщицы сменилось крайним изумлением.

– Твоя двоюродная сестра, Элли, – повторила она в трубку, отчетливо выговаривая каждое слово. – Она похожа на тебя как две капли воды и утверждает, что вы родственники.

Попалась. И как мне объясняться? Делать нечего. Выбора нет.

Поэтому я поступила так, как на моем месте поступил бы любой нормальный псих.

Я сбежала.

Схватила пакет с платьем, взяла все три торта, выскочила на улицу и со всех ног помчалась прочь. На полных парах пронеслась мимо Волнат-стрит и чуть не выронила все свои покупки, когда налетела на какого-то парня с подставкой для зонтиков сразу за кофейней «Литл Пит». Оказавшись на площади Риттенхаус, я обернулась посмотреть, не преследует ли меня продавщица, но за спиной никого не было.

Ну и утречко.

Наконец я зашла в свою парадную и поздоровалась с Кеном, швейцаром.

– Простите, могу я вам чем-то помочь?

Вот черт.

– Да, я выходила отсюда совсем недавно, помните? Элли Джером – моя бабушка.

– Я позвоню ей, – сказал он и пошел за телефоном.

– Нет, подождите! Видите ли, она сейчас в ванной. Я, наверное, забыла сказать вам, когда уходила, – снова пришлось выдумывать на ходу.

– Ну, вообще-то, мне не положено никого пускать.

– Да будет вам! – Я притопнула ногой. – Вы же видите, сколько у меня всего в руках? Моя бабушка перезвонит сразу же, как только выйдет из ванной, обещаю. Смотрите, у меня даже ее ключи с собой… и ее сумочка.

– Ну, вообще-то, официально мне не положено никого пускать. – Он улыбнулся.

Фу, как сказал бы на моем месте любой ребенок! Швейцар Кен со мной флиртовал! Честное слово, если бы вы видели Кена, вы бы поняли, почему меня это не слишком впечатлило.

– Официально? – Я выразительно захлопала глазами.

Если он этого добивается, что ж, пусть посмотрит, как работают профессионалы. Может, я и не изменяла Говарду, но по части хлопанья ресницами мне в свое время не было равных, я всегда добивалась того, чего хотела.

По-моему, прошел не один час, прежде чем он наконец впустил меня.

– Ладно, проходите. – Кен снова улыбнулся.

– Merci beaucoup, – подмигнула я.

Ну и потеха!

И вот я в своей квартире. Поставила торты на обеденный стол. Однако прежде чем вернуться к своей прежней жизни, я хотела еще раз примерить новое платье.

Я пошла в спальню, вынула бумажный сверток из пакета и положила его на кровать. Медленно развернула оберточную бумагу и застыла в восхищении, глядя на аккуратно сложенное платье с этикеткой «Люси Джером». Разделась и осторожно натянула платье через голову. А потом подошла к зеркалу.

Только сейчас и никогда прежде. Могу совершенно искренне заявить, что теперь-то я точно знаю, что имел в виду Джордж Бернард Шоу, когда сказал, что «молодость молодым не впрок». Как здорово было бы, если бы каждый мог, как я, скинуть годы хотя бы на мгновение. Вы даже не представляете, какую силу юность дает тем, кто уже забыл, что это такое. Это настоящее сокровище, предназначенное для тех, кто в состоянии его оценить, а не для тех, кто не знает, что с ним делать.

Внутри мне по-прежнему было семьдесят пять. Моим глазам было семьдесят пять. И я смотрела на это двадцатидевятилетнее тело, как на скульптуру. Легонько провела пальцем от подбородка до ключиц, вдоль шеи – совсем недавно морщинистой и обвисшей, но гладкой и ровной теперь. Положила руку на грудь и талию, еще вчера бесформенные. Почему мне так грустно и при этом так восхитительно?

Удивительное путешествие, удивительное утро и самый удивительный подарок, который я когда-либо могла получить, – но так просто не должно быть. Хоть мне и казалось, что молодость свою я растратила впустую, большего мне не полагалось.

Я вернулась к обеденному столу. В каждый торт воткнула по двадцать пять свечек и зажгла их все. (Что, к слову, было ужасно затруднительно. Вы когда-нибудь пробовали одновременно зажечь семьдесят пять штук этих жалких свечек? Зажечь их все сразу совершенно невозможно; неудивительно, что в тот вчерашний торт Барбара воткнула только двадцать девять.)

Я закрыла глаза и загадала желание.

И пожелала, чтобы мне снова стало семьдесят пять.

Ради Барбары, ради Люси, даже ради Говарда.

Загадав это, я глубоко вдохнула и уже приготовилась задуть пламя.

– Эй! – раздался вдруг за спиной голос, и я оцепенела. – Какого черта вы делаете в квартире моей бабушки и какого черта на вас это платье?

Бабушка?

– Боже мой, Люси, меня чуть сердечный приступ не хватил! – выдохнула я, взявшись за грудь и оборачиваясь к внучке.

– Где моя бабушка?! – рявкнула та и схватила бесценную итальянскую вазу, которую мы с Говардом как-то привезли из Тосканы – тайком в моем чемодане, чтобы не пришлось заполнять таможенную декларацию.

– Пожалуйста, поставь эту штуку на место! – потребовала я, делая шаг в ее сторону, но она лишь замахнулась в ответ. – Это я! Твоя бабушка, Элли Джером!

– Ты что, за полную дуру меня держишь? – Она махнула вазой в мою сторону.

– Да я это, честное слово! Люси, опусти вазу и выслушай меня. Посмотри мне в глаза. Это я, клянусь тебе. Давай присядем. Может, тебя накормить? Ты голодная? У меня остался жареный цыпленок, недавно готовила.

Тут я вспомнила про все семьдесят пять свечек на тортах; они уже прогорели почти до основания.

– Ох, во имя всего… – сердито бросила я и двинулась было к столу. – Видишь, что ты наделала? Теперь придется опять идти за свечками.

– Стой, где стоишь! – крикнула Люси, а потом сама подошла к столу и задула свечи.

– Люси! – Я подалась к внучке, но та отступила на пару шагов. – Ох, ну что ж это такое? Твое имя Люси Морган Сутамолок, но теперь тебя зовут Люси Джером. Я считала, что в твоем свидетельстве о рождении должны написать «Люсиль», но твоя мать настояла на «Люси». Она обожала этот сериал, «Я люблю Люси». Я по-прежнему думаю, что твоя мать была не права, но это к делу не относится. Ты родилась седьмого декабря в пенсильванской больнице. В то утро шел снег, и дедушке Говарду пришлось поставить цепи на колеса нашей машины, чтобы мы могли доехать до больницы и повидать тебя. Тебя назвали в честь отца Говарда – Леонарда, твоего прадедушки.

– Это кто угодно мог разузнать. Я блог веду!

– Ты назвала это платье в честь меня! – Я оттянула ткань. – Ты смоделировала его после того, как увидела такое же у меня в шкафу.

– Это все знают!

– Ладно, а если так? Твое любимое телешоу – это… Ох, как же называется эта программа, где все поют?

– «Американский кумир»?

– Нет, другая. – Я щелкнула пальцами, силясь вспомнить.

– «Ищем звезд».

– Нет, другая, там еще нужно петь, когда музыка останавливается.

– «Не забудь слова»? – спросила Люси, искоса взглядывая на меня.

– Точно, оно! – Я даже подпрыгнула.

– Терпеть не могу это шоу!

– Правда? Ладно, а вот так: ты утверждаешь, что твой любимый фильм – «Гражданин Кейн», но на самом деле это «Блондинка в законе».

Тут она застыла:

– Кто тебе рассказал?

– Никто! Мне пришлось сто раз посмотреть это кино с тобой. По-твоему, я получала удовольствие?

– А вот и неправда! – Она наставила на меня вазу. – Ты говорила, что это и твой любимый фильм!

Я рассмеялась: ловко она меня поддела. Люблю этот фильм, и девушка там такая милая, и собачка.

– Вот видишь, ты знаешь, что это я! А я всем говорю, что мой любимый фильм – «Маленькие женщины».

– И все экранизации Джейн Остин.

– Да, хотя это как раз правда – особенно то кино, там еще эта актриса, как же ее зовут?

– Энн Хэтэуэй?

– Нет, другая.

– Гвинет Пэлтроу?

– Нет же, думай, Люси, думай!

– Кира Найтли?

– Господи, Люси, – я начала раздражаться, – да другая же, как же ее…

– Это не я должна тебе подсказывать! – закричала она. – Ты должна сама мне доказать!

– Люси, будет тебе. Я, может, и выгляжу на двадцать девять, но у меня по-прежнему старушечья память. Ты же знаешь, я забываю все на свете. А! Эмма Томпсон!

Вот тут мне показалось, что она наконец поверила. Люси уставилась на меня, широко раскрыв глаза и не говоря ни слова.

– Ее ведь так зовут? – спросила я.

– Да, – прошептала Люси.

Несколько полных секунд она молчала и глядела на меня.

– Какая у меня в детстве была любимая плюшевая игрушка?

– А, ну это просто. Кролик. – Я улыбнулась, припоминая. – Рэй-Рэй, так ты его звала. Рэй-Рэй. Ты с ним не расставалась. Нам приходилось покупать запасных кроликов, на случай, если ты его потеряешь. И когда ты время от времени и в самом деле теряла его, ты всегда понимала, если мы давали тебе замену. Ах, Люси, ты была такая умница.

Она ничего не отвечала, глядя на меня испытующе.

– Хорошо, – сказала Люси, снова уходя в оборону. – А кто такой Флабби?

– Флабби?

– Да, кто такой Флабби?

Я подумала секунду.

– Ага, так ты звала свое одеяло.

– Неправильно! Флабби звали моего розового аллигатора. Одеяло звали Скрабби.

– Да ладно тебе, как, по-твоему, я могу все это помнить? Спроси что-нибудь полегче!

– Хорошо. Вот это может знать только моя бабушка, так что если ты и вправду она, то скажешь.

– Договорились, только что-нибудь не слишком сложное.

– Ну нет, это будет просто. Что у нас было на ужин в прошлый вторник?

– Люси, ну как, черт возьми, я могу вспомнить, что мы ели в прошлый вторник… – И тут я вспомнила: – Мороженое! Мы ели мороженое! Наш секрет! То самое, с кусочками шоколадного печенья. Никто ведь не знает, правда? Мы поклялись друг другу, что никому не скажем!

Люси ахнула и потрясенно застыла. Бедная девочка.

– Послушай, – сказала я, придвигаясь к ней, – прежде чем ты засыплешь меня вопросами, присядь и дай мне объяснить. И не могла бы ты поставить наконец эту вазу? Мы с дедушкой тащили ее на себе всю дорогу из Италии.

– Бабушка? – Люси глядела на меня во все глаза.

– Ну да, это я, но только на время, – ответила я, подходя к ней еще ближе. – То есть я так думаю.

– Но этого быть не может, – мягко сказала Люси, ошеломленно меня разглядывая.

Вообще-то, я не слишком сентиментальна. Даже не помню, когда я последний раз плакала… Хотя нет, помню – на похоронах Говарда. Но если не считать тот случай, можно сказать, я вообще не плачу. С возрастом все типично женские эмоциональные выплески – ну, вы понимаете, о чем я? В общем, они как-то сходят на нет. Не знаю, как так получается, но с годами перестаешь принимать что-либо близко к сердцу. Появляется невозмутимость. Странно, что, снова став молодой, больше всего я боялась смерти.

– Я знаю, – отозвалась я, и на меня нахлынули эмоции. – Я практически уверена, что уже умерла. Может, у меня удар случился и я скончалась посреди ночи. А ты как думаешь?

Она подошла и прикоснулась к моей руке.

– Если бы ты была привидением, моя рука прошла бы насквозь? – задумчиво сказала она.

– А мне откуда знать? – Я взяла бумажный платок и принялась вытирать глаза.

– Но я не понимаю. – Люси почти шептала, вглядываясь в мое лицо. – Так не бывает.

– А я как, по-твоему, себя чувствую? Это неправильно! Что скажет твоя мать, если узнает?

– О нет, маме нельзя говорить, – Люси покачала головой, – ни в коем случае.

– Я знаю – ее инфаркт хватит, в ее-то возрасте! Вообще, если честно, я бы не слишком удивилась, ведь Барбара совсем о себе не заботится.

Люси снова потрясенно уставилась на меня.

– Да ты и правда моя бабушка!

– А я тебе что говорю?! – Я вскинула руки.

Люси все смотрела и смотрела на меня.

– Ты. Просто. Шикарна. – Она улыбнулась.

И мы обнялись. Сначала она поставила вазу – со всей осторожностью, разумеется, и на крепкий стул. Потом мы всё обнимались и обнимались, а под конец просто начали смеяться. Я уже многие годы так не смеялась.

– Но я не могу оставаться в таком виде, – сказала я Люси.

– Почему нет?

– Люси, это же нелепо. Мне семьдесят пять лет. Это все равно что бросить вызов Богу, или там вселенной, или еще чему-нибудь в этом духе.

Люси опустилась на диван.

– Все это очень, очень, очень странно, – сказала она, не сводя с меня взгляда. – Как это случилось?

И я рассказала ей все с самого начала, по крайней мере то, что мне было известно. О загаданном желании и о том, как утром, проснувшись, увидела себя такой.

– Так вот при чем тут торты. – Она подошла к столу, подцепила немного шоколадной стружки и облизала палец.

– Ты наверняка сегодня ничего не ела, Люси. Давай соображу тебе что-нибудь более питательное.

– Извини, но я не могу тебя слушаться, когда ты выглядишь вот так, – рассмеялась она.

– Да, все шиворот-навыворот. Видела бы ты лицо этой бедняжки из «Пляжа Таити», когда та смотрела на мое нижнее белье.

Я немного задрала платье, тут же одернула его и хихикнула. Как неприлично!

– Ага, она его упомянула, после того как ты выскочила из магазина, – отозвалась Люси и рассмеялась. – Ты действительно сбежала?

– Я не знала, что делать, – сквозь смех проговорила я.

– Ну, одно можно сказать наверняка: прежде чем станешь такой, как раньше, ты должна хотя бы обзавестись симпатичным бельишком.

– По-твоему, это ужасно? Видела бы ты мой лифчик!

– Спасибо, не надо, – ответила она и снова засмеялась.

– Мне всегда хотелось примерить какой-нибудь маленький кружевной бюстгальтер без косточек, – призналась я с улыбкой.

– Ну ты даешь, ба, – то есть Элли. Я не знаю, как тебя называть!

– Я по-прежнему твоя бабушка.

– Ничего подобного. Ты мне скорее как подружка, но сейчас это не важно. А важно то, что ты на самом деле загадала. Ты уверена, что это всего на один день?

– Откуда мне знать?

– Что именно ты загадала?

– Уже не помню.

– Все-таки нужно вспомнить. Ты пожелала, чтоб тебе было двадцать девять всю оставшуюся жизнь? Неделю? Или всего день?

Я подумала секунду:

– А, ну да. Я помню, что́ именно я загадала, но это же был день рождения. Нельзя никому раскрывать свое желание, а то не сбудется.

Люси секунду пристально смотрела на мое двадцатидевятилетнее лицо, пока до меня доходил смысл собственных слов.

– Ох, ну раз оно уже сбылось, наверное, я могу тебе сказать.

– Бинго! – Люси хлопнула в ладоши.

– Один день. Я пожелала, чтобы мне снова стало двадцать девять на один день.

– Вот видишь! Всего на один день. Так почему бы тебе не остаться такой на сегодня? Если все так просто, давай повеселимся!

На секунду я задумалась над ее предложением. Барбаре ничего говорить не придется. И это всего на один день.

– Думаешь, стоит?

– Почему нет? – Она уже почти кричала.

– Мне всегда хотелось примерить бикини, – задумчиво протянула я.

– Так мы достанем тебе бикини!

– И еще я мечтала сходить с тобой в какой-нибудь бар, – улыбнулась я.

– Так сходим! Не в бикини, правда.

Я принялась думать обо всем, что бы сделала, и не могла остановиться. Ох, где же был мой разум, если я отказывала себе в одном-единственном дне? Ну конечно! Один день, только и всего! У меня даже голова закружилась от пришедших на ум возможностей.

– Хочу покурить травку! – воскликнула я.

– Травку ты курить не будешь.

– Но мне хочется чего-то безумного, и все будет по-моему. Как бы я ни выглядела, я все еще твоя бабушка, – предупредила я.

– Ладно, – согласилась Люси, – тогда план такой. Сперва мы отведем тебя к парикмахеру. У тебя ужасная прическа, ба. И почему на тебе эта резинка?

– Я помню, что ты говорила про скранчи, но волосы постоянно лезли в лицо. Точно у обезьяны какой-то.

– Хорошо, сначала займемся волосами. Потом – нижним бельем.

– Погоди, я запишу. – Я кинулась на кухню за блокнотом, который у меня всегда лежит возле телефона.

– В-третьих, обед, – сказала она и замолчала. – Вообще-то, давай пообедаем сразу после парикмахерской. Мне уже есть хочется.

– У меня есть цыпленок, – напомнила я.

– Так странно. – Люси усмехнулась. – Ты точь-в-точь моя бабушка, но при этом у тебя с ней ничего общего!

Тут мы обе замолчали, снова уставившись друг на друга, а потом с криком «Ааааааааа!» кинулись друг другу в объятия.

– Люси? – раздался вдруг голос.

Это была Фрида. Она выглядела на все восемьдесят пять в свои семьдесят пять. Сколько раз я ее просила не выходить из квартиры в домашнем халате! Но разве она меня послушает?

– Привет, тетя Фрида.

Люси старалась сохранять невозмутимый вид, оглядываясь на меня с немым вопросом: что делать? А что тут сделаешь?

– Я только хотела навестить твою бабушку. Ты же знаешь, у меня есть ключ. Извини, что я вот так, без предупреждения. Сегодня по телефону мне не понравился ее голос, вот я и решила зайти проведать.

– Э-э, она вышла, – сказала я, пытаясь придумать что-то правдоподобное.

– А, вышла? Правда? – Фрида взглянула на меня, а потом подошла поближе. – Знаете, это очень странно, но твоя подруга, Люси, вылитая Элли в молодости.

– Это моя двоюродная сестра, – ответила Люси. – Внучка бабушкиного брата, э-э, Мишель.

– Загадочно, – проговорила Фрида, снова пристально вглядываясь в мое лицо.

– М-мне это часто говорят, – запинаясь, сказала я.

– Будто сквозь время гляжу, – пробормотала Фрида.

– И это мне тоже постоянно говорят, – подхватила я.

Фрида помедлила.

– Но я не помню, чтобы у брата Элли была внучка.

– Помните-помните, – уверила я ее.

Уж Фриду-то я знаю как облупленную. Однажды, еще в детстве, я убедила ее, что идет дождь, хотя солнце светило вовсю. Большим умом Фрида никогда не отличалась.

– Раз так, вы, должно быть, из Чикаго? – спросила она.

– Да, из Чикаго, – уверенно отозвалась я.

– Ну да, конечно… Что ж, добро пожаловать в Филадельфию. – Фрида улыбнулась.

Бедняжка. Она знает меня всю жизнь, мы каждый день разговариваем. Никто из моей семьи никогда не жил в Чикаго; с чего она это взяла, неизвестно.

– Так где же ваша бабушка? – снова спросила она.

– О, она к маме поехала, – нашлась Люси.

– Вот как. Ну ладно. Раз с ней все порядке, я, пожалуй, не буду вам больше докучать, девушки, – сказала она, поворачиваясь.

Было что-то такое в облике Фриды, в этом ее домашнем халате, отчего я вдруг растрогалась. Она всегда была мягкой и уязвимой, и мне всю жизнь хотелось заботиться о ней, с детства и до тех пор, пока она не обзавелась собственной семьей. Фрида не отличалась красотой, не умела правильно одеваться; она никогда не была молодой, даже в юности. Не знаю, что бы сделала Фрида, признайся я, что стою перед нею. Она не настолько сильная. И никогда такой не была.

– Фрида, – остановила я ее, – не хотите пойти пообедать с нами?

Она обернулась, посмотрела на меня и улыбнулась. Я знала: это все, что она хотела слышать.

– Спасибо, но у меня сегодня слишком много дел.

Ложь.

– Ну, хорошего вам дня, – пожелала она.

– До встречи, Фрида. – Я помахала рукой, глядя, как она разворачивается и выходит за дверь.

Мое сердце упало. И тут я сломалась. Фрида. Барбара. Даже Люси заявила, что не может воспринимать меня как свою бабушку. Нет.

Это неправильно, даже если это всего на день. Неправильно, и все тут.

– Я так не могу, – сказала я Люси.

– Как ты не можешь?

– Я должна вернуться в свой собственный возраст. Ты теперь будешь смотреть на меня по-другому. Бедная Фрида. Я соврала своей лучшей подруге.

– Ты миллион раз врала Фриде.

– Когда это? Когда это я врала Фриде? – возмутилась я.

– На прошлой неделе, когда Фрида позвонила и предложила пойти на симфонический концерт.

– Это другое, – возразила я. – Там давали Баха; ты же знаешь, как я отношусь к Баху.

– Нет, дело было не в Бахе. Ты тогда заявила, что больше ни единой минуты не вынесешь в обществе Фриды. Что тебя уже тошнит от нее.

Очко в пользу Люси.

– Ну хорошо, может, я так и сказала, но это вовсе не значит, что я могу весь день гулять и резвиться оттого, что мне двадцать девять. Подумай о своей матери. Она-то сидит дома в полной уверенности, что мне семьдесят пять.

– Ты бы послушала себя хоть секунду! Мама вовсе не сидит дома в полной уверенности, что тебе семьдесят пять.

– Но вся ее жизнь вращается вокруг меня. Я не смогу утаить от нее это.

Люси замолчала, глубоко вздохнула и положила руки мне на плечи:

– Ба, хотя бы раз в жизни, пожалуйста, сделай что-то для себя. Для себя, и ни для кого другого. Всю жизнь ты только и думала что о других и ставила их впереди себя. Все эти годы ты заботилась о дедушке Говарде, и маме, и тете Фриде. А для себя ты хоть раз что-то делала, не раздумывая о том, как это скажется на других? Ты ведь сама так говорила.

– Я из такого поколения, – пожала я плечами. – Так уж нас воспитали.

– Ладно, знаешь что? Один день ты проживешь в моем поколении… И можешь мне поверить, это самое эгоистичное поколение, какое только носила земля. Мы думаем только о себе.

– Но, Люси, в том-то все и дело. Я не принадлежу к вашему поколению. Как бы я ни хотела, я не стану думать как вы, я просто не умею.

– Но почему бы не попытаться, всего один день? Один день из семидесяти пяти лет; вычти этот день из своей жизни. Возьми этот день у своего поколения и проживи его так, как живут мои ровесники. Ты ведь в долгу перед собой!

– Нет, Люси. – Я стояла на своем. – Я этого не заслужила. И как вообще это можно заслужить? Так не должно быть.

И тут она сказала то, что заставило меня пересмотреть свое решение.

– Тогда почему ты загадала снова стать молодой на один день, если ты этого по-настоящему не хотела? Зачем получила такой подарок, если не собираешься им воспользоваться? Должна быть логичная причина. Может быть, тебе нужно что-то сделать. Может быть, тебе нужно что-то понять про саму себя. Я только знаю, ба, что ты должна это сделать. Поэтому я повторю. Бабушка, хотя бы раз в жизни сделай что-то для самой себя. И если ты действительно не можешь ничего сделать ради себя, если ты действительно настолько бескорыстна и твое поколение настолько бескорыстно, тогда я прошу – сделай это ради меня, ба.

Я оказалась в тупике.

– А тебе это зачем?

Люси снова глубоко вздохнула:

– Скольким людям в этом мире удается потусить с собственной бабушкой примерно своего возраста? Подумай немного – скольким?

– Это правда. Наверное, никому больше такой шанс не выдавался.

– Именно. Сделай это для меня, если ты действительно не можешь сделать это для себя. Я хочу этот один день, я хочу посмотреть, какой была моя бабушка в двадцать девять, и вовсе не на старых зернистых черно-белых фотографиях. Подумай, как много бы это значило для меня, для всей моей жизни. Вообрази, чему бы я могла научиться благодаря этому.

– Но в действительности я ведь не хотела становиться такой, когда загадывала желание! – упиралась я.

– Правда? – спросила Люси, отступая на шаг. – На шестнадцать лет я загадала машину, а получила компьютер. Глядя на тебя, я думаю, надо было усерднее желать.

Ее слова меня рассмешили. Внучка была права. Ради чего я отказываюсь от этой возможности? Кто я такая, чтобы воспользоваться таким подарком? Черт с ней, с Барбарой. И с Говардом тоже. И – хотя от этой мысли мне становилось неловко – черт с ней, с Фридой. Могу я хоть один проклятый день уделить себе и посумасбродничать? Я хотела жить для себя. Я хотела жить так, как живут двадцатидевятилетние.

– Ты мудрая девочка, – улыбнулась я внучке.

– Вся в бабушку, – улыбнулась та в ответ и обняла меня.

– Что ж, заметано, – сказала я. – Но только на один день. И все тут. Я куплю еще свечек, сегодня в полночь зажгу их, и завтра это покажется сном.

– Я не собираюсь с тобой спорить. – Люси подняла руки, показывая, что сдается. – Я прошу всего один день – в твоей и моей жизни, и только.

Она взяла меня за руку:

– Пойдем.

Люси подвела меня к парижскому зеркалу. Мы стояли и смотрели на двух молодых девушек в отражении.

– Взгляни на себя, – сказала она. – Только посмотри, какая ты красавица.

– Вылитая ты, – отозвалась я, утирая слезы.

И мы долго стояли перед зеркалом, сравнивая наши лица.

– Я никогда не осознавала, насколько мы с тобой похожи, – сказала Люси. – По старым фотографиям ни за что не догадаться.

– Да нет же, можно догадаться! – воскликнула я. – Посмотри на линию подбородка – точь-в-точь как у меня. Посмотри на свои скулы.

– Эй, а ты выше меня, – заметила она. – Вчера я была выше тебя.

– И правда! Должно быть, я усохла с годами.

– Хочешь сказать, что с возрастом усыхаешь?

– Скорее, съеживаешься, – посетовала я. – Люси, я тебя только об одном прошу: пожалуйста, пей молоко. Для костей нет ничего лучше.

– А я думала, самое лучшее – на солнышке греться, – сказала она шутливо.

– О нет, никогда не сиди на солнце! – ответила я со всей серьезностью. – С солнцем не шутят. Люси, для кожи это ужас что такое. Бедная моя подруга Гарриет, если бы не эти злокачественные меланомы…

– Знаю, ты мне тысячу раз рассказывала, – сказала она, жестом заставляя меня замолчать. – Я шучу.

– Вот видишь? Я действительно твоя бабушка.

– Может, ты и права. – Она рассмеялась. – Может, провести с тобой целый день – не самая лучшая идея.

– Ну вот, – отозвалась я, – сама меня убедила, а теперь, оказывается, я для тебя обуза на целый день.

– Господи, ба, я же не серьезно!

– Ладно, давай запишемся к твоему парикмахеру. Не хочу идти к своему, он только и умеет, что красить волосы в голубой. Потом пообедаем, потом белье, а потом, – тут я хихикнула, – потом, может, подцепим каких-нибудь симпатичных мальчиков.

– Фу!

– Это мой день.

– Ладно, как скажешь, – пожала она плечами.

– В конце концов, – я снова посмотрела на себя в зеркале, – сегодня я дам волю своему эгоизму, и все будет по-моему.

– Вот теперь ты говоришь как человек моего поколения! – объявила она.

– Базара нет, – рассмеялась я.

– Моя бабушка употребляет такие словечки? – Люси потрясенно уставилась на меня.

– Ой да ладно, это только верхушка айсберга. Сегодня ты узнаешь обо мне много нового. А теперь пойдем, – сказала я, – нас ждет насыщенный день. Золушка вернется в полночь!

Фрида

Фрида Фридберг постоянно обо всем беспокоилась.

Она считала, что обязана этим своей матери, Ханне: неистовство, с которым та каждое утро будила ее в школу, вселило во Фриду страх на всю оставшуюся жизнь.

– Фрида? – шепотом звала мать, на цыпочках входя в спальню дочери.

– Фрида? – повторяла она чуть громче.

– Фрида! – пронзительно кричала она. – Ты опоздаешь в школу, никогда не получишь образования и не выйдешь замуж за приличного мужчину!

Уже пятьдесят лет, как матери Фриды нет на свете, но до сих пор каждое утро ее пронзительный высокий голос врезается в уши и пронзает ее в самое сердце. Фрида не была без ума от своей матери, но она никому в этом не признавалась, ни своему покойному мужу Солу, ни, разумеется, своей лучшей подруге Элли. В отличие от Элли Фрида никогда не делилась такими вещами. Элли не сумела бы сохранить секрет, даже если бы постаралась. А Фрида держала все в себе.

И все же она не могла отрицать, что постоянно беспокоилась, и это утро не явилось исключением.

Сегодня по телефону голос у Элли был взволнованный. Она задавала какие-то дикие вопросы. Может, так и начинается болезнь Альцгеймера? Ох, боже упаси. Вот она и отправилась проведать Элли. Они жили в одном здании, а спуститься на лифте на пару этажей, чтобы убедиться, что с ее подругой все хорошо, совсем не трудно. Однако вместо Элли в квартире обнаружилась ее внучка, Люси, и еще какая-то женщина, которую Люси назвала своей двоюродной сестрой. Фрида понимала, что никакой сестры и в природе не существует. Фрида знала Элли всю ее жизнь, все семьдесят пять лет, так что эта молодая женщина никакая не родственница. Фрида даже спросила, не из Чикаго ли та приехала, хотя ей было прекрасно известно, что никто из семьи Элли никогда не жил в Чикаго. Девушка проглотила наживку и ответила утвердительно: да, из Чикаго. Хотя, надо признать, она очень походила на молодую Элли. Но и это могло быть простым совпадением.

Фрида почуяла: что-то тут неладно. Эта женщина, наверное, медсестра или, того хуже, социальный работник, которую пригласили, чтобы помочь семье решить, как быть с Элли. Люси, скорее всего, скрыла это от Фриды из опасения, что та не перенесет новость. Как Фриде жить без Элли? Элли была ее самой горячо любимой подругой, практически сестрой.

Никто не умел делать поспешные выводы быстрее, чем Фрида. Она пошла по привычному пути: начала беспокоиться.

При этом другая часть сознания, более здравомыслящая часть, убеждала ее, что Элли, возможно, и вправду поехала к Барбаре, как и сказала Люси. Это легко выяснить: надо всего только позвонить Барбаре. К тому же она все равно собиралась звонить Барбаре, поблагодарить за прекрасный вечер в честь семидесятипятилетия Элли. Никто и не заподозрит, что она беспокоится о подруге. Прекрасный предлог. Тогда, если Элли окажется там, как и сказала Люси, волноваться не о чем, дело закрыто, едем дальше. Так или иначе, у нее еще достаточно забот на сегодня. Надо вернуть в магазин помятый персик. А потом, наверное, зайти в ту кофейню на Волнат-стрит. Фрида никогда не брала в этой кофейне кофе. Какой человек в здравом уме потратит три доллара на чашку кофе, которую можно приготовить меньше чем за десять центов? Ее манили кучки пакетиков с заменителем сахара, которые так и взывали: бери – не хочу. Запасы Фриды подходили к концу.

Все вокруг, включая ее ближайшую подругу Элли, считали, что Сол, муж Фриды, перед смертью необдуманно вложил деньги и оставил жену практически без гроша за душой. Это, однако, было вовсе не так. На самом деле всеми вложениями занималась Фрида, даже при жизни Сола. И сейчас на ее банковском счету находилось более двух миллионов долларов. Однако Фрида по-прежнему беспокоилась и копила на черный день, который так и не наступил. Фокусу с заменителем сахара она научилась у старшей сестры, Герт, царствие ей небесное, которая еще застала Великую депрессию. За свою жизнь Герт утащила столько пакетиков с этим заменителем, что хватило бы на целый городок диабетиков-сладкоежек.

Фрида взяла телефонную книжку, села на диван и принялась искать номер Барбары. Плохие новости лучше узнавать сидя.

– Аллоу? – ответил высокий и гнусавый голос.

Барбара. Этот голос все, что она говорила, превращал в нытье. Фрида, впрочем, ни с кем не поделилась бы таким наблюдением, особенно с Элли. Она никого не хотела обидеть.

– Привет, Барбара, это Фрида, ну, ты знаешь, подруга твоей мамы.

– Фрида, – в интонации Барбары послышалось легкое раздражение, – я тебя всю жизнь знаю, разумеется, это ты, кто же еще?

– Извини, дорогая, – отозвалась Фрида, беспокоясь, как бы не огорчить Барбару.

Никогда не огорчай Барбару. Не зли ее. Вспышку гнева этой женщины никому не под силу вынести. По взрывоопасности ее нрав не уступает атомной бомбе, упавшей на Хиросиму.

– Я просто боялась, вдруг ты подумаешь, что это какая-то другая Фрида, – пояснила старушка в надежде выпутаться из ужасной ситуации, в которой оказалась по своей вине.

– Я только говорю, что узнала тебя, Фрида. Я видела тебя вчера вечером. Как ты?

– О, со мной все хорошо. – И она попыталась плавно перейти к истинной причине своего звонка. – Вообще-то, я как раз звоню, чтобы поблагодарить тебя за праздник. Было чудесно.

– Да, хорошо получилось! – радостно откликнулась Барбара.

Всегда хвали Барбару. Только так можно усмирить ее гнев, если она на тебя рассердится.

– Да, цветы были просто чудесные.

– По-твоему, букеты были не слишком вычурные? – спросила Барбара.

– Нет, что ты, милая, очень изящные, – солгала Фрида, но то была ложь во спасение.

– А как с едой? Тебе не показалось, что мы ждали слишком долго?

– Ждали еду слишком долго? – повторила Фрида.

Она усвоила, что, когда нет ответа на вопрос, лучше всего просто повторить его, чтобы потянуть время. Сказать по правде, еду действительно принесли не сразу – минут через пять, наверное. Фрида уже думала, что потеряет сознание от голода.

– Все принесли вовремя, – опять соврала Фрида (помни: нельзя заводить Барбару).

– А крабовые котлетки не показались тебе жидковатыми?

– Нет, очень мясистые, – возразила Фрида (а сама подумала: эти котлеты были точно каша).

– А зелень в салате не была слишком вялой?

– Нет, что ты, такая сочная и хрустящая (такая вялая, что можно было шлепнуть ею по чему-либо и она прилипла бы, как слой папье-маше).

– А как твой стейк? Не сыроватый?

– В точности как я люблю.

Фрида съела все содержимое хлебной корзинки, заявила, что сыта, попросила завернуть стейк с собой, а дома сунула его в духовку еще минут на пятнадцать.

– А еще у меня кофе был едва теплый, – добавила Барбара.

– Я язык обожгла.

Кофе Фриде подали ледяной.

– А что ты думаешь про торт из швейцарской кондитерской?

– Торт? По-моему, торт был хороший?.. – полувопросительно сказала Фрида.

– По мне, так слишком сладкий, – проворчала Барбара.

– Да, раз уж ты заметила, может, самую малость сладковат.

– Последний раз я в этом ресторане, – вздохнула Барбара. – У меня висит еще два предварительных бронирования, но потом – все, ноги моей там больше не будет.

– Вот и хорошо, – согласилась Фрида.

Барбара постоянно заявляла, что ни за что не вернется в «Прайм риб», однако по-прежнему питалась в этом заведении не реже раза в неделю. Там часто бывал муж Барбары, Ларри Сутамолок, дантист. Ларри был застенчив, однако уж если он во что-то верил – например, в еду, подаваемую в «Прайм риб», – Барбара принимала это близко к сердцу.

– Ладно, во всяком случае, маме понравилось, – трещала Барбара.

– Да-да. Кажется, ей действительно понравилось, – оживилась Фрида, уже почти забыв, зачем вообще звонила Барбаре.

– Она тебе так и сказала, что хорошо провела время? – осведомилась Барбара.

Фрида помедлила.

– Сказала ли она мне, что хорошо провела время? – повторила она.

– Да, тебе!

– Сказала. Она сказала, что хорошо провела время, просто замечательно провела время. Изумительно провела время.

В переводе на Фридин: на самом деле они это еще не обсуждали.

– Вот как. А мне ничего не сказала.

– Ничего? – выдохнула Фрида. – Нет, на Элли это непохоже… Непохоже ведь?

– Фрида, она ничего не сказала. Я звонила ей сегодня утром, она только и выдавила, что вечеринка получилась отменная, а потом придумала какую-то чепуху про мышь и повесила трубку.

Фрида встревожилась, хотя и не вполне представляла, что на это ответить. Про мышь Элли ничего не говорила. Наверное, у нее галлюцинации начались.

– Может, Элли просто занята была?

– Чем, интересно? – упорствовала Барбара. – Фрида, ей-богу, что может быть важнее, чем поблагодарить свою любящую дочь, которая устроила такой праздник? Ты хоть представляешь, сколько сил и времени я вложила в подготовку этого вечера? Ты знаешь, сколько часов я потратила, выбирая подходящие цветы, тщательно составляя список гостей – а ведь вас всех еще рассадить надо было, притом что твои подруги не общаются. Я думала, закричу, если еще хоть раз услышу: «Не сажай Эди рядом с Лайлой, они все еще в ссоре из-за того счета в „Аутбэк стейк-хаус“ трехмесячной давности…»

– Я думала, они уже помирились и Эди согласилась разделить чаевые пополам, – вставила Фрида.

– Нет, больше сорока процентов она платить не согласна, – поправила ее Барбара.

– Ох, стыд какой.

– Фрида, честное слово, твои ровесницы иногда как дети малые.

– Ну да, так и есть. – Фрида согласилась, но про себя вздохнула.

Мысленно она послала Барбару куда подальше. Что эта женщина знает о споре из-за счета в «Аутбэк стейкхаус»? Барбара и понятия не имела о строгой экономии и учете расходов. Лайла всегда заказывала себе больше других, когда сумму счета делили поровну, и всем остальным дамам это до смерти надоело. Фрида полагала, что Эди имела полное право возмутиться. Несправедливо, что Лайла съела и суп, и салат, и десерт и при этом отказалась заплатить немножко сверху.

– Ладно, я только говорю, что потратила на это кучу времени и сил, и чем же отвечает мне моя мать? Выдумывает какой-то предлог, чтобы повесить трубку, и довольно дурацкий предлог, надо сказать. Я даже думала, может, мы с ней сегодня пообедаем вместе. Я думала, она осыплет меня благодарностями, а вместо этого выясняется, что она обедает с тобой. Молодец, Фрида! Передай моей матери самый горячий привет и скажи ее величеству, что я в полном ее распоряжении!

– Мне передать?..

– Да, тебе. Хватит уже терпеть ее выкрутасы, пора объяснить моей матери, что к чему.

– Нет, Барбара, я только хотела сказать, что… – Фрида сделала глубокий вдох, вонзила ногти в подлокотник кресла, закрыла глаза и приготовилась к бурной сцене. – Я сегодня не обедаю с твоей матерью.

– ЧТО? – прогремела Барбара. – Но мне она сказала, что вы собираетесь пообедать вместе и поэтому она не может встретиться со мной! Я оставила в ее сумочке свою лучшую пару очков, а она даже не разрешила мне приехать за ними. Что значит – ты не обедаешь с моей матерью?

– Я…я… – Фрида запнулась.

– Давай говори же!

Фрида вытерла лоб:

– Ну, Элли позвонила мне сегодня утром и спросила, хорошо ли я себя чувствую. Она хотела узнать, все ли у меня в порядке в связи со вчерашним ужином.

– Я так и знала, что стейк недожарен! – рявкнула Барбара.

– Я сказала, что со мной все хорошо. Ну, может, небольшое расстройство, но у меня желудок всегда расстроен.

– Не отвлекайся, – поторопила Барбара.

– Тогда я спросила Элли, не хочет ли она сходить сегодня куда-нибудь, а она ответила, что собирается ехать к тебе.

– Но она ко мне не приезжала!

– Вот как, – осторожно ответила Фрида.

Она оторвала кусок газеты и принялась им обмахиваться. Силы ее были на исходе.

– Так она мне соврала? – Барбара была потрясена.

– Ну, я не совсем уверена. Видишь ли, потом я забеспокоилась. Голос у Элли был какой-то странный. Вдруг она что-то от меня скрыла. Элли считает, что я вечно беспокоюсь по пустякам…

– Ты вечно беспокоишься по пустякам.

– Но я просто забочусь о близких людях.

– Так что дальше-то было?

– Потом я еще немного обо всем этом подумала. Голос ее звучал как-то не так.

– Сегодня утром он и вправду был какой-то высокий.

– Да, именно это я и заметила. Вот теперь ты и сама прекрасно видишь, почему я встревожилась.

– Ну да, конечно! Теперь-то любой здравомыслящий человек поймет, почему ты так разволновалась.

– И потом я взяла свои ключи – ты же знаешь, что у меня есть ключи от квартиры Элли, а у нее – от моей, на всякий случай?

– Да знаю, знаю.

– Ну и через пару часов я спустилась к ней посмотреть, все ли в порядке.

– И как?

Фрида прижала трубку ко рту еще плотнее и продолжала шепотом.

– Ее там не было, – сказала она как можно спокойнее.

– Ее – что?

– Но это еще не все.

– Фрида, я не могу больше ничего слышать.

– Это важная часть.

– Ну что?

– Там была Люси.

Барбара помолчала секунду.

– А Люси что там делала?

– Понятия не имею. Она была еще с какой-то женщиной. Они поставили торты прямо на обеденный стол Элли. Элли бы никогда такого не позволила, и меня это несколько встревожило. Они даже скатерть не постелили.

– Люси поставила торты на стол моей прабабушки, который бабушка Митзи на протяжении всей жизни каждую неделю натирала мастикой?

– Именно на него, – ответила Фрида и тотчас пожалела об этом: ей не хотелось подводить Люси.

– Подожди, правильно ли я понимаю. – Барбара вздохнула и собралась с мыслями. – Моя мать сказала тебе, что собирается пообедать со мной.

– Верно.

– А мне она сказала, что собирается пообедать с тобой.

– Да.

– Люси была в ее квартире с какой-то неизвестной женщиной и ела торт.

– Так и было.

– Повиси на телефоне минутку. Я хочу сейчас же все это прояснить. Позвоню Люси по мобильному, и мы во всем разберемся.

Фрида услышала, как Барбара положила трубку на стол и ее каблуки зацокали по доскам кухонного пола. На миг цоканье прекратилось и тут же возобновилось, нарастая: Барбара вернулась к телефону.

– Люси, это мама. Тетя Фрида висит на другой линии, она ужасно беспокоится о бабушке. Фрида сказала, ты была в квартире бабушки сегодня утром с какой-то женщиной и ела торт. Перезвони мне, пожалуйста. Тетя Фрида очень встревожена. – Барбара снова взяла трубку городского телефона и сказала Фриде: – Давай я еще Люси на домашний позвоню. Она им никогда не пользуется, только мобильником, но вдруг получится.

Барбара набрала номер:

– Люси, это мама. Я помню, что ты не пользуешься домашним телефоном, но тетя Фрида очень тревожится за бабушку, и ей нужно знать, видела ли ты ее. Перезвони мне. – Барбара снова подняла трубку городского телефона. – Надо позвонить Люси и сказать, чтобы она и на мобильный, и на домашний позвонила. Подожди еще секунду, Фрида. Люси? Это мама. Позвони мне и на мобильный, и на домашний. Тетя Фрида очень волнуется.

Барбара вернулась к Фриде:

– Это я ей на домашний позвонила. Сейчас оставлю такое же сообщение ей на мобильном. – И опять положила трубку. – Люси? Это снова мама. Не забудь позвонить мне и на мобильный, и на домашний. Тетя Фрида волнуется. Целую, мама.

Барбара подняла трубку:

– Ладно, сейчас я больше ничего не могу сделать. Почему мама никак не обзаведется мобильным телефоном? Я ей все твержу и твержу, что это очень важно, а она не слушает.

– У меня его тоже нет, Барбара, – напомнила Фрида. – Они слишком дорогие. Если кому-то нужно со мной связаться, позвонят домой.

– А потом возникают такие ситуации!

– Ох, – Фрида секунду поразмыслила над ее словами, – ну да, это верно.

– Так кто была эта женщина с Люси? – поинтересовалась Барбара.

– Примерно ровесница Люси, может, чуть постарше. Но ты же знаешь, девушки нынче так одеваются, что выглядят старше своего возраста, так что, возможно, они и одногодки.

– Да уж, как одевается Люси… Ты видела, что она вчера на себя напялила?

– Я подумала, что ее платье коротковато, – согласилась Фрида, на этот раз от всей души.

– Ладно, раз уж она сама пробивает себе дорогу в жизни, – рассудила Барбара.

– И Элли ею очень гордится.

– Эти двое говорят на каком-то своем языке.

– Да, я тоже заметила.

– Иногда я их обеих просто не понимаю. Что у них в голове творится?

– Согласна.

– Как бы я хотела, чтобы Люси уже угомонилась и вышла замуж. А то останется старой девой, оглянуться не успеет.

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию книги.