Александр Бушков

Колдунья-беглянка

Авантюрно-мистическая сказка для взрослых

Глава первая

Когда тебе не верят…

Как уже вошло в обычай, бравый гусарский корнет Ярчевский был встречен в доме Алексея Сергеевича с большим радушием – разве что пушки не палили да многочисленная дворня не высыпала навстречу с приветственными криками: по причине совершеннейшего отсутствия и того, и другого. Но неизменный Семен даже и не подумал заикнуться, что барина, мол, дома нет, а с воодушевлением шустро распахнул дверь перед гостем.

Сам хозяин, правда, был сегодня то ли не в духе, то ли чем-то не на шутку озабочен. Несмотря на радушный, как обычно, прием, оказанный корнету, сразу чувствовалось, что мысли его витают где-то далеко. И дело было определенно не в визите легкокрылой музы: проходя к креслу, Ольга украдкой бросила взгляд на кипу бумаг на столе, которые никак не походили на черновики виршей – это были бумаги казенного вида, исписанные безукоризненным писарским почерком, по аккуратности напоминавшим печатный шрифт; иные имели печатные грифы казенных учреждений…

Алексей Сергеевич оказался достаточно деликатен, чтобы не пытаться прямо отделаться от незваного гостя, но некоторое напряжение все же повисло в воздухе. Ольга сделала вид, что ничего не замечает: она-то как раз пришла не из-за светских пустяков, а по серьезному делу и проявлять подобную деликатность не собиралась…

От предложенного чубука она, как всегда, отказалась: изображая мужчину, тем не менее нисколечко не стремилась осваивать курение. Этот мужской обычай ей был решительно неприятен, и ничего хорошего она в нем не видела. Дождавшись, когда хозяин, приняв от Семена зажженную трубку, усядется в кресло напротив и сделает пару затяжек, мастерски скрывая легкое раздражение, Ольга решила без малейшего промедления брать быка за рога.

– Простите великодушно, Алексей Сергеевич, – начала она, – я же вижу, что вы заняты важными делами и мой визит определенно не к месту сегодня, хотя вы из деликатности и не решаетесь сказать об этом прямо. Но так уж сложилось, что и я пришел не из желания убить время, а по чрезвычайно серьезному делу, каковое касается отнюдь не меня. И пришел я к вам не как к доброму приятелю, а как к чиновнику Третьего отделения собственной его императорского величества канцелярии. Дело совершенно по вашей части, тут и думать не надо…

Лицо хозяина моментально приняло столь казенное выражение, что Ольге невольно примерещились сухая барабанная дробь, тяжелый солдатский шаг, жесткие воинские команды…

– Что же стряслось? – тихо осведомился он. – Вам требуется моя помощь?

– Мне – ни малейшей. Помощь необходима государю…

Во взгляде хозяина мелькнуло недоумение.

– Корнет, вы, часом, сегодня не употребили ли шампанского сверх меры?

Ольга сказала насколько могла убедительно:

– Друг мой, я трезвехонек…

– Вы говорите об исключительно серьезных вещах…

– Я знаю, – сказала Ольга. – Я потому к вам и пришел. Кроме вас, никто не сможет меня выслушать и принять должные меры. Других близких знакомых, имеющих отношение к… некоторым государственным учреждениям, у меня попросту нет.

– Что случилось? – серьезно спросил Алексей Сергеевич.

– Пока – ничего. Но очень скоро случится. В гвардии составился заговор, Алексей Сергеевич. И замешана не только гвардия, но и люди из высшего общества, весьма высокопоставленные и даже вхожие во дворец. Дело зашло достаточно далеко, сейчас всерьез говорят не просто о мятеже, а об убийстве императора… Я вам назову лишь главные фамилии: камергер Вязинский, полковник Кестель, граф Биллевич, фон Бок, полковник конной артиллерии Лансдорф, кавалергарды Криницын и Страхов, лейб-гусары Темиров и Карпинский… Это далеко не полный список вожаков, некоторых, скорее всего, я просто не знаю… Мне точно известно: совсем скоро, во время больших царскосельских маневров, на государя будет совершено покушение. Намеченный в цареубийцы злоумышленник известен: это флигель-адъютант Вистенгоф. Он уже получил от сообщников кинжал, которым должен… Это очень серьезно. Они уже почти в открытую поднимают тосты за «гибель тирана» – и замыслы у них, мне думается, грандиозные, речь идет о перемене образа власти в случае удачи, о республике… Вот и все, если вкратце.

Ненадолго повисло тяжелое молчание, и Ольге очень не понравилось выражение лица собеседника: с него в мгновение ока исчезли казенность, напряженность, любопытство.

– И откуда же у вас столь ошеломительные сведения, друг мой? – небрежно спросил Алексей Сергеевич.

Ольга без промедления выпалила заранее заготовленную фразу:

– Поздно ночью, когда выпито было уже немало, мне об этом поведал один весьма не сдержанный на язык человек.

– Так-так-так… – произнес Алексей Сергеевич чуть ли не со скукой. – Ну да, разумеется…

И вновь наступила тишина. Ольге стало ясно, что все складывается совсем не так, как ей представлялось.

– Отчего вы молчите?

– Думаю, – ответил Алексей Сергеевич. – Взвешиваю, прикидываю, осмысливаю… Положа руку на сердце, корнет, я бы не поверил ни одному вашему слову, если бы вы стали уверять меня, что эти жуткие заговорщики вовлекли и вас в свой круг, приняли в члены тайного антимонархического общества, открыли секреты и намерения на ближайшее будущее – разумеется, после страшных клятв ваших в верности…

– Неужели такого не могло бы со мной случиться?

– Простите, но я сильно сомневаюсь, друг мой. Заговоры, особенно те, что связаны с убийством монарха и переменой образа власти, – материя сложная, весьма специфическая. В подобное предприятие людей обычно вовлекают, исходя из голого практицизма – исключительно по принципу их полезности. Между тем вы, Олег Петрович… Бога ради, не обижайтесь, но в нынешнем своем качестве вы были бы им решительно неинтересны: заговорщикам не может принести ни малейшей пользы обычный корнет армейской кавалерии, чья часть к тому же расквартирована в сотнях верст от столицы… Какая им от такого корнета выгода? В первую очередь заговорщиков интересуют люди, имеющие влияние на гвардию, столичный гарнизон, общественное мнение, наконец, люди, занимающие немалые посты, позволяющие влиять на события… Так что, начни вы рассказывать о своей вовлеченности в заговор, я бы вам не поверил с самого начала. А так… (он откровенно улыбался) я не сомневаюсь: то, что вы мне с замиранием сердца поведали, вы и в самом деле от кого-то слышали. Кто-то вам все это рассказал…

– И что же вы теперь намерены предпринять?

Алексей Сергеевич отвел взгляд:

– Вынужден вас разочаровать, друг мой, но я ничего не намерен предпринимать…

– Как же так? – Ольга спросила сердито. – Заговор, военный мятеж, умысел на убийство императора…

И у нее мелькнуло подозрение, от которого стало и больно, и тошно: а что, если и он тоже замешан?

Когда хозяин заговорил, в его голосе явственно читались неприятно задевшие Ольгу покровительственные нотки. Таким тоном беседуют с несмышлеными детьми:

– Милый, дорогой Олег Петрович… Я отношусь к вам с симпатией и самым искренним расположением, поверьте… Слово чести, я считаю вас другом… Но, тысячу раз простите, с вами сыграла злую шутку ваша молодость. И незнание столичного общества. Повторяю, я нисколько не сомневаюсь, что кто-то вам действительно все это говорил. Но напрасно вы отнеслись к этому так серьезно…

– Но позвольте!

– Прошу вас, дайте мне закончить, – сказал Алексей Сергеевич с тем же, уже невыносимым превосходством. – Вы просто-напросто впервые с этим столкнулись, оттого и решили, что ухватили нить настоящего заговора. Увы, мой друг, увы… Подобная болтовня – всего-навсего дурацкая мода, игра с целью придать себе значительность, не имеющая под собой реальной почвы. Самое уморительное, что «заговоры» эти как бы существуют на самом деле. Но именно что – как бы. Я полагаюсь на вашу честь и потому доверю кое-какие секреты, известные мне по службе – разумеется, без имен и подробностей. Так вот, уже добрых два десятка лет, после возвращения армии из походов против покойного Бонапарта, в гвардии, в армии, среди статской образованной молодежи не прекращается известное брожение. В Европе наши победители столкнулись с тайными обществами, всевозможными заговорщиками – и переняли это как игру. Произносятся громкие речи против самодержавия, во славу свободы на европейский манер – как будто в Европе есть эта самая свобода! – звучат даже разговоры о мятеже, о цареубийстве, но принять это за чистую монету может лишь, еще раз простите великодушно, неискушенный молодой провинциал, впервые с этой увлекательной игрой столкнувшийся. Но я-то в силу должности прекрасно знаю всю долгую, но совершенно бесплодную историю череды этих тайных обществ, карбонарских союзов и прочих комплотов… Я вас уверяю, всякий раз дело ограничивалось пустым сотрясением воздуха. К действиям никто так и не перешел. Одна болтовня, за которую нет нужды преследовать. Сменилось несколько поколений «грозных заговорщиков». По достижении определенного возраста и чинов люди покидают эти «общества». Им на смену приходят другие, их сменяют третьи, и все продолжается на прежний манер: бесцельное сотрясение воздуха. Когда-то юные барышни – да и зрелые дамы – буквально обмирали в сладком ужасе, общаясь со «страшными заговорщиками», – но прекрасный пол давненько уже потерял к ним всякий интерес… «Общества» тем не менее существуют – как магнитом, притягивают людей определенного типа: хвастунов, фантазеров, любителей пустить пыль в глаза, придать себе значимости… Я не сомневаюсь, что вам, корнет, как раз и развел турусы на колесах один из подобных беззастенчивых субъектов. Открою еще один секрет: еще предшественники того учреждения, в котором я имею честь служить, пристально наблюдали за этими союзами, обществами и «тайными орденами». На всякий случай, знаете ли. Мало ли как может обернуться: не дай бог, отыщутся типусы, решившие перейти от слов к делу. Но за тридцать почти лет так ни разу и не сыскалось тех, кто пошел бы далее пустой болтовни. А потому болтунов и не трогают: у нас в Российской империи за одни только словеса никого не преследуют, мы, слава богу, не Англия.

– Но покушение…

– Дорогой корнет, повторяю, кто-то над вами прежестоко подшутил. Пускал пыль в глаза. Нас, старых петербуржцев, на мякине не проведешь, мы-то, да и отцы наши, насмотрелись и наслушались достаточно, чтобы не относиться к этим болтунам серьезно. А вот вы, наивный провинциал, приняли все за чистую монету. Перед молодыми приезжими – особенно перед барышнями – они и фанфаронят…

– Но позвольте… – сказала Ольга в растерянности. – У меня самые достоверные сведения…

– У вас лишь пустые россказни, – отеческим тоном поправил ее Алексей Сергеевич. – И не более того. Тот, с кем вы имели неосторожность общаться, даже не позаботился и о тени правдоподобия. Нет людей, более далеких от «заговорщиков», нежели камергер Вязинский и полковник Кестель. Согласен, оба они достаточно неприятные личности: карьеристы, себялюбцы, сухари… но чересчур трезвы и прагматичны, чтобы терять время на общение с болтунами. То же касается и остальных названных вами людей – они, все наперечет, в связях с нашими доморощенными «якобинцами» никогда не были замечены. И уж ни в какие ворота не лезет уверение, будто Вистенгоф готов совершить покушение на императора. Полковник Вистенгоф слишком на виду, его образ мыслей, связи, вся его жизнь прекрасно известны. Этот ваш таинственный шутник, кстати, перегнул палку. Болтать такое о Вязинском и Кестеле – определенно дурной вкус. Ну, а утверждение будто Вистенгоф – будущий цареубийца, вообще выходит за рамки порядочности. Я бы вам посоветовал, корнет, немедленно прекратить знакомство с этим вашим «разоблачителем». Его болтовня весьма дурно пахнет, рано или поздно у него будут неприятности, если тем, на кого он возводит напраслину, все станет известно…

– И что же мне делать?

– Поскорее научиться отличать правду от шутки. И рвать отношения с теми, кто несет подобную околесицу…

– Значит, вы не верите?

– Нисколько, – с виноватой улыбкой, но твердо сказал Алексей Сергеевич. – Ваш провинциализм и юношеская доверчивость сыграли с вами злую шутку. Впредь относитесь к петербургским болтунам осторожнее и критичнее.

Ольга открыла было рот… но не произнесла ни слова. Поняла, что больше ей сказать нечего. Если корнет заявит, что обладает колдовскими способностями, с помощью коих и проник на самом деле в тайну, есть опасения, что Алексей Сергеевич в искренней заботе о приятеле кликнет докторов по умственным хворям. Как почти любой просвещенный и образованный человек на его месте, не склонный верить «мужицким суеверным россказням». А если открыться, что Олег и Ольга – одно и то же лицо? Благо доказать это со всей определенностью нетрудно… И продемонстрировать ему кое-что, чтобы убедился наглядно…

Очень быстро она отказалась от этой идеи. Во-первых, страшили непредсказуемые последствия. Во-вторых, она уже успела более-менее узнать человека, с которым оказалась в одной постели. Об заклад биться можно, что он проявит себя твердокаменным материалистом, не верящим в иной мир, и, вернее всего, решит, что сошел с ума, что его посетили видения с галлюцинациями… Корнет, ваша карта бита… Тупик. Больше идти не к кому.

– Ну что же, Алексей Сергеевич, – сказала она, медленно вставая. – Спасибо, что выслушали. Впредь обещаю быть осмотрительнее в знакомствах и критичнее в суждениях…

– Олег Петрович, дорогой! – воскликнул хозяин с искренним дружелюбием. – Я бы не хотел, чтобы вы уходили с тяжелым сердцем… Шампанского, быть может?

– Не стоит, – грустно сказала Ольга. – Я вам весьма благодарен за урок житейской мудрости, разрешите откланяться.

Она и сама не помнила, как прошествовала мимо Семена, как вышла из дома – в какой-то момент она осознала, что стоит, опершись на высокие перила, бездумно глядя на спокойную, почти стоячую воду канала. И с величайшим трудом удерживается, чтобы не заплакать, – все же в иных случаях женская натура берет свое, слезы так и наворачиваются на глаза…

Теперь ясно, что на какую бы то ни было помощь со стороны рассчитывать нечего. Уж если он отнесся к ней насмешливо и недоверчиво, с его-то острым умом, то не стоит искать понимания ни у кого другого. Полагаться можно только на себя…

На миг ее охватило чувство тоскливого бессилия, но она тут же упрямо сжала губы. Это не поражение и даже не проигрыш, поскольку ничего еще не решено и то, что задумано камергером и его шайкой, пока что не случилось. В конце концов, против нее был не монстр из преисподней, не Сатана, даже не камергер или граф с их серьезными умениями, а всего-навсего обычный полковник с кинжалом под мундиром. Она знала место, где состоится покушение, прекрасно знала, кто именно бросится к императору с кинжалом в руке – а это уже внушало надежды. Так что никак не годилось раскисать подобно обыкновенной кисейной барышне. До сих пор ей кое-что удавалось…

Рядом раздался приятный, благозвучный мужской голос – определенно незнакомый:

– Ольга Ивановна…

Она резко обернулась, застигнутая врасплох. Бок о бок с ней у затейливых чугунных перил стоял человек лет пятидесяти, благожелательно и широко ей улыбавшийся. Судя по виду, человек из общества: изящный темно-синий фрак со светлыми пуговицами, крахмальная сорочка, безукоризненный цилиндр, не высокий и не низкий, Анна на шее. Румяное, приветливое лицо с седыми бакенбардами – по первым впечатлениям, чисто внешним, благодушный добряк, душа компании, исправный чиновник, а то и добропорядочный отец семейства…

– В чем дело? – осведомилась Ольга предельно холодно. – Любезный, да что вы себе позволяете?! Называть гусарского офицера женским именем! Или вы пьяны? Последствия могут быть…

Перегнуть палку она нисколько не боялась – гусару положена некоторая бесцеремонность в обращении со штатскими. Но откуда незнакомец знает то, что ему ни под каким видом знать не полагается? Неприятная ситуация…

– Ольга Ивановна, голубушка… – сказал незнакомец с дружеской укоризной. – Ну зачем же притворяться передо мной? Подумайте сами: если совершенно незнакомый человек прекрасно осведомлен, кто на самом деле скрывается под маской бравого провинциального корнета, значит, он о многом осведомлен и так просто от него не отделаться…

Ольга бросила по сторонам быстрый взгляд: поблизости никого, они с незнакомцем одни возле канала… Она посмотрела вниз, на темную воду, грязную и спокойную, и в голове появились не самые благородные и гуманные мысли…

Незнакомец, вежливо улыбаясь, произнес:

– Ольга Ивановна, родная, надеюсь, вам не лезут в голову всякие глупости вроде намерения меня здесь утопить? С помощью вашего умения… Попытаться-то, конечно, можно, я даже не обижусь, ибо прекрасно понимаю горячность и нетерпеливость, свойственные молодости… но затея безнадежная, честно предупреждаю. Мы и сами с усами, кое-что умеем… Давайте же поговорим, как взрослые и разумные люди. Я вам ни в коей степени не враг и никаких замыслов против вас не имею. Раскрывать кому бы то ни было ваше инкогнито не намерен и не собираюсь мешать вашим планам, да и планы ваши меня не интересуют… но мы с вами просто обязаны поговорить об очень серьезных в вещах.

Ольга опомнилась и отвела взгляд от воды.

– О каких же таких вещах? – спросила она неприязненно.

– О тех, что касаются нас с вами…

– Нас? – с иронией повторила она. – Вы полагаете, нас с вами что-то может связывать?

– О, еще бы! Еще бы! – живо воскликнул незнакомец. – Для начала позвольте представиться, хотя бы из чистой вежливости и даже, если хотите, благородства: я-то вас знаю, а вот вы меня – определенно нет… Между тем у меня нет никаких причин таиться. Итак: Иван Ларионович Нащокин, надворный советник и кавалер, служу по министерству иностранных дел. Жительство имею на Староневском, собственный дом, вам всякий покажет при нужде…

– Ну что же… – задумчиво сказала Ольга. – Вот только, уж простите великодушно, что-то у меня решительно нет желания говорить традиционное «очень приятно». Это правде никак не соответствует.

– Как вам будет угодно, – сказал Нащокин с величайшим терпением. – Дело у меня к вам неотложное и весьма важное, так что я вытерплю и ваше откровенное недружелюбие. Меня, знаете ли, трудно вывести из себя, особенно когда речь идет о крайне серьезных делах. Так вот, я, как видите, прекрасно осведомлен о вашем имени. И, более того, прекрасно знаю, кто вы. Я имею в виду те ваши способности и возможности, что относят человека к разряду иных. Я вас очень прошу не делать удивленного лица и не изумляться вслух…

– Благодарю, я, собственно, и не намерена, – сказала Ольга, стараясь сохранить холодно-равнодушный вид. – Чего я терпеть не могу, так это изумляться вслух…

– Итак, вы прекрасно понимаете, что я имею в виду. Кстати, как вам воздушные прогулки в ночном небе над столицей?

Ольга смотрела на него внимательно, пытливо, сузив глаза и чуть заметно шевеля губами.

– Э, нет! – с благодушной улыбкой сказал Нащокин. – Не нужно меня щупать, красавица. Все равно не получится. Я не только годами и житейским опытом вас превосхожу, но и в некоторых, скажем так, искусствах и ремеслах искушен значительно больше. Ведь вы это чувствуете? Не видите меня насквозь, а?

Он был прав: попытавшись изучить его так, чтобы хоть приблизительно понимать, с кем имеет дело, Ольга ощутила некую непроницаемую преграду, сути которой не понимала.

– Ах, молодость, молодость… – покачал головой Нащокин. – Вечно вы сначала действуете, а уж потом начинаете думать… Оставим эти игры. Я уже говорил, что вовсе вам не враг. И даже наоборот: я стремлюсь, не побоюсь высоких слов, выступить для вас в роли бескорыстного благодетеля.

– Прекрасно, – жестко сказала Ольга. – Кажется, я сейчас расплачусь от умиления и благодарности… Я вас слушаю.

Нащокин, вмиг убрав с лица добродушную улыбку, сказал серьезно:

– Дражайшая Ольга Ивановна, вы, конечно же, знаете, что в любой державе, какую область жизни ни возьми, существует строгая иерархия. У чиновников есть начальство, у мужиков – бурмистр или староста, у военных – командование, а у губернских дворян – предводитель. Истина как раз в том и состоит, что во славном граде Санкт-Петербурге именно я и занимаю должность, соответствующую старосте, предводителю дворянства… впрочем, я неточно выразился. Предводитель дворянства – должность выборная, а доверенный мне пост, хотя и сопряжен с некоей системой выборов, все же гораздо больше общего имеет с начальственным креслом: министр, глава департамента, командующий армией…

– Меня поражает ваша необычайная скромность, – сказала Ольга, – всего-то министр или командующий армией… И какую же должность вы имеете честь занимать? Надеюсь, у нее есть название на человеческом языке?

– Боюсь, что нет, – вздохнул Нащокин. – Во всяком случае ни одно слово человеческого языка годятся, но все они не отвечают сути. Если подумать… Я состою в должности главы всех, – он особенно выделил интонацией последнее слово, – обитателей Санкт-Петербурга, которые при вдумчивом рассмотрении не имеют ничего общего с обычными людьми и простоты ради могут именоваться иными. Иные бывают многих разновидностей, но это в данный момент неважно. Я достаточно ясно излагаю? Вы меня понимаете?

– Пожалуй.

– Вот и прекрасно. Вверенное мне население довольно многочисленно и весьма разнообразно. Все эти, – он с видом крайнего пренебрежения кивнул в сторону редких прохожих, – несказанно изумились бы, узнав, насколько многочисленны и разнообразны мои добрые подданные. Нас, конечно, гораздо меньше, чем обычных, но это тот случай, когда хвалятся не количеством, а качеством.

– Да, я кое-что наблюдала ночью, – сказала Ольга. – Достаточно, чтобы понять: есть и другой Петербург…

– Вы слишком мало видели пока что, простите. Но мыслите в правильном направлении. Так вот, Ольга Ивановна, драгоценная… Жизнь устроена таким образом, что во всем, решительно во всем, чего ни коснись, наблюдается строгий порядок и организованность. Государственные структуры, военные ведомства, гражданские учреждения и так далее. Повсюду – организованность и порядок, даже у диких народностей существует нечто похожее. Вольницы нет нигде, все области жизни повсеместно заключены в относительно строгие рамки. Так обстоит дело и с… индивидуумами вроде нас с вами. Это в той провинциальной глуши, откуда вы к нам изволили прибыть, царит еще откровенная патриархальность, полнейшее отсутствие упорядоченности и системы. В городах, особенно в больших, все налажено совершенно иначе. Среди иных существует строгая иерархия, сопряженная с необходимостью подчинения определенным законам, уставам, начальникам. Соблюдение же дисциплины и правил дает определенные льготы, защиту, поддержку системы… Как ни один путешественник не может отправиться в путь без подорожных бумаг и безнаказанно нарушать местные законы, так ни один иной не имеет права пребывать в нашем городе – да и во многих других тоже, неважно, о Российской империи идет речь или о других державах, – совершенно без надзора и руководства свыше. Вам непременно следует явиться ко мне, в мой, так сказать, департамент, выслушать подробные правила поведения, установленные для всех, узнать, что вам можно делать, а что – категорически не рекомендуется. Ну, в точности так, как обстоит дело с любым обычным человеком, поступающим на военную или статскую службу, – его, как вы понимаете, в первую очередь знакомят либо с воинскими уставами, либо с правилами того или иного делопроизводства. Существует также некая аналогия уплаты налогов, принесения присяги на верность. О, никто не посягает на вашу свободу всецело! Никто не собирается мелочно регламентировать каждый ваш шаг. Однако вам придется подчиняться существующим правилам и не выходить за предписанные рамки. Я понимаю, ни о чем подобном вы, дитя дикой природы, и понятия не имели. Но, Ольга Ивановна! Существует строгий порядок, есть система, можно сказать, государство… И всякий, подобный вам, обязан быть не вольно бегающим на свободе диким туземцем, а благонравным подданным…

– Зачем?

– А для чего в обычном мире существуют армия, полиция, законы и этикет? Любое общество, идет ли речь о государстве или о нас, обязано организоваться. Чтобы не походить на первобытную орду, живущую без законов и руководства.

– Иными словами, цели у вас самые благородные?

Нащокин явно не заметил скрытой иронии:

– Ну конечно же! Что может быть благороднее обустройства мира согласно порядку и законам? Одним словом, вам следует в кратчайшие сроки, не затягивая, явиться ко мне для выполнения всех необходимых формальностей. Что вам поможет, кстати, избежать ненужных трений в отношениях с обществом, которые у вас уже появились…

– Простите?

Нащокин скорбно покачал головой:

– Мне по должности надлежит знать о всех происшествиях и конфликтах, случившихся в городе… Ольга Ивановна, на вас уже поступила жалоба, которую я обязан рассмотреть. Я, конечно, делаю скидку на вашу неопытность и неосведомленность, поэтому выношу вам всего лишь легкое словесное порицание, но впредь извольте быть осторожнее. Никто не имеет права покушаться на свободу собратьев, мешать им, препятствовать, да еще столь грубо.

– Вы о чем? – с искренним недоумением спросила Ольга. – Я решительно не возьму в толк…

– Я имею в виду то печальное недоразумение, что произошло на Екатерининском канале недавно ночью… Неужели не припоминаете? Некий молодой человек – кстати, образец благонравия и дисциплины, юноша самых строгих правил с безукоризненной репутацией – подвергся вашему нападению ни с того ни с сего. Вы так брутально с ним обошлись… Ольга Ивановна! – он страдальчески поморщился. – Ну нельзя же приличной девушке вести себя, словно пьяный мужик в кабаке! Бедный юноша был вами прежестоко избит, он и сейчас еще не вполне оправился как от побоев, так и от нешуточного нервного потрясения. Так у нас с людьми из общества не поступают. Вы меня крайне удручили, признаюсь. Налетели без всякой причины как сущая фурия, обидели и побили молодого человека, не сделавшего вам ровным счетом ничего дурного, более того, не нарушившего никаких правил…

Только теперь Ольга сообразила, в чем. И воскликнула негодующе:

– Постойте! Но ведь этот молодой человек собирался высосать кровь у…

Лицо Нащокина стало невероятно официальным и отчужденным. Он сухо сказал:

– Ольга Ивановна, кое-что вам следует запомнить хорошенько уже сейчас, не дожидаясь обстоятельной беседы. Иные имеют право поступать с простецами так, как это диктует их, иных, сущность. Простецы, вульгарно выражаясь, не более чем стадо низких существ, которые в глазах нашего общества лишены всяких прав. И каждый из иных волен поступать с простецом так, как ему заблагорассудится. Чем скорее вы уясните, что мы выше их, тем лучше.

– Понятно, – сказала Ольга. – Интересные рассуждения, похожие мне уже доводилось слышать… Вы, часом, не знакомы ли с камергером Вязинским или графом Биллевичем? И не принадлежат ли они к вашему благородному обществу?

На лице собеседника явственно изобразились страх и растерянность, он даже непроизвольно оглянулся по сторонам, понизил голос чуть ли не до шепота:

– Ольга Ивановна, умоляю, держите себя в рамках! У вас совершенно искаженные представления о нас, коли вы полагаете, будто все так просто… Без особой необходимости не стоит касаться в разговоре таких персон. Наше общество, знаете ли, во многом повторяет правила, принятые в обычном мире. Если нас можно сравнивать с дворянским собранием, то сущности, подобные названным вами, – это аристократия, двор, можно сказать, высшая каста. Они находятся на совершенно другом уровне, понимаете? И без особой необходимости лучше не лезть им на глаза. Понимаете?

Что же тут непонятного, подумала Ольга. У вас попросту все поделились на панов и холопов, вот и все. Тоже мне, ребус. Эвон как съежился, словно хочет стать ниже ростом, всю сановитость потерял… Мелочь!

– Итак, к чему же мы пришли?

– Вы знаете, – сказала Ольга, – мне отчего-то не по душе ваше… общество, коли уж, оказывается, нельзя приложить по загривку субъекту, который намеревается высосать кровь у беззащитной юной девушки… Сдается мне, я попытаюсь прожить сама по себе, как и прежде.

– Прежде вы жили в дикой глуши, а теперь оказались в местах цивилизованных, и с этим следует считаться. Хотите жить сами по себе? Новичкам эта мысль часто приходит в голову, – кивнул Нащокин, вовсе не выглядевший удивленным или сердитым. – Ничего оригинального и нового, частенько встречаются заносчивые и дерзкие умники, полагающие, что проживут независимо. Но… – его лицо на миг стало страшным, словно из-под маски благодушия проглянул некий жутковатый оскал. – Но могу вас заверить честным словом, что все подобные попытки кончались печально и исключения мне попросту неизвестны. В этой области мы, право же, ничем не отличаемся от «обычных». Те не правила. Ну сами посудите: какая будет жизнь у простеца, пусть даже богатейшего и родовитейшего, если он демонстративно восстановит против себя светское общество Петербурга? Если не будет подчиняться тысяче законов и просто условностей, управляющих жизнью общества? Очень скоро он попадет в незавидное положение изгоя и вынужден будет удалиться куда-нибудь в глушь. Юридических оснований для такого бегства может и не быть никаких, но очень уж серьезная штука – те установления, что руководят жизнью общества. А поскольку наше общество кое в чем – отражение обычного мира, то очень многие процессы происходят у нас точно так же. Мы как-никак не с луны свалились, мы – порождение этого мира, и от этого никуда не деться. Нигде не терпят гордецов и строптивых, не желающих подчиняться общепринятым правилам, – в его елейном голосе звучала неприкрытая угроза. – Я бы вам категорически отсоветовал, Ольга Ивановна, противопоставлять себя обществу, потому что добром такое не кончается…

– Погодите, – сказала Ольга, кое-что припомнив. – А кто это давеча пытался опутать меня некоей паутиной, когда я находилась неподалеку от дома камергера? Уж не вашими ли молитвами?

Нащокин поморщился, непроизвольно втянув голову в плечи, словно от удара или резкого окрика:

– Я бы вас убедительно попросил не употреблять впредь слов, подобных последнему, ввиду их абсолютной неприемлемости в нашем кругу…

Услышав такое, Ольга едва не поддалась соблазну продолжить в том же духе: скажем, произнести вслух начало какой-нибудь молитвы, а то и осенить голубчика крестным знамением, чтобы полюбоваться, как его, несомненно, станет корежить. Но, чуть поразмыслив, она пришла к выводу, что от подобных детских забав лучше отказаться сразу, коли уж дело приняло серьезный оборот…

– Не вашими ли трудами? – переспросила она.

– Ну что вы! – энергично запротестовал Нащокин. – Никто и не собирался умышленно и злонамеренно вам вредить. Мы же не звери, новичку все положено объяснить обстоятельно и вежливо, как я это сейчас делаю. Просто… Кое-кто из молодых и отчаянных по живости характера вздумал пошалить, завидев незнакомку, безусловно принадлежащую к иным. Обычная проказа, и не более того. Кстати, для того вам и следует побыстрее освоиться в нашем обществе – чтобы получить точные знания о правилах, жизненном укладе, избежать конфликтов и недоразумений… – Он всмотрелся в Ольгино лицо и сожалеюще охнул: – Ольга Ивановна, быть может, я перегнул палку? И вы решили, что общество наше – нечто вроде казармы? Ничего подобного, круг наш весел и жизнерадостен, у нас есть и свои балы с увеселениями, уж безусловно превосходящими те, что устраивают простецы…

– А если, повторяю, меня ваше общество решительно не привлекает?

Нащокин вздохнул:

– В таком случае вам будет крайне неуютно в Петербурге, душа моя. Я вас не запугиваю, а четко формулирую истинное положение дел. Трудновато вам придется… Вы ведь уже никогда не сможете стать простецом, верно? Ваше нынешнее положение таит столько выгод, привилегий, возможностей, что вы от него ни за что уже не откажетесь, вы, хе-хе, отравлены уже, милочка… Ну, а оставаясь тем, что вы сейчас есть, вы постоянно, ежедневно, ежечасно открыты для самого тесного общения с нами, каковое может носить самый разносторонний характер…

– Вы мне угрожаете?

– Да полноте! Всего лишь предупреждаю. Отношение мое к вам самое благожелательное, я к вам искренне расположен. Новые иные так редки, особенно когда речь идет о столь пленительном создании…

Он придвинулся поближе, чрезвычайно напомнив в этот миг самого обычного стареющего волокиту. Ольга непроизвольно отодвинулась.

– Поймите, золотце… – заговорил Нащокин невероятно задушевно. – Нас все-таки гораздо меньше, чем простецов, неизмеримо меньше, к тому же мы, в отличие от них, лишены возможности пополнять свои ряды методом, так сказать, естественного прироста… Ну конечно, некоторый прирост есть, но он имеет мало общего с вульгарным размножением простецов, на иных принципах основан… А потому всякий иной для нас невероятно ценен. И к любому строптивцу мы проявляем порой невероятное терпение. Никак не можем позволить себе, подобно средневековым тиранам, рубить головы направо и налево. Пытаемся воздействовать добром и лаской… вновь проглянул оскал. – Но в то же время наше терпение не безгранично. Я надеюсь, вы достаточно зрелы рассудком, чтобы взвесить как все выгоды, так и все неудобства, проистекающие в первом случае из послушания, во втором – из строптивости… Ну не полагаете же вы всерьез, будто попадете в некое рабство? Да что вы, как раз наоборот! Мы, смело можно сказать, самые свободные существа на свете, потому что руководствуемся лишь своими законами, избавлены от кучи предрассудков и неизбежных ограничений, свойственных простецам. Ну какое же это рабство, Ольга Ивановна?

– Все равно, – сказала Ольга, упрямо вздернув подбородок. – Я категорически не согласна состоять в одной компании с вашими ночными кровососами… а то и, чует мое сердце, кем-нибудь похуже…

– Когда вы ближе познакомитесь с обществом, вы на многое станете смотреть другими глазами. Очень уж недавно вы обрели дар и слишком долго пробыли простецом, потому в вас и говорит ваше убогое человеческое прошлое. Когда вы войдете в наш круг…

– Не имею намерения.

Нащокин вздохнул.

– Ничего, это пройдет… Я, знаете ли, всякого насмотрелся за годы пребывания на нынешнем своем посту и, как уже подчеркивалось, крайне терпим к упрямой и своевольной молодежи. Но, повторяю, терпение мое не безгранично. Если будете упрямствовать… Даже если с вами ничего особенного и не произойдет – что вовсе не факт, – вести жизнь изгоя будет крайне утомительно и тягостно, – он сделал загадочное лицо. – Мало ли что может случиться… Вы ведь вроде бы уже понесли некоторый урон, не правда ли?

Ольга недоумевающе уставилась на него, и вдруг ее осенило: ну конечно, следовало раньше догадаться…

– Так-так… – произнесла она недобро. – Значит, это вы залезли ко мне в сундук и украли…

– Помилуйте, к чему столь неприглядные определения? – безмятежно пожал плечами Нащокин, вовсе не выглядевший пристыженным. – Не украли, а позаимствовали на время. Можно даже сказать, взяли на сохранение. Исключительно до тех пор, пока вы полноправным членом не войдете в нашу семью. Правила, знаете ли… Негоже в одиночку заниматься определенного рода деятельностью или использовать иные предметы – как у простецов считается противозаконным ввозить контрабандой некоторые вещи, так и у нас следует соблюдать правила. Не сомневайтесь, вам все вернут – как только вы после прохождения должных церемоний и принесения определенных клятв войдете на равных в наш круг. И более того, вы обогатитесь новыми знаниями и возможностями, стократ превосходящими ваше скромное провинциальное наследство, – он склонился к ней и доверительно накрыл ее ладонь своей, причем глаза его таращились так, что он вновь стал похож на старого волокиту. – У вас, Ольга Ивановна, признаюсь вам по чести, есть недюжинная сила, нешуточный дар, неплохие задатки, что меня крайне привлекает. Вас смело можно уподобить неограненному алмазу, который в умелых руках превратится в безукоризненный бриллиант…

Последняя фраза прозвучала двусмысленно. Нет уж, подумала Ольга, избави бог от такой чести и такого наставника…

– Могу вам гарантировать, – продолжал Нащокин, скользя взглядом по ее затянутым в облегающие гусарские чикчиры ногам, – что вы займете в обществе не последнее место: существует, знаете ли, и у нас нечто похожее на строгую табель титулов и рангов, мы ведь, повторяю, во многом слепок с большого мира. Можете подняться до нешуточных высот, особенно если будете грамотно выстраивать отношения с облеченными властью…

– Уж не придется ли мне на пути к этим вашим высотам научиться человеческую кровушку пить?

– Далась вам эта кровушка! – досадливо пожал плечами Нащокин. – Это – частность, и не более того, есть среди иных и такие, ну и что? Они своим существованием не должны вас отвращать от вашего жизненного предназначения.

– Честно говоря, я не уверена, что быть с вами – мое жизненное предназначение, – сказала Ольга твердо.

– Ах, Ольга Ивановна, наш разговор все более напоминает пресловутое переливание из пустого в порожнее… Давайте пока что завершим нашу приятную и познавательную беседу. Лучше вам спокойно все обдумать и взвесить. Меня ждут дела, да и вы, как я понимаю, изрядно поглощены разными приятными заботами, ради которых, как мне доподлинно известно, сняли уединенный домик на Васильевском…

– Ага! – воскликнула Ольга. – Еще и это… Уж не ваш ли соглядатай – та тварюшка, что намедни мне в окно таращилась?

– Безобиднейшее создание, посланное навести кое-какие справки. Не принимайте это близко к сердцу. Должен же я был собрать о вас сведения… Обдумайте на досуге все сказанное мною, а потом мы с вами увидимся и поговорим уже более обстоятельно… Да, и вот что еще, – неожиданно строго сказал он. – Позвольте ради вашего же блага сделать предупреждение… Я бы вам категорически отсоветовал крутиться возле персон вроде камергера Вязинского или графа Биллевича, а уж тем более мешаться в их дела. Крайне опасно для скромных существ вроде нас с вами лезть в дела таких персон, весьма, знаете ли, чревато… – он вежливо приподнял безукоризненный цилиндр. – Засим позвольте откланяться. Как только сделаете для себя надлежащие выводы, извольте без церемоний пожаловать в гости, – он подмигнул. – Любым способом, днем либо ночью. Уж я-то, как вы понимаете, ничуть не удивлюсь и не испугаюсь, увидев вас темной ночью у окна верхнего этажа… Всего наилучшего!

Он повернулся и зашагал прочь энергичной молодой походкой, поигрывая тростью с модным серебряным набалдашником в виде крючка. Провожая его взглядом, Ольга попыталась послать вслед нечто вроде вопроса, позволившего бы ей получше понять, что собою представляет сей субъект, каковы его силы и возможности.

Как будто стрела отскочила от прочной кольчуги, даже показалось, что послышался тонкий звон металла о металл, и воздух дрогнул, исказив на миг очертания улицы. Приостановившись, Нащокин обернулся, с ласковой укоризной погрозил Ольге пальцем и вновь направился своей дорогой, безмятежный, уверенный в себе. Многие из прохожих с ним раскланивались.

Ольга еще долго смотрела ему вслед, хмурясь и по дурной привычке прикусив нижнюю губу, как будто это способствовало остроте мышления. Подобные сюрпризы, подумала она, совершенно некстати, поскольку грозят осложнить жизнь…

А впрочем, следует пока что пренебречь этим субъектом и его угрозами. Вряд ли он станет требовать немедленного ответа, как говорится, с ножом у горла. Несколько дней в запасе имеются. А самое главное теперь – дождаться послезавтрашнего дня, когда начнутся большие маневры, и попытаться предпринять что-то в одиночку, коли уж не на кого положиться.

Лень было припоминать подходящую к случаю очередную французскую поговорку Бригадирши, благо и русских предостаточно. Утро вечера мудренее. Перемелется – мука будет.

Конечно, мсье Нащокин без труда отразил ее стрелу – но пущена-то стрела была так, проверки ради. И неизвестно еще, как обернутся дела, если выложиться в полную силу…

Глава вторая

Нежданное наследство и другие хлопоты

Все произошло как нельзя более буднично: седой лакей (не из Вязинок привезенный, здешний) возник перед ней совершенно бесшумно, словно неприкаянный дух (искусство, как раз и свойственное вышколенным пожилым лакеям), и с подобающим почтением сообщил, что его сиятельство изволят просить барышню к себе, и, если у нее нет неотложных дел, генерал хотел бы видеть ее немедленно.

Никаких неотложных дел, которыми можно было бы отговориться, не имелось, и Ольга направилась в генеральский кабинет обуреваемая тревожными мыслями. Как всякий человек, которому найдется что скрывать, особенно когда речь идет о серьезных грешках, она лихорадочно рассуждала: не таит ли неожиданное приглашение чего-то скверного? Начать следовало с того, что само пребывание генерала в доме в такой час было фактом необычным. Чуть ли не с самого приезда в Петербург он дни напролет пропадал по своим военным делам, домой возвращался иногда даже после ужина, а в светских увеселениях участвовал раза два, не более…

О главном он, разумеется, знать не мог, хоть в этом-то Ольга могла быть уверена: понадобилась бы череда совершенно невероятных, невозможных событий, чтобы он проник в тайну. Глупо ведь думать, что нетерпеливый Нащокин, решив не церемониться со строптивой девчонкой, явился к Вязинскому и непринужденно заявил что-нибудь вроде: «Известно ли вашему сиятельству, что ваша воспитанница – самая натуральная колдунья?»

Даже если бы невозможное произошло, кавалер Анны на шее, несомненно, был бы принят за скорбного умом – взгляды генерала на сей предмет досконально известны, он, как человек прогрессивный, передовой и чурающийся всякой «мистики», в колдовство и тому подобные вещи не верит…

Зато он вполне мог дознаться о ее двойной жизни, о том, что она обитает в Петербурге в виде не только барышни из хорошего дома, но и армейского гусара провинциального полка. Как-никак это продолжалось уже более двух недель, в качестве корнета она появлялась на публике столь же часто, как и в своем исконном образе, кто-то мог присмотреться, задуматься, вызнать что-то, сопоставить разрозненные факты и сделать выводы, а потом поделиться с Вязинским сногсшибательной новостью. В конце концов, такое можно допустить. И уж тогда жди грозы: генерал, при всем его либерализме и доброте душевной, воспринял бы этакие сюрпризы крайне отрицательно, и именно потому, что относился к ней, как к родной дочери. Беспристрастно рассуждая, сама она на месте Вязинского на подобные известия о похождениях воспитанницы отреагировала бы со всем гневом.

Если и в самом деле она угадала, следует срочно придумать некие оправдания, вот только какие? Клевета? Ложь? Ошибка, порожденная сходством? Поди сообрази на ходу, как лучше выкрутиться… Или, не мудрствуя, испробовать на нем кое-какие свои умения, чтобы забыл все и никогда более к этой теме не возвращался?

Но это ей представлялось чем-то чертовски непорядочным: в первую очередь оттого, что Ольга относилась к Вязинскому, как к отцу, никогда не забывала, сколько он для нее сделал… Положение – хоть волком вой…

В коридоре второго этажа она столкнулась с шагавшим навстречу (а значит, явно только что покинувшим генеральский кабинет) полковником Кестелем. Почтительно и грациозно, как истинно светский человек, он поклонился, Ольга присела в ответ, и они разошлись. Лицо «чертова куманька» было совершенно бесстрастным, и определить по нему ничего не удалось. Ну ладно, по крайней мере, с этой стороны не следует ждать никаких неприятных сюрпризов… или сейчас ни в чем нельзя быть уверенной?

Она вошла в кабинет, и генерал поднялся навстречу. Ольга уставилась на него, пытаясь определить, в какую сторону повернется дело. От сердца отлегло: Вязинский ничуть не выглядел гневным и суровым, настроенным дать ветреной девчонке серьезную взбучку. Уж Ольга-то, помнившая его с тех самых пор, как осознала себя, изучила его характер досконально. Скорее уж он выглядел расстроенным и даже сконфуженным, но вот гнева не было ни капли…

Опустившись в кресло, она постаралась придать своему лицу выражение самое равнодушное и будничное. Ей пришло в голову, что генерал вдобавок ко всему выглядит невероятно уставшим, даже измотанным, словно не спал несколько суток или был с головой погружен в какие-то серьезные хлопоты.

«Ну конечно, – тут же подумала она. – Эти на него наверняка давят, времени осталось всего ничего, до послезавтрашнего дня… и ничем нельзя помочь. Никакую помощь не примет, потому что не поверит истине…»

Генерал не отрывал взгляда от полированной столешницы из палисандрового дерева. Стол был пуст – ни единой бумаги, ничего, что бы свидетельствовало о занятиях делами. А судя по тому, что был пуст и круглый столик по левую руку, генерал не предложил Кестелю и бокала вина – что для него, радушного хлебосола, было довольно странно…

– Оленька… – наконец произнес генерал с явной нерешительностью. – Я долго думал, прежде чем начать этот разговор…

Ольга успокоилась окончательно: этот тон и выражение лица неопровержимо свидетельствовали, что о ее похождениях генералу ничегошеньки не известно: ох, не так он держался, когда собирался кого-то распекать…

– Я думал очень долго, колебался и все же решил в конце концов… Ты уже достаточно взрослая, и у меня нет причин сомневаться в твоем уме и воле…

Ободрившаяся Ольга сказала вежливо:

– Звучит очень загадочно, Андрей Дмитриевич.

Генерал поднял на нее чуть ли не страдальческие глаза, какое-то время колебался, но потом решительно взмахнул рукой с видом человека, поставившего все на карту:

– Да, пожалуй, не заводить этого разговора выйдет хуже, чем все же его начать… Тем более что дело не в одних словах… – он выпрямился, определенно взяв себя в руки, его голос зазвучал тверже и решительнее. – Оля, я думаю, что тебе давно уже хотелось бы узнать о своих родителях…

– Безусловно, – мгновенно ответила Ольга. – Должна же я знать, в чем тут секрет! Или это, как шептались, что-то настолько позорное…

В глазах генерала сверкнула молния:

– И кто же изволил шептаться?

– Я уже и не помню, честное слово, – сказала Ольга насколько могла убедительнее. – Давным-давно, в раннем детстве были какие-то пересуды, но прошло столько времени… Право же, я не помню.

– Ну хорошо… – как человек, уже принявший решение, генерал теперь держался совершенно иначе – решительно и уверенно. – Не будем вспоминать старые сплетни. Однако… Ты уверена, что хочешь знать?

Ольга сказала чистейшую правду:

– Иногда мне кажется, что я ничего другого в жизни и не хотела сильнее.

И твердо выдержала его испытующий взгляд.

– Ну что же… – вздохнул генерал. – Признаюсь честно: я колебался еще и оттого, что никакой ясности внести не могу. А способен лишь добавить загадок.

– Как такое может быть?

– Вот представь себе, и может, Оленька, – слабо усмехнулся генерал. – О твоих родителях я, скажу сразу, не могу сообщить ничего плохого или позорного. Зато странного – хоть отбавляй. Собственно говоря, если рассуждать строго, в соответствии с логикой, нет никаких доказательств того, что твоими родителями были именно они…

– Вы говорите загадками, – тихо сказала Ольга.

Генерал улыбнулся еще более вымученно:

– Ну, а что прикажешь делать, если вся эта история – одна сплошная загадка? Будь ты обыкновенным подкидышем, которого нерадивая матушка подбросила к дверям богатого дома, все обстояло бы проще. Загадка оставалась бы, но крохотная, совершенно будничная, рядовая. А так…

Он замолчал. Ольга терпеливо ждала. Что-то привлекло ее внимание в окружающей обстановке, и она, не поворачивая головы, краешком глаза разглядывала то, что видела на стене, под самым потолком: там, пониже лепнины, идущей по периметру комнаты, колыхались (при полном и совершеннейшем безветрии в помещении, где неоткуда взяться сквозняку) черные, полупрозрачные клочья, смахивавшие то ли на обрывки грязных кружев, то ли на порванную паутину. Ольга ощутила неприятный укол в оба виска и тут же сообразила, в чем дело: эти загадочные образы, не видимые никому из обычных людей (уж это несомненно), свидетельствовали, что совсем недавно в ход были пущены некие черные умения. И виновных, похоже, не следует искать слишком далеко. Подозреваемые имеются в непосредственной близости и прекрасно ей известны по именам… Вот, значит, какой оборот принимают дела… На генерала давят уже не одними человеческими приемами… Что же делать – если вообще можно что-то сделать?!

– Это была самая обычная охота, – начал генерал, и Ольга мгновенно обратилась в слух, отвернувшись от причудливых черных фестонов, не представлявших сейчас никакой опасности. – На волка, в стороне Синявинских бочагов. Стояла поздняя осень, все проходило как обычно. Данила вырвался вперед с парой егерей, мы потеряли его из виду, помчались следом и… наткнулись на два мертвых тела на поляне, возле Синявинского дуба. Ты его наверняка хорошо знаешь…

Ольга кивнула: ну разумеется, одно из мест сбора во время всех трех охот, в которых она участвовала.

– Мужчина и женщина, – продолжал генерал. – Не стоило бы упоминать таких деталей, но куда же денешься… Все вокруг было в крови, а оба тела изуродованы так, словно дрались не с представителями человеческого рода, а с диким зверьем. Я военный, со мной были опытные охотники, так что все мы потом пришли к одному выводу: такие раны могли нанести только звери, которые должны были исчезнуть буквально за миг до нашего появления, – кровь выглядела совсем свежей. Данила уверял потом, будто и в самом деле видел целую стаю каких-то странных зверей, исчезнувших при его появлении так, будто они в воздухе растаяли, но я ему никогда не верил. Не верую я во всевозможную мистику. Однако это – загадка. Что это были за звери, так и осталось непонятным: ни шерсти, ни следов мы там не обнаружили…

– А ведь должны были остаться если не шерстинки, то уж по крайней мере следы… – задумчиво произнесла Ольга.

– Вот именно, – кивнул генерал. – Но я же говорю: вся эта история – одна сплошная загадка. От кого-то, несомненно, покойный ожесточенно защищался, он все еще сжимал в руке окровавленный меч…

– Меч?

– Именно что меч, – сказал генерал. – Совершенно средневекового вида. И ножны на поясе имелись. Одежда на мертвецах была изодрана в клочья, но все равно можно было определить, что она не похожа на обычную. А впрочем… Мы их особенно и не разглядывали, лишь убедились, что они мертвы. Потому что рядом оказалось кое-что, требующее внимания в первую очередь. Точнее, кое-кто…

Воцарилось долгое молчание, во время которого Ольга могла убедиться, что черные клочья полупрозрачного вонючего (но не в обыденном человеческом смысле) «тумана» по-прежнему болтаются под самым потолком. Потом, побледнев, она сказала:

– Я вас правильно поняла…

– Совершенно верно, – кивнул генерал. – Мы услышали детский плач… Под корнями дуба лежал младенец, в самом обыкновенном покрывале, синем, кажется, атласном. Оно и сейчас, быть может, пылится где-нибудь в дальнем чулане, но, уверяю тебя, в нем нет ничего странного или необыкновенного: обычнейший кусок синего атласа, такой можно встретить в любой лавке. Атлас был безукоризненно чистым, а младенец… а ты, как очень быстро выяснилось, – совершенно невредима.

– А дальше?

– Вот, собственно, и все, – сказал генерал. – Почти… Хотя странности на этом не кончились. Охота, разумеется, была сорвана – кто бы продолжал гнать волка после такого… Егеря рассыпались по окрестностям, но никаких невиданных зверей не обнаружили. Тебя увезли в имение. А мертвые тела исчезли, необъяснимо и таинственно. Я распорядился, вернувшись в Вязинки, послать за ними телегу: во-первых, мертвые, кто бы они ни были, заслуживают христианского погребения, во-вторых, речь безусловно шла о насильственной смерти в моих землях и требовалось незамедлительное полицейское расследование. Но посланные тел уже не нашли. Клялись и божились, что возле дуба ничего не было: ни мертвых тел, ни крови, ни каких бы то ни было предметов. Туда опять был послан Данила с егерями, но и они ничего не нашли. А полицейское расследование опять-таки ни к чему не привело: ни одна живая душа не видела в окрестностях никаких странно выглядевших чужаков и уж тем более непонятных зверей. Ну, а ты, как легко догадаться, никакой ясности в происшедшее внести не могла, поскольку полугодовалый примерно младенец на такое не способен… Осмотревшие тебя доктора разводили руками и заверяли, что перед ними – самый обыкновенный младенец примерно полугода от роду, без малейших увечий или признаков дурного обращения, в котором таинственного не больше, чем в сапоге или стуле. Вот и все почти. Мы так больше ничего нового и не узнали, постепенно об этом происшествии перестали болтать. Какой смысл, если имеешь дело с совершеннейшей загадкой? Шли годы, а в тебе так и не появилось ничего загадочного или отличавшего от обычных детей. Просто-напросто – неведомо откуда взявшийся младенец, и не более того. Даже это ничего странного в себе не таит, – генерал выдвинул ящик стола и положил перед Ольгой какую-то вещицу. – Его у тебя сняли с шеи, а теперь, сдается мне, самое время вернуть…

Действительно, в украшении на филигранной работы цепочке не было ровным счетом ничего необычного: всего-навсего плоский медальон с синим камнем посередине. Никакой особой изысканности – разве что с лицевой стороны, где камень, по краю медальона нанесен чеканный узор, но весьма простой, из нехитрых завитушек. Судя по весу и виду, и медальон, и цепочка были золотыми.

– Золото, – сказал генерал, словно угадав ее мысли. – Ювелир это утверждал со всей определенностью. Правда, не нашлось ни пробирного клейма, ни клейма мастера, но это, несомненно, золото. Вот камень он не опознал. Уверял, что это, безусловно, не стекло, но точнее определить не сумел, что его, как серьезного знатока самоцветов, весьма раздосадовало. – Заметив движение Ольги, генерал сказал: – Нет, не открывается, мы пытались… Вроде бы и имеются крохотные петельки, но ювелир, как ни бился, открыть не смог, значит, медальон литой. И уж безусловно велик для того, чтобы вешать его на шею крохотному ребенку, по размерам подходит исключительно для взрослого человека… Ну, вот и все. Я понимаю, что мой рассказ тебя к разгадке не продвинет ни на шаг, но что поделать, если я знаю ровно столько, сколько сейчас рассказал, и никто не знает больше…

– Я вам и за это очень благодарна, – сказала Ольга, разглядывая изящную вещицу. – Но почему вы молчали раньше?

– Сам не знаю. Быть может, не хотел тебя огорчать. Ну что тебе эта загадочная история дает?

– Эта история? Саму себя. – Ольга печально усмехнулась. – По крайней мере я теперь совершенно точно знаю, откуда взялась, – пусть даже обстоятельства предельно загадочны. Это все же лучше, по-моему, чем полная неизвестность… Я могу забрать медальон?

– Ну разумеется, коли уж он твой… С уверенностью можно сказать только то, что под дубом нашли тебя и что медальон этот был у тебя на шее.

– Я пойду, с вашего позволения? Хочется побыть в одиночестве и подумать…

– Да, кончено.

Ольга была уже на полпути к двери, когда услышала голос генерала:

– Подожди…

Она вопросительно обернулась. Генерал быстро шел к ней, как-то странно дергая растопыренными пальцами стоячий, расшитый жестким золотым шитьем воротник повседневного мундира.

– Странно, – сказал он. – Камень в точности такого цвета, как твои глаза. Совершенно…

– Пожалуй, – сказала Ольга, разглядывая камень – Насколько я могу судить по своему отражению в зеркале…

– Точно тебе говорю, – произнес генерал новым, незнакомым голосом. – Совершенно как твои глаза. Твои глаза, синие, как небо, я готов смотреть в них…

В следующий миг он вдруг крепко обхватил Ольгу и прижал к себе так, что ее больно царапнули орденские звезды. Она была настолько ошарашена, что даже не пыталась вырываться. Замерла в объятиях, больше напоминавших медвежью хватку. Руки генерала зашарили по ее телу грубо, с невероятной развязностью, а в ушах звучал чужой, никогда не слышанный прежде голос:

– Сколько можно? Я устал на тебя смотреть и ничего не предпринимать, красавица моя… Ложись, будь умницей…

Не разжимая стальных объятий, генерал попытался опустить девушку на ковер, и тут-то Ольга опомнилась, собрала все силы. Глянула через плечо генерала и поневоле ахнула: в огромном зеркале, напротив которого они оказались, она увидела нечто черное, сморщенно-сухопарое, напоминавшее гротескно искаженную человеческую фигуру, словно составленную из черных корявых палочек или пучков горелых, покрытых копотью веток. Именно эта фигура, тесно прижавшись к генералу и охватив его запястья чем-то напоминавшим скрюченные пальцы, будто управляла всеми движениями Вязинского, а черный шар, заменявший этой твари голову, склонился так, словно черная фигура нашептывала что-то генералу на ухо: ну да, в нижней части шара виднелся горизонтальный разрез, кривящийся точно шепчущий рот…

– Ковер достаточно мягок, – звучал в ушах Ольги чужой голос. – Не упрямься, прелесть моя…

Фестоны черного «тумана» качались уже над самой головой генерала, словно намереваясь оплести его сплошным коконом…

Не рассуждая и не колеблясь, Ольга нанесла удар. Не по генералу, разумеется, а по той непонятной фигуре, что управляла им, как кукольник марионеткой. Что-то звонко лопнуло – причем обычный человек этих звуков ни за что не услышал бы. Черная фигура разлетелась во все стороны вихрем вертящихся сучьев, вихрь закрутился воронкой, метнулся к потолку и втянулся в него, истаивая на глазах, а бахромчатая пелена черного «тумана» вмиг растаяла. Не самая изощренная придумка ее заклятых друзей, не самое могучее создание… Плотно же они обложили Вязинского…

Отскочив на шаг, Ольга моментально привела платье в порядок, чтобы избежать недоразумений и недоуменных вопросов. Генерал, прикрыв глаза рукой, слегка пошатывался. Когда он убрал ладонь от лица, по его взгляду стало ясно, что он ничегошеньки не помнит.

– Право, пора отдохнуть… – пробормотал он. – Нечто вроде удара апоплексии, честное слово… Оленька, можешь идти, мне что-то муторно…

– Да, разумеется, – пробормотала она и быстренько выскользнула в коридор.

Бесполезно было и пытаться еще раз завести с ним откровенный разговор – не поверит, не поймет, поднимет на смех, в конце концов рассердится не на шутку… Бесполезно. Ну ладно, будем надеяться, что послезавтра они от него отстанут, потому что уже не будет смысла…

Вернувшись в свою комнату, Ольга села за столик и долго смотрела в окно, не в силах ни о чем размышлять. Но понемногу мысли пришли в порядок, и она смогла всерьез обдумать разговор с князем. Вязинский был прав: неизвестно еще, облегчил ли он жизнь его рассказ или добавил лишних переживаний – из-за совершеннейшей загадочности случившегося. Правда, в отличие от князя, она верила, что некие звери, непонятные твари там все же были, а не привиделись егерю из-за неумеренного потребления горячительных. Уж ей-то да не поверить… Это не выдумка и не видение, а всего-навсего кусочек иной жизни, на миг ставший доступным обычным людям. Звери исчезли, трупы исчезли, а малышка… а она осталась.

Интересно, а если вернуться в Вязино, отправиться в те места и попытаться там что-то высмотреть? Но стоит ли? Строго говоря, не было никаких оснований считать мужчину и женщину, убитых неизвестными тварями, ее родителями. Они могли нести младенца… чужого младенца, выполняя чье-то поручение. Наконец, они могли оказаться и похитителями малышки, а вот «звери», наоборот, неким полицейским отрядом, посланным вдогонку за злоумышленниками: в ином мире все возможно, и не стоит оценивать загадочную историю по меркам мира этого…

Ольга задумчиво подняла к глазам руку, и перед ее лицом закачался таинственный медальон. Синий камень и в самом деле чрезвычайно подобен был цветом ее глазам – впрочем, то же самое наверняка можно сказать о паре тысяч других синеглазых жительниц Петербурга, глаза у нее вовсе не какого-то диковинного оттенка, просто синие и все…

Строго говоря, строго говоря… Нет уверенности, что медальон этот Ольге принадлежал в бытность ее младенчиком: во-первых, по размерам годится для взрослого, а во-вторых, мало ли почему его могли повесить ребенку на шею…

Сосредоточившись, с величайшей осторожностью – неизвестно еще, чем могла оказаться эта изящная драгоценная вещица, – Ольга попыталась узреть ее суть, подобно тому, как слепой осторожно прикасается кончиками пальцев к возникшему перед ним предмету.

Ничего не произошло, и она решилась усилить напор, уже с намерением проникнуть внутрь.

Ровным счетом ничего. Медальон не защищался (как это порой случается с магическими предметами, крайне жестко отзывающимися на попытку их понять), но и разгадать себя не давал. Нечто непонятное. Указательным пальцем правой руки Ольга машинально, сама не зная зачем, нажала на то место, где обычно располагалась кнопочка, открывающая медальоны.

Медальон распахнулся. От неожиданности Ольга отпрянула, хотела даже отбросить украшение, но пальцы запутались в цепочке.

Медальон размеренно покачивался, вертелся на цепочке вокруг собственной оси, раскрытый на две аккуратных овальных половиночки. И там, внутри…

Она присмотрелась – издали, опасаясь все же подносить украшение к самому лицу. Левая сторона никакой загадки собою не представляла: она была выложена внутри нежно-голубой эмалью… или непрозрачным стеклом? Приятный и для глаз, и для души цвет ясного неба – безмятежного, не омраченного ни единой тучкой. Зато другая сторона…

О, здесь все выглядело по-другому… Ободренная полным отсутствием каких бы то ни было враждебных (и вообще магических) поползновений со стороны медальона, Ольга придержала его двумя пальцами, чтобы он перестал вертеться, как флюгер в непогоду, и поднесла к глазам.

И поневоле залюбовалась. Перед ней оказалось словно бы крохотное овальное окошечко, за которым ясно и четко рисовалась непроницаемая чернота ночного неба, и в этом угольно-черном мраке сверкали крохотные, с острие иголки, огоньки (быть может, звезды) – больше всего ослепительно-белых, но видны и синие, алые, желтые… Огоньки складывались в светящиеся комочки, изящные кривые линии. Ольга смотрела на них как завороженная – и ей понемногу стало казаться, что миниатюрный кусочек ночного неба находится в неспешном, но заметном движении: как бы поворачивается, меняя очертания звездных скоплений… Вот мелькнула изумрудно-зеленая звездочка, каких прежде не было, в сопровождении превышавшего ее размерами кроваво-красного колючего огонька…

А потом стало казаться, что в ушах звучит едва слышная музыка, долетевший неведомо из какого далека серебряный перебор гитарных струн.

Ольга поторопилась захлопнуть медальон – с подобными предметами следует обращаться очень осторожно, если не знаешь, что у тебя в руках.

Потом она уже уверенно прикоснулась пальцем к тому же месту – и медальон вновь исправно раскрылся, с механическим послушанием обычной ювелирной безделушки. Все оставалось по-прежнему – слева красовался синий эмалевый (или все же стеклянный?) овал, справа посверкивали причудливые россыпи разноцветных звездочек на фоне ночного мрака. И еще раз… И еще… Створки всякий раз послушно распахивались.

Так, а это… Ольга присмотрелась. Синий овал, от которого она уже не рассчитывала дождаться сюрпризов, вдруг изменился: в правом верхнем углу, явственно различимые, появились черные пятна, будто выползшие из-под тонкого золотого ободка – некое подобие густых чернильных клякс. Расплываясь, они выросли в размерах, захватив примерно треть синевы, а потом отступили назад к ободку и исчезли.

Со всей осторожностью, неведомо чего ожидая, Ольга потрогала кончиком указательного пальца синий овал. Ощущения оказались именно такими, какие бывают при прикосновении к чистой и гладкой поверхности эмали или стекла. Когда она отняла палец, никаких следов на безукоризненной синеве не осталось.

Ободренная, Ольга потрогала другую половинку медальона – на этот раз поднося палец гораздо медленнее и далеко не сразу решившись коснуться: полное впечатление, что там нет никакой «поверхности», что это и в самом деле крохотное окошечко, ведущее в иные миры… Палец замер, будто наткнувшись на чудесным образом затвердевший воздух…

Пробовать во второй раз она не решилась. Звездочки безмятежно сияли во мраке, едва заметно перемещаясь, не похоже было, чтобы прикосновение пальца как-то нарушило картину. И то ладно. Не стоит рисковать, чтобы не оказаться в положении незадачливого ученика чародея из старой сказки – от какового Ольга, собственно, недалеко ушла, несмотря на первые успехи.

Услышав, как поворачивается дверная ручка, она торопливо выдвинула ящик туалетного столика, бросила туда медальон и повернулась к двери с самым безмятежным видом. Только Татьяна могла войти к ней без стука, запросто, но все равно, не до лишних вопросов…

Это и в самом деле была Татьяна, полностью одетая для выхода, и Ольга поймала себя на том, что платье названой сестрички ей незнакомо: за время петербургской жизни они как-то отдалились друг от друга – учитывая напряженную двойную жизнь Ольги, ничего удивительного, но ей стало всерьез казаться, что и у Татьяны появилась какая-то другая жизнь. От нее, определенно, веяло тайной, уж это-то Ольга в нынешнем своем положении угадать могла легко…

– Ну наконец-то я тебя застала, – сказала Татьяна, усаживаясь. – Кто бы мог подумать, что тебя так закружит вихрь светских удовольствий… Добрых дней пять не виделись, правда?

– Пожалуй, – сказала Ольга, все более убеждаясь, что не ошиблась. – Но вихрь сей не одну меня закружил, сдается…

– Ну, это же Петербург…

– Однако что-то я не слышу в твоем голосе особой радости. И в глазах счастья не вижу… Или у тебя теперь есть секреты даже от меня?

«А у меня вот есть», – подумала она с некоторой грустью. И ничего тут не поделаешь, есть вещи, в которые не поверит даже человек, знающей тебя всю сознательную жизнь, как и ты его…

– Ну что ты, – сказала Татьяна. – Не может быть таких секретов. Мне просто грустно. Оттого, что этот город, чащоба каменная, не дает и десятой доли той свободы, какой мы располагали в вязинской глуши…

Внимательно присмотревшись к ней, Ольга покачала головой с понимающим видом: тут даже не требовалось колдовского умения, просто достаточно знать подругу…

– Ах, вот оно что, – продолжала Ольга, улыбаясь во весь рот. – Если я правильно истолковала твой загадочный вид, появился некий рыцарь…

– Угадала.

– И он тебе настолько пришелся по нраву, что ты не прочь с ним увидеться так… как мы, бесшабашные девицы, себе это порой позволяли в глуши?

– Снова угадала, сущая колдунья… – Татьяна печально вздохнула. – Он меня настолько покорил, что я сама теперь не прочь его покорить…

– Я его видела?

– Нарумов. Конногвардеец.

Ольга напряглась, старательно перебирая в памяти молодых людей.

– Ну как же, бал у Мамоновых… – наконец кивнула она. – Мои поздравления. Приятный молодой человек, оч-чень недурен… И, между нами, двумя благонравными барышнями из хорошего дома, не грех бы полюбопытствовать, насколько он… предприимчив, а?

Вид у Татьяны был грустный донельзя, сейчас она могла бы позировать скульптору, ваяющему аллегорическое изображение Скорби.

– Подсказал бы кто, как осуществить это нереальное предприятие, – сказала она печально. – Здесь Петербург, Олюшка. С порядками, заведенными раз и навсегда. Категорически не принято пускаться в некие эскапады, если перед тобой – девица. Боюсь, даже если я сама изложу ему суть своих желаний в самых недвусмысленных выражениях, он от меня в окошко выпрыгнет – у здешних дурачков этикет в крови циркулирует… А выходить за него замуж мне нисколечко не хочется – не настолько далеко мои помыслы простираются, они гораздо приземленнее… Это какой-то тупик.

– Да нет тут никакого тупика, – сказала Ольга, не особенно и раздумывая. – Наоборот. Есть волшебное слово, способное в мгновенье ока сделать из любого светского опасливого кавалера образец предприимчивости…

– Шутишь?

– Нисколечко, – воскликнула Ольга. – И, что самое смешное, слово это краткое, совершенно не трудное в чтении и произношении… Звучит оно следующим образом: вдова.

– Ничего не понимаю…

– Сейчас поймешь, – сказала Ольга. – Я не отвлеченно рассуждаю, а по собственному опыту знаю, насколько это слово волшебно. И не скрывать же его от самой близкой подруги…

…Вот так и получилось, что спустя час после этого разговора на Моховой, в квартиру, занимаемую бравым конногвардейцем Нарумовым, постучался не менее бравый корнет провинциального гусарского полка и был принят хозяином сразу – хотя за светской вежливостью Нарумова все же читалось легкое удивление, вызванное визитом совершенно незнакомого офицера.

– Любезный поручик, – сказала Ольга решительно. – Я понимаю, что вас удивил визит незнакомца, но дело у меня к вам безотлагательное. Не стану вас интриговать, начну с сути. Речь пойдет о княжне Татьяне Андреевне Вязинской…

Хозяин переменился моментально.

Он так и не снял маску хладнокровного светского человека, привыкшего не показывать своих чувств, но голос стал чуточку суше, а взгляд чуточку неприязненнее.

– Вы полагаете, молодой человек, что у вас есть какое-то право говорить со мной о княжне? Или вы посланы кем-то третьим, который…

Ольга поначалу опешила, но быстро сообразила, в чем дело, и рассмеялась:

– О господи, вы решили… Нет, ни о каком вызове на дуэль и речи нет. Совсем наоборот, я бы рискнул сказать… Позвольте представиться: корнет Ярчевский, Олег Петрович. Дальний родственник Татьяны Андреевны по материнской линии. У нас очень отдаленное и запутанное родство, и потому, с вашего позволения, я не стану вдаваться в подробности. Каковые, собственно, вас и не должны интересовать… Так вот, господин поручик, дело рисуется следующим образом…

Еще примерно через полчаса корнет Ярчевский покинул квартиру, будучи уже лучшим другом конногвардейского поручика Нарумова, пребывавшего сейчас, несомненно, в полной ошарашенности, но в сочетании с самыми лучезарными надеждами. Все было в порядке, волшебное слово, уже однажды опробованное на некоем служителе муз, произвело и на блестящего конногвардейца столь же незамедлительное действие. Все складывалось наилучшим образом.

А поскольку день близился к вечеру, Ольга, остановив извозчика, велела ему ехать на Васильевский.

Глава третья

Как допрашивают пленных в Петербурге

Тонкий стеклянный звон моментально вырвал ее из полудремы – Ольга уселась в уютном кресле возле окна, справедливо рассудив, что дичь вовсе не обязательно должна клюнуть именно сегодня, да и прикорнула. Вскочив на ноги, она прижалась лбом к прохладному стеклу, удовлетворенно хмыкнула и обеими руками распахнула легко поддавшиеся створки, впустив внутрь зябкую ночную прохладу.

Внизу, в нескольких аршинах от стены, меж домом и забором слабо светившиеся пересечения линий, напоминавшие то ли рыбачью сеть, то ли паутину (и то, и другое сравнение было как нельзя более уместным) моментально лишилось прежнего геометрического благолепия и неподвижности. Линии, не видимые ни одному обычному человеку, растянулись, деформировались, сплелись в сплошной зеленый комок, который энергичнейшим образом дергался, подпрыгивал, бился и перекатывался.

Ловушка оказалась надежной, несмотря на отчаяную борьбу угодившего в нее существа. Клубок так и не дал слабины, не порвался. Отсюда проистекало, что угодившая в западню дичь не может похвастать особенным могуществом и уж безусловно уступает Ольге по своим возможностям…

Стоя у распахнутого окна, девушка вытянула руки, прихватила пальцами концы ниточки и принялась неспешно, осторожненько ее выбирать. Сразу же почувствовала явное сопротивление: добыче не хотелось в дом, клубок метался так, что вот-вот, казалось, порвет магические «паутинки» и удерет восвояси. Ольге приходилось в Вязинках ловить рыбу, особого интереса к этой забаве она не питала, но кое-какому мастерству обучилась, а потому поступила точь-в-точь как опытный рыбак: выпустила ниточку, позволив улову перетянуть к себе примерно с пол-аршина, а потом резко дернула и еще раз. Добыча сразу оказалась гораздо ближе к окну. Дело налаживалось. Закусив в азарте кончик языка, Ольга аккуратненько вываживала то, что угодило в сеть. Как оно ни билось и ни выдиралось, поделать ничего не могло. Вот клубок уже не на земле бьется, а поднялся в воздух, достиг уровня подоконника второго этажа, где находилась Ольга, рванулся, отчаянным усилием выгадал пол-аршина – и тут же после очередного резкого рывка расстался с мимолетным завоеванием. Вот клубок уже напротив окна, на прямой линии… Медленно отступая в глубь комнаты, Ольга тянула его внутрь.

В конце концов он шмякнулся на пол, подпрыгнул пару раз, словно мячик, и замер неподвижно. Плавными, осторожными движениями Ольга принялась сматывать с клубка лишнее. Показалось нечто напоминавшее хвост, затем она узрела крохотную, четырехпалую тонкую лапку, попытавшуюся самостоятельно освободиться от пут, – что, впрочем, успеха не имело. Пора было знакомиться.

Крепко ухватив магическую паутинку одной рукой, Ольга резким движением выбросила вперед другую – и клубок оказался заключен в некое подобие большой птичьей клетки, напоминающей перевернутую корзину с плоским донышком, плотно сплетенную из желтоватых светящихся линий.

Теперь паутинка была не нужна, Ольга смотала ее в клубок и отбросила, и он за ненадобностью растаял в воздухе. Движением пальцев она зажгла на столике свечи в шандале на шесть рожков, опустилась в кресло и с чувством исполненного долга принялась разглядывать, что же такое изловила.

В клетке настороженно присело на корточки этакое мохнатое существо размером с небольшую кошку. Мех казался темно-серым, наподобие мышиного, только не лежал гладко, а торчал во все стороны, наличествовал ярко выраженный хвостик, который Ольга уже рассмотрела ранее, лапки походили скорее на человеческие ручки без видимых когтей, а вот с мордой все обстояло пока что непонятно – она так заросла шерстью, что виднелись только глаза-плошки и светлая пуговка носа. Рожек точно не было. Насколько Ольга могла судить по первым наблюдениям, к существам из того мира, который за неимением лучшего определения принято называть потусторонним, тварюшка не имеет никакого отношения. Она была отсюда, с этой стороны, столь же плотская, материальная, чуть ли не будничная, как сама девушка, как старая кадка у ворот, как это кресло.

Существо вскочило на задние лапки, растопырило передние – видимо, пытаясь придать себе грозный вид, – распушило шерсть, сверкнуло зеленоватыми глазами-плошками, испустило угрожающий (но крайне писклявый) вопль… и неожиданно метнуло из пальчиков веер синих искр. Но искры за пределы клетки не проникли, а, словно бы отразившись от ее «прутьев», дождем хлынули внутрь. И, должно быть, чувствительно то ли обожгли, то ли ужалили саму тварюшку, очень уж естественно она взвизгнула, подпрыгнула, хлопая себя ручками по бокам, чтобы погасить запутавшиеся в шерсти искры. Донесся запашок паленого, существо опустило ручки, понурилось.

– Успокоился, гостенек дорогой? – спокойно спросила Ольга. – Или вы, может, гостья, как вас там?

– Что, рассмотреть не можешь? – огрызнулось создание вполне внятным и членораздельным, разве что тоненьким голосочком. – Это ты тут гостья, а я в здешних местах жил, когда вы еще и не собирались дома громоздить…

– Ах, простите, сударь, – сказала Ольга светским тоном. – Кто ж ведал о вашем старшинстве… Только, как бы там ни было, но в данный момент именно я это строение арендую, в связи с чем пользуюсь определенными правами, в том числе и недопущения в мои владения посторонних. О чем сделаны соответствующие записи в шнурованных книгах и соответствующим чиновником удостоверены. Согласно установлениям Российской империи касательно найма обитаемых строений. Ежели желаете, можете, конечно, оспорить в суде или у полиции, но сомневаюсь, чтобы вам свезло…

– Ехидна, – печально пропищало создание. – Я в ваши присутствия не ходок, чего ж издеваться-то?

– Я не издеваюсь, а иронизирую, это большая разница, – наставительно сказала Ольга. – Короче говоря, плевала я на твое старшинство с высокой колокольни. Что по человеческим законам, что по другим, это – мои владения, пусть и временные. И мне категорически не по вкусу, когда кто бы то ни было нарушает границы… достаточно ясно и недвусмысленно обозначенные забором, в котором ни одна доска не нарушена, а калитка с воротами заперты, я сама проверяла. Имеете ли, сударь, что сказать в свое оправдание?

– Отпусти меня.

– Ишь, чего захотел! – усмехнулась Ольга. – Я все это только для того и затевала, чтобы полюбоваться на твою мохнатую рожу, а потом отпустить восвояси. Может, тебя еще угостить бисквитами с прохладительным, а то и рюмочку поднести напоследок? Я сегодня гостей не ждала и вкусностей не запасла, уж не посетуй…

– Что я тебе сделал?

– Говорю же, нарушил границы чужого владения. С заранее обдуманным намерением.

– Случайно, из любопытства… Дом так долго стоял бесхозный, что мне стало интересно…

– Убедительно звучит, – сказала Ольга. – Честнейшим голосом произнесено, без тени фальши… Вот только, гостенек любезный, мне не далее как сегодня днем некий обаятельный господин по фамилии Нащокин признался, что отправлял сюда соглядатая. А поскольку никто другой, кроме тебя, мне на глаза не попался, я невеликим своим умишком поспешила рассудить, что ты тот самый соглядатай и есть… Ну какое в этом случае с тобой может быть галантерейное обращение? С соглядатаем-то, пойманном на горячем?

– Скотина…

– Будешь хамить – накажу, – деловым тоном сообщила Ольга.

– Да я не в твой адрес, – огрызнулось существо. – Я про него. Повелитель самозваный, чтоб его вывернуло… Сначала пугал и принуждал, а потом выдал…

– Сопротивляться надо было, – сказала Ольга. – Что, у тебя нет ни капли собственного достоинства?

– Да навалом! – саркастически протянуло существо. – Из ушей брызжет! Можно подумать, я ему могу высказывать собственные претензии и иметь свои желания, отличные от евонных… Ты что, новенькая? – Существо зашевелило носом, словно принюхиваясь, шумно и старательно. – Ага-ага, то-то и усердия не по разуму… Новичком шибает за три версты… Не наигралась еще? Ну что я тебе сделал? Отпусти, тут жжется…

– Не сдохнешь, я полагаю, – решительно сказала Ольга. Чуть подумав, продолжила вкрадчиво: – А не скажешь ли, гость дорогой, как твое честное имечко? Неудобно как-то получается: беседуем по душам, как старые добрые приятели, а я и понятия не имею, как тебя звать-величать…

Краем глаза она поглядывала в окно, да и другие чувства не оставляла в праздности. Пойманное ею существо, пусть Ольга слабо себе представляла, с кем именно встретилась, все же никакой угрозы не представляло по причине своей незначительности – уж это-то она могла определить. Но следом мог пожаловать и кто-нибудь посерьезнее, поопаснее…

– Ишь чего захотела! – фыркнуло создание. – Имя ей подавай… А потом, зная имя, ты из меня веревки будешь вить, как некоторые?

Рассердившись было, что ее хитрость моментально разоблачили, Ольга вдруг придумала великолепнейшую каверзу. Что-то ей назойливо шептало: умом подобные не блещут…

– Успокойся, – сказала она. – Мне просто было интересно, скажешь ты сам или начнешь кочевряжиться. Ты, бедненький, этого не знал, но господин Нащокин был настолько откровенен, что тогда же мне твое имечко назвал…

– Прохвост! – возмущенно ахнуло создание.

– Совершенно с тобой согласна.

– Мерзавец!

– Как говорится, в яблочко… – сочувственно кивнула Ольга. – Ну кто бы сомневался…

– Он так и сказал – «Нимми-Нот»?

Загадочно улыбаясь, Ольга помедлила с ответом, потом решила рискнуть. Убрала одним движением клетку и, прежде чем ошарашенная тварь успела осознать изменения и предпринять что-либо к собственной выгоде, вытянула руку:

– Живо сюда, Нимми-Нот!

Она готова была вмиг либо накрыть незваного гостя клеткой, либо, если он окажется проворнее, закрыть окна «решетками», но партия была и без того выиграна: мохнатый Нимми-Нот поплелся к ней на задних лапках, остановился в шаге от кресла и, понурив голову, печально поинтересовался:

– Чего изволите?

Ольга окончательно уверилась, что победила, – влип, дуралей, по собственному тугодумию…

– Ты совершенно прав, – сказала она. – Можно сказать, я новенькая. Но даже мне теперь понятно, что, если ты вздумаешь удрать, я тебя, зная твое имя, быстренько верну назад, и ничего хорошего тебя в этом случае не ожидает…

– Знаю, – уныло отозвался Нимми-Нот.

– Приятно иметь дело с умным собеседником… – сказала Ольга. – Так что же, поговорим свободно и непринужденно? Коли уж, прости за циничную откровенность, деваться тебе все равно некуда, друг мой Нимми-Нот?

– Куда денешься… – проворчал тот. – Опять началось… Тебе что нужно – клады? Или кому-нибудь устроить что-нибудь… недоброжелательное?

– Ты, может, и удивишься, но клады я могу искать сама, – сказала Ольга. – И пакости кому-то, если уж нужда такая возникнет, предпочитаю устраивать сама…

– Тогда зачем ты меня ловила?

– Говорю тебе, из чистого интереса. Хотела узнать, что ты за создание.

– Узнала… Легче стало? Нашла дурачка… – уныло протянул Нимми-Нот. – Вы же испокон веков таких, как я, используете исключительно к собственной выгоде. Нет, мне приятнее думать, что случаются исключения, но что-то я на своем веку исключения видывал редко…

– Но ведь видывал?

– Редко.

Одним молниеносным движением он взмыл на подлокотник массивного Ольгиного кресла, удобно там расположился, оказавшись совсем рядом. Ольга и не подумала отшатнуться – было бы кого опасаться… Мохнатая мордочка вовсе не выглядела страшной. И пахло от создания вполне приемлемо – чистой сухой шерстью.

Мордочка сделала кругообразное движение, при этом нос усиленно шевелился, словно меха мужицкой гармони.

– Кто тебя знает, – задумчиво протянул Нимми-Нот. – Вообще-то от тебя, и правда, шибает любопытством и не более того, но кто вас разберет, может, ты особенно хитрая… Научен горьким опытом.

– Сердце разбито, бедняжечка?

– Научен, и все тут. Знаю я вашу породу. Или ты сказочек начиталась? Мужик, каждый вечер ставит блюдце молочка, а мы ему в благодарность всю ночь убираем в доме…

– По правде, доводилось мне читать что-то подобное.

– Ага, жди! – фыркнул собеседник. – Нет, никто, конечно, не против, если так сложится, – честная плата за нормальную работу, чего ж не поубирать. Молочка, знаешь ли, хочется, а у самой коровы его не допроситься – не любят они нас, может так брыкнуть, что ребер не соберешь… Нет, я имею в виду, попадаются и такие, что в самом деле платят молоком или кашей за ночную уборку и ничего больше не домогаются, но таких один на сотню наберется, а то и меньше. Остальным, чтоб их молния спалила со всем хозяйством, обычно нужно совсем другое: корову у соседа уморить или хотя бы изурочить, чтобы молока не давала, посевы попортить, домашнюю птицу поморить, амбар спалить и тому подобное… А мы, между прочим, на добрую половину таких подвигов изначально не способны… но разве ж объяснишь иному?

– Интересно… – задумчиво сказала Ольга. – Речь у тебя правильная, грамотная вполне…

– А чего же ты хотела? Я ведь не безмозглое животное.

– Может, ты и читать умеешь?

– Не обучен.

– А кто ты вообще такой? Домовой?

– Ну, можно называть и так, хоть это будет не совсем правильно…

– А все-таки?

– Ну, брашок я! Доподлинный: неподдельный, учено говоря, классический брашок, вот тебе и весь сказ. Легче стало?

– А что такое – брашок?

– Брашок – он и есть брашок. Вот ты мне объяснишь, что такое человек? То-то… Я, красотка, пережиток. Так меня называет один ученый господин…

– Ты и с учеными общаешься?

– С одним-единственным. Попробуй не пообщайся, когда он, прохвост, вызнал мое имя… Вот и приходится для него делать кое-какую работенку…

– Интересно, какую?

– Да не лезь ты в чужие дела! Меньше знаешь – крепче спится. Слышала такую премудрость? Так вот: если тебя интересует, я – пережиток, осколок седого прошлого, как выражается мой ученый работодатель. Когда-то мир был совсем другим… пока вы, двуногие, не взялись его корежить под себя. Совсем другой был мир, в нем жило превеликое множество… всяких, разнообразных. Теперь одних – жалкие остатки, а от других и памяти не осталось… Ты, между прочим, тоже пережиток, так что не задирай нос. Таких, как ты, все меньше и меньше, мы с тобой, если хочешь знать, в одинаковом положении.

Он замолчал и озабоченно дергал носом, по-прежнему что-то вынюхивая. Ольга не препятствовала – вряд ли этот недотепа мог ей сколько-нибудь навредить.

– Значит, ты здесь давно…

– Давненько, – сказал Нимми-Нот. – Сначала тут были редкие деревеньки, потом вы начали строить город… Я подумал и остался. Скажу тебе по правде, тут легче, чем там, откуда я пришел, – он неопределенно указал в сторону севера. – Здесь, чем дальше, тем больше, народ в таких, как я, не верит совершенно, а значит, не беспокоит. А там, – он снова показал через плечо на север, – народишко по сию пору обитает, как вы, горожане, выражаетесь, темный и дремучий – а значит, верит в нас, а это жизнь не облегчает – кто норовит заставить на себя работать, кто по поводу и без повода швыряется заклятьями. А иные старые, надежные заклятья… все равно, что для тебя – поленом по затылку. Вот и ушел я в свое время. А потом и тут началось… Объявился, чтоб ему ни дна, ни покрышки… ночной самодержец…

– Кажется, я догадываюсь, про кого ты, – сказала Ольга уверенно. – Господин Нащокин?

– Именно.

– Расскажи-ка мне про него подробнее, ты его должен неплохо знать…

– Была охота…

– Друг мой Нимми-Нот, – произнесла Ольга нежнейшим голоском, в котором тем не менее явственно позвякивал металл. – Уверяю тебя, мною движет вовсе не праздное любопытство. Означенный господин меня пытается насильно затянуть в свою компанию. И он обо мне знает гораздо больше, чем я о нем. Это мне не нравится. И потому честно скажу: если ты мне не пойдешь навстречу, я могу и неблаговидно поступить…

– Все вы одинаковы…

– Возможно, – терпеливо сказала Ольга. – Но меня, сам видишь, нужда заставляет быть жестокой… Хотя что такого особенно жестокого в моих вопросах?

– Охота мне была барахтаться между двух жерновов…

– Давай заключим сделку, – сказала Ольга ангельским тоном. – Молоком я тебя обеспечу… хоть бадейками. А взамен прошу не многого: будешь мне время от времени рассказывать что-нибудь о городе и его обитателях, когда понадобится. Сомневаюсь, что это будет очень уж часто. Ну, а если что… У меня ведь твое имя имеется…

– В угол загоняешь?

– А что еще остается делать слабой и беззащитной девушке, которую затягивают в интриги?

– Да какие там интриги… – проворчал Нимми-Нот. – У него в первую очередь другое на уме, ты ж красивая, как это у вас, у людей, считается. Вот ему и хочется, ну, сама понимаешь… И потом, еще одна сильная колдунья в свите ему не помешает… Приятное с полезным, так сказать…

– Приятного он не дождется, – отрезала Ольга. – Полезного, впрочем, тоже… Послушай, он и в самом деле стал у… иных чем-то вроде предводителя?

– Почему – вроде? Натуральный предводитель. Вот уж лет двадцать. Раньше все жили сами по себе, как-то меж собой устраивались с грехом пополам, чтобы не ссориться, не переходить друг другу дорогу… А потом объявился Нащокин. И начал всех подгребать. Он и сам колдун, если ты не поняла…

– Поняла уже.

– Вот то-то. Не особенно могучий и замысловатый, но все же кое-что может… За год-другой сбил всех в стаю. Дисциплина, иерархия, всяк знает свое место, и все повинуются… а те, кто пробовал сопротивляться, горько пожалели – сейчас, когда он набрал силу, против и словечка не пискнешь. Видишь, мне самому приходится прислуживать – тяжеленько в мои годы перебираться в новые места, здесь я прижился, а что будет на новом месте, еще неизвестно…

– А зачем ему все это?

Нимми-Нот подпрыгнул не менее чем на аршин, ухитрившись с поразительной точностью приземлиться на то же самое место. Взъерошил шерсть на спине, фыркнул, зашипел:

– Ты что, такая уж дурочка? Во-первых, власть. Вы, люди, на нее падки, о чем бы речь ни зашла, усмотришь человеков, которые лезут к власти… Во-вторых, ему от этого идет нешуточная выгода. При некоторой оборотистости услуги своих подданных нетрудно перевести в звонкую монету – не всех, конечно, но очень и очень многих легко приспособить к какому-нибудь делу, которое приносит множество золотых кругляшков… Тебе, я думаю, подробности не особенно интересны? Вот и хорошо, а то мне бы не хотелось тебе все выкладывать – еще дойдет до него, и придется мне потом бежать куда глаза глядят…

– Ладно, избавь меня от подробностей, – великодушно согласилась Ольга. – Мне они ни к чему, главное было уловить в общих чертах, с кем придется иметь дело…

– С законченным прохвостом, говорю тебе. Ну, а коли уж ты его интересуешь по помянутым двум причинам, он не отвяжется. Может, тебе перебраться отсюда?

– Если бы все было так просто… – задумчиво сказала Ольга. – Есть ведь и другой путь. Нащокин, надо полагать, не всемогущ?

Нимми-Нот съежился, ухитрившись уменьшиться чуть ли не вдвое, втянул головенку в плечи, клубком свернулся:

– Ты что, драться с ним собралась?

– А почему бы и нет?

– Не стоит…

– Это – по-твоему, – сказала Ольга. – Ты, как я понимаю, создание, категорически чуждое всякой драке и войне…

– И горжусь этим! – отрезал Нимми-Нот. – Война – не в наших традициях, нам бы понезаметнее проскользнуть подальше от любых сложностей и опасностей… Я понимаю, вы, люди, другие, но ты подумай здраво и не связывайся… Тут не в могуществе дело, а в том, что ты будешь одна против множества…

– Ладно, мне твои советы на сей счет не нужны, – оборвала Ольга. – А что ты думаешь о…

И она вообразила себе образы камергера и графа Биллевича, превосходно зная, что сейчас, когда она открылась, собеседник сможет их узреть.

Словно взорвалась бесшумная бомба – Нимми-Нота будто порывом бури смело с подлокотника, он прошелся кругом по комнате: по полу, по стене, по потолку, по другой стене. Ольга и не собиралась следить за его шальными метаниями, сидела в прежней позе, терпеливо ожидая, когда собеседник успокоится.

– С тобой не соскучишься… – сказал Нимми-Нот, вернувшись на подлокотник, поеживаясь, подергиваясь, то и дело оглядываясь на темные окна. – Выбрала ты себе компанию… Это самые опасные существа на свете, каких я знаю…

– Но ведь это, насколько я понимаю, тоже пережиток?

– А какая разница? Это, между прочим, пережиток настолько древнего и жуткого зла, что о нем и думать-то страшно, не то что близко подходить… Вот уж от кого нужно бежать без оглядки… – его голос преисполнился нешуточного страха. – У тебя что, и с ними контры?

Ольга закрылась, заслонила мысли от всякого чужого проникновения – побоялась, что перепуганный Нимми-Нот, чего доброго, навсегда ее покинет, удерет так далеко, что его, даже зная имя, назад не дозовешься.

– Да нет, с чего ты взял, – сказала она самым естественным тоном. – Просто-напросто я их однажды видела… за весьма интересными делами, ну и стало любопытно…

– Хорошо еще, что они тебя не видели, иначе бы ты тут не сидела так спокойно… На будущее – держись от них подальше. Целее будешь и дольше проживешь.

– Страшнее кошки зверя нет… – задумчиво произнесла Ольга.

– Ты о чем?

– Так, рассуждаю о своем, девичьем… Вот еще что. Может, ты знаешь, что это такое?

Она достала медальон и, раскрыв его, поднесла к мордочке собеседника. Ожидала, что вновь, чего доброго, начнутся акробатические пляски по стенам и потолку, но Нимми-Нот сидел смирнехонько, вглядываясь в золотую вещичку, чуть наклонив набок косматую головенку. Из шерсти показались длинные уши – ага, и уши у него имеются…

– Ну?

– Вот честное тебе слово, не представляю, что это такое, – наконец протянул Нимми-Нот. – Не могу понять. И усмотреть решительно не в состоянии. Какое-то оно… не наше. Нездешнее. Никогда не сталкивался с подобными ощущениями. Бездна… или не бездна? Как пропасть… Ну не понимаю я! – вырвалось у него прямо-таки со стоном. – Нездешнее что-то…

– От него может быть опасность? Вообще вред?

– Ха, вроде бы не чувствуется. Ты где это взяла? Может, узнавши, откуда это, удастся найти концы?

– Не удастся, – сказала Ольга. – Это находка.

И подумала, что говорит чистую правду. Именно находка, ведь верно?

– Не люблю я лишних непонятностей, – признался Нимми-Нот. – Как только они объявляются – обязательно жди беды или крупной пакости, учен житейским опытом… Ты вот тоже во многом – сплошная непонятность, боязно связываться…

– Я же говорю, что намерена лишь время от времени задавать тебе вопросы, – сказала Ольга. – И ни во что втягивать не собираюсь. Так что смело можешь идти, ты мне сегодня больше не понадобишься, а когда будешь нужен, и не знаю. Вот только об одном душевно прошу: ты Нащокину о нашем разговоре не рассказывай, ладно?

– Я ж не болван, – пробурчал Нимми-Нот. – Хуже нет оказаться между двух жерновов… Но он же начнет расспрашивать, что я видел… А что я видел, собственно? Как вы любезничали с…

– Ну-ну, поаккуратней в выражениях, – сказала Ольга, чувствуя, как у нее жарко багровеют уши и щеки. – Доложил?

– Ну и доложил. А куда денешься?

– Так вот, докладывай-ка ты впредь, что я, прах меня побери, на окна какие-то решетки повесила, сквозь которые совершенно ничего не видать. Да вдобавок они еще и жгутся похлеще крапивы. Уяснил?

– Уяснил, – проворчал Нимми-Нот. – Боязно только… Он меня не умеет видеть насквозь, но кто его знает, что там у него в загашнике…

– Ну, а что делать? – пожала плечами Ольга. – Я тебя в это дело впутываться не заставляла, уж попался, так попался, теперь со всем старанием служи двум господам… Ступай.

Нимми-Нот обрадованно порскнул к окну, одним прыжком оказался на подоконнике и, уже взявшись за приоткрытую створку, обернулся:

– Нет, ты меня точно отпускаешь? И ничего не собираешься мне поручать, никакой работы?

– Говорю тебе, ступай, – сказала Ольга. – На сегодня все.

Нимми-Нот, к некоторому ее удивлению, не выпрыгнул в ночную тьму, а, помявшись, спрыгнул назад в комнату и медленно побрел к ней, с таким видом, словно терзался размышлениями. Ускорил шаг, взлетел на подлокотник, поерзал и сказал:

– Может, ты и в самом деле получше некоторых… Я тебе вот что скажу… Потому что от тебя новичком так и прет, ты ведь собственным умом ни за что не дойдешь… У тебя есть перед ними огромное преимущество. Никто из них не знает твоего имени. Никто. А знать имя, сама понимаешь – быть в полушаге к цели.

– Подожди, – сказала Ольга. – Как это? Как – не знают? Да тот же Нащокин прекрасно знает, как меня зовут…

– Ничего он не знает. И никто не знает. Ладно уж, ты со мной вроде бы по-доброму, вот я и поделюсь тем, что вижу… «Ольга» – это так, это уже потом… А твоего настоящего имени никто не знает, похоже, и ты сама… но это даже лучше…

И только сейчас Ольга сообразила, что он имел в виду и что он, стервец, усмотрел. В самом деле, логично было предполагать, что полугодовалого младенца неизвестные родители успели как-то назвать. Скорее всего, так и было. Ольгой-то ее потом окрестили, позже, когда нашли, а какое у нее настоящее имя, ей и самой неизвестно…

– Это большое преимущество – когда никто не знает твоего имени, – серьезно сказал Нимми-Нот. – Это обстоятельство тебя, конечно, от всех напастей не убережет и полной защиты от опасностей и козней, не надейся, не предоставит… но все же у тебя есть определенное преимущество. Мало кто из иных таким может похвастать. Лишняя защита… Ты это учти.

– Обязательно учту. Спасибо.

– Да ладно, – пробурчал Нимми-Нот таким тоном, словно сожалел о проявленном великодушии. – Сидят тут… нахальные дурехи… строят из себя невесть что, а сами толком и не знают серьезных-то вещей и выгоды своей не представляют… А насчет молока – ты всерьез?

– Завтра же озабочусь, – сказала Ольга. – Сегодня, сам понимаешь, добрые молочницы спят давно… Завтра приходи. Будет тебе бадейка.

– Ну, бадейку-то не обязательно, куда мне столько… Миски достаточно.

– Будет миска, – сказала Ольга. – В этом самом углу.

– Поглядим… Счастливо оставаться.

Он черным клубком шмыгнул по комнате, перемахнул на подоконник и вывалился во мрак. Ольга задумчиво покачала головой. Не бог весть какое приобретение, но некоторая польза выйдет и от этого пугливого создания невеликого калибра. Уже вышла. Насчет не известного никому имени… да это сущий подарок! Нужно будет учитывать в дальнейшем…

Она подошла к окну, отодвинула занавеску и прислушалась к окружающей темноте. До рассвета оставалось еще прилично времени, ни один огонек поблизости не горел, стояла тишина, только где-то очень-очень далеко раздавались вопли припозднившегося прохожего, угодившего, судя по всему, в лапы ночных странников, одержимых манией избавлять ближних своих от всего, что имеет хоть малейшую ценность…

Глава четвертая

Ночные откровения

Без малейшего труда забравшись на подоконник, Ольга оттолкнулась от него ногами – в этом не было ни малейшей необходимости, однако она еще не привыкла к свободному полету и никак не могла обойтись без этого приема.

Уединенный домик на Васильевском – вместе со всей редко застроенной улочкой – провалился вниз, в лицо уже знакомо ударил прохладный воздух, насыщенный струившейся со стороны залива сыростью. Куда ни глянь, сплошной мрак, ни одного огонька, только немногочисленные уличные фонари желто маячат редкими светлячками.

Уже привычно определив направление, Ольга полетела к Неве, держась поближе к крышам, – дома на Васильевском невысокие и свидетелей нет. А на большой высоте довольно прохладно – как ни рылась она в памяти, не нашла никакого магического способа с этим справиться (хотя он, быть может, и существовал).

Внизу раздался сдавленный вскрик, и Ольга, вспомнив, что именно в той стороне совсем недавно слышала жалобные вопли изловленного ворами-разбойниками бедолаги, задержалась, глянула вниз.

Взору открылась печальная картина: жертву собственной неосторожности трое прохвостов уже почти совершенно освободили от верхнего платья, а четвертый с видом предводителя стоял в сторонке, изучая часы и бумажник незадачливого прохожего.

Ольге стало неприятно, и она, снизившись так, что висела теперь над их головами аршинах в трех, не более, набрала побольше воздуха и заорала противнейшим голосом базарной торговки, хриплым и визгливым:

– Вы что это творите, холера вам в бок?! Да я вас к квартальному сволоку! Вон он, вон он! Матвей Иваныч, сюда пожалуйте, тут шалят!

На всех, кто находился внизу – и на грабителей, и на ограбленного, – это произвело действие поистине ошеломляющее, и они замерли в нелепейших позах.

Имитация чужих голосов и самых разнообразных звуков даже для начинающей колдуньи была нехитрым делом, поскольку это умение как раз и входило в состав «наследства». Ольга, воспроизведя точное подобие сухого деревянного перелива трещоток, какими были снабжены ночные сторожа и будочники, испустила якобы доносившиеся с разных сторон мужские крики:

– Вот они, вот они! Слева заходи, Пантелей Провыч, чтоб не ушли! Сейчас я их, иродов, представлю куда надлежит, а там и розгами для начала…

Звуковая картина, что скрывать, была весьма правдоподобной – особенно для тех, кто слыхом не слыхивал о существовании молодых колдуний, носившихся над городом ночной порой. Долго стараться не пришлось, у грабителей страсть к сохранению вольности превозмогла испуг, и они, побросав награбленное, припустили в разные стороны, громко охая и даже поскуливая в страхе. Ограбленный растерянно остался стоять, озираясь и, конечно же, не усматривая вокруг никакой спасительной подмоги.

Еще более снизившись, Ольга рявкнула пропитым голосом пожилого полицейского унтера:

– Что стоишь, раззява? Хватай вещички и беги подобру-поздорову, покуда они не вернулись!

Подействовало. Незадачливый прохожий сгреб в охапку свое платье, подхватил брошенные главарем ценности и помчался куда глаза глядят. За него можно было не беспокоиться – свое Ольга сделала, а там уж как ему повезет, не до дому же за ручку провожать… Пожалуй, это все же доброе дело, а? Авось где-нибудь и зачтется…

Поднявшись выше, она, ускоряя полет, направилась к центру города и вскоре пролетала уже над Кунсткамерой. Раскинувшаяся внизу панорама города изменилась: уличных фонарей горело в не в пример больше, светились там и сям окна, иные изливали прямо-таки потоки света – в богатых особняках, несмотря на позднее время, продолжались балы и здания, освещенные изнутри, демонстрировали картины пышности и великолепия. Ольга пролетала мимо, не ощущая ни малейшей зависти, – Петербургские балы для нее уже стали привычными.

Нужный дом она отыскала исключительно с помощью чутья. Медленно опустившисьсь пониже крыши, Ольга подлетела к окну интересующего ее человека, присутствие которого почувствовала по некоему, говоря обычным языком, ореолу, и провела сверху вниз сложенными лодочкой ладонями. Створки высокого окна с явственным скрипом растворились. Ольга, паря в воздухе горизонтально, вплыла внутрь, одним движением пальца затворила за собой окно и, извернувшись, прочно встала на обе ноги.

Господин флигель-адъютант Вистенгоф, особа, пользующаяся благорасположением императора, безмятежно посапывал в полном одиночестве, лежа на спине.

Бесшумно приблизившись к постели, Ольга простерла руки над головой спящего и зашептала:

– Спи-усни, спи-усни, водой текучей, ленивой тучей, плывущей неспешно, песком, струящимся тихо, заклинаю…

Она помаленьку проникала в сознание спящего, полностью устанавливая над ним власть, подчиняя, перестраивая его сны, как театральные декорации…

Результат сказался очень быстро: спокойное, безразличное лицо спящего изменилось, на нем расплылась глуповатая, блаженная улыбка. И было от чего: адъютант сейчас шагал по опушке благолепного, красивого леса, залитой солнцем, усыпанной разноцветными яркими ягодами, калейдоскопически пестрыми цветами – большей частью совершенно фантазийными, не имевшими аналогов в земной флоре. Адъютанту было покойно, хорошо, даже умилительно…

Там, во сне, Ольга вышла ему навстречу – с распущенными волосами и обаятельнейшей улыбкой, с венком из ромашек на голове, в просторном платье из прозрачной тончайшей ткани, способном свести с ума мужчину что во сне, что наяву. Судя по обалдело-восторженному лицу адъютанта, он проникся должным образом. Полное впечатление: если бы сон зависел исключительно от него, он стал бы чертовски предприимчив – но этим театром распоряжалась Ольга, а потому адъютант вопреки собственным побуждениям так и остался стоять по колено в цветах. Ольга вернула ему толику самостоятельности – и он чуточку растерянно пробормотал:

– Кто ты, красавица?

Бывает порой, что человек даже во сне прекрасно осознает, что видит сон. Но Ольга создала у адъютанта полную иллюзию другого состояния: когда всему происходящему во сне веришь, как доподлинной реальности.

Подойдя вплотную и обворожительно улыбаясь, она прошептала чарующим голосом:

– Я – здешняя лесная фея, милый Мишель. Я обитаю под сенью безмятежно шумящих крон, среди многоцветья радуг, преломляющихся в каплях утренней росы… Пища моя – нектар из чашечек цветков, а занятие мое – любовь…

И произнесла еще несколько подобных высокопарных фраз из безнадежно устаревших романов прошлого века, решив, что изрядной долей старинной, ныне смешной вычурности действия не испортишь. В конце концов, кто сказал, что явившаяся во сне фея не имеет права изъясняться в духе романов, умилявших наших прабабушек?

Распоряжаясь каплей предоставленной ему свободы, господин адъютант во сне повел себя довольно решительно: не вступая в куртуазные разговоры, без лишних церемоний сграбастал Ольгу в объятия и принялся вольничать руками обстоятельно и недвусмысленно. Какое-то время она не сопротивлялась, охваченная озорной мыслью: а что будет, если ему не препятствовать? На что это будет похоже во сне?

Но вовремя вспомнила, что явилась сюда не развлекаться, и вновь взяла руководство происходящим в свои руки, то есть решительно высвободилась из дерзких объятий и, взяв адъютанта за руку, заставила опуститься в высокую траву. Грациозно прилегла рядом, опираясь на локоть, обволакивая собеседника лучезарным, пленительным взглядом.

– Милый Мишель, – проворковала она, – я вам буду принадлежать нынче же… Но давайте сначала поговорим. Я беспокоюсь за вас, мой рыцарь… Да-да, от меня мало что можно утаить. Мне достоверно известно, что завтра вам предстоит нелегкая миссия…

– Пустяки, право, – сказал Вистенгоф с бахвальством, наверняка свойственным ему и наяву, поскольку сон не более чем продолжение и отражение яви. – Всего один удар кинжалом, который навсегда освободит империю от тирана…

– Завтра, разумеется? На больших маневрах?

– Конечно. Все подготовлено с величайшим тщанием. Я буду стоять на обычном месте в свите, за спиной нашего сатрапа, и как только двинутся с места преображенцы, история Российской империи самым решительным образом переменится. Это мне суждено ее переменить!

– Я несказанно восхищена тобою, милый, – пролепетала Ольга, лежа в грациозной позе и ради вящего эффекта спустив с левого плеча край прозрачного просторного платья так, чтобы у адъютанта без посторонних понуканий отшибло остатки здравого соображения даже во сне. – Кто бы мог подумать, что мне суждено полюбить столь великий исторический персонаж… Ты как тираноборец в древней истории, мой славный Брут… А что будет потом, когда не станет тирана?

Она чуточку освободила Вистенгофа – ровно настолько, чтобы он вновь начал вольничать руками.

– Я тебе признаюсь честно: это не мое дело, что будет потом, – хрипло прошептал ей на ухо адъютант, без особой фантазии шаря ладонями по ее телу. – Мне досталась самая славная часть предприятия, а скучные подробности пусть заботят других…

– Но мне интересно…

– Я, право, не знаю, прелесть моя. Тебе бы поговорить с ротмистром Темировым…

– Это тот усач, из лейб-гусар?

– Именно. Такие, как он, и занимаются скучными подробностями, суетой и возней, перемещением войск и черт знает чем еще… Говорю тебе, мне эта проза жизни решительно ни к чему. Я был избран для великого предприятия, на черта ли мне остальное? Я и без того буду овеян несказанной славой, мне твердо обещано… Моя роль в новой империи будет… Ах, да оставим это! Ты так прелестна… Не скинешь ли это глупое платье? Я никогда еще не видел лесных фей…

«И наверняка больше в жизни не увидишь, болван», – подумала Ольга, бесцеремонно скидывая со своей груди назойливые ладони и прислушиваясь к тому, что осталось за пределами разыгравшейся во сне комедии. Что-то беспокоившее ее появилось на дальних подступах и ко сну, и к яви. С чем это можно сравнить, она не знала: то ли далекий-далекий, на пределе слышимости, неприятный звук медного рожка, трубившего некий беспокоящий сигнал, то ли замаячившее на горизонте нечто – черное пятно на фоне безмятежной лазури. В любом случае это было неприятное ощущение, тревожащее – ну, а поскольку она узнала, пожалуй, все, что требовалось, следовало опустить занавес и покинуть сцену, благо не имелось зрителей и ждать аплодисментов не приходилось…

Солнечный луг помаленьку растаял, Ольга вновь оказалась в темной спальне и тихонечко принялась бормотать себе под нос, перемещая адъютанта из увлекательного сна в совершеннейшее забытье, где не было ни ярких цветов, ни очаровательных фей, вообще ничего.

Беспокойство нарастало, и Ольга, не в силах ему противостоять, сделала шаг к окну, распахнула на расстоянии створки, выплыла наружу, прикрыла окно за собой, опять же не прикасаясь к нему руками, задержалась на миг в воздухе, вертя головой, пытаясь определить, откуда исходят тревога и угроза…

Три черных тени, как будто обведенные по контуру слабо светящейся каймой, обрушились на нее сверху, из ночного неба, размыкаясь, словно настигшие зайца борзые. Невольно ойкнув, Ольга рванулась прочь с проворством, на какое только была способна – ее обдало таким порывом злобы и враждебности, что не следовало задерживаться ни на миг. И гадать, с кем ее на сей раз столкнула судьба, не следовало – побыстрее унести ноги, вот и все…

Ветер посвистывал в ушах, гудел потревоженный воздух, выжимая слезы… Она неслась высоко над крышами, всем своим существом ощущая накатывавшую сзади лютую ненависть, в которой не было ничего рассудочного, словно ее преследовали некие животные.

Наконец Ольга решилась оглянуться – по пятам за ней, бесшумно и стремительно, неслись три черных силуэта, более всего, пожалуй, напоминавшие птиц, а вернее – их гротескные подобия… Темнее окружающего мрака, плоские, как доски, окруженные зеленовато-желтой светящейся каемкой, с которой срывались, улетая прочь, длинные искры, они то и дело раскрывали длинные клювы, светящиеся изнутри, в которых виднелось нечто вроде острых зубов…

Твари не отставали. Это был бешеный полет, жуткая гонка высоко над крышами… Сделав отчаянный рывок, Ольга обогнула высокий купол какого-то здания: еще миг – и она расшиблась бы о него насмерть. Она судорожно пыталась овладеть ситуацией, здраво оценить свои дальнейшие действия, но гонка была столь отчаянной, что никак не удавалось собраться с мыслями. Одно ей было ясно: ее догоняет если не смерть, то нечто дьявольски опасное, способное причинить непоправимый вред…

– Ай! – невольно вскрикнула она.

Левую ногу пониже колена словно огнем обожгло – одно из чудовищ коснулось не то клювом, не то зубами… Ольга наддала, насколько возможно, всей кожей ощущая, что ее вот-вот схватит нечто невероятно холодное, злобное, хищное…

Редкие огни внизу сливались в сплошные полоски, пунктирные линии, зигзаги… Впереди слабо засветилось что-то громоздкое, правильных очертаний…

Осколочком смятенного сознания опознав золоченый купол Исаакия, Ольга резко повернула к нему, ведомая не рассудком, а некими инстинктами. Хриплые каркающие звуки наплывали сзади, раздирая ночную тьму уже над самым ухом.

Выгнувшись, почти вертикально встав в воздухе, Ольга резко затормозила и больно ударилась о подножие золоченого купола.

Она оказалась у высокого, по пояс, каменного парапета, на узкой площадке между ним и куполом собора. Прижавшись спиной к холодному, как лед, куполу, раскинув руки, решилась посмотреть, что происходит вокруг. Все неприятные ощущения от приземления-падения на крышу собора как рукой сняло – она с превеликой радостью обнаружила, что черные птицеподобные силуэты, которых было уже пять, кружат далеко от собора.

Ольга счастливо улыбнулась, облегченно вздохнула, закрыв на миг глаза. Смутная догадка не подвела: эти создания не смели приблизиться к церкви, а вот с ней самой не происходило ничего неприятного, ее это величественное здание по крайней мере не отвергало, что вселяло надежды на будущее…

Она успокоилась настолько, что показала язык крутившимся поодаль тварям и фыркнула:

– Что, съели?

Ей ответил раздраженный клекот: черные твари издали целились клювами в ее сторону, временами выпуская длинные зеленоватые искры – не долетавшие, однако, до стен Исаакия.

Выходит, к Вистенгофу на всякий случай приставили сторожей – оконфузившихся прежестоко, впрочем. «Вы не всемогущи, господа, – подумала Ольга со злорадством, – вы определенно, как и я, вынуждены подчиняться неким ограничениям, держаться в неких рамках, и я, колдунья-новичок, вам пока что не по зубам… Ну конечно, будь иначе, вы бы не разводили условностей, не действовали потаенно, вы бы давно заполонили все и господствовали над землей и человечеством… пережитки клятые!»

Однако под влиянием ночной прохлады, тишины, при виде безостановочного скольжения поблизости черных силуэтов – Ольга начала грустить. Сейчас она в безопасности… но ведь придется выбираться отсюда. Нетрудно спуститься вниз, на улицу – но вряд ли ее оставят в покое, когда она окажется на мостовой. Или попробовать все же? Нельзя же остаться на крыше после восхода солнца – это зрелище не для добрых (и не особенно) петербуржцев…

Небо было уже не черным, а жемчужно-серым, а на востоке еще светлее. До рассвета оставалось всего ничего…

Пора решаться. Ольга еще раз огляделась: ну да, занимаемое собором пространство значительно обширнее купола, кто бы сомневался…

Оживившиеся твари приблизились, маяча у незримого рубежа, надежно державшего их в отдалении. Ольга, вздохнув, встала на парапет и спрыгнула вниз. Миновав карниз, медленно опустилась на верхнюю широкую ступеньку у подножия колонны.

Твари кружили теперь на уровне ее лица. Хотя стало чуточку светлее, Ольга по-прежнему не могла их рассмотреть, добавить что-то новое к первым впечатлениям: плоские черные силуэты, слабо светящиеся пасти, хриплые каркающие звуки, исполненные злобы…

Избавление наступило, когда небо стало светло-серым, когда исчезли звезды, но полностью еще не рассвело. В один прекрасный миг стая черных тварей вдруг испустила вопль, в котором слышалась разочарование, и, сбившись в кучу так стремительно и плотно, что походила теперь на смазанную черную полосу, метнулась на юго-запад, в момент исчезнув с глаз. Какое-то время Ольга, подозревая подвох, не трогалась с места, но, видя, что серые оттенки неба понемногу начинают превращаться в первую голубизну, все же решилась. Медленно спустилась по ступеням, а потом, глядя вверх, пересекла некую черту.

Наступило то самое время, когда полагается наконец прокричать уважающим себя третьим петухам – но где же их услышишь в самом центре огромного каменного города…

Ольга колебалась, прикидывая, что делать дальше. Все необходимое для выполнения плана находилось в домике на Васильевском – и гусарский мундир, и купленная загодя верховая лошадь по имени Бедуин. Нет никакой необходимости возвращаться в княжеский особняк – убедительное объяснение своего отсутствия можно будет придумать потом, до сих пор тайные отлучки сходили ей с рук, есть надежда, что и на этот раз пронесет… Сие в конце концов несущественно – ведь большие маневры начинаются сегодня…

А значит, именно сегодня заговорщики начнут действовать по намеченному плану. И флигель-адъютант Вистенгоф, если еще не проснулся, то вскорости непременно проснется – и, надевая со всем тщанием парадный мундир, спрячет под него тот самый кинжал с затейливой рукояткой, который она прекрасно запомнила, быть может, на всю оставшуюся жизнь…

Уже не колеблясь, Ольга оттолкнулась обеими ногами, взмыла в воздух, поднялась повыше над крышами и со всей возможной скоростью помчалась в сторону Васильевского. Те люди, что могут появиться на улице в столь ранний час, в большинстве своем возвращаются по домам после ночи, проведенный в увеселениях, сопряженных с винопитием. А потому они скорее всего решат, что пронесшаяся высоко над крышами человеческая фигура им попросту почудилась в рассветный час, когда все очертания зыбки и неуверенны, когда весь мир вокруг кажется чуточку нереальным…

Пролетая над Невским, Ольга увидела идущую по нему гвардейскую конницу, заранее, надо полагать, выдвигавшуюся на место маневров. Но ее саму вряд ли кто-нибудь углядел – кавалеристы на марше не имеют привычки таращиться в небо, они как-никак не ученые астрономы и поглощены земными заботами, особенно в столь знаменательный день…

Глава пятая

Большие маневры

Бедуин вдруг остановился, сбившись со спокойной рыси, неловко переступил передними ногами, как-то странно затоптался на месте. И жалобно заржал, высоко поднимая голову.

Ольга оглянулась. На дороге, по обе стороны которой тянулись аккуратно подстриженные деревья, ни единой живой души, ни единого существа…

– Ну что ты, дурашка? – недоуменно спросила она, похлопала коня по шее и легонько дала шенкеля.

Бедуин все так же топтался на месте, вскидывая задом, ржал и храпел, будто пришитый к этому участку дороги, совершенно ничем не примечательному.

Где-то далеко-далеко пропела труба – едва слышно. Ольга сквозь зубы отпустила пару словечек, в теории не знакомых благовоспитанной барышне, но привычных для всякого гусарского корнета. Пришпорила коня.

Бедуин взмыл свечкой, так что пришлось приложить усилия, чтобы удержаться в седле. Передние ноги коня как-то странно были прижаты одна к другой… Что-то тускло сверкнуло в воздухе…

Присмотревшись, Ольга решительно спрыгнула с седла и, зажав на всякий случай повод в кулаке, присела на корточки. Поневоле выругалась вторично.

Передние ноги Бедуина оказались спутаны – да что там, буквально замотаны от бабок до колен чем-то вроде полупрозрачного клубка из слабо светящихся нитей алого и зеленого оттенка. Что бы это ни было, конь не мог двигаться дальше – а у Ольги уже через миг не осталось никаких сомнений касательно того, что это было. То есть, сути она не понимала, но видела, что столкнулась с чем-то пакостным…

Она быстренько прикинула свои шансы. Если оставить все как есть и кинуться бегом… Нет, не успеть. Все же пробежать нужно несколько верст, можно опоздать…

Ругаясь сквозь зубы, она принялась распутывать этот поганый клубок – в меньшей степени руками, хотя и руками приходилось помогать. Временами она шипела от боли – чертовы полупрозрачные нити обжигали пальцы, как крапива, и, казалось, точно такие же уколы то и дело вторгаются в сознание – дело шло туго. Все равно что распутывать в темноте, исключительно на ощупь, самый обычный клубок толстых, колючих шерстяных ниток – не видя хотя бы приблизительно, удалось ли ухватить кончик и есть ли он вообще.

Бедуин время от времени жалобно ржал, переминаясь с ноги на ногу, – но, в общем, стоял смирно.

– Потерпи, миленький, я стараюсь… – прошептала Ольга чуть ли не со слезами в голосе.

Она погрузила пальцы в переплетение светящейся пакости – и что есть сил дернула, в переносном, конечно, смысле, прилагая все свое умение. Пальцы обдало жгучей болью, как крутым кипятком. Но дело неожиданно пошло на лад, клубок поддался, словно распоротый с одного бока. Ольга, ободрившись, удвоила усилия. Хорошо еще, на дороге так никто и не появился – человеку постороннему, несведущему открылась бы странная картина: гусарский корнет, присев у передних ног коня, ожесточенно сражается с пустым пространством, будто тесто невидимое месит…

Извивавшиеся полупрозрачные нити норовили сомкнуться, но Ольга ожесточенно драла их всеми десятью пальцами, отбрасывала далеко в сторону, на обочину. Рук она уже не чувствовала, словно они онемели по самые запястья, залившая ладони боль сомкнулась в одно сплошное жжение и покалывание, ну в точности как от крапивы. Девушка уже притерпелась, трудилась, ничего не видя вокруг.

Вот и все, кажется. Бедуин радостно всхрапнул над ее головой. Обочину устилали обрывки алых и зеленых полупрозрачных нитей – они уже не стремятся слиться в единое целое, вяло извиваются, как издыхающие черви, понемногу истаивают, растворяются в воздухе, оставляя после себя лишь тусклое сияние, вот уже их почти и не видно, а там и обочина очистилась, нет ничего, кроме сочной зеленой травы…

Привалившись к боку коня, Ольга перевела дух. Ладони жгло и пекло, руки сводило судорогой – но поводья она могла удерживать.

Ольга щелкнула крышкой золотых часов, глянула на положение вычурно-ажурных стрелок и озабоченно покачала головой – времени мало, а нужно еще успеть предварительно… Вдалеке серебряные трубы выводили очередной сигнал.

– И это все, на что вы способны, господин камергер, господин граф? – тихонько произнесла она сквозь зубы, вскочив в седло. – Право же, я от вас ожидала чего-то позамысловатее… Стыдно, господа жители затонувшего континента… Измельчали вы в эмиграции…

И пришпорила коня, пустив его в галоп. Следующие несколько верст ободрившийся Бедуин преодолел без приключений в виде нежданных магических препятствий. И Ольга с облегчением увидела впереди отблески солнышка на кончиках штыков.

Протянувшиеся длинной цепочкой часовые в парадных мундирах с примкнутыми штыками, неподвижно застывшие с прикладами у ног, безусловно, получили строгий приказ не пропускать посторонних в пределы оцепления во избежание малейшего беспорядка, который государь император не терпел решительно ни в чем. Но Ольгу они не видели – по крайней мере те, что стояли прямо у нее на пути. Не было никакого гусарского корнета армейской кавалерии, провинциального полка, скакавшего на высоком гнедом коне. Ничего не было, кроме прозрачного воздуха безоблачного летнего дня…

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию книги.

Примечания