книжный портал
  к н и ж н ы й   п о р т а л
ЖАНРЫ
КНИГИ ПО ГОДАМ
КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЯМ
правообладателям

Джастин Сарасен

Ведьма Сталинграда

Justine Saracen

The Witch of Stalingrad

Пролог

В небе над Украиной

Порой в неё вселялся дьявол – и тогда Настя Дьяченко не знала пощады. Сейчас был именно такой приступ кровожадности: летчица поймала в прицел Юнкерс Ju-88 и выстрелила. Немецкий бомбардировщик устремился вниз, охваченный огнем и клубами дыма. Настя накренила самолет и, не обращая внимания на рев от падения подбитого противника и последовавший за ним взрыв на земле, сделала «мертвую петлю». Она заметила еще один Юнкерс. Не прошло и нескольких секунд, как Настя поймала в прицел и второй самолет. В тот миг она не видела вокруг себя ничего: ни небес, ни земли. Весь мир словно исчез. В голове у летчицы не было ни единой мысли. Сейчас для Насти существовала лишь желтая метка в центре прицела, которая трепетала на фюзеляже вражеского самолета. Летчица сделала выстрел и, проследив взглядом за трассирующими пулями, увидела, что попала. Подтверждением тому стал взрыв и яркое пламя, охватившее Юнкерс. Настя взяла в сторону в поисках очередной цели и внезапно увидела их.

Целый рой Мессершмиттов.

Летчица резко нырнула вниз, но опоздала. Лишь на секунду. Ее подбитый Як-1 дернулся всем корпусом, кабина заполнилась едким дымом. Еще одна пуля зацепила крыло, и самолет стал терять управление. Девушке удалось поднять машину вверх, чтобы развернуться и лететь на восток, в сторону дружественной территории. Но над лесом развернулся воздушный бой. Деревья приближались к Насте с бешеной скоростью. Девушка постаралась бросить самолет вбок, но крылом задела ветку. Удар вышиб ее из кабины, и Настя полетела вниз. Острая боль. «Значит переломы», – подумала она, теряя сознание.

Через какое-то время Настя пришла в себя. Голова раскалывалась, перед глазами все плыло, каждый вдох был мучителен, а когда летчица шевельнула левой рукой, ее пронзила резкая боль. В довершение всего удушающий запах дыма. Девушку охватила паника: не хватало еще сгореть заживо!

Настя прищурилась и смогла разглядеть над головой зеленые пятна – листву деревьев. Значит ее выбросило из самолета. Но обрадоваться этому она не успела: ее окружили расплывающиеся фигуры немецких солдат. В голову ей были направлены винтовки. Настя стала снова терять сознание. И в последнее мгновение у нее перед глазами пронеслись лица тех людей, которых она так сильно подвела: ее матери, Кати, майора Расковой и человека, которого она любила. Видеть это лицо было больнее всего. «Ох, Алекс», подумала Настя и погрузилась в милосердное забытье.

Глава 1

12 октября 1941 г. (двумя с половиной годами ранее)

Настя Дьяченко стояла на отвале. Она была вся в грязи, с головы до ног, она окоченела и падала от усталости, но она вывалила еще одну полную лопату земли на укрепительный вал, который должен был стать первой линией обороны на подступах к Москве.

Немцы вторглись на территорию СССР, заняли советские аэродромы, уничтожив практически всю авиацию. Постоянно нанося удары c воздуха и безжалостно расправляясь с местным населением, немецкие войска двигались к Москве.

Теперь они находились совсем близко к столице. Ветер доносил отзвуки артиллерийских обстрелов. Город уже несколько недель подвергался бомбежкам. Иностранные посольства, многие советские ведомства и часть заводов были эвакуированы на восток. Госпитали были переполнены ранеными, которых везли с фронта.

Молодая девушка-пилот Настя Дьяченко, полная честолюбивых надежд, оказалась вдали от аэродрома и трудилась бок о бок со стариками и женщинами, оставшимися в Москве. Она в очередной раз вонзила лопату в землю и услышала грубый голос работавшей рядом с ней беззубой партийной работницы с мерзким характером. Настя жила с ней в одном доме.

– Небось обидно тебе, Настя? Больше никаких полетов, уже не ходишь гоголем, а ковыряешься в земле вместе с нами, – соседка противно захохотала и ссыпала землю с лопаты на отвал.

Девушка промолчала: в словах этой бабки была доля истины. Настя вспомнила, как летала в последний раз: тогда, в летном клубе, на стареньком биплане У-2. Стоял погожий июньский денёк. Земля была непередаваемо прекрасна: засеянные поля вперемешку с лесами бежали под крылом самолета. Настя летела низко-низко, следуя за изгибами Москвы-реки, на берегах которой красовался Кремль. «Вот она, родина», – пробормотала Настя и чуть не расплакалась.

На следующий день немецкие войска перешли границу Советского Союза, началась война, и все её полеты закончились: мужчин-пилотов забрали в армию, а женщин-пилотов отправили на строительство укреплений. То есть в самую грязь.

Раздался свисток.

– Перерыв, товарищи, – объявил мастер. – Можете выпить чаю.

Настя вздохнула с облегчением, поставила лопату в ряд с другими, выбралась из ямы, отряхнулась. Для наступавших немецких сил эта насыпь будет смехотворным препятствием, как и противотанковые ежи на улицах города.

В комнате, где они отдыхали, топилась печь. В двух противоположных углах помещения стояло по огромному, слегка помятому самовару. Воду в них нагревали углем. Настя встала в очередь и получила малюсенький кусочек сахара и немного тягучей заварки в жестяную кружку. Она налила из самовара кипятка – разбавить заварку – и взяла со стола кусок черного хлеба с салом.

Мастер включил радио, и разговоры в комнате утихли. Патриотические песни наполнили помещение, а затем заговорил диктор. В комнате повисла тишина.

Новости о войне были краткими, и все – безрадостными. По радио много слов было сказано о храбрости советских солдат и почти ничего о том, что Красная армия неотвратимо отступала, быстро сдавая позиции. Настя толком не слушала. И вдруг из динамиков донеслось волшебное имя: Марина Раскова.

И заговорила советская летчица-героиня. Её знали все. В 1938 году она совершила беспосадочный перелет из Москвы на Дальний Восток и установила женский мировой рекорд дальности полета. Настя встала с места, подошла к радиоприемнику и уставилась на него так, словно ожидала обнаружить там Марину Раскову собственной персоной.


– Товарищи! Я обращаюсь ко всем, кто храбро встал на защиту нашей Отчизны. Все мы знаем о наших мужчинах, которые героически сражаются на фронте изо дня в день. Мы, женщины, тоже сражаемся. Сотни тысяч советских женщин водят автомобили и трактора, изготавливают боеприпасы. В любой момент они готовы пересесть на военные машины и вступить в бой. Сегодня Государственный комитет обороны по инициативе товарища Сталина уполномочил меня сформировать несколько авиационных полков, состоящих из женщин, способных выполнять функции пилота, штурмана и обслуживать самолеты, а также тех, кто готов этому научиться. Мы призываем вас, наши сестры и дочери, выполнить эту задачу и встать в строй рядом с нашими мужчинами. Дорогие сестры, настала пора жестокого возмездия! Присылайте личные сведения в Министерство обороны на имя Марины Расковой. Я гарантирую, что прочту все ваши послания лично.

Спасибо за внимание.


С минуту в динамиках раздавался треск, затем возобновилась мрачная сводка новостей.

Настя никак не могла прийти в себя. Она так и смотрела на радиоприемник, мысленно разговаривая сама с собой. Подходит ли она? Как летный инструктор – наверняка. Хватит ли самолетов для подготовки новичков? Ведь немецкие бомбардировщики уничтожили целые эскадрильи, базировавшиеся в западных областях СССР. С другой стороны, если создать женские авиационные полки предложил сам товарищ Сталин, то, возможно, будут построены новые самолеты. Разрешит ли ей мать завербоваться в полк? Скорее всего нет, но эту проблему она уж как-нибудь решит. Настя отбросила сомнения и стала думать о конкретных вещах.

Ей нужна хорошая бумага. Её можно раздобыть в летной школе. Настя шла назад в свою яму, не глядя под ноги. Копая и перебрасывая землю, она взвешивала, что именно напишет Марине Расковой. К концу смены в голове у неё уже было готовое письмо.

Глава 2

7 декабря 1941 г.

Нью-Йорк, редакция журнала «Сенчери»

Алекс Престон терпеть не могла работать по воскресеньям, но сроки поджимали. И фотографии сталелитейных заводов ей удалось проявить лишь сегодня утром. Алекс появилась в офисе в два часа дня, её редактор Джордж Манковиц слушал по радио бейсбольный матч, развалившись на стуле. Через открытую дверь до Алекс донесся свист болельщиков и эмоциональный, звучавший нараспев голос комментатора. «“Джайентс“ против “Доджерс“», – вспомнила она, но ей было плевать, кто выиграет.

Девушка уселась за свой стол. Только она открыла портфель, чтобы вынуть папку с фотографиями, как кто-то, стоявший рядом с телетайпом, воскликнул: «Вот дерьмо!»

– Что за дерьмо? – бросила Алекс. Ее возмутила не брань, а тот факт, что ей помешали думать.

– Япошки. В эту самую секунду бомбят нашу военную базу на Гавайях, – коллега протянул ей телетайпную ленту, словно Алекс могла прочесть ее через всю комнату.

– Какого чёрта? – она вскочила и бросилась к телетайпу, чтобы увидеть сообщение своими глазами. В этот момент в дверном проеме возник Манковиц.

– Вы слышали это? – воскликнул он и махнул рукой, приглашая их в свой кабинет. По радио сообщалось:


– Передает радио «Нью-Йорк – Уор». Повторяем: Вашингтон подтвердил, что военно-морская база в Перл-Харборе на Гавайях подверглась нападению японских войск. Атака началась в 7:55 по местному времени. Удары нанесены по Перл-Харбору, а также по авиабазам Хикем, Уилер, Форд-Айленд, Эва-Филд. Согласно поступающим сообщениям, нападение продолжается.


В редакции повисла мертвая тишина. Кто-то тихо произнес: «Да, это война». «Япошки еще об этом пожалеют», – пробурчал кто-то в ответ.

Сообщение закончилось, все уже вышли из кабинета редактора, а Алекс так и стояла, вся в своих мыслях. Она чувствовала себя совершенно беспомощной. Она попросту не могла слушать новости о том, как топят американские корабли и как гибнут американские солдаты, и ничего при этом не делать.

– Джордж, отпусти меня туда. Я сделаю фоторепортаж, – наконец, проговорила она. – Я могу вылететь завтра утром. Я вернусь с потрясающими кадрами, ты же знаешь.

Редактор покачал головой.

– Ты наш лучший фотограф, подтверждение тому – твои награды, но это даже не обсуждается. Да и не допустят туда гражданских, – он вытащил пачку «Пэл Мэл» из внутреннего кармана пиджака и постучал ее открытым концом о пальцы, чтобы вытряхнуть сигарету.

– С чего ты взял?

Джордж снова порылся в кармане пиджака в поисках тонкого черного мундштука и вставил туда сигарету. Из другого кармана он вынул зажигалку, прикурил и глубоко затянулся.

– Я, конечно, не спец по вопросам национальной безопасности, – слова выходили из него вместе с сигаретным дымом, – но готов поспорить, что ВМФ не захочет, чтобы о наших реальных потерях узнал весь мир. Теперь это стратегически важная информация. Военные будут проверять каждую фотографию и выискивать попавшие в кадр оружие, звания, знаки отличий, чтобы разведка противника не сумела воспользоваться этими данными.

Алекс провела рукой по волосам, примятым шляпой.

– Разумеется, ты прав. Это начало войны. Но неужели я буду тут фотографировать заводы, пока кто-то снимает войну – да и то эти снимки нельзя никому показывать. Чушь какая-то! – девушка помрачнела и тяжело опустилась на стул.

– А как насчет поездки в Россию? – Джордж снова затянулся сигаретой, зажав мундштук в зубах на манер президента Рузвельта.

– В Россию? Это с какого перепуга? Немцы все глубже проникают в Советский Союз, припирают Сталина к стенке. Но нам-то что с того?

– Когда мы вступим войну – а это неизбежно, русские станут нашими союзниками. Мы уже посылаем им тонны снаряжения.

Алекс скривилась:

– Мы? Союзники? С коммунистами? Нарочно не придумаешь!

– И что тут такого? Это реальная возможность. Ты не хуже меня знаешь, как русские зависят от программы Рузвельта по ленд-лизу. Они лишились почти всех железнодорожных составов в результате немецкого блицкрига, и так бы и сидели без поездов, если бы Штаты не отправляли им вагоны и локомотивы. Самолеты и грузовики они от нас тоже получают. Это просто великолепная история, и к ней нужны фотографии, которых нет еще ни у кого.

– Похоже на то, но, черт подери, я не хочу ехать в Россию. Мои родители сбежали от коммунистов в 1918 году, и они бы в гробу перевернулись, узнав, что я туда вернулась.

– Как раз из-за твоих русских корней я тебя туда и отправляю. В нашей редакции ты единственная, кто говорит по-русски. Забудь ты про Перл-Харбор. Всем без исключения придется воевать с цензорами, чтобы раздобыть материал на эту тему. А ты добудешь нам сенсационные новости про Сталина и Восточный фронт. Взгляни на это как на уникальный шанс.

Алекс сделала долгий выдох в знак того, что сдается.

– Сталин. Восточный фронт. Полная фигня. И как мне туда попасть?

– На получение визы, пресс-карты и подготовку поездки уйдет несколько недель. Так что у тебя будет уйма времени, чтобы собрать вещи и хорошенько отдохнуть. Когда все будет сделано, Салли возьмет тебе билет на самолет до Хвалфьорда, это в Исландии.

– Но причем здесь Исландия?

– Оттуда отправляются охраняемые караваны судов. Так ты доберешься до Мурманска или Архангельска, а там на поезде до Москвы.

– Ты же сказал, что у них нет поездов, – слабо запротестовала Алекс.

– Я сказал, что они перестали их строить. Теперь у них есть наши поезда и как минимум одна железнодорожная ветка до Москвы. Ты справишься.

– Господи, Джордж! Да ты всё спланировал заранее.

Редактор пожал плечами.

– Так дела и делаются, – проговорил он, выпроваживая Алекс из кабинета.

Девушка обернулась на пороге.

– И много времени займет эта поездочка?

– Пару месяцев. Все будет зависеть от продолжительности войны. Не переживай, к началу лета будешь дома.

Словно в тумане, Алекс спустилась на лифте в вестибюль Манхэттенского небоскреба, где находилась редакция их журнала. Выйдя через вращающуюся дверь, она подняла воротник пальто и пригнулась от ветра, разгулявшегося по Бродвею. Она подумала про Перл-Харбор, про гибнущих там моряков и про многих других, которым еще предстоит умереть, когда США окажутся втянуты в войну. Изменится ли что-нибудь после вступления в войну? Введут ли карточки на питание или, может, станут забирать в армию больше людей? Что ж, это уже не должно ее волновать, она будет не здесь, а в чертовой России.

Она шла по Бродвею, рассматривая освещенные улицы, украшенные к Рождеству. На углу Бродвея и 42-й улицы под приглядом мужчин в потрепанных костюмах Санта Клауса стояли треноги с подвешенными на них красными ведерками Армии Спасения. Новость про Перл-Харбор еще явно не достигла улиц.

К русской зиме нужно подготовиться. Ей потребуется очень теплая куртка с шерстяной подкладкой. Меховая шапка и толстый шерстяной шарф тоже не помешают. Расходы на эти вещи пусть возмещает редакция «Сенчери». А еще ей приглянулся синий шелковый шарфик в горошек, который она заметила на витрине магазина «Мэйсис». Алекс решительно дернула дверь в универмаг.

* * *

Мужское достоинство Терри, храпевшего рядом с Алекс, представляло собой жалкое зрелище. Эта часть приятеля оставляла ее по меньшей мере равнодушной. К счастью, у него был настоящий талант по части оральных ласк, что не давало их отношениям угаснуть. Он хорошо ласкал ее «местечко», пока Алекс лежала с закрытыми глазами, представляя, как об нее трется обнаженная Эстер Уильямс, или Ава Гарднер, или Рита Хейворт, или Марлен Дитрих, вызывая в ее теле приятнейшие ощущения. Бедняга Терри. Если б не этот его пенис и явное отсутствие груди, из него вышла бы отличная лесби.

Он еще раз всхрапнул и резко проснулся.

– Прости, похоже, я задремал, – он поднялся повыше, оперся спиной на спинку кровати и почесал свою волосатую грудь. – Какая жалость, что мы какое-то время не увидимся, – Терри вытащил сигарету из пачки «Честерфилда», прикурил и выпустил дым уголком рта, как Эррол Флинн в рекламе сигарет.

– Уверена, ты найдешь себе кучу девчонок, пока я буду в отъезде.

– С моей работой встречаться с девчонками не так уж просто, – он сделал затяжку. – В Управлении стратегических служб помешаны на шпионах, им нужно знать всё обо всех моих знакомых, – парень игриво ущипнул Алекс за плечо. – Ты даже не представляешь, какой поднялся шум, когда мой босс узнал твое настоящее имя: Александра Васильевна Петрова.

– Терри, ты же знаешь, это старая история. Мое имя изменили на Эллис Айленд. Я была совсем ребенком, а сейчас я такой же убежденный американец, как и ты. Может, Россия и стала нашим союзником, но я ненавижу коммунистов.

– Никто не сомневается в твоей верности, Алекс. Но мы говорили о моих свиданиях с другими девушками. Если я хочу подняться по служебной лестнице, то мне придется оставаться, так сказать, чистеньким, – Терри несколько раз быстро провел пальцем по верхней губе.

– Чем же ты будешь заниматься, пока будешь держать свое лицо подальше от укромных женских местечек?

– Буду охранять берега Америки. Тайно провожать людей в разные опасные места. Ловить плохих парней. И все это в обстановке строжайшей секретности, – Терри снова затянулся и, запрокинув голову, выдохнул дым столбом, как из дымохода.

– Молодец. Постарайся поймать парочку негодяев на моем пути в Россию, чтобы я добралась до Москвы живой и невредимой.

– Будет сделано, – он затушил окурок и бросил взгляд на часы. – За мной уже должны заехать, но, кажется, я могу задержаться еще минут на пятнадцать. Что скажешь? – Терри потянулся к Алекс и положил руку ей на грудь.

Алекс мягко спихнула его руку локтем.

– Прости, старина. Уже поздно, а мне завтра рано на работу. Надевай свои штаны и иди спасать Америку. Под покровом тайны.

Терри что-то пробурчал, но натянул трусы и брюки, а потом и рубашку. Алекс тем временем встала с постели и накинула халат, чтобы проводить приятеля.

Стоя в дверях он надел мягкую фетровую шляпу и поцеловал Алекс в щеку.

– Пока, милая. Обещай мне не спать с русскими мужчинами. Я слышал, они все как один дикари.

– Обещаю, – искренне сказала девушка и закрыла за Терри дверь.

Ей стало скучно, но спать еще не хотелось. Она подошла к окну. Выпавший утром снег превратился в слякоть, как всегда бывало на Манхэттене, и 112-я улица выглядела ночью весьма мрачно. Блуждающим взглядом она посмотрела на тротуар и увидела Терри, который выходил из ее дома. Его поджидала дородная седовласая женщина в зимнем пальто. Когда Терри сел в машину, она заняла место водителя. Машина уехала.

Ничего себе секретарша! Забирает босса ночью из дома подружки. Денег в Управлении стратегических служб было явно больше, чем в журнале «Сенчери».

Алекс приняла душ и легла в постель. Почитав детектив, она выключила свет и быстро уснула. Ей приснился странный сон: русские солдаты, сидевшие вокруг костра. Среди них был ее отец, одетый в форму царской армии.

Глава 3

15 октября 1941 г.

Настя подтянула лямки рюкзака, и всеми силами старалась не споткнуться. Фонари на улицах Москвы не горели. Девушка сдала экзамены, прошла собеседования и думала, что на последнем этапе пути в летное училище станет веселее. Однако в городе, по улицам которого скользили темные фигуры жителей, царила атмосфера тихого ужаса. Во время последнего авианалета снаряд угодил прямо на Красную площадь. Оставшаяся от него воронка словно подчеркивала смертельную опасность, угрожавшую москвичам. Люди в панике разбегались в поисках укрытия.

Рядом с Настей шла девушка повыше, Екатерина Буданова. Она вдруг споткнулась и чуть не упала, и потому громко выругалась:

– Дурацкая форма! Штаны волочатся по земле.

– Мои тоже слишком длинные. Нужно подогнать их под свой рост. Ты умеешь шить?

– Нет, я умею только летать. Вдобавок… Ой! – На Катю вдруг налетела какая-то крупная барышня.

– Прошу прощения, – сказала она, – я не привыкла к толпам людей и к тому же не уверена, что иду правильно. Я дойду так до Белорусского вокзала?

– Да, – подтвердила Настя, – с тех пор, как начались авианалеты, туда норовит попасть пол-Москвы. Ты тоже хочешь уехать на восток?

– Нет, мне нужно попасть в летную школу Марины Расковой. Если, конечно, я отыщу нужный поезд.

– Мы, кстати, тоже туда едем. Меня зовут Настя Дьяченко, а это моя подруга Екатерина, то есть Катя, – Настя протянула незнакомке руку, но в ту же секунду поняла, что та ничего не увидит в темноте. Тогда Настя провела пальцами по пальто девушки и встретила энергичное рукопожатие.

– Инна Портникова, очень приятно. Да, в такой толпе лучше держаться вместе, – она взяла Настю под руку, и они стали пробираться вперед плечом к плечу.

На подходе к вокзалу Настя разглядела очертания двух башен, темневших на фоне более светлого облачного неба. Ближе к вокзалу люди становились агрессивнее. В потоке тех, кто собирался в эвакуацию, девушки протолкнулись через большой арочный вход в здание вокзала. Там оказалось светло, и Настя увидела целые семьи с огромными баулами, маленькими детьми, подростками и стариками. Неужели гибель большого города выглядела именно так?

Девушки остановились у табло отправления поездов. Там были указаны номер пути и станция назначения, но время отправления написано не было. И они растерялись. Вдруг Настя краем глаза заметила со спины женщину в летной форме. Девушка подошла к ней, робко похлопала по руке и вежливо обратилась:

– Извините, товарищ полковник…

Женщина обернулась, и Настя отпрянула от неожиданности: перед ней стояла сама Марина Раскова, героиня Советского Союза, известная миллионам.

– Не полковник, а майор, дорогая, – усмехнулась Раскова. – Сдается мне, ты ищешь наш поезд. Он стоит вон там, на восьмом пути. У нас последние пять вагонов. – Похлопав девушку по плечу, Раскова отвернулась и снова стала вглядываться в толпу на входе, очевидно, в поиске своих подопечных.

Настя, Катя и Инна прокладывали себе локтями путь в гудевшей толпе. На пути номер восемь стоял длинный товарняк. Вагоны охраняли мужчины в форме. Настя протянула им документы.

– Мы новобранцы. Нас отправила сюда майор Раскова.

– Хорошо, залезайте, – охранник ухватил Настю за плечо и втащил по мосткам в последний вагон. Ей подали вещи. Вслед за ней в вагон забрались Катя и Инна.

В вагоне были одни женщины – человек двадцать. Они сидели на соломенных матрасах и скатанных постелях. Вдоль стены был протянут провод с лампочками. Они пока не горели, но, наверное, зажгутся, когда поезд тронется. В центре вагона на металлическом листе стояла остывающая печка-буржуйка, рядом с ней – ведро с углем.

Девушки отыскали три свободные скатки и устроились рядом. При следующем осмотре в одном из углов полутемного вагона обнаружилась шторка. Настя догадалась, что за ней находится дыра в дощатом полу, которая будет служить им туалетом. Оставалось надеяться, что ей будут пользоваться не слишком часто.

Было приятно ощутить себя частью чего-то конкретного и важного, а не просто болтаться в толпе людей на вокзале в попытке добыть себе место в одном из поездов. Здесь был не так слышен тревожный и агрессивный гул толпы.

Настя устроилась и стала разглядывать других девушек. Со многими из них она познакомилась в ту пору, когда ходила на собеседования. Кое-кто разделся и, завернувшись в одеяло, подшивал форменные брюки и рубашки в свете, падавшем из двери. Другие просто сидели на своих соломенных тюфяках, подогнув колени, и беседовали. Настя перекинулась парой слов с некоторыми из них и задремала, пригревшись в теплом воздухе вагона. Прошло уже больше двух часов, когда в дверях, наконец, возникла женская фигура.

– Добрый вечер, товарищи, – произнесла Марина Раскова властным и одновременно свойским голосом. – Могу вас обрадовать: нам разрешили тронуться в путь. Мы направляемся на аэродром Энгельс в Саратовской области, где есть летная школа. Это относительно недалеко, но в стране всеобщая мобилизация, а у нас очень низкий приоритет. Мы будем вынуждены пропускать составы с солдатами и боеприпасами, которые направляются на запад, а также поезда с заводским оборудованием и рабочими, которые следуют на восток. Предлагаю вам заняться в дороге изучением воинского устава и устройства самолетов. Если у вас есть нитки с иголками, то у вас как раз будет время подшить форму.

– А как насчет сапог? – спросила одна девушка. – Они просто огромные.

– Тут мы вам помочь не можем. Попробуйте намотать две портянки. К тому же так теплее.

– Что мы будем есть? – отважилась задать вопрос Инна.

– Я достала для вас хлеб и несколько ящиков селедки. Еще будет чай. Надеюсь, поездка займет не больше трех-четырех дней. Вам выдали шерстяное белье, воспользуйтесь им. У вас есть печка, но угля не так уж много, так что лучше топите ее по ночам.

– Добро пожаловать в ряды советской авиации, – сказала Раскова, козырнув новобранцам. Она развернулась и спустилась на платформу.

* * *

– Какой сегодня день? – пробормотала Катя, проснувшись. Ее контральто прозвучало ниже обычного. Она села и провела рукой по волосам. – Не могу вспомнить. Пятое? Шестое? Двадцать седьмое? Дни и ночи перемешались. – Девушка потерла лицо. – У нас еще есть хлеб?

Инна сидела возле печки и ссыпала туда остатки угля. Впрочем, до углов вагона тепло не добиралось.

– Нет, хлеба больше нет, – сказала Инна. – Есть горячая вода и немного заварки. Я сейчас сделаю чай. Если б только у нас был сахар…

– Сахар? – проворчала одна из девушек. – Я уже и вкус-то его забыла.

– Кто-нибудь знает, где мы находимся? – спросила Настя, обводя взглядом немытые и отекшие лица.

– Стоим на очередном запасном пути, – сказала Инна. – Я выходила пописать и не увидела ни души.

В этот момент стальная дверь вагона отъехала в сторону с тупым металлическим скрежетом, и в вагоне появилась Марина Раскова. Она тоже выглядела измотанной, под глазами у нее залегли глубокие тени. Но всё равно она была аккуратно причесана: безупречный пробор, волосы стянуты в тугой узел на затылке.

– Как поживаете? – спросила она с напускной бодростью, но Настя всё равно оценила старания командира.

– В целом мы в порядке, но у нас кончилась еда. Мы надеемся… – заговорила Катя своим характерным низким голосом.

– Я все понимаю. К сожалению, запасов у нас не осталось. Не отчаивайтесь, товарищи. Мы уже близко к цели. Если нам повезет, мы прибудем в Энгельс уже сегодня вечером.

* * *

Они действительно добрались до места назначения почти «вечером», то есть в три часа ночи. Привязав скатки к рюкзакам, они выбрались наружу, где царили мороз и мгла. Как и в Москве, электричества в Энгельсе не было. Усталые, с тяжелой поклажей, девушки следовали за командиром, как тени в загробном мире. Их встретили постовые летной школы с фонарями, стекла которых были закрашены синей краской, и проводили в просторное помещение. Сопровождающий пояснил:

– Это казарменный спортзал. Мужчины перестали им пользоваться, так что вы можете превратить его в общую спальню.

Настя огляделась: повсюду стояли двухъярусные кровати – вдоль стен и по центру, с потолка на длинных проводах свисали голые лампочки. Из-за них возникало ощущение, что это какое-то складское помещение. Настя бросила рюкзак на койку и с глубоким выдохом опустилась на кровать. Катя и Инна заняли соседние койки.

Борясь со сном, Настя начала рыться в рюкзаке в поисках туалетных принадлежностей. Она собиралась подготовить полевую сумку и разобрать одежду уже утром. Вещи можно было хранить в деревянных ящиках под койкой.

В дальнем конце зала висела табличка «Туалеты», но там уже выстроилась длинная очередь. Настя облегчилась два часа назад, когда они еще ехали в поезде, а зубы разок можно и не почистить, решила девушка, чувствуя, что глаза как будто засыпаны песком. Она разделась, натянула на себя суконную рубаху со штанами и юркнула под одеяло. Вокруг стоял гомон, но Настя мгновенно провалилась в сон.

* * *

Ее разбудил громкий гудок, и девушка машинально встала перед своей койкой, как все остальные. Потирая лицо, Настя обратила внимание на помост в дальнем конце зала. Там на стене висел огромный красный флаг с серпом и молотом, а рядом – портрет Иосифа Сталина, похожего на добродушного, но могущественного дядюшку. Марина Раскова стояла на помосте перед портретом, зажав в руке микрофон.

– Доброе утро, товарищи! Мы дали вам поспать дольше обычного, поскольку прибыли поздно. Но такая роскошь была позволена вам один единственный раз. У вас полчаса на то, чтобы разобрать вещи и переодеться к утреннему построению. В девять утра построение на плацу для переклички. Первым делом вы должны получить металлический именной жетон, учебники, тренировочное оборудование. Кроме того, вас подстригут.

При слове «подстригут» по залу пронесся шелест вздохов.

– И лишь после этого вы пройдете на завтрак в столовую. Это всё. – Марина Раскова сошла с помоста и вышла из зала.

– Началось, – резюмировала Настя, ни к кому конкретно не обращаясь, и высыпала вещи из рюкзака на кровать. В одну сторону она отложила то, что ей выдали, как и остальным: котелок, фонарик, шапку-ушанку, аптечку, белье и портянки. Кучку поменьше составили ее личные вещи: расческа, жестяная баночка с зубным порошком, ценный кусок хвойного мыла, крошечное зеркальце, фотография матери и драгоценная бутылочка с перекисью водорода.

Настя заняла очередь в туалет. Там она обмыла тело и почистила зубы в одном на всех длинном корыте. Ровно в девять снова раздался гудок, и Настя вместе с другими девушками выстроилась на плацу рядом со спортзалом в том же порядке, в каком они двигались со станции.

Октябрьский день был холодным. От ветра лица девушек раскраснелись, изо рта шел пар. Вдалеке Настя разглядела аэродром: он находился на продуваемой ветром равнине. Вокруг не было видно ни единого деревца или пригорка, которые могли бы помешать ветру.

После переклички девушки направились в полковую парикмахерскую. Длинные ряды кресел, за каждым – мужчина с ножницами. Пока Настя дожидалась своей очереди, мимо нее проходили девушки, которым было не по себе от непривычно голых затылков. Некоторым было так грустно лишиться своих волос, что они даже всхлипывали. Насте это показалось глупым.

К ее удивлению все девушки внезапно превратились в красивых мальчишек с мягким взглядом и чувственными женскими губами. Настя ощутила странное, сбивающее с толку влечение к ним и решила, что будет лучше держать это наблюдение при себе.

Глава 4

8 января 1942 г.

Алекс сошла с военного транспортного самолета, который приземлился в Исландии, с чувством гордости, даже некоторого самодовольства. Советское правительство выдало ей визу, а Джордж договорился с ВМС США, чтобы ее аккредитовали военным корреспондентом в чине лейтенанта. Фото на ее пресс-карте вышло ужасное, но Алекс нравились ее форменная блуза и широкие брюки из зеленого сукна. Даже тяжелая зимняя куртка, надетая сверху, не могла остудить энергию бурлившую в девушке, пока она шла к терминалу.

Алекс забрала багаж и вдруг осознала, что понятия не имеет, как будет добираться до судна, на котором собиралась плыть. Она даже не знала, где находился порт. Ей было известно лишь название корабля: «Ларранга». К счастью, к ней, козырнув, подошел мужчина в белой форме.

– Здравствуйте, мисс Престон, – мужчина пожал Алекс руку. – Меня зовут Чарльз Мердо, я работаю радистом на «Ларранге». Команда прозвала меня Спарксом. Капитан попросил меня встретить и доставить вас на борт судна.

Бледный и долговязый, с поредевшими волосами, мужчина не соответствовал представлениям Алекс о настоящих морских волках. Но она была очень рада, что ее встречают.

– Наша «Ларранга» не красавица, но она доставит нас, куда надо, – объявил Чарльз. Он повел Алекс к выходу, у дверей стоял открытый джип, на заднее сиденье которого военный забросил сумку девушки. «Забрызганную грязью машину красоткой тоже не назовешь», – подумала Алекс, забираясь внутрь.

– Это единственный американский корабль из восьми торговых судов, которые отправятся в путь. Нас будут сопровождать различные военные корабли.

Чарльз завел машину, и они выехали с территории аэропорта на дорогу, забитую грузовиками. Не прошло и двадцати минут, как они уже были в доках, и Алекс стала изучать корабль, на котором ей предстояло провести около двух недель. «Ларранга» выглядела не слишком привлекательно. Длинное низкое грузовое судно с надстройкой в центре палубы явно видала лучшие дни.

Радист подхватил два чемодана, и они поднялись по трапу. Грубоватые на вид матросы таскали в трюм ящики и, похоже, какие-то двигатели. Алекс посмотрела в сторону носовой палубы, где другие члены команды привязывали канатами и накрывали брезентом самолет-истребитель. Алекс мысленно сделала пометку потом сфотографировать самолет.

– Я провожу вас в каюту, но затем, боюсь, буду вынужден вернуться к работе, – сказал Мердо. Он повел Алекс по коридору к узкой лестнице, которая вела на первый уровень ниже палубы. – Это палуба номер один. Вы будете жить в каюте по левому борту. – Радист пошел вперед, похлопывая по каждому люку. – Нумерация кают начинается с носовой части, у вас каюта под номером три. Нос судна – в конце этого прохода, кают-компания – под палубой номер два. – Чарльз поставил чемоданы Алекс и открыл дверь в крошечное помещение с двумя койками со стальным каркасом одна под другой. Слава богу, иллюминатор был выше ватерлинии.

– По расписанию мы отплываем в шестнадцать ноль-ноль, но мне нужно быть на своем посту за час до этого. Если вам что-нибудь понадобится, обращайтесь к кому-нибудь из матросов.

– Спасибо, мистер Мердо. Значит, в четыре?

– Спаркс вас не подведет. Да, мэм, в четыре.

После ухода радиста Алекс стала изучать стальной отсек, в котором ей предстояло прожить от десяти до четырнадцати дней. Уютным это место назвать нельзя. Что ж, в конце концов, она не в отпуске. Главное – добраться до Архангельска. Интересно, что за город с таким приятным названием.

* * *

Черт! Алекс забыла про полярную ночь. Чтобы не нарваться на вражеский самолет, корабли плыли в полной темноте, ориентируясь лишь при помощи компаса и гидролокатора. При мысли о том, как целый караван судов ползет по темной воде, подобно слепому призраку, Алекс охватывала дрожь.

Пару раз во время короткого полярного дня девушка, прихватив фотоаппарат, выбралась на палубу в кормовой части судна. Зрелище было потрясающее: вокруг, куда ни падал взгляд, лежали арктические льды. Алекс устроилась рядом с люком, который вел к ее каюте, и, словно завороженная, не отрываясь, разглядывала соседние корабли. Покрытые, как и «Ларранга», блестящим инеем, они ослепительно сверкали на солнце, будто в сказке. Глядя на это волшебство, и не скажешь, что все происходящее связано с войной.

По ночам – а ночь стояла почти всегда – их караван выглядел куда более мрачным, даже зловещим. Корабли скользили по вздымавшимся волнам, словно привидения. Уже на третий день ветер и брызги усилились настолько, что Алекс вернулась в каюту. Она занималась тем, что чистила и готовила к работе свои фотокамеры: два маленьких «Роллейфлекса» и большую «Корону Вью» с растяжением меха.

Алекс приготовилась скучать, но на четвертый день проснулась оттого, что судно резко накренилось. Девушка оделась и поднялась по лестнице на открытую палубу, о чем сразу пожалела. Волны были такими огромными, что нос «Ларранги» задирался высоко-высоко. Судно на миг замирало, а потом стремительно падало обратно. Поднимавшиеся от удара волны обрушивались на носовую часть, после чего все начиналось заново. Проход был залит водой. Матросы, дежурившие на палубе, хватались за ограждения, чтобы их не смыло за борт.

Алекс слышала лишь беснующийся ветер. Когда она закрыла люк и вернулась вниз, стало тише, но совсем избавиться от шума не удалось. Ей было не по себе: она съежилась и раздумывала о том, что хуже, когда человека смывает с палубы в ледяную воду или когда он тонет, запертый в каюте.

На следующий день шторм поутих, и Алекс вышла на палубу, чтобы пофотографировать. Она открыла люк, ведущий на корму, и остолбенела: Весь корабль был покрыт толстой коркой льда. Истребитель тоже обледенел и казался стеклянным. Он блестел в лучах солнца, которое вставало прямо перед ними. Самолет словно сделался носовой фигурой корабля, превращая старую торговую посудину в благородное судно с героической миссией.

– Осторожнее, мисс, – раздался голос позади девушки, и кто-то тронул ее за локоть. – Здесь очень скользко, а если вы упадете за борт, мы не сможем остановиться и выловить вас. – Алекс обернулась.

– О, это вы, мистер Мердо, то есть Спаркс. Я просто наслаждалась… видом. Мы везем запчасти для самолетов?

– Да, запчасти, топливо и несколько разобранных аппаратов. Русская авиация отчаянно в этом нуждается, – радист подул на руки, согревая их. – Обледенение случается в каждом рейсе. Влага собирается на поверхности металла и ночью замерзает. Судно становится перегруженным, и матросам приходится разбивать лед. Вы как раз стоите у них на пути.

Алекс отодвинулась к люку, и мимо нее протопали четыре матроса с топорами и палками. Они стали сбивать ледяную корку с ограждений и стоек. Лед разлетался на куски, которые затем сбрасывали за борт к другим ледяным глыбам Ледовитого океана.

Мердо проводил девушку обратно к лестнице, ведущей на нижнюю палубу. Спускаться по скользким металлическим ступеням во время качки было непросто, но Алекс уже приноровилась. Она благополучно добралась до своей каюты, как вдруг раздался оглушительный грохот. Судно так сильно затряслось, что Алекс отбросило обратно в проход. Из интеркома донесся сигнал тревоги, после чего было объявлено: «Боевая тревога! Боевая тревога! Это не учения. Это не учения. Всем занять свои посты!»

Неужели в них угодила бомба или торпеда? Алекс, шатаясь, добралась до каюты и залезла на койку. Тонкий голосок в ее голове горевал из-за того, что она не может снимать происходящее, зато голос разума умолял мироздание сделать так, чтобы это поскорее закончилось. Алекс выглянула в маленький иллюминатор: все вокруг было затянуто дымом. Но тряска закончилась, и воды в ее каюте не было. Судя по перестрелке где-то вдали, бой продолжался уже в другом месте.

Прошло какое-то время. Алекс показалось, что как минимум час. В интеркоме раздался голос: «Отбой тревоги. Опасность миновала. Отбой». Любопытство, обуревавшее девушку, пересилило страх. Она взяла самый маленький фотоаппарат, вышла из каюты и поднялась на корму судна.

Два матроса стояли на палубе рядом с нацеленными в небо пулеметами, еще двое находились на корме, где были приготовлены глубинные бомбы. Почти вся остальная команда сгрудилась около бортового ограждения и мрачно смотрела в море. Примерно в километре от «Ларранги» тонул один из торговых кораблей. Нос судна торчал над водой еще несколько минут, словно ловя воздух в последний раз, а потом скрылся в ледяных водах. Спасательные шлюпки были спущены, но они пустовали. На волнах болтались сотни людей, но все они были мертвы, и никто не собирался подбирать трупы. Борясь с тошнотой, Алекс сделала несколько снимков, хотя была почти уверена, что Военное министерство не разрешит их публиковать.

Когда спасательные лодки были подняты и снова закреплены на шлюп-балках, раздалась команда: «Полный вперед!», словно ничего не произошло.

– Возвращайтесь внутрь, мисс, – услышала Алекс голос Спаркса. Она покачала головой и схватилась за ограждение, испытывая шок от увиденного и явного бессердечия матросов.

– Это тоже случается в каждом рейсе? – спросила девушка.

– Иногда и нет, но бывает и хуже. Я пока побывал лишь в четырех рейсах.

– Это… просто ужасно, – это банальное слово не отражало всех чувств Алекс. – Как вы это выдерживаете?

Спаркс смотрел вместе с ней туда, где под бурлившей водой затонул корабль.

– На самом деле это и не выдерживаешь, просто каждый раз душа мертвеет еще чуточку больше. Каждый моряк здесь рад, что это случилось не с ним, но об этом не говорят вслух. Даже если мы одержим победу в этой войне, никто, кто подписался на эту работу, потом не будет особо счастлив. Никто из нас не уплывет в закат. – Спаркс развернулся и ушел, оставив Алекс у ограждения.

Алекс размышляла о двух неизбежных исходах войны: либо человек погибал физически, либо умирал его дух. Сломает ли война ее?

* * *

Наконец, «Ларранга» доплыла до Архангельска. На борт судна поднялись русские грузчики, и, пока американские моряки разбивали лед вокруг машин на палубе, русские привязывали тросы для поднятия грузов.

Радист помог ей перенести чемоданы по мосткам на причал и напоследок постучал пальцем по козырьку своей фуражки, салютуя девушке.

– Удачи, мисс Престон. Надеюсь, дальше вам повезет больше, чем во время этой поездки.

– Спасибо, Спаркс. Желаю вам вернуться целым и невредимым.

Алекс повернулась и секунду постояла на месте, пытаясь воспрянуть духом. Вдохнув стоявший в порту неприятный запах копоти и солярки, она подхватила чемоданы и направилась к пропускному пункту. Она предъявила документы и получила печать поверх визы. Затем Алекс пошла к выходу, размышляя, что ей делать дальше. Ответ был настолько очевидным, что девушка хлопнула себя по лбу. Перевозить поклажу по заснеженной и скользкой дороге удобнее всего на санях. Алекс подошла к какому-то старику, который перетаскивал в грузовик небольшие тюки с шерстью, которые он привез на детских санках. Девушка дождалась, когда он закончит, и предложила ему за одни санки столько, сколько могли бы стоить несколько. Старик нахмурился от удивления. Затем, догадавшись, как Алекс нужны были его санки, он назвал сумму вдвое больше. Девушка согласилась и одной рукой взялась за веревку, а другой засунула рубли в варежку деда. И тут же отвернулась, пока старик не передумал.

Санки, на которые Алекс погрузила свои вещи, оказались настоящим подспорьем и легко катились. Так девушка добралась до конной повозки. Кучер согласился отвезти ее на вокзал в восточном районе Архангельска.

Дорога до вокзала оказалась неблизкой. Алекс смотрела по сторонам и испытывала разочарование. Ей казалось, что улицы города с таким названием должны быть залиты солнечным светом, что в нем должно ощущаться присутствие ангельских сил. В мирное время площади, широкие улицы и низкие деревянные дома Архангельска, может, и чувствовали на себе благословенное влияние окрестных лесов и свежего дыхания Белого моря, но за время войны город обветшал. Его улицы теперь были в грязи и ямах из-за непрерывного потока грузовиков, танков и другой военной техники, следовавшей из порта.

Откуда-то издалека приближался густой гул, который неотвратимо нарастал. Скоро Алекс поняла: это рев двигателей тяжелых самолетов. Она задрала голову и увидела два бомбардировщика, летящих низко-низко над городом. Алекс вздрогнула, сердце забилось быстрее, но самолеты прошли мимо и сбросили бомбы в районе гавани. Алекс не знала, куда они угодили. Может, даже в «Ларрангу»… Все было возможно. Затем раздался жуткий металлический скрежет и взрыв: самолеты не ушли безнаказанными, их настигли снаряды зенитных орудий. В памяти Алекс возникло судно, затонувшее в северных водах, прямо у нее на глазах, и белые тела на поверхности океана. Её первая встреча со смертью. В голову пришли слова Спаркса о том, что каждый раз, когда человек становится свидетелем ужасных событий, он всё больше мертвеет внутри. Алекс почувствовала, что думать об этом нельзя: нужно выкинуть из головы и двигаться дальше – как тогда караван.

Когда ее довезли до вокзала Московско-Ярославско-Архангельской железной дороги, девушка выбралась из повозки, снова погрузила свои вещи на санки и направилась ко входу в вокзал. Внутри была толпа, и ей пришлось прокладывать себе дорогу локтями. В расписании значился поезд до Москвы, пусть и один единственный. Алекс испытала чувство облегчения и сразу купила билет. Поезд отходил через два часа. Отлично, теперь можно было подумать о еде. Здесь же, в здании вокзала был государственный магазин и в нем даже продавался хлеб. Он скрипел на зубах и по вкусу напоминал опилки, но еда была необходимостью, и девушка заставила себя его жевать, параллельно размышляя о том, придется ли ей теперь так питаться постоянно.

Посадка началась в четыре часа дня. На улице уже стояла непроглядная темень. Поезд был набит битком. Алекс удавалось продвигаться вперед лишь благодаря тяжеленным чемоданам, которые она держала перед собой. Санки она зажала под мышкой, так, что полозья обнимали её с двух сторон и не торчали, мешая идти. Когда толпа перестала расступаться перед ней и пройти дальше оказалось невозможно, девушка уселась на один из чемоданов и поставила санки перед собой.

Поезд тронулся. Алекс привалилась головой к окну, надвинула на глаза шерстяную кепку, как у летчиков, и расслабилась. За окном зияла беспросветная мгла – ни огоньков, ни просвета, в стеклах отражались пассажиры – ничего интересного. Алекс пригрелась и задремала под стук колес и монотонные разговоры соседей. Спала она беспокойно: то и дело просыпалась и снова проваливалась в сон. За двадцать восемь часов пути самым сильным впечатлением стали мучительные походы в грязный, вонючий туалет, который девушке пришлось посетить аж четыре раза.

И вот, наконец, Москва. Плохо соображая от усталости, чувствуя, что у нее скрутило живот от голода, а тело затекло от долгого сидения, Алекс наблюдала, как поезд подползал к перрону Ярославского вокзала. Заскрипели тормоза, поезд вздохнул в последний раз и замер. Девушка кое-как вывалилась из вагона, волоча за собой багаж. Ей очень хотелось верить, что жить в Москве окажется проще, чем до нее добраться.

* * *

Гостиница «Метрополь», где должна была поселиться журналистка «Сенчери», располагалась неподалеку от Кремля. Алекс нужно было лишь найти трамвай и втиснуться туда со своими чемоданами и санками. Наконец, она оказалась на Красной площади. Из новостей ей было известно, что немецкие войска были остановлены на подступах к Москве и что русским даже удалось перейти в контрнаступление. И всё же, выйдя из трамвая, Алекс увидела совсем не то, что ожидала.

Все известные здания были замаскированы: кремлевские стены были разрисованы под низкие дома, а мавзолей – под деревенскую избу. По улице, которая вела к Красной площади, нанесли странный зигзагообразный рисунок, и Алекс не сразу поняла, что этот рисунок должен был смотреться как крыши домов с воздуха.

На золотые купола кремлевских соборов, которые раньше было видно издалека, были надеты темные дощатые ящики, а ярко-зеленые крыши других зданий стали темно-коричневыми. Алекс сомневалась в том, что такая защита была эффективной, ведь изгибы Москвы-реки прекрасно просматривались с воздуха и определить местоположение Кремля можно было по любой карте. Другим явным признаком местонахождения Красной площади было множество заградительных аэростатов, висевших над Кремлем.

По периметру Красной площади размещались зенитные орудия, хотя, судя по небольшой воронке, уже заметенной снегом, по меньшей мере одна бомба все же достигла цели.

Гостиница «Метрополь», располагавшаяся напротив Большого театра, не была замаскирована. Алекс вяло тащилась в сторону гостиницы по скользкой площади, по которой брели усталые москвичи. Двойные входные двери вели в просторный вестибюль. Здесь тоже было холодно, но не так адски холодно, как на улице. Санки совсем не вписывались в элегантный интерьер «Метрополя», так что Алекс решила оставить свою поклажу у входа и подошла к стойке администратора налегке.

– На мое имя должен быть зарезервирован номер по просьбе Военного министерства США.

– Да, мэм, – ответил ей пожилой администратор с преувеличенной вежливостью. – И вас зовут…

– Простите. Престон, Александра Престон.

– Вижу. Добро пожаловать в Москву, – мужчина взял у нее паспорт, заполнил длинную регистрационную форму и протянул девушке большой латунный ключ. – Номер триста пятнадцать. Боюсь, вам придется отнести свои вещи самой.

Алекс кивнула, стараясь не выдать своего изумления, и развернулась. В этот момент в поле ее зрения попал незнакомый мужчина. Слишком высокий, болезненно худой, он был одет в костюм в тонкую полоску и пальто на заказ. У него было вытянутое бледное лицо, а под шляпой, которую он снял, оказались тонкие и редкие волосы.

– Мисс Престон. Я так рад, что вы смогли добраться, – сказал незнакомец по-английски, к немалому удивлению Алекс. При виде озадаченного лица девушки мужчина добавил: – Гарри Хопкинс к вашим услугам. – Он протянул ей длинную гладкую ладонь, и девушка пожала ее. – Посланник президента Рузвельта, – пояснил он в ответ на непонимающий взгляд Алекс.

– Ах, да! Мой редактор Джордж Манковиц говорил, что это вы помогли мне получить визу в Россию. Огромное спасибо. Вы же руководите программой ленд-лиза, верно? Разве вы не должны уже были вернуться в Вашингтон?

– Одному Богу известно, как бы мне хотелось сейчас, в разгар зимы, находиться там. Увы, мне нужно кое-что обсудить с мистером Сталиным, а о некоторых вещах лучше говорить лично.

– Кстати, я добиралась сюда на судне в составе одного из ваших караванов, – фыркнув, объявила Алекс. – Это были худшие две недели в моей жизни. И дело даже не в плохой погоде, а в том, что я видела, как затонул один из торговых кораблей. Все люди на нем погибли.

– Да, я слышал об этом. Неизбежные военные потери, как и у нас в Перл-Харборе. Боюсь, дальше погибших будет еще больше. Мне жаль, что мистер Манковиц не предупредил вас об этом и о невзгодах, с которыми вы столкнетесь в Москве.

Алекс попыталась разрядить обстановку.

– Невзгоды – это точно. Я только что узнала, что мне придется самой нести вещи в номер.

Хопкинс слегка улыбнулся.

– Все, кто не ушел на фронт, заняты другими делами: копают траншеи, разбирают станки для отправки в эвакуацию, маскируют город, производят боеприпасы. Боюсь, здесь не осталось здоровых людей, которые могли бы нас обслуживать.

Не вынимая руки из перчатки, Алекс прижала ее к носу в попытке его согреть.

– Здесь даже в вестибюле не жарко. Мне к этому тоже нужно подготовиться?

– Боюсь, что так. Нефти и угля не хватает. Вы заметили штабеля дров на Красной площади? Их рубят в лесу, а затем привозят на баржах или поездах в Москву, где уже распределяют. Разумеется, дров всегда мало.

– То есть мне придется… – вой сирены прервал вопрос, который собиралась задать Алекс. Журналистка с удивлением огляделась. Было видно, что она озадачена.

– Воздушный налет, – спокойно проинформировал ее Хопкинс. – Бомбардировщики прилетают почти каждый день примерно в одно и то же время.

Администратор вышел из-за стойки и махнул рукой, приглашая следовать за ним вниз по лестнице. Они уселись на скамейку рядом с другими гостями, которые находились в вестибюле, и постояльцами, спустившимися из своих номеров. Судя по взрывным волнам, приглушенным толстыми стенами здания, немецкие самолеты сбрасывали бомбы, но, к счастью, не так много. На Красной площади грохотали зенитки, которые, похоже, поумерили пыл нападавших. Но наверх, в вестибюль гостиницы они вернулись только через час.

Хопкинс взял один из чемоданов Алекс.

– Пойдемте, я помогу вам с багажом. На каком этаже вас поселили?

Девушка взяла второй чемодан и вслед за Хопкинсом стала подниматься по лестнице.

– На третьем. Насколько опасны эти налеты?

– Они случаются почти каждый день, но только вам решать, какое значение вы им придаете. Зенитки их немного сдерживают, мешают целиться, но в любом случае все это не слишком приятно. Вы планируете остаться в городе? Что вы вообще собираетесь здесь делать?

Алекс остановилась на лестничной площадке после первого пролета, чтобы перевести дух.

– Ну поскольку «Сенчери» – это фотожурнал, меня отправили сюда за снимками. Мне бы хотелось сфотографировать советских руководителей, какие-то события, войну. Кстати, скажите, можете ли вы помочь мне попасть в Кремль? Мой редактор рассчитывает заполучить портретное фото мистера Сталина. Обычно все журналисты используют одну и ту же старую его фотографию, которую уже явно пора обновить.

Алекс увидела, как вздрогнул при этих словах Хопкинс, и поняла, что идея показалась ему безумной.

– Я очень сомневаюсь, что Иосиф Сталин захочет позировать в разгар битвы, на кону которой стоит Москва. Вам лучше бы сфотографировать девушек из новых авиаполков, созданных по его распоряжению. Он, похоже, ими очень гордится.

– Женщины-солдаты, – хмыкнула Алекс, сразу представив себе широкоплечих грубоватых солдаток. – Это так по-русски. В любом случае я была бы вам очень признательна, если бы вы разузнали насчет фотографии Сталина. Этот снимок осчастливил бы моего редактора куда больше. – Девушка возобновила подъем по лестнице.

– Э-э-э… Можно попытаться намекнуть Сталину, что американский народ, который в конце концов платит за поставки по ленд-лизу, хочет знать, как он выглядит. Но не расстраивайтесь, если он на это не отреагирует. У него тут война и… вы понимаете. Он не самый приятный человек.

Алекс вспомнила про кровавые сталинские репрессии, про тысячи политических заключенных, которых, если везло, отправляли в лагеря, если нет, ставили к стенке. В США об этом стало известно незадолго до начала войны.

– Да, я слышала об этом, – сказала она.

* * *

На следующий день Алекс занялась исследованием гостиницы и обустройством фотолаборатории, которую она развернула в ванной комнате. Она не спросила, почему Джордж заказал ей номер именно в «Метрополе», но теперь поняла причину. Эта большая гостиница была центром иностранной прессы в Москве. В коридорах «Метрополя» можно было встретить журналистов всех крупных британских, американских и французских изданий.

Ужинать они собирались в обеденном зале. Когда Алекс спустилась на ужин в первый вечер, свободных столиков там не было, так что она присела к дружелюбному на вид полному мужчине с пушистыми бровями и большими усами.

– Не возражаете? – спросила по-английски Алекс, показывая на незанятый стул.

– Конечно, нет, – мужчина протянул ей руку. – Меня зовут Генри Шапиро, я руковожу бюро «Юнайтед Пресс».

– Алекс Престон, журнал «Сенчери». Вы давно в Москве?

– С 1934 года.

– Да вы старожил. Тогда, может, вы расскажете мне, как попасть в Кремль. Мне бы хотелось сфотографировать Сталина.

Шапиро посмотрел на нее так, словно не поверил своим ушам, почти так же, как накануне Гарри Хопкинс.

– О, моя милая. Каждый мужчина, женщина и даже собака, присутствующие здесь, хотят пробраться в Кремль и взять интервью у Сталина. Все мы пишем туда письма, которые остаются без ответа. В редчайших случаях кому-то удается получить персональное приглашение от кремлевского Отдела печати, но по каким критериям происходит отбор, совершенно не понятно.

К ним подошел официант и поставил на столик тарелки с борщом и деревянное блюдо с черным хлебом, забрав у них продуктовые карточки. Алекс немного пожевала, после чего вытерла рот льняной салфеткой.

– Мы всегда так будем питаться? – спросила она.

– По большей части, да. Но вы оцените это, когда узнаете, что москвичам приходится каждый день стоять в очередях, чтобы раздобыть хотя бы какую-нибудь еду. Это привилегия, которой мы пользуемся лишь потому, что можем за нее заплатить.

Алекс почувствовала себя неловко и сменила тему разговора.

– А как вы добываете информацию о войне?

Шапиро провел рукой по усам.

– В основном через советский Отдел печати. Сейчас мы сводим воедино сведения, полученные от Совинформбюро.

– Ну да, Советское информационное бюро. Конечно.

– Оно проводит регулярные пресс-конференции, где распространяет написанные по-русски официальные заявления о ходе военных действий. Я умею читать по-русски, но остальным чаще всего требуется переводчик. Затем мы пишем свои репортажи и отдаем их цензорам. Вычеркнув все, что им не нравится, цензоры ставят печать, и мы мчимся на Центральный телеграф, чтобы передать сообщение.

– Так вот как работают журналисты во время войны?

– Еще нам разрешается цитировать статьи из «Красной звезды», это официальная газета Минобороны. Но это и орган пропаганды. Самое лучше – просто беседовать с людьми, при условии, что вы владеете русским языком. Но даже в том случае вам потребуется удача, настойчивость и хитрость. Я упомянул удачу?

– Хм, – только и сказала Алекс, возвращаясь к своему супу. Всё оказалось гораздо сложнее, чем она думала.

Глава 5

14 января 1942 г.

Настя Дьяченко взяла резко влево, выполнила «бочку» и выровняла биплан Поликарпова У-2. Это была базовая модель, предельно простая в устройстве, и летать на этом самолете было так же легко, как ездить на велосипеде. Биплан был медленным. Его крейсерская скорость была ниже, чем у большинства мощных немецких истребителей, зато для взлета ему требовалось лишь несколько сотен метров. Вдобавок это был единственный самолет, который Настя ощущала продолжением своего тела.

В одиннадцать часов в небе показался какой-то самолет. Даже два, они летели вместе. Настя узнала модель: Хейнкели, она была почти уверена. Она приняла вправо, чтобы вернуться на аэродром. Приземлившись, она выбралась из кабины и направилась прямиком в кабинет командира.

Через приоткрытую дверь девушка увидела Марину Раскову склонившуюся над столом и составляющую расписание полетов. Настя смотрела на нее в молчаливом благоговении. Для своих учениц Раскова была божеством, и это притом, что она не была надменной или отчужденной. Как и большинство летчиц в Энгельсе, Настя была готова пойти за командиром в ад.

Настя осторожно постучала в дверной косяк, и Раскова подняла голову от расписания.

– Извините, что отрываю, товарищ майор, – девушка перевела дух, – только что во время тренировочного полета я заметила два Хейнкеля. Значит, где-то рядом у них база.

Майор Раскова потерла лицо ладонью. В её глазах была усталость.

– Нам о них известно. На самом деле благодаря нашей разведке мы даже знаем точное местонахождение их базы. Руководство приказало их не трогать. У нас слишком мало истребителей, чтобы рисковать. Может, через месяц, когда мы получим американскую помощь.

– Через месяц? Неужели мы не можем просто сбросить на них бомбы? Для этого можно использовать У-2, на которых мы тренируемся. Внезапное нападение. Послать туда несколько самолетов, на каждый прикрепить, скажем, по две бомбы. Этого будет достаточно, чтобы нанести серьезный ущерб, как вы думаете? По крайней мере, мы не дадим им спать всю ночь.

– Использовать У-2? – Раскова нахмурилась. – Да вражеские зенитки моментом тебя подстрелят.

– У меня есть план, товарищ майор. Разрешите доложить?

* * *

– Не могу поверить, что ты ее убедила, – проговорила Инна Портникова, обращаясь к Насте. Они и еще трое добровольцев шли по взлетной полосе. Ледяной январский ветер пробирал до костей и подгонял к самолетам. Маленькой Инне приходилось чуть ли не бежать, чтобы не отставать. – В то, что ты согласилась на это безумие, я тоже поверить не могу, – добавила она, пихнув Катю Буданову в бок.

– Это вовсе не безумие, а хороший план. Просто проследи, чтобы двигатели наших самолетов были как следует прогреты и смазаны. Остальное мы сделаем сами.

– Не волнуйтесь, – фыркнула Инна, – вы двое, может, и известные пилоты-пижоны, но я-то все еще лучший механик этого аэродрома. Двигатели у вас в порядке, и бомбы подвешены.

Настя похлопала подругу по спине.

– Я в тебе не сомневалась. Теперь помоги нам раскрутить пропеллеры, а потом далеко не уходи. Ночь почти безлунная, света в округе нет, и без твоей помощи мы не сможем приземлиться.

– Не беспокойся, я буду здесь. Я буду рядом всегда.

Настя забралась на крыло биплана, а оттуда в кабину. Двигатель действительно был прогрет и завелся сразу же, несмотря на мороз. Позади нее в штурманском кресле разместилась Татьяна. Она прокладывала курс по карте и секундомеру.

– До цели одна минута, – объявила Татьяна через полчаса полета.

– Хорошо. Давайте потанцуем!

Настя заглушила мотор, отвела ручку управления от себя и отправила У-2 в резкое бесшумное падение. На высоте каких-то трехсот метров она заскользила в сторону цели и дернула оба провода, чтобы сбросить бомбы. Почти в то же мгновение она снова завела двигатель и стала резко набирать высоту. Ей удалось подняться еще на пятьдесят метров, когда взрывной волной самолет отбросило вбок. Настя стабилизировала машину и услышала взрыв двух других бомб, сброшенных с самолета Кати. Вражеские зенитные орудия даже не пикнули.

– Ух ты! – воскликнула Настя. У нее не было радиосвязи ни с землей, ни с другим пилотом, и свое ликование она могла разделить лишь со штурманом, но и этого было достаточно. Они показали, что даже с такими хрупкими игрушечными самолетиками женщины могут бомбить немецкие позиции. Теперь мужчины на аэродроме больше не будут над ними подсмеиваться.

* * *

Утром девушки столпились перед новыми списками с распределением. Катя почесала лоб.

– Черт.

У Насти упало сердце.

– Я не попала в пилоты-истребители. Ты тоже. Это несправедливо, – с горечью сказала Катя.

– Прекратите жаловаться, – оборвала ее коренастая женщина, стоявшая рядом. – Я вот вообще никуда не полечу. Меня записали в оружейники. Буду по ночам таскать бомбы на летное поле, чтобы вам было с чем играть в героев.

– Как вам не стыдно, а ну-ка прекратите! – прогремел голос майора Расковой. Девушки расступились и опустили глаза. – Только послушайте себя: «Я заслуживаю этого» или «Посмотрите, куда меня засунули». Вы что думаете, мы можем совершать вылеты без штурманов, техников и оружейников? Личные амбиции недостойны советской женщины.

Ее голос смягчился, и майор положила руку на плечо женщины, посетовавшей на то, что ее отправили к оружейникам.

– Не переживайте. У каждой из вас будет шанс проявить себя, все вы будете героями по-своему, – она показала большим пальцем в сторону списков. – Как видите, мы разделили вас на три полка: 588-й ночной бомбардировочный полк, 587-й регулярный бомбардировочный полк и 586-й истребительный полк. Каждый полк состоит из пилотов, штурманов, оружейников, техников и конторских служащих.

– Простите, товарищ майор, – заговорила Катя. Ее мрачное контральто всегда придавало её словам весомости, – а кто будет командовать ночным полком?

– Майор Бершанская. Я возглавлю дневной полк. Командир истребительного полка еще не назначен. Итак, еще жалобы? Если нет, возвращайтесь к себе.

Девушки стали разбредаться. Довольной выглядела только Инна. По пути она взяла Настю под руку.

– Я так рада, что мы втроем попали в один полк. Мне очень нравится в военной авиации, но я никогда не стремилась летать на самолете.

* * *

Настя лежала на своей кровати, переживая обиду.

– Нас должны были зачислить в полк истребителей, – прошептала она Кате, которая сидела на соседней койке, расчесывая свои густые короткие волосы.

– Да не спеши ты. Им даже ещё не на чем летать, они ждут, когда из Америки доставят хотя бы какие-то самолеты.

– Конечно, это хорошо, что они помогают нам, присылая самолеты и оружие, – раздался голос Инны с другой стороны. – Но мне кажется, что они не такие уж хорошие солдаты. Они весьма изнеженны. А еще я слышала, что женщины у них одеваются, как уличные девки.

– Правда? – Настя приподнялась на локте. – Как-то раз я видела жену американского посла в Москве, и она выглядела вполне прилично. Нам не стоит насмехаться над симпатичными девушками лишь потому, что сейчас мы сами похожи на мальчишек.

– Тебе легко говорить, Настя, с твоими светлыми кудряшками, – заметила Катя. – Что бы с тобой ни сделали, ты выглядишь восхитительно. Никакие американки с тобой не сравнятся.

– Не говори глупостей! – отмахнулась Настя, но про себя улыбнулась. Поразительно, какие чудеса творят несколько капель перекиси водорода.

Вечерний гудок возвестил, что пора гасить свет, и общая спальня погрузилась в темноту. Настя начинала засыпать, но в голове у неё всё еще возникали самые разные мысли. Например, о ее назначении в полк ночных бомбардировщиков. Теперь она сможет сражаться с немцами, защищать Родину. Неплохой первый шаг, особенно для дочери врага народа. Девушка уже редко переживала по поводу этого пятна в своей биографии. В конце концов, ее приняли в комсомол, и она зарекомендовала себя хорошим коммунистом. Но сейчас Настя могла позволить себе капельку гордости. Теперь ей нужно было приложить усилия, чтобы ей доверили более крупный и быстрый самолет. Боже, как же она любила небеса!

Интересно, смогла бы она научиться управлять американским истребителем. Настя была уверена, что смогла бы.

Задумалась она и об американских женщинах. Были ли они все столь привлекательными? Понравилась бы им она?

В ее мыслях перемешались женщины и самолеты: одинаково чужие и незнакомые, впечатляющие и соблазнительные.

Глава 6

После шестого авианалета, во время которого Алекс отсиживалась в просторном и хорошо освещенном подвале, она по-настоящему оценила преимущества проживания в «Метрополе». Журналистка даже стала привыкать к однообразной еде, состоявшей из супа или риса с кусочками мяса или рыбы. У москвичей был куда более скудный паек.

Утром девушка сидела в обеденном зале над тарелкой с омлетом из яичного порошка и не спеша макала сухой хлеб в чай. Она снова заметила полноватого мужчину с небольшой проплешиной на голове, одетого в слегка помятый коричневый костюм. Мужчина уселся так, чтобы видеть ее. Незнакомец не проживал в гостинице, Алекс специально уточнила у администратора. Этот факт, а также его лоснящаяся физиономия – и это в ту пору, когда большинство русских жили впроголодь, убедили девушку в том, что за ней следит агент НКВД.

Алекс не слишком встревожилась. Она действительно сделала несколько снимков из окон посольства: в ее объектив попали женщины, которые были заняты рытьем траншей и нанесением маскировки. Она отправила эти снимки дипломатической почтой в редакцию своего журнала, не показав предварительно цензору и отметив, чтобы фотографии были опубликованы без указания ее имени. Но если она хотела снимать происходящее не только из окон посольства, ей предстояло играть по правилам советской системы.

Алекс потягивала чай, в котором плавали хлебные крошки, и раздумывала, как провести день. Девушке было очень жаль, что во время плавания на «Ларранге» она сделала так мало снимков, особенно с истребителем на носу судна, но извинением ей служила погода.

Заметив в дверях обеденного зала знакомую фигуру, Алекс воспряла духом. Она помахала Хопкинсу.

– Сэр, я так рада вас видеть.

Он вытащил стул и уселся перед Алекс, улыбаясь.

– Я только что встречался с министром иностранных дел Молотовым, и наша беседа оказалась довольно плодотворной. Мы обсудили возможность увеличения ежемесячных поставок по ленд-лизу в обмен на более эффективное взаимодействие с американскими журналистами. Я подумал, что вы этому обрадуетесь. В Москве работают десятки иностранных корреспондентов, но лишь вы набрались смелости попросить сделать снимок Сталина. Молотов согласился.

– Вот это новость! А он сказал, когда мне разрешат это сделать?

Хопкинс добродушно пожал плечами.

– Я, конечно, не смог добиться от него точной даты или времени, но Молотов намекнул, что если вы посидите там и подождете, то Сталин, возможно, попробует выделить вам несколько минут. Я бы посоветовал вам заняться этим прямо сегодня – ковать железо, пока горячо.

Алекс вскочила.

– Отлично, я только сбегаю за фотоаппаратами.

– Не берите с собой много оборудования. Вряд ли он захочет вам долго позировать, – крикнул Хопкинс ей вслед.

Через пятнадцать минут Алекс, одетая в куртку и теплые ботинки, встретилась с ним у выхода. На плече у нее был мешок с «Короной вью» и десятком ламп-вспышек.

Разговаривать через шарф на морозе было неудобно, так что они молча прошествовали по Театральной площади в сторону Кремля. По утрам авианалетов не случалось, и зенитчики на Красной площади бездействовали. В воздухе было ощущение спокойствия, почти безмятежности.

Они подошли к Никитским воротам, и Алекс объяснила охранникам с каменными лицами цель их визита. Солдаты кому-то позвонили и получили разрешение впустить визитеров. Алекс шла за охранником по дорожке, внимательно глядя под ноги, чтобы не поскользнуться. Ненадолго подняв глаза, она увидела белые оштукатуренные стены приземистых кремлевских соборов. Успенский, Благовещенский, Архангельский. Алекс выучила их названия, когда еще училась в школе в Санкт-Петербурге. Правда, она не помнила, какой из них какой. Дальше справа от нее возвышалась колокольня Ивана Великого. Такую махину никак не спрячешь, подумала девушка.

Они вошли в Большой Кремлевский дворец. И снова охранники позвонили, предупреждая об их прибытии, а сопровождавший их солдат, козырнув, ушел. Два новых, не менее напряженных охранника проводили американцев по коридору в тесный позолоченный лифт с красным ковром на полу: вчетвером они едва там уместились. Скрипя, лифт доставил их на второй этаж. Дальше они пошли извилистым широким коридором с бесчисленными дверями и боковыми ответвлениями с обеих сторон. Охранники на промежуточных постах еще дважды звонили с уведомлением и провожали их дальше, сменяя предыдущих. Премьер Сталин, без сомнений, был под надежной охраной.

Наконец, Алекс и Хопкинс миновали последний пост, и охранники проводили их в бывшую гостиную с минимумом мебели, которая, очевидно, служила комнатой ожидания. Девушка вспомнила причину, по которой ей удалось получить эту аудиенцию.

– Русские действительно так зависят от ленд-лиза? – спросила она у Хопкинса. – Судя по тому, что вы смогли использовать этот рычаг давления, то, видимо, достаточно сильно.

– Да, так и есть. Они перебросили многие военные заводы на восток, за Урал, но все это оборудование еще нужно собрать заново. Так что сейчас русские заметно отстают от довоенных показателей производства. А вы знали, что они лишились почти всей своей авиации в начале войны?

– Я ничего об этом не слышала.

– Очевидно, они слишком полагались на пакт о ненападении, подписанный с Гитлером, и сотни их самолетов оказались беззащитными на аэродромах рядом с западными границами. Люфтваффе пронеслись и разом уничтожили их. – Хопкинс изобразил, как это произошло, широко махнув своей длинной бледной рукой. – Теперь русским нужно практически полностью восстанавливать авиацию, за исключением стареньких бипланов времен Первой мировой войны.

– На этот раз они, как я слышала, привлекают женщин, – хихикнув, заметила Алекс. – Это должно быть…

В комнату неожиданно вошел офицер с медалями на груди. Он приветственно кивнул и, мотнув головой, пригласил посетителей в соседнюю комнату. Это помещение, хотя и оказалось больше, тоже было почти без мебели, за исключением письменного стола, рядом с которым стоял самый могущественный человек Советского Союза.

Иосиф Сталин вызвал у Алекс разочарование. Ниже нее ростом, со слабо развитой грудной клеткой, великий диктатор походил на дворника. Слегка раскосые глаза, рябая кожа на лице. Лишь густые волосы и усы говорили о мужской энергии. На Сталине была поражавшая простотой гимнастерка защитного цвета безо всяких медалей. На этом фоне стоявший рядом офицер, увешанный наградами, выглядел немного глупо. Позади Сталина на некотором расстоянии находилось еще двое мужчин. Они словно притаились в засаде, промелькнуло в мыслях у Алекс. По фотографиям из газет она знала, что это Молотов и Берия.

– Здравствуйте, премьер Сталин! Спасибо, что согласились принять нас, – сказала девушка по-русски.

– Американка, говорящая по-русски, – произнес Сталин без тени улыбки. – Насколько я понял, вы хотите меня сфотографировать. – Он повернулся к разукрашенному медалями офицеру, который проводил Алекс и Хопкинса в кабинет. – Что вы думаете на этот счет, генерал Осипенко? Должен ли я согласиться?

Генерал слегка согнулся в талии, выражая согласие по уставу.

– Было бы неплохо, если бы американцы увидели отца советского народа.

– Я тоже так считаю, но вы должны сделать все быстро. У меня скоро совещание.

– Да, разумеется.

Алекс мысленно обругала себя за то, что не взяла с собой штатив, с помощью которого можно было наверняка снять качественный официальный портрет. Придется довольствоваться «Короной». Девушка с щелчком вставила одну из ламп-вспышек размером с орех в отражатель и быстро сделала снимок. Затем загнала вторую лампу и сфотографировала Сталина еще раз, но с другого ракурса. Алекс собиралась вставлять третью лампочку, когда позировавший ей вождь повернулся к вошедшему в комнату человеку, и девушка обернулась, чтобы посмотреть, кто же его отвлек.

В кабинете появилась женщина – довольно молодая, но производившая впечатление почтенной дамы. Волосы у нее были разделены на пробор строго посередине и собраны сзади в тугой узел.

– Простите, что отвлекаю вас, товарищ Сталин, но наша встреча должна была начаться пятнадцать минут назад, а мой полк ждет указаний.

Алекс сделала шаг назад, пребывая в изумлении оттого, что кто-то мог позволить себе заговорить с Иосифом Сталиным подобным тоном. Но отец народа лишь рассмеялся.

– Майор Раскова, вы уже знакомы с генералом Осипенко, но позвольте представить вам мистера Хопкинса из Белого дома и мисс…

– Престон.

– Престон, – повторил он, произнеся «б» вместо «п». – Госпожа Престон, это Марина Раскова, организатор наших женских авиаполков.

Женщина улыбнулась Алекс на долю секунды, после чего снова сосредоточилась на общении со Сталиным.

– Да, это так, но теперь, когда полки сформированы, им требуются самолеты. Мало того, что нашим ночным бомбардировщицам приходится летать на старых У-2, сохранившихся в летных школах. Для дневных бомбардировщиков и истребителей нужны машины получше. Мне известно, что американцы прислали очередную партию самолетов, и мне бы хотелось забрать их для своих летчиц.

Осипенко поднял руку, предупреждая Раскову.

– Майор Раскова, вам не следует беспокоить нашего вождя личными требованиями. Вы получите самолеты после того, как ими будут снабжены мужские подразделения.

Генерал был явно недоволен, но Сталин, похоже, развеселился. На его лице заиграла улыбка, которой не было, когда Алекс его фотографировала.

– Кто же должен получить наши новые самолеты? – риторически спросил Сталин и покачал поднятыми вверх ладонями, словно взвешивая на них этот нелегкий выбор. – Почему бы нам не спросить у наших американских союзников? Что вы думаете об этом, мистер Хопкинс?

Функцию переводчика пришлось выполнять Алекс.

– Даже не знаю, премьер Сталин. Это полностью стратегическое решение, хотя, на мой взгляд, на этих самолетах должны летать самые лучшие пилоты.

Алекс заметила отчаяние, промелькнувшее на лице майора Расковой, и вдруг ощутила приступ солидарности.

– Насколько я понимаю, командир Раскова готовила этот полк по вашему приказу, премьер Сталин. Поскольку это подразделение так или иначе будут связывать с вами, люди будут думать, что у этих летчиц должны быть самые лучшие самолеты, как мне кажется.

Осипенко стал мрачнее тучи.

– Это решения тактического плана, и товарищу Сталину не стоит тратить на них время. Обычно такими делами занимается Комитет противовоздушной обороны, который возглавляю я.

– Успокойтесь, Александр Андреевич, – примирительно сказал Сталин, специально обратившись к Осипенко по имени-отчеству. Эти двое, очевидно, были друзьями. Он хлопнул генерала по плечу. – А что если мы отдадим женщинам часть новых самолетов, которые мы произвели сами, тогда как американские аппараты получат ваши мужчины?

Улыбка озарила широкое материнское лицо Расковой, и она тоже слегка наклонилась вперед, как ранее Осипенко.

– Спасибо вам за это решение, товарищ Сталин, и я вновь прощу прощения за то, что отняла у вас ваше драгоценное время, – сказав это, Раскова отдала честь и быстро вышла из кабинета, заставив вибрировать воздух позади себя.

Сталин фыркнул от смеха.

– В вашей стране женщины тоже такие упорные, мистер Хопкинс? – Алекс снова перевела.

– Некоторые – да. Например, жена нашего президента, хотя она и не летчица. Если ваши женщины пилотируют самолеты, вы можете ими гордиться.

Теперь Алекс поняла, почему посредником между Белым домом и Кремлем стал именно Гарри Хопкинс. Он обладал шармом обычного американца, и в то же время ему был присущ острый ум дипломата. Эти качества позволяли Хопкинсу преодолевать языковые барьеры и культурные различия.

Чувствуя, что аудиенция подходит к концу, Алекс воспользовалась моментом.

– Премьер Сталин. Американцы наверняка придут в восхищение при виде портрета лидера Советского Союза, но, как мне кажется, это ваше нововведение – женские боевые авиаполки – тоже произведет огромное впечатление. В этом отношении Советский Союз опережает США. Быть может, мне разрешат сфотографировать летчиц? Разумеется, я предоставлю цензорам все снимки до единого.

Сталин задумался. Заполняя паузу, Алекс добавила:

– Это лучшая форма военной пропаганды – как для вашего народа, так и для моего.

Слово «пропаганда», по всей видимости, решило дело.

– Да, да. Займитесь этим. Но вы будете отчитываться перед генералом Осипенко и Авиационным комитетом. А теперь я должен закончить дела, – он замахал руками в сторону коридора. – Мне нужно поработать до следующего авианалета.

Когда они с Хопкинсом вышли в коридор и последовали за охранником к лифту, Алекс, повинуясь внезапному порыву, взяла посланника под руку и задала неожиданный вопрос:

– Ну что? Разве мы не молодцы?

Глава 7

Январь 1942 г.

Когда советские войска перешли в контрнаступление, авианалеты стали происходить реже, и теперь страх в воздухе чувствовался меньше. Поезда продолжали перевозить станки и рабочих на восток, а солдат на запад, но паника среди населения поутихла. Советский Союз получил еще несколько локомотивов по ленд-лизу, и ситуация с железнодорожными перевозками улучшилась. Алекс удалось добраться до Энгельса всего за три дня, а не за девять.

Аэродром и летная школа находились вблизи города Энгельс, через Волгу от Саратова. Тренировочный комплекс оказался большего размера, чем ожидала Алекс: здесь были отдельные здания, в которых размещались общие спальни, учебные аудитории, столовая и ангары. Немецкие войска находились неподалеку, угрожая Саратову, и в летной школе чувствовалось напряжение.

– Проходите, – майор Раскова пригласила Алекс в свой аскетичный кабинет и предложила ей стул. Сама она аккуратно села за письменный стол, стараясь не задеть карты и документы, которыми он был завален. Как и во время их первой встречи в Кремле, она была похожа на учительницу. Впрочем, в ее манерах чувствовались открытость и элегантность, которые контрастировали со строгой прической. Горчичного цвета военная форма прекрасно сидела на ней. Алекс не могла определять звание по погонам, но знала, что перед ней – майор.

– Это большая честь для меня – встретиться с «матерью-настоятельницей» русских летчиц.

– Вот, значит, как меня называют в народе? Полагаю, что-то от монастыря у нас здесь и в самом деле есть. Мои «послушницы» в большинстве своем юные и невинные существа, – майор усмехнулась. – Если можно назвать невинными девушек, которые горят желанием убивать врагов.

– Я уже встретила нескольких из них по пути к вам. В форме они больше похожи на юношей.

– Это правда. Я отправила их на стрижку по прибытии, и многие очень расстроились. В этом нежном возрасте девушки весьма чувствительны к мужским знакам внимания.

– Они все не замужем?

– Не все. Есть и замужние, а кое-кто уже успел овдоветь. Многие из них родом из захваченных немцами областей, а у троих, кажется, семьи остались в блокадном Ленинграде. Можете себе представить, как они хотят сражаться.

Взгляд Алекс упал на фотографию, висевшую позади Расковой: на ней была запечатлена пожилая женщина, державшая на руках девочку.

– У вас есть дети?

Раскова повернулась к фотографии.

– Да, дочка, ей восемь. Она живет с бабушкой, – лицо майора на мгновение смягчилось. – Но мне казалось, вы прибыли сюда для разговора на военные темы.

– Да, конечно. Расскажите мне, пожалуйста, подробнее о процессе подготовки. Может, какие-то личные детали или забавные случаи, которые могли бы вызвать интерес у читателей.

– Что ж, все они мои подопечные, и я ценю их всех, но не сказать, чтобы у меня было про них много историй. Давайте я просто проведу вас по территории, и вы сами решите, о чем будете рассказывать.

Раскова встала.

– Мне можно делать снимки?

– Думаю, да, только не фотографируйте самолеты и военное снаряжение. И помните, что вы должны пройти цензуру, прежде чем отсылать снимки.

– Разумеется.

Они вышли на морозный воздух. Раскова повела Алекс через площадку в соседнее здание, где находились учебные комнаты, и разрешила ей заглянуть в один из классов: там рядами сидели девушки, одетые в стеганые куртки.

– Сначала все они изучают географию, азбуку Морзе, устройство самолетов и оружия. Потом начинается специализация, и будущие штурманы занимаются аэронавигацией, техники – двигателями, а оружейники – взрывчатыми веществами.

– Сколько продолжается учеба? – они шли по коридору учебного корпуса.

– В мирное время на подготовку хороших пилотов уходило два года. Но сейчас страна находится в состоянии войны, и девушкам нужно усвоить тот же объем знаний за шесть месяцев.

Алекс припомнила спор в кабинете Сталина.

– Мне можно увидеть самолеты, на которых проходят тренировочные полеты?

– У-2? Если хотите, могу отвести вас к ним прямо сейчас.

Выйдя на улицу, они согнулись под порывом пронизывающего февральского ветра. Раскова подвела Алекс к стоявшим в ряд самолетам. Они остановились у крайнего из них, и Алекс наконец смогла рассмотреть вблизи, что представлял собой У-2. Американка пришла в ужас.

Биплан с открытой кабиной летчика был сделан из дерева и еще какого-то материала, похожего на брезент. Тонкие стойки соединяли двойные крылья. Самолет опирался на хрупкие шасси, оканчивавшиеся прорезиненными колесами.

Рядом с фюзеляжем самолета на стремянке стояла девушка, забравшаяся по плечи в моторный отсек. От ледяного ветра механика и двигатель защищал лишь брезентовый чехол.

– Сержант Портникова! Надеюсь, я вас не отвлекаю, – позвала Раскова.

Девушка выбралась из моторного отсека:

– Совсем не отвлекаете, товарищ майор. Я уже закончила.

Сержант вытерла руки о тряпку, козырнула и надела перчатки, до этого заткнутые за пояс.

– Мисс Престон, познакомьтесь с Инной Портниковой. Это один из наших механиков. Она может ответить на ваши вопросы касательно самолетов. Когда вы получите достаточно информации, можете вернуться в мой кабинет.

Раскова неформально махнула рукой сержанту и пошла обратно к себе.

Девушка спустилась со стремянки и посмотрела на Алекс. Она была похожа на херувима: у неё было прекрасное круглое лицо, мягкие и тонкие черты. Трудно было представить, что в такой голове могли зародиться мысли о жестокости.

– Ну и холодина, – констатировала Алекс. – Почему вам не разрешают работать в ангаре?

Инна опустила «уши» своей шапки.

– Потому что когда мы перейдем в боевой режим, у нас не будет никаких ангаров. Самолеты будут взлетать с открытых вспомогательных аэродромов и всегда по ночам. Так что смазывать двигатели и чинить самолеты мы должны уметь в полевых условиях.

Алекс кивнула, пытаясь представить, как можно хоть что-то отремонтировать на таком морозе и где-нибудь в снегу.

– Эти самолеты выглядят такими… – она пыталась подобрать подходящее определение, но в голове крутилось только слово «хлипкие», – легонькими. Сложно представить, как вы можете использовать их в качестве бомбардировщиков.

– Да уж, эти тренировочные бипланы легковаты. Их можно толкать одной рукой по взлетной полосе. Зато ими просто управлять, и на самом деле они крепкие. Эти самолеты были модифицированы, и теперь они могут поднимать бомбы общим весом до ста килограммов.

Алекс покосилась на кабину.

– Здесь открытая кабина, как же пилот слышит радио?

– Тут смертельный мороз, нечего и говорить. А у них нет радио. Пилотам приходится ориентироваться по компасу и местности. Все возникающие проблемы летчицы вынуждены решать самостоятельно. Это тяжело, но они привыкают, – Инна похлопала рукой по фюзеляжу, словно прощая самолету его недостатки. – Вот, кстати, и мой пилот.

Алекс повернулась и впервые в жизни увидела советскую летчицу. Девушка среднего роста с самой обычной походкой – не слишком женственной, но и не мужиковатой, но в облике её чувствовалась решительность. О том, что это девушка, говорили лишь завитки белокурых волос, которые выбивались из-под шлема.

Летчица подошла, и Алекс смогла рассмотреть лицо: светло-голубые глаза, тонкий изящный нос, полные четко очерченные губы. Судя по всему, под громоздкой летной формой скрывалась худенькая, даже хрупкая девушка, и это сочетание вдруг показалось Алекс страшно соблазнительным. Она не могла точно сказать, что же так привлекло ее в этой девушке, имени которой она еще не знала, кроме этой странной комбинации женственной красоты и присущего мужчинам авторитета.

Девушка подошла к самолету и вопросительно посмотрела на Алекс.

– Настя, у нас гость, – объяснила Инна. – Это американская журналистка, она хочет про нас написать.

– Алекс Престон, – представилась Алекс, протянув руку девушке.

– Настя Дьяченко, – летчица пожала журналистке руку. Рукопожатие вышло формальным, ведь, они обе были в перчатках, но в глазах Насти по-прежнему читалось любопытство. – Американка? Хочет про нас написать. Какая честь.

Алекс не шло в голову ничего, кроме очевидных глупостей.

– Я могу вас сфотографировать? – выпалила она.

– Нас с Инной? Конечно, почему нет, – Настя встала рядом со своим механиком.

Алекс повозилась с футляром фотоаппарата и сняла перчатки. Металлический корпус фотоаппарата был обжигающе холодным. Алекс почувствовала себя глупо, но деваться было некуда. Она отступила назад, навела объектив своего маленького «Роллейфлекса» на девушек и отщелкала две кассеты, прежде чем Инна с Настей отошли друг от друга.

– Приятно познакомиться, но, простите, мне пора отправляться в тренировочный полет, – сказала Настя и направилась к крылу самолета.

«О нет, не уходи, не так быстро», – Алекс судорожно искала предлог, чтобы задержать девушку.

– Э-э-э… как вы думаете, когда вас переведут в боевой режим?

– Это будут решать майор Раскова и Комитет противовоздушной обороны. Но обучаемся мы как минимум до мая.

Алекс лихорадочно пыталась придумать еще какой-нибудь вопрос, но Настя уже забралась на крыло, а оттуда – в кабину. Инна с силой крутанула пропеллер и быстро отступила, когда он завертелся. Маломощный двигатель застучал, как швейная машинка.

Хрупкий самолетик проскакал несколько десятков метров по ухабистой взлетной полосе и взмыл в воздух. На высоте приблизительно ста метров У-2 сделал круг и помахал крыльями вверх-вниз, словно приветствуя оставшихся на земле. Инна рассмеялась и помахала в ответ, а Алекс вдруг почувствовала, что ей приятно оттого, что это приветствие адресовано и ей тоже.

Инна водрузила короткую деревянную стремянку на плечо, и девушки пошли в сторону корпусов.

– Нам так повезло с майором Расковой, – говорила Инна. – Мужчины-инструкторы считают, что мы не подходим для этой работы, но она не позволяет им принижать нас. Однажды я была в ее кабинете и слышала, как один генерал жаловался, что женщины только тратят чужое время и что на их месте в летной школе должны быть мужчины. Но тут в кабинет вошла секретарь и объявила, что звонит Сталин. Можете себе представить, какое у этого генерала было лицо? Ей звонил сам Сталин! Этот бравый генерал замолчал и рта больше не раскрывал.

– Судя по всему, девушки действительно любят Раскову.

– О да, ради нее они готовы на все. Нас разбили на три полка под командованием разных офицеров. Все те, кто попал не к ней, очень расстроились.

По пути им попадались другие девушки: кто-то катил бочки с топливом, другие спешили к своим самолетам, одетые в стеганую летную форму и защитные очки. Инна останавливалась и просила встречных девушек сфотографироваться «для американцев». Девушки с удовольствием позировали по двое или по трое, взявшись под руки, как школьницы.

Когда они добрались до административного корпуса, Алекс протянула своей спутнице руку на прощание.

– Спасибо за всё, Инна. Надеюсь, мы еще увидимся, – Алекс говорила искренне, ей понравилась пухленькая девушка-механик. Алекс почему-то вдруг представила, как та колет дрова где-нибудь на ферме.

* * *

Майор Раскова открыла дверь, приглашая Алекс в свой кабинет. Там находилась еще одна женщина-офицер: высокая, угрюмая, крепкого телосложения. Если бы не полные груди, отчетливо выделявшиеся под гимнастеркой, она могла бы сойти за мужчину. «Наконец-то я увидела такую советскую женщину-солдата, какую представляла себе», подумала Алекс и на мгновение замешкалась на пороге.

– Позвольте представить вам мою коллегу майора Бершанскую, – сказала Раскова.

– Приятно познакомиться, – ответила Алекс. Бершанская молча кивнула. Все трое опустились на стулья.

– Вы узнали все, что вам было нужно? – поинтересовалась Раскова.

– Мне кажется, я пока не до конца понимаю, какие вопросы задавать. Большую часть времени я просто слушаю то, что мне рассказывают, и делаю снимки. Я только что говорила с одной из ваших летчиц.

– С Настей Дьяченко. Она одна из лучших, только любит нарушать правила, – заметила Раскова.

– Правда? У нее был тренировочный полет, и времени на мои расспросы не оставалось. Возможно, я смогу поговорить с ней позже?

Раскова никак не прокомментировала это пожелание.

– Она будет в полку ночных бомбардировщиков, хотя мы можем перераспределить ее. Мы также готовим пилотов пикирующих бомбардировщиков – этим полком буду командовать я. Третий полк состоит из пилотов истребителей. Его командир еще не назначен.

Женщины, пилотирующие пикирующие бомбардировщики и самолеты-истребители. Это казалось нереальным.

– В Соединенных Штатах женщины могут проводить лишь испытательные полеты и перегонять самолеты на аэродромы.

– Наше руководство тоже было не настроено разрешать женщинам-пилотам участвовать в военных действиях, – призналась Раскова. – Однако эта позиция была пересмотрена, когда на нашу землю напали враги и стали уничтожать наши города.

– У женщин те же обязанности, что и у мужчин? – спросила Алекс, вспоминая механика Инну с ангелоподобным лицом и изящную Настю.

Заговорила молчавшая до этого Ева Бершанская.

– Они выполняют ту же самую работу за то же время, что и мужчины, и если стокилограммовую бомбу приходится поднимать двум женщинам, а не одной, то это не проблема. Они справляются, даже не сомневайтесь.

Алекс почувствовала, что невольно задела командиров, и сменила тему.

– В юности я сама пилотировала самолет. Мне это ужасно нравилось.

– Почему вы перестали этим заниматься? – спросила майор Раскова.

Алекс пожала плечами.

– Так сложилось. Мне нужно было оканчивать университет и строить карьеру фотожурналиста. Кстати, могу я вас сфотографировать? – Алекс достала из чехла фотоаппарат и взяла его в руки. – Вы наверняка станете популярны в США.

Теперь пожала плечами Раскова.

– Если уж сам Сталин разрешил вам его сфотографировать, то я вряд ли могу вам отказать.

Она откинулась на спинку стула и посмотрела в объектив. В отличие от Сталина, она улыбнулась. Алекс сделала снимок.

– А вы, майор Бершанская?

– Если это действительно необходимо, – сказала Бершанская и встала с места. Она неловко сцепила руки перед собой, повернула голову в три четверти, прищурилась, словно собралась распекать кого-нибудь из курсантов, и замерла. Алекс отмотала пленку и нажала на затвор.

– Ох уж это женское тщеславие! – язвительно заметил чей-то голос.

В дверях стоял грузный мужчина.

– Заходите, генерал Осипенко, – пригласила Раскова, сохраняя внешнюю невозмутимость в ответ на прозвучавший выпад.

Мужчина сделал несколько шагов, и Алекс его вспомнила: это был глава Авиационного комитета. Осипенко ей не понравился, хотя она не могла припомнить, почему.

Следом за генералом в кабинет вошла худощавая женщина с мелкими, резко очерченными чертами лица, которые можно было счесть красивыми. Но ее темные волосы были подстрижены короче, чем у других женщин, а губы слишком сжаты – почти враждебно, как у мужчины. Выражение ее лица почему-то было более угрожающим, чем смягченная мужественность Евы Бершанской, возвышавшейся над незнакомкой.

– Майор Тамара Казар, – представил Осипенко женщину. Затем он показал на трех других женщин. – Вы уже знакомы с майором Расковой и майором Бершанской, а это – американский фотограф Александра Престон.

Казар лишь натянуто согнулась в талии, как прусский офицер, и промолчала.

– Присаживайтесь все, пожалуйста, – объявил Осипенко и уселся на стул. Рядом с генералом устроилась его неулыбчивая спутница.

Они расселись в неловком молчании. Алекс гадала, попросят ли ее покинуть кабинет, если речь зайдет о военных вопросах. Но первой заговорила Марина Раскова.

– Мы как раз рассказывали мисс Престон о наших трех полках и их командирах, – сказала она.

– Так что вы решили насчет командиров? – Осипенко со снисходительным видом скрестил руки на груди.

– Майор Бершанская возглавит полк ночных бомбардировщиков, я – полк пикирующих бомбардировщиков для полетов в дневное время. Что касается полка истребителей, я подумываю о Кате Будановой.

– Исключено, – Осипенко поднял руку. – Буданова не достаточно дисциплинирована. На самом деле, Авиационный комитет назначил командующим этим полком майора Казар. Именно поэтому я привел ее на встречу с вами.

Раскова немного подняла брови.

– И вы приняли это решение, не посоветовавшись со мной?

– Майор Раскова, Авиационный комитет не обязан советоваться с вами. Вам и без того была предоставлена слишком большая свобода выбрать командиров двух полков, хотя мы могли бы назначить и их.

Раскова заговорила ледяным голосом.

– Я прослежу, чтобы летчицы были об этом проинформированы. Как и общественность, – майор кинула взгляд в сторону Алекс.

Это не ускользнуло от внимания генерала. Осипенко, редко встречавший противодействие, проговорил мягким тоном:

– Учитывая, что это стратегически важные военные сведения, я полагаю, что нашему маленькому журналисту лучше вернуться в Москву и получить всю информацию от Совинформбюро.

«Маленькому журналисту? Вот высокомерный сукин сын!»

Выражение лица Расковой оставалось нейтральным.

– У вас все, генерал Осипенко?

– Пока да. Спасибо, что уделили мне время. С нетерпением жду сообщений о ваших успехах, – мужчина встал, вслед за ним вскочила Тамара Казар, напряженная, в отличие от расслабленного генерала.

Раскова и Бершанская тоже встали. Все офицеры козырнули друг другу. Адъютант открыл дверь. Осипенко пошел к выходу уверенной походкой победителя, а его спутница, как заметила Алекс, чуточку прихрамывала.

Что здесь происходит? Почему Осипенко стал продвигать майора Казар? Сама эта женщина казалась загадкой. Это была борьба за власть?

– Простите, мисс Престон, – голос Расковой вернул Алекс обратно на землю. Лично я не против вашего присутствия здесь, но, похоже, вам все-таки придется уехать. Возможно, обстоятельства изменятся.

– Мне тоже очень жаль, ведь я только что прибыла, – Алекс пыталась сдержать горечь в голосе, подбирая свой фотоаппарат и куртку. – Может, кто-нибудь из сотрудников базы отвезет меня на вокзал?

– Конечно. Надеюсь, вы собрали достаточно информации для своего репортажа. Мне бы хотелось, чтобы мир узнал о моих летчицах.

– Уверяю вас, мир о них узнает.

* * *

«Интересная девушка, эта американка», размышляла Настя, подняв самолет на высоту две тысячи метров, где ледяной ветер свистел между стойками, скреплявшими крылья. Куртка и перчатки на ней были достаточно плотными, но все же ветер забирался под горло. «Надо будет надевать шарф побольше», подумала девушка.

Как же она любила летать! Когда Настя оставляла землю, с ее грязью и дурными запахами, далеко внизу, её охватывали такие чувства, описать которые ей не хватало слов. Благодаря легкому самолету, она ощущала воздух как некое вещество, похожее на жидкость, только легче, которое могло поднять ее ввысь, противиться ей или повергнуть в панику. Но если девушка отдавалась на волю этого вещества и следовала его законам, то оно обнимало ее и позволяло приятно скользить по своей поверхности, целовало её своим холодным дыханием.

Настя выполнила несколько маневров, кувырки и бочки, проверяя мощность и поворотливость маленького «кукурузника». Несмотря на простое устройство, этот самолет мог нанести серьезный ущерб противнику, и при этом уцелеть. Вдобавок У-2 мог лететь на бреющем полете, причем гораздо медленнее Мессершмитта-109 и Фокке-Вульфа. Её самолетик мог резко и не один раз развернуться, уклоняясь от пуль скоростного воздушного хищника – как мышь, преследуемая орлом.

Пролетая над Волгой, девушка выжала ручку управления от себя и ринулась вниз на тысячу метров, потом на пятьсот, а затем еще на триста. В ушах у Насти свистел ветер. В последний момент она резко взяла вверх и вырубила двигатель, тихо планируя над рекой.

У девушки заканчивалось топливо. Она снова поднялась на высоту и не спеша полетела по кругу, выполнив восьмерки над аэродромом – последний танец перед приземлением. Видела ли ее та американка? Алекс, Александра.

Это была первая американская женщина, которую довелось увидеть Насте. Неужели они все выглядели так? Девушка попыталась представить жизнь американцев в условиях капитализма. Разумеется, Светском Союзу необходима народная партия, чтобы всех сплотить и заставить работать на общее благо. Как учили в школе и районной комсомольской ячейке Настю, без коммунизма социальное равенство было невозможно. Но почему тогда американцы выглядели такими счастливыми?

Настя была хорошей коммунисткой, и многие годы ей пришлось смывать позор, лежавший на ней из-за отца, который был врагом народа. Есть ли у капиталистов-американцев такие же внутренние враги, а если да, то как они могли появиться? Из-за коммунизма? От всех этих мыслей у девушки разболелась голова.

Надетое под летной формой мужское белье, которое было ей велико, стало раздражать кожу. Такое белье выдали им всем. Подбитые ватой штаны были такими толстыми, что почесать зудящее место было просто невозможно, приходилось терпеть. Интересно, какое белье носят американские девушки? Мысль об элегантной журналистке в чем-то узеньком и шелковом под формой оказалась приятной и слегка возбуждающей. Есть ли у нее муж? Или кто-то еще, кто покупает ей красивое белье?

Глава 8

– Я принес тебе кое-что, – Терри Шеридан уселся за столик в обеденном зале «Метрополя» и положил перед Алекс небольшой сверток. – Это нейлоновые чулки из «Мэйси». Я решил, что здесь их достать непросто.

– Спасибо, Терри, но в условиях здешней зимы я почти не вылезаю из брюк.

– Что ж, тогда прибереги их до весны. Хотел тебя подбодрить.

– Да уж, веселье мне не помешает. Меня выпроводили из летной школы в Энгельсе – есть повод для расстройства. – Алекс помешала ложкой остатки чая в своей чашке.

– Что случилось? Мне казалось, Сталин разрешил тебе там находиться.

– Ну да. Но всё это лишь на словах, без официальной бумажки. Что-то вроде: «Конечно, давайте. Мне все равно». Очевидно, что у Авиационного комитета, а точнее, у этого генерала Осипенко, гораздо больше прямой власти. Ему, похоже, не по душе сама идея насчет женских полков. Ума не приложу, как мне его переиграть. Даже майор Раскова, убедившая Сталина создать эти подразделения, вынуждена ему подчиняться.

Терри достал пачку сигарет из нагрудного кармана рубашки и выбил оттуда одну.

– Так уж устроен этот режим. Верховный лидер принимает решение, а политические и военные функционеры, окружающие его, делают конкретные вещи. И большую часть времени они соперничают друг с другом.

Терри прикурил от зажигалки «Зиппо» и щелчком закрыл ее.

– Откуда ты так много знаешь об устройстве этого режима? – спросила Алекс. – Ведь живу здесь я, а не ты.

– Задача Управления стратегических служб – знать все на свете. Мы должны представлять, что это за люди, чтобы вести с ними переговоры, – Терри глубоко затянулся сигаретой и выпустил дым уголком рта.

– Разве этим занимается не Госдепартамент?

Терри тихонько рассмеялся.

– Государственный департамент – лишь красивый фасад правительства. Всю реальную работу делаем мы: следим за шпионами, вынюхиваем секреты, ищем информаторов, а Госдеп действует на основании наших разведданных, – Терри налил себе еще шампанского, купленного на черном рынке, которое он принес с собой. – Итак, расскажи мне об этой летной школе для женщин. Они оказались такими крупными волосатыми грубиянками, как ты ожидала?

– Вовсе нет. Некоторые из них очень симпатичные, даже привлекательные. Мне удалось сделать лишь несколько снимков. По большей части девушки позировали мне вдвоем или втроем, так что цензоры пропустили эти фотографии, и я уже отправила их в редакцию журнала. В остальное время я в основном фотографирую людей в поездах: солдат, которых перебрасывают на запад, и рабочих, которых везут на восток.

– Что ж, возможно, в конечном итоге ты запечатлеешь падение Советского Союза.

– Ты серьезно? – помрачнела Алекс. – Неужели новости с фронта так плохи?

– Да. Благодаря усилиям Сталина и морозам, немцы пока ещё не захватили Москву, но наступление советских войск захлебывается. Немцы взяли в кольцо Ленинград и пробиваются к Сталинграду.

– То есть в Военном министерстве считают, что Россия может проиграть войну?

– Сейчас шансы выглядят пятьдесят на пятьдесят, и мы внимательно следим за действиями Красной армии. Нас очень волнуют планы Сталина после войны, если русские одержат победу. В связи с этим мне бы хотелось кое-что с тобой обсудить.

– Ты хочешь, чтобы я рассказала тебе о планах Сталина? – Алекс рассмеялась. – Ты шутишь.

– Я не шучу. Для спасения России Сталин нуждается в союзниках, так что он более или менее готов сотрудничать. Мы поставляем ему различные материалы на миллионы долларов – ему приходится обращать на нас внимание.

– Но?..

– Мы ни капли не доверяем этому человеку и тем более его международным амбициям. Коммунизм… ты же знаешь: «Пролетарии всех стран, объединяйтесь!» и прочая чушь. Нам нужно за этим следить.

– Чего ты от меня хочешь?

– Ты прекрасно говоришь по-русски, и ты единственная американка, кроме Гарри Хопкинса и нашего посла, кому удалось побывать в Кремле. Мы хотим, чтобы ты туда вернулась и завоевала их доверие. Ты бы говорила с людьми, наблюдала за происходящим, замечала какие-то вещи. Не помешало бы, если бы ты завела с кем-нибудь из кремлевского руководства особую дружбу – понимаешь, о чем я?

– Ты хочешь сделать из меня шпионку. И заставить спать с коммунистами.

– Если не ходить вокруг да около, то да, – с почти сальной улыбочкой он ткнул пальцем в сверток, который принес. Может, чулки как раз намекали на секс со шпионскими целями?

– Мой ответ, если напрямую, – нет. Я такой же патриот, как и ты, но за мной уже следят. Видишь пухлого мужчину с проплешиной, который сидит в нескольких столиках позади меня? Он не живет в гостинице, но каждый день сидит то в одном, то в другом углу обеденного зала, наблюдая за иностранными журналистами. Я почти уверена, что он из НКВД, и прямо сейчас он следит за нами. Я совершенно не подхожу на роль шпионки.

– Ты наблюдательна. Да, он действительно из НКВД. В моем управлении о нем уже знают. Но тот факт, что ты его так быстро вычислила, как раз свидетельствует о том, что из тебя выйдет хороший агент.

– Это может говорить о том, что он – плохой агент. Как бы то ни было, это не по мне. Я журналист: я раскрываю секреты, а не храню их.

Терри затушил окурок и пожал плечами.

– Ладно, забудь об этом. У меня есть несколько других зацепок, так что я пробуду в Москве еще несколько дней.

– Несколько дней? Сюда же добираться две недели, и ты останешься всего на несколько дней?

– Две недели – это если ты едешь вместе с караваном судов. Те, у кого здесь важные дела, летят в Москву по другому маршруту: через Китай. Это тоже, конечно, небыстро, но все же три дня, а не две недели.

– Ну ты и гаденыш! Мне пришлось провести две недели в аду, чтобы попасть сюда, а, оказывается, был и другой способ добраться.

– Организацией твоей поездки занимался Джордж Манковиц, и другого варианта, помимо охраняемого каравана, и правда, не было. Мне бы пришлось приложить гораздо больше усилий, чтобы устроить твою поездку через дипломатический канал. Я бы не смог добиться этого просто для журналистки.

– Но для шпиона, «крота», информатора ты бы постарался.

Терри вытащил еще одну сигарету и наставил ее на девушку.

– Не будь такой наивной, Алекс. Ты прекрасно знаешь, как работают правительства и их ведомства. В иерархии власти на каждом месте есть лишь ограниченное количество возможностей, и, разумеется, приходится использовать их весьма разумно.

– Что ж, может, когда-нибудь ты сочтешь вполне разумным использовать часть этих возможностей на пользу мне.

– Это зависит от того, насколько ты будешь со мной мила, – Терри игриво ткнул Алекс в плечо. – Как насчет провести время вместе? Мы давненько не развлекались.

Алекс на мгновение вспомнила молоденькую голубоглазую летчицу с белокурыми кудряшками, торчавшими из-под летного шлема, и бомбами под крылом самолета. Интересно, а ее когда-нибудь принуждали к сексу?

– Конечно, почему нет. Я в номере триста семь. Приходи ко мне сегодня после ужина. И принеси еще шампанского.

Глава 9

Май 1942 г.

«Удача улыбается терпеливым», подумала Алекс. На протяжении трех месяцев, пока мужчины-журналисты, обосновавшиеся в «Метрополе», ходили туда-сюда и писали военные репортажи на основе распечатанных сообщений из Совинформбюро, она послушно фотографировала то, что дозволялось: лица женщин и детей; приехавших на побывку солдат; станки, загружаемые в вагоны; зенитные расчеты, расставленные по всему городу; женщин, поднимавших и опускавших аэростаты.

Но чем дальше, тем меньше оставалось сцен, которые можно было запечатлеть на пленку в Москве, где измученные жители работали по четырнадцать часов в день, где за едой по карточкам приходилось выстаивать огромные очереди при любой погоде, где люди жили в неотапливаемых домах и спали в верхней одежде, укрывшись всем, что у них оставалось. Зимой москвичи были все на одно лицо: укутанные в несколько слоев одежды, в ушанках или толстых шалях, они спешили по улицам с санками дров или угля для своих убогих кухонных плит. Алекс фотографировала этих людей тайно, для себя. Пытаться отправить подобные снимки в редакцию было бессмысленно.

Советские цензоры пропускали лишь фотографии со здоровыми и улыбающимися лицами граждан, бодро трудившихся на благо Родины. На втором году войны вокруг Алекс таких лиц уже не встречалось.

Наконец, после того, как девушка сделала добрую сотню снимков улыбающихся солдат, садившихся в поезд, отходивший на фронт, Отдел печати и Авиационный комитет удовлетворили ее просьбу снова отправиться к месту базирования женских авиаполков.

Второго мая Алекс села на поезд, чтобы вернуться в Энгельс.

* * *

Марина Раскова была так же безупречно одета и причесана, как прежде, но лицо у нее было исхудавшим.

– Боюсь, вы прибыли слишком поздно, – сообщила она Алекс: – два наших полка уже переброшены на другие аэродромы. Подготовка моего полка еще продолжается: девушки осваивают новые самолеты, и, честно говоря, я бы не хотела, чтобы вы снимали бомбардировщик Пе-2. Это новая модель, она еще засекречена. Я не могу разрешить вам расхаживать вблизи этих самолетов с фотоаппаратом.

Алекс неловко переминалась с ноги на ногу, переваривая плохие новости. Фотокамеры болтались у нее на плече.

– Тогда, может, мне удастся сфотографировать девушек, которых отправили на фронт? Мне кажется, Кремль одобрил бы снимки советских женщин на полях сражений.

Раскова нахмурилась.

– Вы имеете в виду пилотов истребителей? Вряд ли майор Казар пустит вас на свою территорию.

У Алекс упало сердце. Она пыталась найти новые аргументы. Если упоминание пропаганды не сработало, то крыть ей было нечем. Девушка бессознательно отступила назад.

– Она может посетить 588-й полк, – вдруг услышала Алекс. Девушка обернулась, чтобы увидеть, кто зашел в кабинет. Черт, как же ее зовут? Бородина? Бежинская? Б…

– Майор… Бершанская! – воскликнула Алекс. Здороваясь с угрюмой мужественной женщиной, она постаралась вложить в рукопожатие всю теплоту и искренность, на которые была способна.

– 588-й полк? Это же ночные бомбардировщики? О да, было бы прекрасно. Когда и… где я могу к вам присоединиться? – Алекс пришлось приложить усилия, чтобы не выдать охвативший ее восторг.

– Если вы готовы отправиться на юг России прямо сейчас, ждите в ангаре «Б», который находится через летное поле. Мой полк базируется под Ставрополем. Я сейчас проверю график дежурств и посмотрю, кто остался в Энгельсе и смог бы вас подбросить.

– О, спасибо, майор. Я обещаю… – не успела договорить Алекс, как Бершанская вышла из кабинета. Девушка повернулась к майору Расковой, лицо которой наконец, осветилось улыбкой.

– Я очень рада, что мы смогли кое-что для вас придумать, – сказала Раскова и протянула Алекс руку. Ее рукопожатие было крепким, а пальцы – длинными и изящными. Про Раскову говорили, что раньше она играла на пианино, вспомнила девушка. Как же она ошибалась, представляя себе советских летчиц!

Алекс пошла по летному полю, вглядываясь в весеннее небо. «Хорошая погода для полета», – подумала она и попыталась представить себе, где же находился этот Ставрополь.

Когда она вошла в ангар, работавшие там мужчины не обратили на нее никакого внимания. Ей оставалось лишь терпеливо ждать, уставившись в горизонт. Минут через пятнадцать к ангару стала приближаться какая-то фигура – миниатюрная, женская. Алекс подумала, что, возможно, это кто-то из летчиц, с которыми она познакомилась три месяца назад. Девушка подошла ближе, и Алекс увидела ее лицо – прелестное личико с белокурыми завитками – и почувствовала, как губы её расползаются в широкой улыбке.

– Настя Дьяченко?

– Вы даже помните, как меня зовут?

– Конечно! А вашего механика зовут Инна, верно? – Алекс пошла рядом с девушкой по летному полю, подстроившись под ее шаг.

– Да, Инна Портникова. Она будет польщена, что вы ее помните. Кстати, почему вы так хорошо говорите по-русски?

– Долгая история. Если в двух словах, мои родители – русские эмигранты. Они жили в Санкт-Петербурге. Ой, извините, в Ленинграде.

– Когда они уехали?

– Примерно в 1918 году.

– Значит, они были против большевиков. Вы родились здесь?

Разговор принимал опасный оборот. Вряд ли будет хорошо, если эта летчица-коммунистка узнает про антикоммунистические настроения, привитые Алекс в детстве. Но лгать ей почему-то не хотелось.

– Да, в России, в Санкт-Петербурге. Почему мои родители решили уехать, я точно не знаю. Я была совсем маленькой и помню, что выросла в Нью-Йорке. Мы можем поговорить о вас и вашем самолете?

Они остановились рядом с одним из бипланов.

– Конечно, можем. Вам когда-нибудь доводилось летать на таких самолетах? – Настя посмотрела Алекс прямо в глаза, и Алекс ощутила то же самое смущение, как во время их первой встречи. С чего бы это?

– На таких… э-э-э… открытых, как этот, нет. Я летала на самолете Грумман Гуз. Правда, это было давно.

– Грумман Гуз, – повторила Настя по-английски. – Что за машина? – Девушка забралась на крыло.

– Это такой гидросамолет, с крыльями поверх кабины и двумя двигателями. Самолет-амфибия, просторный внутри. Летать на нем было сплошное удовольствие.

– Почему вы перестали летать и стали журналисткой? – Настя снова посмотрела на Алекс в упор, сбивая американку с мысли.

– Мне нужно было учиться и зарабатывать на жизнь. Но я не забыла эти волнующие ощущения.

– Никто не забывает. Ну что, поехали.

Настя придержала Алекс за локоть и помогла ей забраться на заднее сидение. Алекс разместила рюкзак и чехлы с фотоаппаратами у себя в ногах и пристегнула ремень безопасности. Предвидя обжигающе холодный ветер, девушка вытащила из-под формы свой шелковый шарфик в горошек и повязала его повыше на шею.

– Милый шарфик, – заметила Настя.

– Спасибо, и полезный.

– Вам нужно и голову прикрыть. – Летчица протянула Алекс летный кожаный шлем, который прекрасно подошел американке, пробуждая приятные воспоминания о полетах.

– Обычно в этом кресле сидит штурман. Здесь есть приборная панель, но будет лучше, если вы ничего не будете трогать и предоставите управление мне.

Алекс рассмеялась.

– Что было бы, если бы наши мнения разделились? Скажем, вы хотите накренить самолет в одну сторону, а я – в другую.

Настя тоже засмеялась в ответ.

– О, это не проблема, ведь у меня есть пистолет.

– Веский аргумент. Но если серьезно, как мы будем переговариваться во время полета? Здесь есть внутренняя радиосвязь?

Закинув ногу на борт, Настя залезла на место пилота. Бросив взгляд через плечо, она сказала:

– Простите, но никакой внутренней связи. Связи с землей тоже нет.

– Это немного пугает. Как же вы ориентируетесь ночью?

– Это не так уж и сложно, когда на небе светит луна. Лунный свет отражается в Волге. Но в других случаях мы отмеряем расстояние по карте и рассчитываем время полета до цели и обратно. Потом мы просто летим по компасу и секундомеру.

– Невероятно. Как же вы общаетесь со штурманом? Она все время кричит вам?

– Нет, она говорит через шланг, который висит рядом с вашим плечом. Если захотите мне что-нибудь сказать, постучите меня по плечу и говорите в этот шланг.

Двигатель хрипло заурчал, и самолет покатился по взлетной полосе. Они быстро набрали скорость и через несколько минут уже летели над Волгой. В лицо Алекс бил противный ветер – она подняла воротник куртки и шарф как можно выше и стала разглядывать лежавшую внизу землю.

Самолет слегка раскачивался, и Алекс вспомнила, как это непросто пилотировать легкий самолет. Интересно, насколько устройство и управление У-2 схожи с Грумманом и как быстро она смогла бы научиться летать на этом советском биплане.

Алекс сняла шланг с крючка и проговорила:

– Здесь довольно ветрено. Может, закроете окно? – Шутка была старая, но вполне годилась на то, чтобы нарушить молчание.

Настя громко рассмеялась.

– Эти легкие порывы – просто ерунда. Что такое настоящий ветер, чувствуется ночью и на более существенной высоте, во время шестого и седьмого вылета. Тогда дрожишь от холода даже в толстом летном костюме.

– Вам приходится вылетать по семь раз за ночь?

– Мы летаем всю ночь, одна за другой, отдыхая лишь в то время, которое требуется для подвешивания новых бомб. Зимой вылеты просто бесконечные.

– Боже мой… Даже не могу себе вообразить. Вам же нечем защищаться.

– Этот самолет может удержаться в воздухе, даже получив множество пуль – это плюс. В то же время он легко воспламеняется, а от трассирующих пуль может начаться возгорание. Не слишком приятный способ умереть.

Алекс пробрала дрожь.

– Отсюда можно катапультироваться? О, стоп, у вас же нет парашюта, – рука девушки рефлекторно дернулась к грудной клетке. – Э-э, у меня его тоже нет. Мне от этого неспокойно.

– Предполагается, что с функцией парашюта может справиться сам самолет, так как он может приземлиться практически где угодно. Если, конечно, не загорится.

– Как долго вы учились летать на этой штуке?

Настя на мгновение обернулась, демонстрируя свой красивый профиль.

– Совсем недолго. В юности я училась в летном клубе, и после этого управлять У-2 показалось довольно простым делом. Почему вы спрашиваете? Хотите научиться?

– Было бы забавно. Кто бы мог меня обучить и где?

– Я научу вас. Как насчет прямо сейчас? Перед вами – приборная панель. Если вы летали на Груммане, то сможете летать и на этой старой калоше.

– Если вы так уверены… Не хочу вас угробить.

– Мы сейчас довольно высоко, так что у вас едва ли это получится. Посмотрите на приборную панель. Сверху расположены четыре важных шкалы, они показывают курс, воздушную скорость, высоту и положение самолета.

– Вижу. Я все их вспомнила, – Алекс взялась за штурвальную колонку. – Я так понимаю, эта ручка управляет элеронами, а также тангажем и креном, да? – Алекс слегка двинула ручку, и самолет накренился влево. – Так и есть. – Девушка посмотрела под ноги. – Нажимая на педали, можно менять угол курса… – Алекс легонько нажала на педаль и изменила курс на несколько градусов. – Вот это у нас, конечно, газ. – Стоило ей слегка потянуть ручку, как самолет пошел вверх, – Что ж, судя по всему, я могу управлять этой штуковиной!

Алекс накренила самолет влево, потом вправо, набрала и сбросила скорость. Почувствовав уверенность, она слегка спикировала вниз.

– Как весело! Я могла бы летать, пока коровы не вернулись бы домой.

– Коровы? У вас есть коровы?

– Простите, я дословно перевела английское выражение. Мне нужно помнить, что этого не стоит делать. Это значит – очень долго.

– Мне бы хотелось выучить английский, – задорно сказала Настя, принимая управление на себя, – тогда я смогла бы поговорить с американцами при встрече.

– А о чем вы бы стали с ними говорить?

– Да обо всем на свете: об одежде, еде, кино. Мне интересно всё на свете: ковбои, автомобили, кока-кола.

– Вот, значит, как вы нас себе представляете. Мне бы хотелось рассказать вам о нас побольше, жаль, на это нет времени. У нас не меньше разных культур, чем в Советском Союзе.

– До Ставрополя лететь еще три часа с дозаправкой в Сталинграде. У нас полно времени для разговора.

– Что бы вы хотели обсудить? Капитализм? Ковбоев?

– Мы можем поговорить о любви?

– О любви? – Алекс нервно рассмеялась. – В каком смысле?

– Как это происходит у вас в Америке? В каком возрасте люди женятся?

Алекс на мгновение задумалась.

– На самом деле в любом возрасте. Молодые мужчины женятся обычно при условии, что у них есть работа. Конечно, в большинстве своем сейчас они в армии, как и ваши.

– А девушки?

– По-разному. Кто-то выходит замуж в восемнадцать-девятнадцать лет. Другие продолжают учиться и вступают в брак лет в двадцать или в двадцать один год.

– А вам сколько лет?

– Тридцать четыре, – самолет слегка накренился, и ветер задул в лицо Алекс под другим углом.

– Вы замужем? У вас есть любимый человек? – этот интимный вопрос донесся до Алекс из шланга, словно бы из ниоткуда. Если бы ее брови уже не замерзли намертво от ветра, она бы непременно их сдвинула.

– А почему не замужем вы?

– Ох., – Настя немного помолчала, – просто я еще не встретила человека, которого могла бы полюбить. А потом началась война.

Алекс вспомнила про Терри, который либо ее умащивал, либо, по сути, принуждал к сексу, и поняла, что нисколько по нему не скучает.

– У меня то же самое. Я никого сильно не любила.

– Я люблю Инну и Катю, конечно, но… Ой!

Пули прошили крылья самолета по диагонали и пролетели под фюзеляжем. Алекс инстинктивно пригнулась.

– Мессершмитт! – крикнула Настя и отправила самолет вниз. От резкой смены давления у Алекс заныли уши и ноздри. Она зажала нос руками и ухватилась за борта самолета, который раскачивался из стороны в сторону, пока Настя пыталась уйти от нападения.

Настя резко сменила курс, выиграв тем самым немного времени: скоростной Мессершмитт проскочил дальше, и ему пришлось возвращаться. Их самолет продолжал терять высоту. Бросив взгляд на высотометр, Алекс увидела, что они уже на отметке семьсот метров над землей и продолжают падать: пятьсот, двести, сто… Ветер свистел в ушах, разбиваясь о стойки между крыльями раскачивавшегося самолета, мотор оглушительно ревел. Они неслись к земле с редкими участками леса. Алекс вцепилась в борта в полной уверенности, что они разобьются.

Стрелка высотометра, дернувшись, показала, что они на высоте двадцати метров. Их самолет стал петлять между деревьями над каким-то извилистым ручьем. Это было единственное место, где они могли лететь, не рискуя сломать крылья. Алекс, не мигая, смотрела на берег ручья и кусты, которых она могла бы коснуться рукой, – так они были близко, она знала, что если шасси обо что-нибудь заденет, то неизбежно оторвется. С того мгновения, как самолет попал под пули, журналистка не издала ни звука: так боялась она отвлечь Настю, и теперь ей приходилось сдерживать крик каждый раз, когда конец крыла проходил в считанных сантиметрах от ветки дерева.

Наконец, русло ручья расширилось и впереди появился просвет. Настя взмыла вверх. Алекс озиралась по сторонам: в небе никого не было. Мессершмитт прекратил охоту. Журналистка откинулась в кресле и поднесла шланг ко рту.

– Господи Иисусе, – выдохнула она.

– Нет, Анастасия Григорьевна Дьяченко, – рассмеялась летчица с другого конца шланга.

Алекс нервно хихикнула от перевозбуждения. Девушка почувствовала облегчение: они уцелели.

– Ты просто… великолепна, – сказала она Насте.

Глава 10

Май 1942 г.

Авиабаза под Ставрополем

– Вот мы и на месте, – объявила Настя, когда самолет коснулся земли и покатился по неровной поверхности в вечернем сумраке.

Алекс пыталась разглядеть хоть что-нибудь. В лучах заходящего солнца в отдалении виднелись темные силуэты самолетов, но больше не было ничего, что указывало бы на аэропорт: ни строений, ни диспетчерской вышки, ни взлетной полосы. Сумеречные окрестности были мрачны и безлюдны. Это слегка озадачило и встревожило ее.

Ей было жаль, что шестичасовой перелет подошел к концу. Они с Настей рассказывали друг другу про свою жизнь, говорили совершенно откровенно, начистоту, как можно говорить лишь с незнакомым человеком, и Алекс почувствовала близость со своим новым товарищем. Надо же я, кажется, употребила слово «товарищ», усмехнулась она про себя.

Настя развернулась и встала коленями на узкое кресло пилота.

– Было очень приятно поговорить с вами.

– Мне тоже, – ответила Алекс и, повинуясь случайному импульсу, развязала свой шелковый шарф. – Вам понравился мой шарф, и мне бы хотелось подарить его вам. Я купила его в одном из нью-йоркских магазинов. – Алекс неловко вложила шарф Насте в руку.

– Правда? О, я не могу… то есть… спасибо. Мне очень нравится. Это не по уставу, и мне придется носить его под формой, зато в воздухе я могу повязать его так, как мне нравится. – Настя провела шарфиком по своей щеке.

– А взамен возьмите мой. Он грубоват и сделан из парашютного шелка. Можете считать это подарком от 588-го полка.

Настя сняла с себя шарф и протянула его Алекс. В этот момент рядом с самолетом возникла девушка в форме.

– Ты чего застряла? – крикнула она.

– Прости! Я сегодня на дежурстве, или мне покинуть поле?

– Конечно, на дежурстве, сразу после меня. Мы идем четвертой и пятой, но Инне придется передвинуть твой самолет.

Настя кивнула и добавила:

– Катя, у нас гости. Американская журналистка, которая хочет про нас написать.

Это не произвело на Катю решительно никакого впечатления:

– Покажешь ей всё после вылета. Давайте выбирайтесь уже из самолета, Инна должна успеть проверить двигатель и перегнать машину на заправку.

– Хорошо, хорошо.

Настя перебросила ногу через борт и легко спрыгнула с крыла. Алекс сначала спустила свои камеры и рюкзак. Оказавшись на земле, она увидела, что кругом была непролазная грязь, вязкая черная жижа: в ней утопали даже ноги, и колеса самолета уже сидели бы глубоко в грязи, если бы не настил.

Похоже, раньше это был забор. Доски уложили прямо на поле, что позволило создать твердую поверхность, но по ширине она была всего в полтора самолета, так что пилоту нужно было очень постараться, чтобы приземлиться на эту твердь при свете фонаря. Рядом была выложена еще одна площадка из досок – видимо, для того чтобы самолеты могли взлетать и приземляться одновременно. Путь для самолетов, который вел с летного поля, также был выложен досками.

– Добро пожаловать, – Катя, наконец, обратилась к Алекс. – Вы говорите по-русски? – медленно спросила она, словно перед ней был ребенок.

– Да, вы можете говорить, как обычно.

Алекс внимательно рассмотрела девушку, из которой состояла вся встречавшая ее делегация. Катя была высокой и импозантной. Ее волосы были короче, чем у Насти, и зачесаны назад на мужской манер. Алекс знала несколько похожих женщин в Нью-Йорке. Их было модно называть «буч». Но она была не уверена, что это слово можно использовать в отношении женщин, служивших в армии, которым пришлось взять на себя мужскую роль поневоле и носить мужскую одежду в силу необходимости. Пока Катя наводила на нее страх.

– Идёмте в укрытие. А механики тем временем подготовят самолеты к вылету, – летчицы направились к пригорку на краю поля. Алекс с трудом поспевала за ними, каждый раз с чавкающим звуком вытаскивая ноги из грязи.

Там, у пригорка был натянут брезент. Катя отодвинула его в сторону, и за ним оказалось помещение, освещенное слабым светом керосиновых фонарей. Такого Алекс не ожидала.

Это было что-то между блиндажом и землянкой, примерно метра полтора в ширину и шесть – в длину. Вдоль стен лежали толстые доски, на которых могло уместиться человек пятнадцать. Сквозь доски, подпиравшие стены, виднелась земля. Крышей тоже служили согнутые доски, присыпанные землей. В центре крыши было проделано отверстие для трубы, отходившей от примитивной печурки. Здесь стоял запах древесного дыма, влажной земли и человеческого тела.

Вслед за Алекс в землянку вошла Настя.

– Девочки, у нас гость. Это Алекс, американская журналистка. Можно найти для нее спальное место?

Из полутьмы вышла девушка небольшого роста с ангельским личиком.

– Я помню вас с Энгельса, – сказала она, – очень рада, что вы с нами немного поживете.

– Здравствуйте, Инна, – Алекс слегка обняла ее, потом обвела взглядом других девушек и улыбнулась.

– Вон там есть свободное место и скатка, – сказала Инна. – Подушки, правда, нет. Вам придется подложить под голову рюкзак.

Алекс пробралась к своему спальному месту, расстелила тонкий матрас и одеяло и положила рюкзак вместо подушки. Чувствуя обращенные на нее взгляды, девушка уселась и похлопала ладонью по постели.

– Очень уютно, – сказала она, вызвав у Инны смешок. – А где у вас туалет?

– Снаружи, – Катя указала пальцем себе за спину.

– Понятно. Э-э-э… вы тоже здесь живете? – спросила Алекс, пытаясь вовлечь неприветливую девушку в разговор.

– Нет, – отрезала Катя и вышла из землянки.

Пытаясь загладить резкость подруги, Настя объяснила:

– Пилоты и штурманы живут в коровнике, это совсем рядом с авиабазой. Там чуть больше света, что позволяет нам работать с картами, но там стоит такой запах!

– Пора докладывать начальству, – сказал кто-то снаружи и отодвинул брезент, – майор хочет получить отчеты. За это время ваши самолеты подготовят к вылету.

Настя повернулась к Алекс.

– Ну что ж, увидимся за завтраком, – сказала она и исчезла.

Алекс погрела руки над печкой. Под ногами была голая земля.

– Что вы делаете, когда начинается дождь? – поинтересовалась она.

– Мокнем, – ответила Инна.

Алекс подняла ногу и сняла кусок грязи, прилипший к подошве.

– Понятно.

– Через какое-то время вы привыкнете к запаху, – сказала Инна, словно читая ее мысли. – Проточной воды здесь нет, мы обтираемся мокрой тканью в столовой. Нам обещали, что раз в месяц будут пригонять сюда грузовик с водой, чтобы мы могли нормально помыться, но сомневаюсь, что это реально.

– Можно выйти наружу посмотреть, как взлетают самолеты? Снимать их мне запрещено, но мне бы хотелось это увидеть.

– Конечно. Вылеты начнутся минут через пятнадцать. Цели находятся довольно близко, так что они должны обернуться меньше чем за час.

Оставив фотоаппараты и рюкзак в укрытии, Алекс вышла вслед за Инной на летное поле. Несколько женщин – Алекс решила, что это оружейники и механики, – уже стояли в конце взлетного настила. Фотограф и Инна встали рядом с ними.

– У вас здесь есть мужчины? Для тяжелой работы? – спросила Алекс.

– Ни одного, – гордо объявила Инна, – мы сами копаем землянки и строим блиндажи. И дрова тоже заготавливаем сами. Вам обязательно нужно посмотреть, как наши девушки орудуют топором.

Как и говорила Инна, вылеты начались где-то минут через пятнадцать. Алекс наблюдала за ними вместе с наземной командой. Это был любопытный, почти сверхъестественный опыт: видеть, как самолеты, эти крупные нескладные насекомые, с грохотом взлетают в темноте один за другим, ориентируясь лишь на очертания машины впереди себя. Они отрывались от земли, как проклятые души, устремлялись вверх и растворялись в небесах.

После того, как взлетел последний самолет, Инна стала ходить туда-сюда. Алекс пристроилась рядом с ней, чтобы благодаря движению немного согреться.

– Если остановиться и прислушаться, можно услышать взрывы. Они вон там, километрах в десяти. Можно даже разглядеть вражеские прожекторы.

Алекс посмотрела в сторону, куда махнула Инна, и прищурилась. На горизонте виднелось беловатое мерцание. Эти проблески и приглушенные удары недвусмысленно свидетельствовали о том, что в этом месте идет бой.

– Как им удается сбрасывать бомбы и оставаться в живых?

– Я расскажу вам, только об этом нельзя писать в вашем журнале.

– Конечно, нет! Я никогда не раскрываю военные секреты.

– Что ж, первой летчице в отряде приходится тяжелее всего, потому что кругом темно. Ей нужно сбросить сигнальные ракеты, чтобы осветить цель. После этого она оказывается в свете прожекторов противника. Но пока прожекторы нацелены на первый самолет, второй сбрасывает бомбы под прикрытием темноты. Когда прожекторы перемещаются на второй самолет, первый перемещается в сторону и тоже сбрасывает свои бомбы.

– Это при условии, что в первый самолет не попали.

– Да. Если все в порядке, летчицы возвращаются на базу в темноте, ориентируясь по компасу. Наш аэродром никак не освещен, мы открываем керосиновые фонари, только тогда, когда слышим двигатели первого самолета.

– Звучит просто кошмарно.

– Так и есть.

– Я что-то слышу, – сказал кто-то в темноте.

Алекс всмотрелась в ночное небо, но ничего не увидела. Зато расслышала знакомый стук двигателя У-2. Затем у нее над головой возникла тень, казавшаяся черной на фоне темно-синего неба.

– Это мой, – сказала какая-то женщина, – этот звук я распознаю где угодно.

Через пару секунд самолет уже катился по мосткам, снова направляясь к стартовой позиции. Оружейники побежали к нему с тележками, на которых лежали бомбы.

А потом прилетел второй самолет, за ним третий и четвертый. Алекс помнила, что Настя была пятой. Инна, похоже, занервничала. Они прождали положенные три минуты, потом четыре и пять.

– Слышу, летит еще один, – произнесла Инна, но это не Настя: другой движок.

По летному полю прогрохотал самолет и свернул на взлетную полосу, куда побежала наземная команда. Из самолета выбралась Катя, тяжело зашагавшая навстречу техникам. Ее лицо было перемазано сажей.

– Что случилось? – спросила Инна. – Где Настя?

– Не знаю. Они поймали нас в прожекторы, я не видела ни черта. Нас обстреляли зенитки, мы наглотались дыма. Пришлось разделиться.

Прошло несколько долгих томительных минут. Инна вслушивалась в ночь, сгорбившись и скрестив руки на груди, и морщилась от ветра. Наконец, она вскинула голову.

Вдруг она резко прибавила пламя в фонаре, вытянула его перед собой и выдохнула:

– Ну слава богу!

Самолет Насти спикировал из темноты на место посадки. Девушка развернула машину и пристроилась за Катей. Инна бросилась к самолету. Алекс выдохнула с облегчением.

Летчицы пили чай, ожидая, когда их самолеты снова заправят. Кто-то протянул Насте жестяную кружку. Девушка сделала большой глоток и вытерла губы тыльной стороной руки.

– Зенитчики насели как следует. К тому моменту, когда я там оказалась, лучи прожекторов были повсюду. Так что я сошла с курса и подлетела с другой стороны. Мне пришлось сбросить бомбы чуть в стороне, но, как мне показалось, довольно близко к цели.

– На этом все? Работа сделана? – спросила Алекс у девушки, окутанной темнотой.

– Какое там! Нам нужно вернуться и снова сбросить бомбы, но уже с другого направления. А потом еще раз. И еще. – Настя вернула кружку.

– Боже мой, – пробормотала Алекс. Она смотрела на летчиц и их команды: девушки приходили и уходили в определенной последовательности, очевидно, имевшей для них смысл. Но для Алекс они были тенями в подземном мире, обреченными, как Сизиф, повторять свой труд в темноте снова и снова, целую вечность.

Рядом с ними возникла Инна.

– Тебя заправили и бомбы подвесили. Самолет готов к вылету, – объявила она.

Настя сделала глубокий вдох и подула на руки.

– Хорошо. Думай обо мне.

– Конечно, – хором ответили Инна и Алекс. Журналистка вдруг поняла, что эта фраза предназначалась механику, и почувствовала, как лицо её заливает румянец. И порадовалась, что в темноте этого не видно. Инна промолчала.

Они снова стояли рядом, как члены семьи, пока их общий герой умчался в ночь. Через сорок минут Настя вернулась, но еще через двадцать снова улетела. Алекс оставалась с Инной, пытаясь показать, что она стойкая, но ближе к рассвету, когда самолеты возвращались из последнего рейса, она едва могла стоять на ногах.

Когда Настин самолет с грохотом прокатился до самого конца посадочной полосы, первые лучи солнца озарили небо. Настя выбралась из кабины – теперь ее, наконец, было видно в утреннем свете – сняла перчатки и шлем. Ее белокурые волосы спутались, она устало зажмурилась и обняла Инну.

– Отличная ночка, – сказала летчица и положила руку на плечо Алекс, – спасибо, что ждали меня. Хорошо, когда есть к кому возвращаться.

Настя пошла за Катей и другими пилотами и штурманами в офицерское помещение, которое здесь в шутку называли «Летающим хлевом».

– Пора спать, – объявила Инна, беря Алекс под руку. – Лучше воспользоваться моментом, пока есть возможность. Подъем у нас в восемь.

– В восемь? – Алекс взглянула на часы. – Так до восьми всего два часа.

– Вы, если хотите, можете поспать подольше. Летчицам и штурманам разрешается. В это время должны отчитываться только механики.

– Я… постараюсь встать вместе со всеми. А то это будет нечестно.

Инна, фыркнув от смеха, вошла в блиндаж и рухнула на свою постель.

– Спасибо за солидарность. Проверим, насколько крепки американские женщины.

Она снова хихикнула, потом стащила с себя сапоги, с трудом выбралась из комбинезона и… осталась в мужских семейных трусах, которые были ей явно велики и держались лишь благодаря резинке. Алекс не могла скрыть своего удивления.

Заметив взгляд американки, Инна улыбнулась, а потом взялась за концы трусов и вытянула их в стороны:

– Смешно, да? Нам выдали только такие. По три пары. Две я подшила, но, когда заканчивается чистое белье, приходится задействовать и эти.

– По крайней мере, вас в них никто не видит.

– Зато вот в них видит, – сказала девушка, подкладывавшая дрова в приспособленную под печь металлическую бочку из-под топлива, и выставила вперед ногу, показывая свой сапог: – Они тоже мужские. Мы можем ходить в них, только обернув ноги в двойной слой портянок. А мы в них должны еще и работать.

– Какой ужас, – вырвалось у Алекс. Она раздевалась рядом с печкой, где было потеплее. Ей вдруг стало неловко за свою прекрасно сидевшую военную форму. Хорошо хоть ночная рубашка у неё была фланелевая и мало отличалась от того, в чем спали остальные.

Алекс повалилась на постель, самую жесткую из всех в ее жизни, и пристроила голову на рюкзак – самую неудобную в её жизни подушку. «Мне ни за что не удастся уснуть на такой кроватке», подумала Алекс и отключилась.

* * *

Из состояния глубокого сна ее вывел шум: девушки в блиндаже стали собираться на утреннее дежурство. В теле Алекс ныла каждая мышца, и ей пришлось заставить себя встать и одеться. Ладно, хотя бы удастся сделать хорошие снимки, утешила себя Алекс, перебросив чехол с фотоаппаратом через плечо.



Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию.