Марк Фурман

Концерт в криминальной оправе

Концерт в криминальной оправе

Стряхнув с шапки хлопья снега, Виталий Борисович вошел в темный коридор. Пока, отыскивая выключатель, он шарил по стене, из другой руки, придерживающей массивную дверь, выпали перчатки. Включив свет, он подумал: «Не столь благоприятная примета: раз упали перчатки, их вновь и надевать». Философия философией, но так в дальнейшем и оказалось.

Пока же Виталий Борисович сел за стол, открыв журнал, проставил дату. Сделав пометку о начале дежурства, он придвинул телефон и нажал кнопку вызова милиции.

– Судмедэксперт Городницкий на месте, звоню с Завадского, – сообщил он. – Как обстановка в городе?

– Пока по вашей части все спокойно. А с утра на автопроисшествие в Боголюбове Шипковский выезжал.

По чуть приглушенному голосу он узнал старшую из телефонисток, Людмилу Ивановну. Представил, как, отложив в сторону книгу, отвечает ему. Говорят, с апреля собирается на пенсию.

– Прервали на самом интересном месте, – упрекнула она. – Тут как раз убийство на корабле.

– Одинокий труп в каюте?

– Нечто в этом роде. Не хотите ли взглянуть?

– И где?

– Атлантический океан, в двухстах милях от берегов Франции.

– Далековато, – шутливо подстроился под ее тон Городницкий. – Но если милиция предоставит вертолет… Кстати, что за автор?

– Жорж Сименон. Один из ранних романов.

– Уважаю и завидую. Серьезный, Людочка, писатель, не то, что нынешние детективщики. Лужи крови, рэкет, секс, покруче бандитского язык.

– Разделяю ваше возмущение. Что ж, удачного дежурства.

– И вам того же.

Положив трубку, Городницкий задумался. Ему захотелось почитать нечто действительно стоящее, из коротких новелл. Может быть, Чехова или рассказы Владимира Набокова… Но поскольку такой литературы не было, пришлось взяться за газеты, прихваченные из дома.

Начал он с местных, резонно полагая, что центральная пресса подождет. Бегло просматривая заголовки, на чем-то останавливался дольше обычного. Вот криминальные сообщения в «Молве». Кое-что знакомо: на труп в «Жигулях», когда не выдержало сердце у 42-летнего офицера, пришлось выезжать самому, а двух «новых русских», которых ограбили третьего дня после стрельбы из газовых пистолетов, довелось осматривать на утреннем приеме.

Упитанные молодые мужики со следами ожогов на красных отечных лицах, со слезящимися глазами, конечно вызывали сожаление. Но с другой стороны, кто же ночью, на себе и в дипломате, тащит по 1500 зеленых и несколько тысяч в отечественных рублях?

Виталий Борисович бегло проглядел последнюю страницу и обмер. Надо же, именно завтра вечером, в филармонии состоится концерт Зураба Соткилавы. Он припомнил, что недавно видел певца в одной из телепередач, когда Соткилава вдохновенно рассказывал о Марио Ланца, потом спел несколько арий из репертуара знаменитого итальянца. Как же он проморгал концерт: ведь знай о нем заранее, мог бы обменяться дежурством с кем-то из экспертов.

…Резкий телефонный звонок оторвал его от газеты. А пятнадцатью минутами спустя, Городницкий мчался к перекрестку объездной дороги с Суздальским проспектом, где произошло столкновение туристского автобуса с «КАМАЗом». В пути им попались машины «скорой» с тревожно ревущими сиренами, что свидетельствовало о серьезности события.

Так оно и оказалось. Картина, открывшаяся на месте происшествия, поражала трагичностью. Покореженный спереди и справа ярко-красный «Икарус» оказался отброшенным в кювет, «КАМАЗ» находился метрах в пятидесяти. Смятая в гармошку кабина грузовика дышала сиреневым дымком. Во влажном воздухе сильно пахло горелым. Рядом, по обе стороны шоссе, с десяток машин – милицейские и ГАИ, две пожарные, скорой помощи.

С момента столкновения прошло немногим более часа. За это время около двух десятков людей с травмами отправили в больницы, затушили вспыхнувшую кабину «КАМАЗа». Обходя лужи воды на асфальте и пожарных в грубых робах, свертывающих толстые змеевидные шланги, Городницкий пошел к грузовику.

– Тут по вашей части, доктор, – сказал ему следователь ГАИ. – В кабине двое – водитель и пассажир. Двери заклинило, сжало капотом, вот и сгорели живьем.

От сказанных будничным тоном леденящих слов Городницкий внутренне содрогнулся, но привычно взял себя в руки.

– Надо бы извлечь потерпевших наружу. Тогда и осмотрим, что к чему.

Открыв чемодан, он достал резиновые перчатки, стал натягивать на озябшие руки. Это оказалось преждевременным, так как между пожарными и милицией разгорелся спор, где каждая сторона полагала, что обгоревшие трупы следует извлекать именно другому ведомству.

Понаблюдав за перебранкой, и поскольку нашла коса на камень, Городницкий решил вмешаться. Он принял сторону милиции не потому, что она была как бы ближе судмедэкспертам, а по чисто практической причине: одежда пожарных, их брезентовые робы и рукавицы более соответствовали задаче по извлечению обугленных пламенем трупов. К тому же ему вспомнился Гиляровский, написавший столь вдохновенно в «Москве и москвичах» о мужестве столичных пожарных.

– Поскольку вы в рабочей одежде, вам и следует исполнить дело до конца, – высказал он мнение командиру расчета, высокому крупному блондину с погонами майора.

– Наше дело тушить пожары, – резко возразил майор. – Теперь их, ментов, черед настал, – вполголоса добавил он. – У каждого своя работа.

– Вы Владимира Гиляровского, писавшего о московских пожарных, читали?

– Не имею чести. В какой газете, из евреев что ли?

– Я буду жаловаться, – вспыхнул Виталий Борисович. – Как вернусь отсюда, позвоню вашему начальству, журналистам. Скоро прочтете о себе в газетах.

– Не пугай, потрошитель. Мы свои инструкции знаем. Трогай, Василий, – приказал пожарник водителю.

Видя бесполезность перепалки, офицер ГАИ и двое сержантов начали извлекать трупы. Далось это нелегко. Скрученные огнем тела, зажатые сплющенным металлом, цеплялись за детали, из-за сильного окоченения не сгибались в суставах. Наконец, их вытащили на шоссе, перенесли в сторону. Какое-то время ушло на оформление протокола, после чего трупы повезли в городской морг.

Вернувшись на место, Городницкий сделал краткую запись в экспертном журнале, взявшись за телефон, сообщил о конфликте в городскую пожарную часть. Не найдя и там понимания, Виталий Борисович позвонил знакомому репортеру из городской газеты. Журналист обрадовался звонку, обнадежив, что скандальные подробности о происшествии завтра будут обязательно напечатаны в «Молве».

Весьма ободренный частичным восстановлением справедливости, Городницкий стал готовиться к вечернему чаю. Он достал бутерброды, пакетик заварки, опустил в стакан с водой кипятильник. Расслабленно наблюдая за россыпью пузырьков, резвящихся за стеклом, вспомнил о предстоящем концерте.

– Зу-раб Сот-ки-ла-ва…, – нараспев, медленно выдохнул притягательную фамилию. – «Необходимо, надо пойти, – решил он. – Кто-то подменит на пару-тройку часов. Бывают же ситуации». Приняв решение, он успокоился, почувствовал облегчение, да и вода уже закипела.

Едва Городницкий бросил пакетик «Липтона» в кипяток, и желтоватые струйки ринулись вверх, как раздался звонок.

– Убийство за городом, по дороге на Сокол, – коротко сообщили ему. – Суздальский район, но там эксперт в отпуске. Опергруппа уже выехала.

Так и не успев почаевничать, Виталий Борисович сунул бутерброды в карман куртки. Проверив в чемодане наличие необходимого – перчаток, термометра, лупы и фонарика, едва начал одеваться, как за окном послышался шум машины.

… К себе Городницкий вернулся глубокой ночью. Отпирая дверь и вдыхая морозный воздух, взглянул на небо с ярко мерцающими звездами, рельефным полумесяцем, перчатка вновь выскользнула из руки. «Третьего раза не миновать», – не без досады подумал он. Сняв одежду, залпом опустошив стакан с остывшим чаем, Виталий Борисович натянул спортивный костюм и свалился на диван.

В гаснущем сознании его мелькнул обгоревший остов «Мерседеса», труп неизвестного с тремя огнестрельными ранами – в голову, грудь и левую руку, брошенный пистолет.

«Машина – иномарка, пистолет – иностранного производства. Убитый не установлен, даже деньги не взяли…, – не без усилий он пытался отключиться от происшедшего. – Тут, как полагают сыщики, внутренние разборки, местная мафия. Что, я вновь об Италии? Ах, понятно… это ведь там не только мощная мафия, но и лучшие голоса мира…»

Городницкий словно в воду глядел. Третий раз его подняли около шести утра, приметы сбывались с поразительной точностью. Ночные фонари погасли, у Золотых ворот попались первые троллейбусы. Ревущая сирена желто-синей «Волги», несущейся в Доброе село, отбрасывала редкие машины по обе стороны пустынного проспекта.

… Почти обнаженное тело девушки, припорошенное белым, лежало у мусорных контейнеров во дворе просыпающейся девятиэтажки. Редкие снежинки таяли, едва коснувшись кожи, мелкой солью оседали на спущенных ниже колен темных колготках. Свитер и джинсы валялись рядом, разорванный бюстгальтер застрял меж ветвей сухого кустарника.

– Осмотр надо бы провести поскорее, – озабоченно произнес следователь. – Через полчаса здесь такая толпа соберется… Как рассветет всё вокруг, а пока опишем труп.

Городницкии стал диктовать свой третий протокол. На шее, повыше левой ключицы он заметил два кровоподтека, приоткрыв глаза, увидел в конъюнктивах красноватые точки кровоизлияний. Причини смерти стала ясна: асфиксия от удавления руками, похоже девушку еще и изнасиловали.

Мелькнула в сознании привычная мысль: «Сейчас надо бы ничего не упустить». В крепко сжатом правом кулачке он разглядел несколько темноватых волосков. Сняв мешавшие перчатки, Виталий Борисович извлекал их по одному, разжимая сведенную судорогой кисть, и, прикрывая от ледяного ветра, опускал в конверт, который держал криминалист Безродный. В руке обнаружилось четыре волоса, меж ними толстая, до десяти сантиметров длиной, шерстяная нить темно-синего цвета.

– Из свитера или шарфа, может вязаной шапочки, – оценил находку Безродный. – При наличии подозреваемого стопроцентная улика.

Измерив термометром температуру тела и произведя расчеты, Городницкий предположил, что смерть девушки наступила в промежутке между часом и двумя ночи. Эти цифры следователь тоже занес в протокол.

Теперь, когда экспертная часть осмотра завершилась, Виталий Борисович выбросил использованные перчатки в контейнер, уложил термометр в чемодан. Забравшись в салон передвижной кримлаборатории и отогреваясь на заднем сидении, он стал наблюдать за происходящим.

…Рассвело, когда его привезли на Завадского. Городницкий охватил озябшими руками горячую батарею, задвинул под стол фибровый чемоданчик. Если исходить из экспертной статистики, план по крутым происшествиям оказался перевыполненным на несколько дежурств вперед. Но, предполагая, что день еще впереди, он суеверно постучал носком по чемодану: если примета сбудется, авось все-таки пронесет…

Раздеваясь, он почувствовал ноющую боль в спине и, преодолевая скверные шалости давнего радикулита, нырнул под одеяло. Едва ощутил расслабляющее тепло, как сон охватил усталое тело. Он вошел в него сладостно и легко, как в детстве, отсутствие ощущений о котором Городницкий стал воспринимать все сильнее и болезненнее, словно опасаясь груза прожитых лет и надвигающейся старости.

Отоспавшись, он приободрился и взялся за телефон. Вчерашние события беспокойной ночи вновь напомнили о себе. По опыту судмедэксперта он знал, что убийства раскрываются либо сразу, в первые-вторые сутки, даже считанные часы, либо переходят в «висяки». Тогда все усилия оперов и сыщиков растягиваются на месяцы без каких-либо ощутимых результатов.

Придерживаясь очередности событий, он позвонил в Ленинский райотдел, потом набрал номер Фрунзенского РОВД. Однако, ничего утешительного ему не сообщили.

– Работают ребята, – коротко отозвался дежурный того отдела, что продолжал носить звонкую фамилию вождя революции. – Пока ночных таксистов и водителей скорой отрабатываем…

– Наши сейчас бар «Старая сова» прочесывают, – ответили из Фрунзенского. – Там до двух ночи дискотека гремела. Установили, что потерпевшая оттуда домой возвращалась. Есть вроде бы одна ниточка за нее и ухватились.

«Держи меня веревочка, держи…», – мелькнул в памяти знакомый мотивчик. Обычно он начинал звучать для него в сложные мгновенья и теперь преследовал Городницкого с момента, когда он, сорвав использованные перчатки, выбросил их в контейнер. Выходит время наступления смерти – около двух ночи он определил достаточно верно.

После служебных разговоров мысли о предстоящем концерте вновь овладели Виталием Борисовичем. Начал он с Коли Шипковского.

– Я только с лыж и Загородного парка, – бодрым голосом сообщил приятель. – Аппетит зверский и рюмку пропустил. Концерт говоришь? Что ж, вечером я свободен. Сосну часок и сразу к тебе. Не сумневайся, старик, к пяти буду как штык.

… Рядом с входом в филармонию, прячась за прозрачно-голубоватой стеной от холодного ветра, переминались с ноги на ногу несколько человек, хотя он ожидал лицезреть небольшую толпу. Но билетов, как и следовало ожидать, тоже не было. В некоторой растерянности Виталий Борисович направился к троллейбусной остановке, надеясь стрельнуть лишний с рук, как тут его окликнули. Оглянувшись, он увидел режиссера телевидения Вадима Захарчука, в прошлом месяце сделавшего репортаж о работе судмедэкспертов. Так, на правах телевизионщика, через служебный вход его и провели на концерт. Впрочем, небезвозмездно: Захарчук, уже знавший о криминальных городских событиях, в виде ответной услуги договорился о встрече на послезавтра.

Городницкого пристроили на скрипящем стуле рядом с телекамерами. Во Владимире многие знали его и, будучи по натуре несколько стеснительным, он чувствовал себя неуютно, хотя понимал, что волею случая оказался на столь видном месте. Но – спасибо судьбе, иного выбора попросту не было.

На какие-то мгновенья он ушел в себя, аплодисменты оторвали его от раздумий. Зураб Соткилава был уже на сцене. Ослепительный косой луч выхватил из полумрака плотного брюнета в элегантном смокинге, с улыбкой на смуглом оливковом лице. Легким движением ладони артист успокоил публику, и тут же необычайной красоты голос заставил вздрогнуть переполненный зал.

Виталий Борисович, отойдя от событий и тревог дежурства, целиком растворился в чарующих звуках музыки. Итальянское бельканто, стремительной ласточкой рвавшееся вверх и выше, мягко сжало сердце, расслабило и успокоило его больную душу. Соткилава пел щедро, не скупясь, словно богач, черпающий из бездонной сумы звонкие червонцы и рассыпающий их золотым дождем. Не пользуясь микрофоном, он легко и вдохновенно брал высокие ноты. Почти каждую песню или оперную арию певцу, с доброй понимающей улыбкой, приходилось исполнять «на бис»…

Время для Городницкого словно остановилось, он чувствовал себя счастливым и молодым. Калейдоскопом закружились в памяти дорогие сердцу места и люди: незабываемый, как сказка из его детства, послевоенный Кишинев, мама и отец, покоящиеся под мраморными плитами на холмистом кладбище, над ослепительно-белой в солнечных лучах Хайфой, море, много моря, синего и зеленого, как в прозе Грина, не имеющего границ и горизонтов, дочери, с их волнениями и тревогами, внук Сашенька, уже успевший спеть в хоре мальчиков ту же «Аве Мария», что он слушал сейчас, но почему-то отказавшийся пойти на концерт…

Пока Виталий Борисович от филармонии добирался до работы, мелодии были с ним и внутри его. Когда же он увидел за плотно задернутыми шторами освещенные окна экспертизы, они отдались, будто чем-то напуганные, перелетевшие на безопасное место птицы. Они выкурили с Шипковским по сигарете, перебросились фразами о минувших событиях.

После ухода товарища Городницкий включил телевизор. Не особо внимательно он прослушал сводку новостей: заседание Думы с очередным шоу Жириновского, рейтинги политиков, рвущихся в президенты, очередное похищение в Чечне, крушение поезда в Альпах, сенсационное выступление кукольного городского театра с Володей Миодушевским в Париже… Если исключить весьма приятный последний факт, остальные события казались происшедшими на другой планете, в сравнении с их Владимиром.

«Четверо погибших за неполные сутки», – подумал он, глядя на мерцающий экран. – Из них две смерти не случайные, как в «Камазе», а убийства – жестокие и криминальные». Усилием воли Виталий Борисович, попытался в который раз заставить себя отключиться от всего, что волновало и тревожило, будь он трижды проклятый воспаленный мозг, прокручивающий как в повторной киноленте трупы и места происшествий.

По опыту и из разговоров с коллегами он знал, что после работы судмедэксперты стараются забыть о ней, переключиться на нечто, не связанное с профессией. Страшные, воочию, не из фильмов ужасов, а с мелко-натуралистичными подробностями и людской кровью события, трупы на секционном столе, когда рядом с розово-нежным девичьим соском видишь черный провал огнестрельной раны или вдруг находишь горошину, проглоченную ребенком, вызвавшую мгновенную остановку дыхания, конечно же, требовали разрядки. Способов, казалось бы, множество – от семейных забот, нередко изнуряющих почище холодного морга, до чтения непритязательных детективов, бани, рыбалки или футбола. Однако, на практике большинство из них не давали нужного эффекта. Ведь не в Норвегии или Германии живем, где экспертами серьезно занимаются психотерапевты и психологи. Когда же становилось невмоготу, большинство врачей его круга пили успокаивающие и транквилизаторы, но куда чаще, в качестве способа снять стрессы – разбавленный водой медицинский спирт.

Лично же для себя, с юности и студенческих лет, еще не будучи судмедэкспертом, Городницкий считал лучшим лекарством для души и серого вещества именно такие, как сегодняшний, концерты, либо театр, классическую музыку. Не все понимали его, считали субъектом не от мира сего, нечто вроде эгоиста, погруженного в свой обособленный мир. Это увлечение искусством, впрочем, если быть откровенным, никак не исключало употребления той же дармовой и, вечной как мир, жгуче-наркотической жидкости…

Вновь расстелив постель, он выключил свет, взглянул на белеющий в темноте прямоугольник окна. И тут звездочкой с неба, умиротворяющей молитвой для нервных клеток, возникла негромкая, врачующая все недуги мелодия, крупным планом, как в мониторе телекамеры, ставшее близким и дорогим лицо Соткилавы.

К четырем утра та ниточка, за которую ухватились сыщики, все-таки раскрутилась. После звонка из уголовного, едва успев сполоснуть лицо водой, он осмотрел убийцу и насильника – приземистого, коротко стриженного качка, с ярко-красными царапинами на руках и следом свежего укуса на левой щеке. Как оказалось, он жил рядом с той девятиэтажкой, где все произошло, тоже был на ночной дискотеке. Светловолосую красавицу-блондинку оставалось только подождать…

Если привоскупить к повреждениям у подозреваемого, темно-синюю в белых крапинках вязаную шапочку, изъятую оперативником из кармана куртки, то длинная шерстяная нить, застрявшая в пальцах жертвы, становилась важной и беспощадной уликой. Так, одно убийство из двух оказалось удачно и быстро раскрытым.

Не спеша, возвращаясь с дежурства, Городницкий необычайно остро разглядывал происходящее вокруг. Тройка мальчишек, несмотря на восемь утра, лакомилась ранним мороженным, парень у телефонной будки жадно тянул из горлышка пиво, в киоске раскладывали свежие газеты. Он купил «Советский спорт» и «Молву», бегло просмотрев городскую газету, увидел заметку о пожарных: «В герои Гиляровского не годятся…»

Рядом с магазином на углу продавали первую в этом году редиску. Он не торопясь, выбрал два, казавшихся больше других ярко-красных в зеленом оперении пучка для внука, отряхнув капельки воды, бриллиантовой пылью блеснувшие на солнце, положил их в дипломат. И тут на какой-то миг, забыв обо всем, что тревожило и волновало его, Виталий Борисович почувствовал себя наполовину счастливым.

Место взрыва – Курский вокзал

Выйдя из метро на станции «Чкаловская», Балашов взглянул на часы. До отхода электрички на Владимир оставалось более часа, и он не без удовлетворения прикинул, что еще успеет выпить бутылку пива с парой бутербродов за этот суматошный день.

«Заслужил», – подумал он, почти ощущая на губах вкус любимой темной «Балтики». Переложив саквояж в левую руку, он полез в карман куртки за деньгами.

Вокруг него вечерела осенняя Москва. Накрапывал мелкий дождик, и на смоченном водой асфальте отражалось многоцветье неоновых огней. Огибая киоски и ларьки, бойкое разноголосье продавцов с товаром он вышел на площадь перед Курским вокзалом.

Вытянутый гигантский прямоугольник, уходящий в темное небо, сиял и переливался, подмигивал яркой навязчивой рекламой и, похоже, в поте отрабатывал право называться самым большим вокзалом Москвы. Однако, подойдя к пригородным кассам, Балашов увидел милицию, ОМОН в камуфляже, с десяток сытых сторожевых овчарок и довольно внушительную толпу, отгороженную от вокзала этим мощным силовым кордоном.

Приглядевшись, он заметил, что за стеклами здания нет ни души. Оно разом вымерло, эдакая стеклянная банка без содержимого. Лишь в глубине зала за запотевшим окном промелькнул силуэт человека с собакой на поводке.

Подобно сотням людей вокруг, Балашов понял, что за вещами, находившимися в камере хранения, ему не попасть. Через громкоговорители уже звучали сообщения: электрички уйдут во все концы точно по расписанию, поезда дальнего следования задерживаются на неопределенный срок по «техническим причинам».

Оставалось два варианта: либо уехать во Владимир так, без билета и потом вернуться за вещами или, набравшись терпения, переждать, чтобы лишний раз не ехать в суматошную беспокойную Москву.

Восприняв информацию, он перекинулся парой фраз с ближайшим соседом по несчастью разговорчивым подполковником-танкистом, уже успевшим, как он заметил, принять дозу для поднятия духа.

– Все, товарищ, зависит не от нас с вами, – словоохотливо объяснял танкист. – По собственному опыту знаю, что вокзал могут открыть и через сорок минут, и через пару часов, а то и захлопнут на сутки. Я из Карелии в Адлер к семье на отдых еду, и опять, словно в Чечню попал. Мать этих террористов ети.

Последних слов подполковника Балашов не расслышал. Толпа рядом сжалась и вновь ожила, пропустив сквозь себя ладный зеленоватый броневичок с вращающейся антенной. Подобно кулаку в боксерской перчатке, попавшему в цель, броневичок бодро рванул прямо в здание вокзала.

– Техника, – восхищенно выдохнул кто-то рядом. – Прямо в пекло полез, если и рванет, то ему нипочем…

Сквозь решетчатую ограду Балашов разглядел в ближайшем тупике огни приближающегося электропоезда. «Вот и электричку на Владимир подали, – прикинул он. – Ехать или остаться? Вот в чем вопрос…», – рука машинально полезла в куртку за спасительной сигаретой.

– Доктор Балашов? – негромко прозвучал рядом чей-то голос. – Похоже, это действительно вы. Я не мог обознаться.

Вздрогнув от неожиданности и оглянувшись, он увидел высокого атлетически сложенного мужчину в светлой, хорошей кожи замшевой куртке с небольшим дипломатом в руке. Пока Балашов лихорадочно вспоминал, где он мог видеть этого человека, незнакомец прояснил ситуацию:

– Я, Игорь Михайлович, из Чувашии. Вы ведь там когда-то в Шумерле на скорой работали.

Согласно кивнув головой, Балашов снял очки. Близоруко сощурившись, он пристально взглянул на загорелое волевое лицо с бледнокоричневым рубцом, пересекавшим лоб и терявшимся в складках левой щеки.

– Неужели Леонтьев? – произнес он в раздумье.

– Вот и вспомнили, – облегченно выдохнул атлет. – А я думал, не узнаете. И куда путь держите, Игорь Михайлович?

– Домой во Владимир. Вот уже и электричку подали, остается каких-нибудь пятнадцать минут.

– А вы не очень торопитесь? Надо бы нашу встречу как-то отметить. К тому же обстановка располагает: вещи в камере хранения, а мне только в полночь с Казанского уезжать.

– Давайте, – вдруг неожиданно для себя согласился Балашов. – Поеду последним электропоездом, ведь столько лет с той ночи утекло.

– Да, не будь вас тогда, – Леонтьев заметил сигареты в руках Балашова. – Вы пока перекурите, Игорь Михайлович, а я за приятелем мигом обернусь. Мы у входа на Кольцевую встретиться должны.

Проследив за фигурой Леонтьева, скрывшейся в толпе, Балашов затянулся «Союз-Аполлоном» и, вглядываясь в огни удаляющегося электропоезда, мыслями ушел в прошлое.

…Той морозной январской ночью Балашов дежурил на скорой. Около двух часов его поднял тревожный звонок. Предстоял выезд в дальний, за 25 километров от Шумерли поселок. Там, при разгрузке платформы с битумом неожиданно сломалась задвижка-замок, и разом излившаяся масса, под тонну весом, придавила к земле бригадира грузчиков Андрея Леонтьева. Пока четверо парней буквально откапывали бригадира, пятый, пробежав до ближайшего телефона около двух километров, дозвонился на скорую.

Приехав на место трагедии, в ярком свете фонаря электровоза Балашов увидел лежащего, на оторванной от настила доске, высокого молодого парня. Грудь его шумно вздымалась, полуоткрытый рот хрипло втягивал воздух, на лбу, несмотря на мороз, бисеринками появлялись, тут же застывая, капли пота.

«Болевой травматический шок и внутреннее кровотечение, – про себя прикинул врач. – Тут наверняка весь набор лекарств в лошадиных дозах нужен. Надо поскорее везти, парень без сознания, зрачки едва реагируют на свет. Стало быть, счет пошел на минуты. И еще довезем ли?»

Не расстегивая грязной с комьями гудрона телогрейки, Балашов решительным движением рассек скальпелем рукав, свитер и белье, добравшись до тепловатой кожи. Опустившись на колени, он ввел бригадиру тройную дозу морфия, сердечно-сосудистые и легочные препараты.

Игорь Михайлович припомнил, что уже в машине травмированный очнулся, видно лекарства все-таки подействовали, на какое-то время пришел в себя. Он попросил воды и, поскольку таковой не, оказалось, довольствовался талым снегом. После этого бригадир отяжелел, что-то забормотал и глухо выматерился.

– Доктор, вся грудь, бля, огнем горит, – пожаловался он. – Нет, ли чего выпить? Помоги, других лекарств не надо. Огонь огнем тоже гасят.

Балашов достал флакон со спиртом для инъекций, прикинул содержимое на глаз, грамм эдак 50, не больше. Это, что слону дробина… И тут он вспомнил о портативном стерилизаторе для игл, доверху наполненном 96-градусным спиртом.

«Там наверняка все 150 будет, – обрадовался он. – И если слить все вместе, стакан наберется». Так дробно, небольшими порциями, дрожа над каждой каплей, он влил в воспаленный жадный рот Леонтьева весь имевшийся в наличии спирт. Оставшаяся дорога показалась ему длинной и бесконечной. Довезя бригадира до больницы живым, Балашов сдал его дежурным хирургам, уже готовым к операции… А еще через неделю, на врачебной конференции все услышали лестные слова, сказанные в его адрес заведующим хирургическим отделением многоопытным Петром Евгеньевичем:

– В сложной ситуации, коллеги, доктор Балашов не растерялся, с максимальной пользой использовал имевшийся у него и, оказавшийся спасительным, спирт. Тем самым в значительной мере облегчил шоковое состояние больного. Представьте, у этого Леонтьева оказались сломанными 22 ребра из 24, причем имелись двойные переломы. Как он выжил, для меня и теперь остается загадкой. Правда, парень оказался с поистине богатырским здоровьем, еще молодой, ему на днях ровно тридцать и стукнет…

После той памятной ночи Игорь Михайлович видел Андрея Леонтьева еще пару раз. Месяц спустя, когда он выписывался из больницы да следующим летом на футболе. А еще через год, пройдя специализацию по кардиологии, Балашов вместе с семьей покинул провинциальную Шумерлю, переехав во Владимир.

Ресторан «Черная пантера», в который Леонтьев пригласил Игоря Михайловича, находился на Садовом кольце, неподалеку от Курского вокзала. Свободных мест в двух просторных залах почти не было. Из разговоров Балашов понял, что не только они, но и многие решили таким образом – в тепле застолья скоротать время. Рядом уже слышались тосты, шутки и анекдоты, женский смех, официанты сбивались с ног, обслуживая разом нагрянувших посетителей.

– Если, что и произойдет, наверняка услышим, – неудачно сострил приятель Леонтьева, представившийся Романом Александровичем. Худощавый, с темной в проседи шевелюрой, в модной черно-белой косоворотке с металлическими пуговицами и безукоризненно сшитом «клубном» пиджаке из клетчатого твида, быстротой движений и блеском глаз он напоминал цыгана. Родом же, как выяснилось позже, происходил из той же Шумерли.

Протянув девушке, принявшей заказ, три сотенные купюры Леонтьев мягко попросил: – Обслужи, милая, поскорее. У нас по ходу не более двух с половиной часов, так что тащи все разом. И горячее тоже. Быстро обернешься, бабки удвоятся.

Первый тост Леонтьев торжественно и длинно провозгласил за здоровье и врачебную профессию Игоря Михайловича. А уже получасом спустя, когда с азартом приняли по второй рюмке марочного армянского коньяка (щедрые чаевые, похоже, сработали), их стол ломился от изобилия яств с разными блюдами и закусками.

Баженов узнал, что Леонтьев с Романом Александровичем успешно занимаются бизнесом, сейчас работают на пару в Чебоксарах. Там им принадлежит несколько бензозаправок, большая автостоянка, магазин.

– Сейчас возвращаемся из Тюмени, – доверительно сообщил Леонтьев. – Там заключили несколько выгодных контрактов сроком на два года. Хоть Рома и действует от «Славнефти», а я от «ЛУКОЙЛа», но в целом мы деловые партнеры. Как принято нынче говорить, друзья-соперники.

Приятно охмелев и расслабившись, Балашов потянулся к сигаретам. И вот тут, едва он затянулся «Парламентом», Роман, цыганисто улыбнувшись, вдруг произнес: – Вот Андрюшу вы, доктор, признали. А ведь и со мной тоже однажды встретиться довелось. Поначалу у Курского я вас не узнал. А как увидел якорек на руке, понял – это тот самый врач, с шумерлинской скорой.

– Что ж, напомните, – поднесенная ко рту сигарета чуть дрогнула в руке Балашова. – Врачам с многими доводится встречаться, а якорек, так он давно. В юности я на Северном флоте служил.

– А стоит ли? – В воцарившейся за столом тишине вопрос Романа прозвучал неуместно. Однако, было заметно, что ему не терпится продолжить разговор.

– Не тяни, Рома, кота за хвост, – резко вспылил Леонтьев. – Времени у нас немного, и Игорь Михайлович, как тебе известно, дорогой для меня человек. Так что, колись, рассказывай.

Из двух человек, сидящих рядом с Балашовым, похоже, именно Леонтьев был за старшего. Роман как-то сразу утратил гонор и, подчинившись, спросил: – Возможно, Игорь Михайлович, вы вспомните тот поздний августовский вечер, когда к вам на скорую заглянули три мужика…

Леонтьев, опешив от неожиданного поворота разговора, хотел остановить приятеля, но тот, не заметив его протестующего жеста, на кураже продолжил: – Итак, великолепная звездная ночь, и трое, сбежав из лагеря, уйдя от погони, вышли из леса. Двоим из нас потребовались наркотики, в общем – обыкновенный морфий. Других сильных препаратов тогда просто не существовало.

Последняя фраза буквально, словно взрывом, отбросила Балашова лет на двадцать назад. Он тотчас вспомнил трех уголовников, неожиданно появившихся у деревянного домика скорой, себя, молодого врача, медсестру Татьяну, дремавшую у телефона. Кивнув на чемоданчик в углу, обросший щетиной, квадратный главарь в линялой, пропахнувшей потом футболке, настойчиво попросил:

– Сделайте нам, доктор, по укольчику, и сразу же разойдемся, как в море корабли. И поторопись, красивый, душа горит.

– Это мы мигом, что за проблемы? – словно не понимая его, Балашов раскрыл врачебный саквояж. – Есть анальгин, сердечные, если от желудка, то но-шпа и амальгель помогут…

Быстрым хищным взглядом охватив содержимое, главный угрожающе произнес: – Ты нам, лепила, дуру не гони. Вот с этих коричневых ампулок и начинай. Коли по две на брата и в вену…

Балашов заметил, что другой бандит, пониже ростом, уже держит в руке выкидной нож с длинным узким лезвием. Еще он запомнил расширенные от ужаса огромные зрачки Татьяны, поняв, что сопротивление бесполезно.

Внутривенные инъекции морфия он сделал двоим, третий, самый молодой, отказался от уколов. Забрав оставшиеся ампулы с наркотиками, уголовники столь же стремительно покинули помещение скорой, растворившись в ночи…

– Вот я, Игорь Михайлович, был тем третьим, кому вы не делали уколов, – голос Романа вернул Балашова к действительности. – Теперь, за давностью срока, я вроде бы реабилитирован и хочу попросить прощения за тот ночной беспредел.

– Да что ваши извинения, Роман Александрович, – вяло среагировал Балашов. – Конечно, в жизни всякое случается. Но вот уж не думал, что судьба преподнесет нам, почти через двадцать лет столь неожиданную встречу. А что касается беспредела, как изволили выразиться, то тогда такого слова просто не существовало.

Он взглянул на часы. Отпущенное время пролетело незаметно, ровно через час пойдет последняя электричка на Владимир. Леонтьев расплатился, они в спешке допили коньяк и двинулись к вокзалу. Но прежде, уже в гардеробе, он передал Балашову свою визитную карточку, написав на обороте домашний и сотовый телефоны.

– Даже, если скоро не встретимся, Игорь Михайлович, вот мои координаты. Это на всякий случай, всегда помогу, чем смогу. Так что подъезжайте в Чебоксары, возможно и я при случае во Владимир загляну. А о Романе забудьте, выбросите ту ночь из памяти. Наверняка моя, темная, с морозом вас больше греет.

Курский вокзал, вновь открытый для всех, встретил их многолюдьем и сиянием огней. Под высокие своды возносилось эхо объявлений об уходящих поездах, люди куда-то торопились, пытаясь наверстать упущенное время. Лишь усиленные наряды да милиционеры с хмурыми злыми лицами, то и дело, попадавшиеся навстречу, напоминали об угрозе несостоявшегося теракта.

Балашов и два его спутника, не мешкая, спустились вниз к камерам хранения. Получив сумку с вещами, Игорь Михайлович, устало прислонившись к стене, – выпитый коньяк все же давал знать о себе, расслабленно наблюдал, как Роман протянул носильщику в соседнем окошке пару номерков. Леонтьев взялся за ручку увесистого кожаного чемодана, как вдруг с десяток парней в камуфляже, с масками-иллюминаторами на лицах, возникшие словно из-под земли, отсекли его и Романа от остальных людей.

В те же секунды мощные руки развернули Балашова, уткнув его лицом в скользкий грязный кафель. В спину уперлось что-то твердое, одновременно на запястьях он ощутил холодную сталь сомкнувшихся наручников.

… Игоря Михайловича освободили из следственного изолятора лишь через неделю после тщательной проверки. За это время он многое передумал. Чтобы отвлечься от постоянных головных болей и ощущения безысходности, читал все подряд – от старых газет до Чехова, шесть томов которого с пожелтевшими ветхими страницами валялись в камере. Немало состоялось и разговоров «по душам и за жизнь» с подсадными утками-агентами, прежде чем оперативники, проутюжив Чебоксары, Шумерлю и Владимир, перетряся знакомых в Москве, убедились в его невиновности. От следователя он узнал, что Леонтьев с Романом перевозили в багаже откуда-то с юга до десяти килограммов героина. Возможно, они бы еще долго занимались прибыльным наркобизнесом, но черная, с благородным серебристым отливом, красавица овчарка Найда, подготовленная для поисков взрывчатки, успешно сработала и на наркотики.

Возвращая Балашову документы, начальник отдела по борьбе с оргпреступностью Ребров, грузноватый немолодой мужчина, уже знавший после десятка допросов его историю во всех подробностях, примиряюще произнес:

– Вы уж нас, доктор, извините. Поначалу, никто не поверил в легенды вашей юности на скорой, и все же они оказались правдой. Хотел бы я полечиться у такого врача…Тем более, что вы специалист по сердцу, а оно что-то пошаливать стало. Справку о вынужденном задержании мы подготовили, так что бухгалтерия обязана полностью оплатить вашу отсидку.

В конце концов выяснилось, что Найду раньше тренировали на наркоту. Однако, из-за утраты какого-то нужного чутья, дабы не терять боевую единицу, перебросили на взрывчатку. И поскольку таковой на вокзале, к счастью, не оказалось, умная собака, вспомнив забытые навыки, неожиданно и успешно среагировала на спрятанный в багаже героин.

Собор в свете дня и ночи

Войдя в подъезд и поднимаясь по лестнице, Баженов ощупал карманы. Вот ключи от мастерской, эти от машины и гаража. Квартирных не было: видно в спешке он просто захлопнул дверь.

Банальная ситуация казалась тупиковой. Гараж с машиной в одном конце Владимира, квартира дочери и мастерская тоже в отдаленных районах. Жена на выходные уехала в деревню. Еще часом назад все выглядело вполне благополучно. Он проводил сына с внуком на вокзал, где они сели на проходящий поезд из Нижнего, потом отогнал «Жигули» в гараж. До дома Трофим Сергеевич добрался на троллейбусе, когда разом погасли городские огни, и в ночной тишине послышался звон кремлевских курантов.

Как же быть? Вечером Баженов не поработал как обычно, наверное поэтому его неодолимо потянуло к мольберту. Он пошевелил пальцами, почти ощущая несуществующую кисть, но ничего, кроме машинально сорванной травинки, не оказалось в руке художника.

Спустившись в пустынный темный двор, Баженов глянул на окна своей квартиры. Четвертый этаж… Среднее окно распахнуто, на пятом у Андриевского свет, слышатся голоса. Значит, еще не спят. Мысли его прервал лай Чары. Пес, вскочив на подоконник, светлым нервным пятном дрожал перед глазами. Чуя хозяина, породистая болонка не могла понять, почему тот так долго стоит внизу и не выведет ее погулять.

«Будь Чара поумнее, она бы догадалась о ключах, сбросила их вниз, – мелькнула ироничная мысль. – Полеживают верно, в прихожей у телефона. Впрочем, что грешу на бедную псину. Ей ведь тоже несладко. А вот я – действительно растяпа», – всердцах отругал себя Трофим Сергеевич. На окно он больше не смотрел, чтобы не возбуждать собаку, нарушавшую тишину звонким нетерпеливым лаем.

Баженов вспомнил, как когда-то в студенческие годы занимался альпинизмом. Терскол, Домбай, Эльбрус – красивые гордые названия. Но ведь бывал же он на многих знаменитых вершинах. Что, если попробовать, тряхнуть стариной? Тело у него легкое, сухое, сила в руках тоже вроде бы есть. Он сжал кулаки, глубоко вздохнув, расправил плечи. Чтобы стать увереннее, взглянул на звездное небо, ощутив себя, как в молодости, на ребристом оледеневшем перевале.

Приняв решение, Баженов шагнул в подъезд и, держась в полутьме за перила, стал подниматься по лестнице.

… Начиная с ранней весны, вот уже в течение четырех месяцев, Трофим Сергеевич с утра уезжал из Владимира. Он садился на автобус, отправлявшийся с вокзала, с полчаса дремал, пока с пригорка за Павловским не возникала рельефная панорама суздальских куполов.

В течение дня, даже в непогоду, Баженов трудился на пленере, выписывая с разных точек звездный Рождественский собор. Серия, задуманная художником, состояла из семи полотен, где от первых лучей солнца и до глубоких сумерек Рождественский изображался с одной точки – фрагментом фасада и обязательным главным куполом.

Идея столь необычного замысла возникла у Баженова от серии Руанских соборов Клода Моне и страстно его увлекла. Хотя из двух десятков полотен великого француза на эту тему воочию он видел лишь два – «Руанский собор, в полдень» и «Руанский собор, вечер», находящихся в столичном музее изобразительных искусств, красочные репродукции остальных видов монументального здания были им тщательно изучены. Игра теней, света, восхода и захода солнца, вдохновлявшие Моне, словно эстафета красоты, передалась Баженову. На скромных плоскостях серого холста он пытался воссоздать величавую гармонию русской архитектуры, запечатленной в белокаменной вечной симфонии.

О его замысле знали немногие. Кроме домашних, пара владимирских художников да близкий друг Игорь Сарабьянов, журналист-искусствовед из Москвы, снабжавший Баженова альбомами французских импрессионистов.

– Заметь, Тоша, – пыхтя трубкой, говорил он Баженову. – Моне работал на натуре, напротив Руана, даже на несколько месяцев снял комнату рядом с главным фасадом собора. Он заметил, как в течение дня постоянно меняется освещение, и нередко оставлял начатый холст, принимаясь за новое полотно. Так, в игре пространства, камня и света воплощался замысел мастера.

– Дом супротив Рождественского мне не по карману, – отшучивался Баженов. – Да и нет вблизи каких-нибудь зданий. А вот палатку за оградой, это да, раскинуть на недельку вполне возможно. Чуешь, Игорек, мысль? Давай присоединяйся, и в начале августа уйдем в Робинзоны.

Пока же, усталый и счастливый ощущением сделанного за день, Трофим Сергеевич к вечеру возвращался домой из Суздаля. Поздно совмещал обед с ужином, часок отдыхал, просматривая газеты или читая что-то легкое, детективное. Потом вставал к мольберту.

Обычно он доделывал то, над чем трудился накануне, и так – до полуночи. Спешка, фактически потогонная работа, была вполне объяснима: в начале осени во Владимире предполагалась очередная выставка, пожалуй, наиболее представительная за те сорок лет, что он занимался этим делом.

В мечтах и не безосновательных, будущими весной, летом Баженов видел себя в Европе. Пара-тройка стран, где его знали – Германия, Австрия или Швейцария и, конечно же, Франция. Она – как благодарность Моне. Потом можно попытаться махнуть через океан в Японию, ведь и там, не без успеха, он выставлялся ровно десять лет назад…

Поднявшись на пятый этаж, Трофим Сергеевич решительно нажал кнопку звонка. Дверь открыл Захар Андриевский, тоже художник, почти ровесник Баженова. Удивленно взглянув на соседа, хозяин посторонился, пропуская его в прихожую.

– В трудах? – шепотом спросил Баженов. – Знаешь, Григорьич, у меня незадача, так уж случилось…

– Никто не спит. Говори громче, Трофим, не стесняйся. Да что мы с порога, – Андриевский, выглядевший словно буддийский монах, в пестром фиолетовом халате и сванской шапочке, живописно возвышающейся на крупном загорелом черепе, повел его на кухню.

«Верно, только от мольберта!» – завистливо прикинул Баженов, все более укрепляясь в желании попасть домой. Он вновь непроизвольно потер ладонями кончики пальцев, ощущая зуд в руках, нечто схожее с досадой ребенка, которого лишили любимой игрушки.

– Давай-ка, Захар, поищи крепкую веревку, – попросил Трофим Сергеевич. – Требуется не очень длинная, десяти-пятнадцати метров хватит. Ты придерживаешь конец, я мигом спущусь к себе на подоконник. Окно у нас ведь открыто, – сбивчиво, скороговоркой он начал объяснять свой план ошеломленному соседу. – Дверь в квартиру захлопнулась, а тут всего ничего, каких-нибудь пару-тройку шагов вниз. Я ведь занимался когда-то альпинизмом, навыки, похоже, еще не пропали.

Узнав о его намерениях, Захар Григорьевич разволновался, снял сванку и вытер ею вспотевший лоб.

– Ну, ты даешь, Трофим! – возмутился он. – Годы твои, старик, не те. И главное, из моего окна! На ночь идти действительно поздновато, переночуй у нас, а с утра решай проблемы.

В кухню, где разгорался спор, вошла жена Андриевского, Наталья Брониславовна.

– Что, мазилы, полуночничаете? Решили сообразить или краски друг у друга выпрашиваете? – шутливо спросила она. Однако, уяснив в чем дело, тоже высказалась против.

– Нет и, конечно же, – нет! Вот в прошлом году на репетиции «Мастера и Маргариты» наш Лепетухин с пятиметровой высоты сорвался. Это при страховке и не в вашем, пардон, соседушка, возрасте. Так в двадцать четыре года двойной перелом ноги и ушиб позвоночника. Оставьте эту забаву, мужики, давайте лучше чай пить.

– Или что покрепче для снятия стресса и здорового сна сообразим, – оживленно предложил Андриевский.

– От чайку не откажусь, – примирительно сказал Трофим Сергеевич. И тут же, внаглую, соврал: – Я газ на кухне, уходя, не выключил. Кастрюля с курицей на малом огне. На завтра, если не попасть, оставлять как-то опасно. И потом, тут от вас до моего окна каких-нибудь пару метров по прямой. Для альпиниста, пусть и бывшего, сущие пустяки.

После чаепития, поняв, что Баженова не переубедить, возможно, и «курица на малом огне» прокудахтала свои доводы, стали искать подходящую веревку. Таковая оказалась на балконе, на вид прочная, толщиной в целый сантиметр. Еще минут пятнадцать ушло на подготовку необходимой страховки. В качестве противовеса тощему Баженову решили использовать двухпудовую гирю сына Андриевских.

Встав на подоконник спиной к распахнутому темному проему, Трофим Сергеевич взялся за веревку, охватил ее коленями и шагнул в пустоту. Босые ноги коснулись теплой, еще не остывшей от дневного зноя, стены. Медленно переставляя носки, он двинулся вниз. К его удивлению, стена оказалась не шершавой, абсолютно гладкой. Внезапно он почувствовал, как тело отклоняется от прямой, вибрирует маятником, а веревка закручивается в руках. Достигнув нужного уровня, Баженов увидел, что рамы окна почти сомкнуты, оставляя промежуток сантиметров в пятьдесят, его он не разглядел с земли. Сжавшись в комок, он метко ударил ногой по ближней створке. Послышался звон разбитого стекла, голоса сверху, чей-то крик внизу: – Воры с крыши лезут! Петька, беги, вызывай милицию!

«Вот уже и за вора приняли», – с досадой подумал Баженов. Время для него словно остановилось, хотя прошло чуть более минуты. Резко прогнувшись, он попытался рывком вскочить на подоконник. Попытка почти удалась, как тут Чара белым стремительным комком радостно бросилась ему на грудь. Это было столь неожиданно, что Баженов яростно закричал, отгоняя собаку, которая, однако, приняв возглас за призыв или привычную ласку хозяина, уперлась ему в грудь и лизала лицо, не давая забросить ноги на край окна. Пальцы, до этого крепко охватывавшие веревку, онемев, ослабли, затем судорожно вцепились в нее и через несколько страшных длинных секунд – разжались.

Внизу послышался глухой удар. И в тот же миг внутри Баженова раздался приглушенный звук, словно лопнула детская хлопушка. На самом деле сила, разодравшая тело изнутри, была столь же мощна, как граната взорвавшая человека. Непереносимо острая боль пропала. Наступила тишина, и с этого момента Трофим Сергеевич уже не принадлежал себе и тем, кто годами был рядом с ним. Мятежная душа художника рванулась вверх и отошла к Богу.

Потом, как это бывает, – звонки, суматоха, люди на ночном асфальте двора, почти одновременно подъехавшие машины – скорой помощи и милиции. Врач скорой, крупный мужчина в мятом халате, с рябоватым от оспин лицом, сделал лежащему на носилках Баженову несколько уколов. Бесполезность их стала понятной, когда, захлопнув коричневой кожи саквояж, он уступил место женщине судмедэксперту, спрыгнувшей с переднего сиденья милицейского УАЗа.

Следователь прокуратуры, прежде чем приступить к осмотру тела, дважды обошел дом. Затем, стоя рядом с носилками, начал писать протокол осмотра, который диктовала судмедэксперт. Сам факт падения не вызывал сомнений: наверху, на уровне 5-го этажа виднелась веревка, переброшенная через подоконник, другой ее конец лежал в метре от стены дома. Закончив протокол и выписав направление на вскрытие, следователь поднялся к Андриевским. Художник молча переживал происшедшее, коря себя за слабость и уступчивость, тогда как супруга говорила не умолкая.

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию книги.