Б. К. Седов

Заложник

ПРОЛОГ

Столб дыма был виден километров за десять.

Первым забеспокоился Тимур. Он привстал на цыпочки, уставился в ту сторону. Потом оглянулся на меня, но ничего не сказал. Потом подвинул оба сектора газа до упора, и два «Меркурия» за кормой злобно взвыли.

Меня откинуло на спинку кресла, и от неожиданности я выронил только что открытую бутылку пива «Грольш».

– Эй, капитан, – возмутился я, – ты что, спятил?

– Дым видишь? – ответил Тимур не поворачиваясь.

– Ну, вижу. И что?

– Как ты думаешь, что это так здорово горит?

Я пожал плечами и достал из-под кресла другую бутылку.

– Не знаю. Наверное, тайга.

– Да нет, Майкл Боткин, не тайга…

То, что Тимур назвал меня полным именем, было дурным знаком.

Я раздумал открывать пиво и, убрав бутылку на место, встал рядом с Тимуром, крепко взявшись за поручень.

– Тайга, она по-другому горит, – задумчиво сказал Тимур и, резко крутанув штурвал, обогнул подло торчавший прямо по курсу топляк, – а тут дым идет узким столбом и поднимается быстро. Значит, горит что-то более горючее, чем простые сырые деревья.

У меня в груди екнуло.

Насколько мне было известно, в той стороне, кроме нашей фазенды, ничего особо горючего не было.

– Ты что имеешь в виду? – осторожно поинтересовался я, боясь услышать ответ.

Тимур покосился на меня и ответил:

– То же, что и ты.

Я промолчал и тоже уставился вперед.

Мы мчались по темной гладкой поверхности вечернего Чулыма со скоростью никак не меньше ста десяти километров в час. «Меркурии» слаженно зудели за кормой, и «Аврора» летела, как по ниточке.

Высокий столб дыма, освещаемый заходящим солнцем, был неимоверно красив, в нем уже стали видны вертящиеся огненные комочки, взлетавшие ввысь со скоростью салюта, и при других обстоятельствах я с удовольствием поглазел бы на пожар. При том условии, естественно, чтобы не было жертв.

Однако то, что я видел, нравилось мне все меньше и меньше, тем более что мы стремительно приближались к месту событий и надежды на то, что горит что-нибудь другое, а не наш дом, таяли пропорционально скорости движения.

Вот уже пошли знакомые повороты, и до стремительно летящей в небо струи огня и дыма осталось не более трех километров.

И вдруг из того же места, где горело – я до последнего не хотел признаться себе, что горит наша усадьба, – поднялся ярко светящийся огненный шар, который тотчас превратился в огненно-черный гриб.

Гриб начал увеличиваться, но до размеров ядерного взрыва все-таки не дорос, и его медленно понесло в сторону. А с места пожара повалила черная копоть, подсвеченная снизу мрачным красным заревом.

– Солярка, – вздохнул Тимур.

– Ага… – согласился я, – двадцать пять тонн.

– Ну, наверное, поменьше, тонн двадцать осталось…

– Какая разница? – я поморщился. – А вот насчет Афанасия, что с ним?…

– Да, – коротко ответил Тимур.

Наконец мы вылетели из-за последнего поворота, скрывавшего горящую фазенду, и нашим глазам открылось потрясающее зрелище.

Вся поляна, на которой еще неделю назад стоял двухэтажный бревенчатый дом площадью триста метров, была охвачена огнем. Ни моего – МОЕГО – дома, ни сарая, в котором обитал Афанасий, ни высокого забора, составленного из заостренных бревен, – ничего этого не было и в помине. Мы слегка опоздали, и теперь могли только наблюдать горящую землю, над которой поднимались грязные языки солярочного пламени, дрожащее жаркое марево и клубы черного дыма.

Тимур остановил «Аврору» метрах в ста от берега и, удерживая ее против течения малыми оборотами двигателей, сказал:

– Ну вот. Это называется – дотла.

– Да… – ответил я.

Больше сказать было нечего.

Вот только Афанасий…

– Афанасия нет, – помолчав, сказал Тимур, – его или вообще теперь нет, или он на охоте.

– Лучше уж на охоте, – торопливо ответил я.

– Да, конечно…

– Будем надеяться.

Я посмотрел на дымящиеся ветви деревьев, окружающих просторную поляну, на которой происходила огненная вакханалия, и сказал:

– Как бы тайга не загорелась!

Тимур внимательно осмотрел берег, потом окинул взглядом горизонт и, удовлетворенно кивнув, ответил:

– Не загорится. Примерно через час начнется дождь.

Я тоже посмотрел на небо и увидел, что с востока приближается темный грозовой фронт.

– Ты знаешь… – я замялся, – мне что-то не хочется сходить здесь на берег.

– Мне тоже, – откликнулся Тимур.

– У нас там вроде что-то есть с собой?

– Ты что имеешь в виду?

– Ну, там… Бутылка водки вроде была и закусь какая-то…

– Ну да, есть.

– Поехали на противоположный берег. Посидим там, выпьем, так сказать, за окончание благополучной эры отшельничества. Я чувствую, что начинается новая жизнь. Какая – еще не известно, но новая. А старая кончилась – сам видишь.

Тимур молча кивнул и, повернув штурвал, направил «Аврору» к противоположному берегу, до которого было около километра. Через несколько минут катер мягко ткнулся носом в песчаную отмель, и я, стараясь не оглядываться, соскочил на берег.

* * *

Дождь так и не начался. С неба упало несколько редких капель, потом подул прохладный ветерок, а через полчаса выяснилось, что появление на небе плотного темного одеяла обернулось ничем. Оно проплыло над нами и удалилось в неизвестном направлении. То есть, конечно, в известном – на запад.

Догонять солнце.

Мы развели костер, и Тимур разложил на плащ-палатке колбасу, сыр и хлеб – убогое угощение на поминках по безвременно сгоревшему дому.

В центре стояла литровая бутылка «Финляндии», но при таких обстоятельствах я, честно говоря, предпочел бы дорогому понтовому пойлу обыкновенную «Московскую» с зеленой этикеткой.

Однако – не смотри коню в зубы. У него из рта плохо пахнет.

Разлив водку по кружкам, Тимур взял свою и посмотрел на меня.

Я кивнул, взял свой поминальный кубок и, взглянув на Тимура, сказал:

– Ты знаешь… Если Афанасий жив, то и хрен с ним, с этим домом. Давай сейчас не будем говорить об Афанасии. А насчет дома… Хороший был дом. И мы хорошо в нем жили. Да будет ему…

Тимур выжидательно посмотрел на меня и усмехнулся.

– Давай, давай, я слушаю, – подбодрил он меня, – что ему там будет?

– Э-э-э… – я посмотрел на другой берег.

Пожар уже погас, и только над горловиной глубоко упрятанной в землю тридцатитонной цистерны спокойно горел коптящий солярочный факел.

– А вот ему и вечный огонь.

– Кому? – спросил Тимур.

– Дому, кому же еще, – я залпом выпил водку, – не Афанасию, ясен пень.

Тимур кивнул и тоже опустошил свою кружку.

Занюхав водку куском колбасы, он передернул плечами и спросил:

– Так чем там дому нашему что-то будет?

– А представь себе, что у домов тоже есть загробный мир.

– Эк тебя потащило! – одобрительно усмехнулся Тимур. – Ну-ка, ну-ка!

– Ага. И некоторые попадают в рай, скажем – школы, больницы, музеи всякие…

– А другие, значит, в ад. Тюрьмы, притоны, казармы. Так?

– Примерно так.

Тимур налил еще по сто, и мы выпили.

Где-то в глубине души вяло шевелилось чувство собственника, лишившегося своего достояния, но ему никак не удавалось подняться до головы и захватить мои мысли.

И я, закурив, подумал: экий я благородный да не жадный!

Вот у меня только что сгорел дом за полтора лимона зеленых, а я – хоть бы что! И совсем меня жаба не душит!

Абсолютно!

Но зато водка стимулировала мой мыслительный процесс, замедлившийся было от такого неприятного сюрприза, и мне в голову начали приходить интересные мысли.

– Налей-ка еще по пятьдесят, – сказал я Тимуру, – давай хлопнем, а потом я кое-что тебе скажу. Есть некоторые соображения.

– У меня тоже есть, – ответил Тимур, разливая по кружкам финскую водку.

Мы молча хлопнули, я засунул в рот кусок колбасы и, жуя, сказал:

– Я уау, шо ажа…

– Прожуй сначала, – посоветовал Тимур и тоже ухватил колбаски.

Я последовал его совету и, проглотив колбасу, повторил:

– Я думаю, что пожар – это не просто так. Ну сам посуди – мог Афанасий случайно поджечь дом?

Тимур дожевал колбасу и ответил:

– Ни боже мой. Во-первых – он не пьет. Во-вторых…

– Никаких вторых. Афанасий здесь вообще ни при чем, он слишком аккуратный человек. Поехали дальше. Мог дом сам загореться?

– Нет, не мог, – уверенно ответил Тимур, – бельгийская противопожарная система за восемьдесят тысяч. Сам покупал. На твои деньги.

– Не говори мне о деньгах, – поморщился я, – я о них слышать не хочу.

– Типичное рассуждение зажравшегося мультимиллионера, – заявил Тимур и прикурил от горящей веточки.

Бросив ее обратно в костер, он затянулся и сказал:

– Это поджог.

– Это поджог, – кивнул я.

– А это значит…

– А что это значит? – я с любопытством посмотрел на Тимура.

Мне было интересно, что он скажет.

У меня уже образовались некоторые соображения на этот счет. И если они совпадут с тимуровскими, значит, мы с ним будем не хуже Шерлока Холмса и доктора Ватсона.

– Давай сначала ты, – предложил Тимур.

– Изволь, – легко согласился я, – даю. Значит, так. Умышленный поджог. Друзья так не поступают, значит – враги.

– Удивительно мудрая мысль! – восхитился Тимур.

– Тихо! Значит – враги. А кто у нас враги? Менты – раз, бандюки – два, чиновники – три. Ну, поскольку чиновники сами, своими руками, ничего не делают – значит, бандюки. А менты тоже не будут рисковать. И поскольку они с бандюками вась-вась, то, значит, опять же бандюки.

– Да это-то и ежу понятно, – поморщился Тимур, – я о другом. Вообще о другом.

– Интересно, о чем? – удивился я. – Думаешь, есть еще желающие?

– Не в желающих дело. Ты лучше вспомни, как мы прилетели.

– Ну да, прилетели мы хреново, – согласился я.

И в самом деле – в аэропорту Томска произошло что-то странное.

В зале прибытия стояли омоновцы и шмонали всех подряд. Это не показалось мне чем-то из ряла вон выходящим, особенно если учесть разгул терроризма и прочие радости двадцать первого века.

Заглянув в наши документы, капитан, руководивший двумя здоровенными парнями в натянутых на лицо шерстяных шапочках с прорезями для глаз, поджал губы и вежливо, но непреклонно сказал:

– Прошу вас пройти со мной.

– Это еще зачем? – возмутился Тимур, но я толкнул его локтем.

Не хватало еще разборки со спецами.

– Простите, уважаемый, – любезно обратился я к офицеру, – вы там, в документах, обратили внимание на то, что я американский гражданин?

– Обратил, – кивнул капитан, – и это одна из причин.

– Одна из причин – чего?

– Того, что я приглашаю вас на личный досмотр.

– Хорошенькое приглашение, – пробурчал я, – четыре часа летели, и теперь снова приключения.

– А что, у вас были приключения? – капитан пристально посмотрел на меня.

– Да нет, – я пожал плечами, – особенных не было. Это я так – к слову.

– Прошу! – И капитан повел рукой в ту сторону, куда он нас просил.

Его гориллы шагнули к нам, и – ну что тут поделаешь! – мы пошли в угол зала, где перед дверью толпились недовольные выходцы из южных республик, охраняемые спецназовцами.

– Ну, их-то – понятно, – сказал я капитану, – шахиды и все прочее. А мы-то голимые русские! Может, не надо?

– Надо, Федя, – вздохнул у меня за спиной рослый омоновец.

– Присядьте здесь, – сказал капитан, – вас вызовут.

Мы с Тимуром уселись на шаткую пластиковую скамью с отгибающейся спинкой, и, поставив сумку между ног, я взялся за молнию.

И тут же увидел перед своим носом раструб короткого автоматного ствола.

– Не открывать, – угрожающе скомандовал омоновец.

Я развел руками и, откинувшись на предательски подавшуюся спинку скамьи, чуть не загремел на пол.

– Блин! – вырвалось у меня.

Омоновец хмыкнул.

– И долго нам тут сидеть?

– Сколько надо, – коротко ответил омоновец.

Сидеть, оказалось, надо четыре часа.

Причем если иметь в виду, что там была какая-то очередь и время от времени приводили новых задержанных для личного досмотра, которые почему-то проходили вне очереди.

А мы все сидели, сидели…

Наконец, когда мое терпение уже почти лопнуло и я решил устроить скандал, из двери вышел тот самый капитан и, подойдя к нам, сказал:

– Можете идти.

– То есть как? – возмутился я. – Столько ждали и теперь идти? Хочу, чтобы был произведен личный досмотр.

– Не утомляйте меня, – капитан нахмурился, – могу только сказать, что те, кого искали, задержаны. Поэтому необходимость досматривать вас отпала. Всего хорошего.

Он махнул рукой омоновцам, и те, повернувшись к нам спиной, отвалили.

Мы чувствовали себя полными идиотами и ничего не понимали. Хотя, если капитан говорил правду, тут и понимать было нечего. Ну, искали они кого-то, поэтому гребли всех подряд. Ну, нашли. А остальных отпустили. Только и оставалось, что чесать себе восвояси и быть довольными, что все так благополучно закончилось.

Но теперь, после того как Тимур обратил мое внимание на эту непредвиденную задержку, я перестал думать о ней как о простом недоразумении.

Наверное, это отразилось на моем лице, потому что Тимур решительно налил нам еще по пятьдесят и спросил:

– Ну что, понял?

– Пока не понял, но что-то проясняется.

Тимур с сомнением посмотрел на меня и, убив комара на голой шее, сказал:

– Не, Майкл, ни хрена тебе пока не понятно.

– Ну так объясни!

Я взял кружку и сказал:

– Ну, за прояснение обстановки!

– Ага!

Мы чокнулись, выпили, и, подбросив в костер пару сучьев, Тимур начал излагать свои соображения.

– Значит, смотри, – сказал он, закуривая, – мы прилетели. Нас задерживают на четыре часа. Потом без объяснений отпускают. Мы приезжаем – хата горит. Что это значит?

– Ты говори, говори, – ответил я, – я слушаю.

– Вот и слушай. Это значит, – Тимур сделал паузу и поднял палец, – это значит, что тот, кто поджег дом, прилетел вместе с нами. И задержали нас для того, чтобы дать ему возможность добраться сюда и поджечь фазенду. Понял?

– Ну, предположим, – я все еще не понимал, куда клонит Тимур.

– Ни хрена ты не понял, – подтвердил он мои мысли, – слушай дальше. Если бы усадьбу подожгли бандиты, они могли бы сделать это в любое время. Вчера, три дня назад, завтра. То, что это совпало с нашим приездом, – не простая случайность. Если бы это сделали бандюки, даже если бы им нужно было насладиться нашими кислыми рожами, когда мы смотрели на догорающий дом, то после этого они расстреляли бы нас прямо тут. Понимаешь? Объясняю еще раз. Предположим, бандиты решают сжечь наш дом на наших глазах. Для этого не нужно держать нас в аэропорту четыре часа. Один звонок: подъезжают, поджигай. То есть, если они знали, что мы летим домой, то не препятствовали бы нашим передвижениям. И, конечно же, загасили бы нас. А иначе зачем фазенду жечь? Они же знают, что ты, если захочешь, еще десять таких построишь и не чихнешь.

– Ну, предположим, – ход рассуждений Тимура все еще не был мне ясен.

– Это не бандиты. Это кто-то другой.

– Игроки, что ли? – удивился я.

– Не думаю, – Тимур с сомнением покрутил головой, – вряд ли. Хотя, если предположить, что они таким сильным ходом пытаются заставить тебя сделать что-то… Нет, не думаю.

Я посмотрел на Тимура и увидел перед собой напряженно думающего интеллектуала, который решает сложную логическую задачу. Разбитной ловкач, верный слуга, постоянно издевающийся над своим хозяином, куда-то исчез.

Да-а-а, метаморфозы…

– А еще я думаю, – медленно сказал Тимур, – что Афанасий жив. Не знаю, здоров ли, но он вовсе не сгорел в пожаре. Точно.

– Твои слова да Богу в уши.

– Бесполезно. Они у него шерстью заросли, – презрительно сказал Тимур.

– Не боишься, что он сейчас тебя молнией шибанет?

– Не-а, не боюсь.

– Ну-ну, – усмехнулся я, – и что у тебя получается?

– А получается то, что поджог совершен лицом или лицами, не имеющими отношений ни с бандитами, ни с ментами, ни с чиновниками. Но имеющими возможность заказать в аэропорту нашу задержку, чтобы успеть добраться до фазенды и поджечь ее. И это вовсе не твои Игроки.

– Но тогда – кто?

– А вот это уже интересный вопрос. Во всяком случае мы имеем что-то новенькое, и расслабляться не стоит.

– Ну, насчет расслабляться, – я посмотрел на горевший на той стороне Чулыма солярочный факел, – это вряд ли. Смотри, Тимур, прямо как нефтяная скважина в Ираке.

Тимур посмотрел на далекий огонь и усмехнулся.

– Ага…

Потом решительно встал и сказал:

– Ну что, насмотрелся?

Я тоже встал и ответил:

– Насмотрелся.

– Тогда поехали в город. Надеюсь, ты не забыл, что у нас есть где преклонить голову.

– Причем весьма комфортно, – подхватил я.

Тимур, конечно же, имел в виду нашу сдвоенную конспиративную хату в переулке Батчимэг Энхжаргал.

Блин, ну и имечко…

Затоптав костер, мы залезли в «Аврору», моторы забурчали, затем взвыли, и одинокий огонь, ярко горевший в наступившей темноте, стал быстро удаляться. Когда мы плавно поворачивали за мыс, я оглянулся в последний раз и, посмотрев на то место, где раньше был мой дом… наш с Тимуром дом, вздохнул и подумал: прощай, сибирское отшельничество.

Как ни вертись, а жизнь опять гонит меня в город, туда, где на сером асфальте происходят странные, неожиданные и опасные вещи.

– Гони, капитан, – сказал я Тимуру, – домой хочу.

Тимур кивнул и поддал газу.

Часть первая

ПАХАН УМЕР, ДА ЗДРАВСТВУЕТ ПАХАН!

Глава первая

ПЕРЕПОЛОХ В ШАЛМАНЕ

На тихой окраине Томска, в спокойном и престижном районе, где обосновалась почти вся финансовая городская элита, в глубине зеленой аллеи, несколько особняком от остальных стоял старый трехэтажный кирпичный дом. Его местоположение было удобно тем, что к дому невозможно было подойти незамеченным через открытое пространство, отделявшее его от проезжей части улицы. Лишь трансформаторная будка на противоположной стороне аллеи несколько уменьшала обзор. Но снести ее или хотя бы сдвинуть с глаз долой опасный объект оказалось не под силу даже авторитетному вожаку преступного мира областного центра. А нынче вопрос и вообще повис в воздухе, поскольку бывший «смотрящий» исчез в неизвестном направлении с тремя десятками верных соратников.

Один из углов дома был не прямым, а скошенным настолько, что на этой скошенности поместилась металлическая дверь, к которой вели шесть ступеней. Дверь была выкрашена в серый мышиный, или, как его называют спецы, «шаровый» цвет, и в ней было одно круглое отверстие – глазок и второе, квадратное, побольше, – кормушка. Над верхним косяком располагалась светящаяся вывеска, оповещавшая округу, что за этой непритязательной дверью располагался престижный шалман «ШКОНКА».

За порогом входящих встречали два здоровенных швейцара в форме вертухаев, и даже постоянные клиенты всякий раз втягивали голову в плечи, ожидая рыка: «Лицом к стене!»

Эту фишку придумал сам Кислый, который после печального случая с утечкой информации в процессе обсуждения вопроса о кедровнике вообще хотел было прикрыть ресторан. Но потом юную, да не по годам прыткую журналистку, которая повезла компромат в столицу, успокоили навек, дело широкой огласки не получило, и пахан все же решил сохранить привычное место для сходок.

Однако следовало обеспечивать безопасность этих важных мероприятий. Персонал весь был подобран исключительно бригадиром одной из томских группировок Леханом и утверждался Кислым самолично. Поэтому в халдеях и в конфиденциальности переговоров можно было не сомневаться. Чтобы обезопасить себя от электронных «жучков», все ремонтные работы систем отопления, освещения и водоснабжения производили собственные мастера из числа уголовников. А два «вертухая» на входе отсеивали нежелательных посетителей.

Конечно же, днем шалман работал как обычный ресторан и даже организовывал модные бизнесланчи, которые раньше именовались попросту комплексными обедами. И хотя названия фирменных блюд лучшей в городе кухни были необычными и свидетельствовали об определенной специфике заведения, народ с удовольствием шел вкусно пообедать и приобщиться к воровской романтике.

Шеф-поваром ресторана был лауреат многих конкурсов, загремевший на три года по чистой случайности, а после отсидки подобранный хозяином по наводке Сохатого из Кенги, где талантливый кулинар отбывал срок.

В меню кабака порция в пятьдесят граммов водки значилась как «короедка», салат из свежих овощей шел под погонялом «этапка», а холодный охотничий салат – оленина, утиная грудка и говядина – «крытка». Под соответствующими кликухами прятались и холодные креветки с соусом гаукамоле, и горячие тигровые креветки.

Напротив первых блюд значились «баланда», «помиловка», «предъява» и даже «беспредел».

Обычный стейк был «шестеркой», пельмени назывались «лепилы», котлета по-киевски отыскивалась среди прочих блюд по названию «кум». Свиная ножка «айсбан» звалась «свояком», филе оленя с жареными лисичками – «смотрящим».

Зато перепела на вертеле, фаршированные белыми грибами, именовались «вертухайчики».

А молочный поросенок на огромном подносе, бывший эксклюзивным блюдом ресторана, назывался «свободная шконка».

По вечерам в ресторане тусовалась золотая молодежь и назначали деловые свидания чиновники городской администрации, если им хотелось пустить пыль в глаза чиновникам приезжим. Местный колорит в сочетании с картой виски, где представлены были более двух десятков наименований, в том числе сорта 12– и 15-летней выдержки, валил наповал.

И дела решались незамедлительно.

Тот же Кислый некогда посоветовал хозяину обновить интерьер, и кабатчик, чтобы потрафить важным и постоянным клиентам, совет этот принял к сведению. Теперь дорогих гостей, переступивших порог заведения, встречала привычная атмосфера.

Прямо напротив входа висел кумачовый плакат: «На свободу с чистой совестью», и справа от него – стенд со сменным меню, словно в живопырке. А на нем – таблички для разных норм довольствия.

Меню менялось каждый день, и, что самое замечательное, означенные блюда действительно можно было заказать. Достаточно было назвать норму. По первой – на обед заказавший отведал бы «щи с/м» и «кашу пшенную», зато, допустим, по норме 7б можно было рассчитывать на «борщ с/м», «пюре-пшено с горохом», «гуляш» и «компот».

И это ели.

Маменькины сынки, не видавшие ни СИЗО, ни зоны, но корчившие из себя бывалых уркаганов на потеху регулярно восседающей тут братвы, обожравшиеся настолько, что устрицы в рот не лезли, приходили и заказывали отварную рыбу с пшенной кашей втрое дороже тех же устриц. И на длинный стол, на котором стояла лишь солонка с пометкой «эрзац-песок», шнырь-официант в полосатой робе приносил алюминиевую посуду и большую дымящуюся кастрюлю. Порции из нее следовало раскладывать самим.

Тут же возникал метрдотель в фуражке и капитанских погонах. Выставив предплечье с повязкой «Дежурный», он демонстративно снимал пробу, черпая прямо из кастрюли, роняя кашу на стол и громко чавкая, и давал добро на прием пищи.

У столов, стоявших по бокам зала, вдоль стен выстроились двухэтажные нары. И нередко шумные компании забрасывали наверх того, кто уже отыскивал носом тарелку с салатом, чтобы клиент дозревал уже там.

Освещался общий зал бра, похожими на фонарики, светящие по периметру зоны. Между ними – почти под потолком – была в несколько рядов натянута колючая проволока. А в углу подвешены два мощных прожектора, приводимых в движение небольшими электромоторчиками. Время от времени они вспыхивали, и яркие лучи, скрещиваясь и разбегаясь, шныряли по залу, вызывая восхищение посетителей ресторана.

Туалетов было три: стандартные «эм», «жо», – и «параша», куда вечно выстраивалась очередь…

По выходным в ресторане звучала живая музыка. Один вечер отдавался визгливой рок-группе «Пилорама», перепевавшей хиты лагерных самодеятельных ансамблей и шедевры известного на всю страну поэта-песенника из бывших сидельцев Тимофея Манича:

В натуре, в натуре К любой козырной шкуре Приду и лягу на кровать – Век воли не видать…

А второй выходной отдавался на откуп исполнителю душещипательного шансона. Под «Владимирский централ» одинаково рыдали и мажористые юнцы, и бывалые урки, приобретшие в скитаниях по лагерям и тюрьмам некоторую долю сентиментальности.

В общем, ресторан был самым модным заведением города, и народ сюда попросту ломился. Но раза два или три в месяц шалман закрывался на «спецобслуживание», и в такой вечер двухметровые вышибалы не пустили бы на порог даже королеву Великобритании.

Сегодня был как раз тот самый случай.

Вертухаи осуществляли фейс-контроль, пропуская даже из братвы только тех, кого знали лично как высокое начальство, и тех, кого это начальство привело с собой.

Зал был почти пустой.

За ближним к двери столом сидели трое братков, просто зашедшие пообедать. Им дозволено было по-быстрому заморить червячка, и теперь они уважительно и с опаской поглядывали в дальний конец зала.

– Ну чё, Февраль? – шепотом обратился к приятелю белобрысый и лопоухий юнец, едва тянувший по виду на старшеклассника, но уже успевший отмотать три года за вооруженный грабеж в темном подъезде. – Шурупишь, об чем у них базар?

– Не моего ума это дело, – резонно шептал в ответ его поделец Федька со смешной фамилией Враль.

Быть бы ему «Вруном» до скончания века, но его неглупый родитель – Евгений Матвеевич – подобрал сыну имечко так, чтобы любой, глядя на инициалы с фамилией, сразу прочитывал вполне пристойную кличку.

– Да, да. Пусть воры решают, в натуре, на то их и коронуют, – поддержал третий. Он был постарше друзей лет на пять и считался негласным вожаком их коллектива. – А мы давай пока еще по «короедке», а? Да по «красной шапочке»…

– Не, я, пожалуй, вместо «шапочки» возьму себе «осеннюю жабу»… или во!… «куцак под полой»… как их… вот эти колбаски с сыром в хрустящем кляре…

Дальний угол был отгорожен от основного пространства зала фрагментом лагерного забора с невысокой, стилизованной под сторожевую, картонной вышкой. В выгородке за обильно накрытым столом расположились человек двадцать.

Во главе стола сидел весьма приличный мужчина в безукоризненном темно-сером костюме. В булавке для галстука скромно переливался бриллиант.

Обладатель галстука с булавкой поднял рюмку шабли:

– Вы давайте, господа братва, покушайте пока! Выпейте, закусите. Разговор серьезный намечен, на голодный желудок не пойдет.

Господа старательно работали челюстями, но пили немного. Все же не надираться сюда пришли, а решать насущные вопросы.

Сам же председательствующий, один из известнейших в городе людей, рецидивист-бизнесмен Савелий Павлович Круглов, носивший совершенно логично кликуху Круг, почти не притронулся к еде. Поковырял вилкой бараньи котлетки на косточке… и отодвинул блюдо в сторону.

«Господи, – размышлял Круг, – а оно мне надо?…»

С тех пор как бесследно исчез Кислый, в криминальной сфере города начались разброд и шатания. А из настоящих воров в законе остался один Скрипач, которого короновали еще в предвоенные годы, Вазик Рафиев по прозвищу Рафик и Михаил Запорожский – Хо хо л.

Да только староват уже Скрипач – и не похоже, чтобы он стремился стать областным смотрящим. Скрипача нынешний бизнес вполне устраивал. Зачем ему лишний геморрой в его преклонные годы? Вот и сейчас его нет, хотя это именно его работа – блюсти воровской закон, поддерживать дух воровской идеи, следить за порядком и разводить краями рамсы…

Опаздывает?

Или намеренно не явился?…

«Ну, а мне? Я сейчас вполне легальный преуспевающий бизнесмен. Сфера деятельности самая перспективная – информационные технологии. Во властные структуры вхож. Да что там вхож? – гость желанный. На нужду не жалуюсь. Так зачем?…»

Насупившись, Круг оглядел сборище.

Лучшие из оставшихся.

Наверняка ведь желающие примерить корону найдутся…

Рядом с ним по правую руку сидел Сека из Стрежевого. Держался он, как обычно, словно босяк. Он и входил-то в ресторан вихляющей походкой, как базарные урки в фильмах о НЭПе. И сейчас сидит развалясь, закинув ногу на ногу. Только глазки сужены да веко левое подрагивает. У него так всегда, когда волнуется. Еще с первой ходки.

Слева – Пига. Огромный и неповоротливый с виду. Самый грозный боец Томского криминала. Особенно опасен тем, что воровскую стезю выбрал сознательно. В зрелом возрасте.

Когда-то – не очень давно даже по меркам человеческой жизни – его имя знали все мало-мальски интересующиеся спортом. И остальные о нем слышали, потому что невозможно было не обратить внимания на счастливую физиономию юного боксера, целующего олимпийскую медаль. Физиономию, которая красовалась на передовицах всех газет. Да и по ящику всевозможные встречи с ним транслировались по всем трем каналам. Как же – надежда и гордость социалистической Родины, герой Олимпиады, победитель несокрушимого кубинца, любимого ученика легендарного Теофилло Стивенсона…

Нет, он не подхватил «звездную болезнь» и не спился. По-прежнему до седьмого пота вкалывал на тренировках, готовился к чемпионату Европы, оттачивал мастерство со спарринг-партнерами.

Но все это оказалось зря.

Дождливым осенним вечером он, не наглея, почти не превышая, шел по Каширке едва ли не на единственном тогда в Москве настоящем «Харлее». С мотоциклом они были единым организмом – этому хобби спортсмен отдавал все свободное время. И тоже преуспел – ему вообще все, за что бы ни брался, удавалось. Но тут все произошло слишком быстро. Сначала на темно-сером асфальте сверкнул мокрый резиновый бок яркого полосатого мячика, потом мелькнула маленькая тень юного футболиста. Малышу повезло. Пига сумел вырулить, не зацепив его. Но верный железный конь поскользнулся, опрокидываясь набок, стукнулся о бордюр и выбросил наездника в направлении ближайшего фонарного столба…

Бог и тут был милостив: олимпиец остался жив.

Серьезно пострадало только правое бедро. Хирург почти шесть часов собирал кость из острых мелких осколков, пытаясь сохранить ногу. И это чудо ему удалось. А еще одно чудо удалось настырному Пиге. Превозмогая боль, глотая слезы, он заставил себя научиться ходить заново. И через полтора года даже не хромал. Но дорога в большой спорт ему была заказана навсегда.

Его забыли. Нет, народ, конечно же, помнил его фамилию, как помнит с благодарностью многих великих спортсменов. Но его знать не хотели чиновники от спорта. Если бы он остался калекой, мог бы рассчитывать на пособие по инвалидности, а будучи здоровым, лишился и спортивной стипендии, не говоря уже о премиальных за участие и победы в состязаниях самого высокого ранга.

Попытки устроиться тренером успехом тоже не увенчались. Надо было искать себя в этой жизни заново, но парень, кроме апперкотов и свингов, ничего не умел. Можно было бы идти учиться на токаря или поступать в институт. Но юноша, привыкший жить безбедно, не хотел существовать на одну зарплату. И был очень обижен полным невниманием государства к его драгоценной персоне. После нескольких месяцев бесцельного и бесполезного шатания по столице он принял решение и, покинув Третий Рим, поехал туда, где родился, чтобы стать «первым в галльской деревушке»…

Теперь за его спиной были две ходки и огромный авторитет на севере области.

Так кто?

Щуплый Сохатый?

Соплей перешибить можно…

Но охнуть не успеешь, как перышко под ребро воткнется. Опасен. Сам себе на уме… На рожон не полезет. Будет до последнего выжидать…

По мере того как пустели бокалы и тарелки, сходка начинала шуметь. В общем гуле голосов можно было расслышать отдельные реплики – кто-то поминал тещу, кто-то катил бочку на ментов, иные просто травили анекдоты. Все ждали.

А Круг молча смотрел на жующую кодлу…

Его отец, начальник цеха на одном из томских заводов, был человеком небедным и влиятельным, однако по непонятной причине оставался жить с семьей в деревянном бараке рабочего поселка на самой окраине города, именуемого среди простого люда «шанхаем».

Атмосфера коммунального быта конца пятидесятых – с пьяными драками на танцплощадках, хмурыми похмельными пробуждениями по заводскому гудку, мелким воровством на общей кухне и крупными загулами в день получки – предопределяла жизненный путь большинства молодых обитателей поселка.

Первая сигарета в десять лет, первый стакан дешевой водки в двенадцать, косяк с анашой в тринадцать, первая проститутка в четырнадцать, а дальше кражи, следственные изоляторы, суды, пересылки, «малолетка», «взросляк» и лагерная безвестность – вот краткие этапы жизненного пути многих посельчан. Тому, кто родился и вырос в «шанхае», вряд ли можно было рассчитывать в жизни на что-либо путное.

В 1958 году второклассник Савка Круг прямо под окнами барака сорвался с качелей и сильно расшиб голову. Черепно-мозговая травма странным образом повлияла на наклонности молодого шалопая: спустя несколько месяцев мальчик заметил за собой неодолимую тягу к воровству.

Это не была клептомания в чистом виде – просто осознанное стремление мгновенно удовлетворить любое желание. Школьник начал с ближайшего окружения – стянул пенсию у родной бабки, причем сделал это в битком набитом автобусе, когда они возвращались из центра. Конечно же, его не заподозрили – старуха честила на чем свет стоит обнаглевших карманников. И новоиспеченный вор вдоволь обожрался мороженым и конфетами, настрелялся в тире, не вылезал из единственного в округе кинотеатра, где крутили еще трофейные фильмы.

Потом последовал ряд мелких краж в школе. Потом появились и подходящие друзья – уличная приблатненная шпана, среди которой верховодил прыщавый девятнадцатилетний хлыщ по кличке Мирза.

Он неподражаемо плевал сквозь зубы, хрипло пел блатные куплеты под гитару и рассказывал захватывающие истории о романтике борьбы честных воров с мусорами погаными. Теперь вся компания стала ходить на «дела» под предводительством Мирзы.

Савка быстро обнаружил у себя талант. Его тонкие и длинные пальцы могли делать чудеса похлеще, чем показывал всей стране Эмиль Кио. И сверстники разинув рты смотрели, что умел вытворять со своими руками прирожденный «щипач», постоянно оттачивавший свои навыки.

В семнадцать лет Савка Круг уже получил свой первый срок, год исправработ.

Общение с уркаганами, которым шестерка Мирза и в подметки не годился, на долгие годы определило жизненный путь карманника. Вернувшись, он стал честно «работать» в людных местах и честно отсидел еще восемь лет из последующих двадцати. Но коронован не был, поскольку был интеллигентен и тих и в командиры не стремился. В последний раз вышел на свободу в ранге козырного фраера, свояка.

И тут обнаружил, что его пальцы потеряли былую гибкость, реакция притупилась, а работать «на прополь», когда вытащенный кошелек сразу передается подельнику, он считал ниже своего достоинства. Приходилось снова определяться в жизни. Он решил воровать другими методами, поскольку меняющиеся времена позволяли. И вполне преуспел…

Если смотреть на вещи здраво, то он почти вырвался из тюремно-лагерного круга. Редкое участие в подобных сходах и регулярное отстегивание бабла в общак – вот и все его криминальные обязанности. Главные нынешние его преступления – дача взяток должностным лицам и уклонение от уплаты налогов, то есть те, которые почти ежедневно совершает самый добропорядочный и законопослушный гражданин нашей страны. И если не лезть на рожон и сильно не светиться – можно и на заслуженную пенсию официально выйти…

Не уркой, а всеми уважаемым человеком…

Однако, как говорится, положение обязывает.

Утерев салфеткой рот, Савелий Павлович поднялся со стула.

– Ну что, господа? Как вам местная кухня? Никто не отравился?

Толпа загудела в ответ на неказистую попытку пошутить: живы, мол, здоровы…

А потом наступила тишина – затихли все начавшиеся раньше разговоры.

– Значит, пожрали, – сам себе кивнул Круг. – Очень хорошо. Давайте теперь о делах наших скорбных…

Он сел, облокотившись на стол, откашлялся в белоснежный платочек и, сделав лицо серьезнее, чем у председателя Госдумы, начал речь:

– Вот уже скоро месяц, господа, как бесследно исчез наш руководитель. Вор в законе Кислый. С ним пропали тридцать четыре самых близких и верных его соратника, наши друзья и братья. Среди них Зубило, Скокарь, Шкет, Паяльник, Квадрат, Терминатор, Зяма, Череп, Мешок… Исчезли они во время запланированной операции по разгрому поместья на Чулыме, хозяин которого – наш враг. Одновременно куда-то подевалась рота милицейского ОМОНа, с которой наша братва отправлялась на дело. Но это проблемы ментов. Была у меня мысль, что мусора так хитро с нашими расправились, но нигде никаких сведений на сей счет не всплывает. Ни на одной пересылке, ни в одном из СИЗО наши ребята не проявлялись. У ментов тоже паника. Наши люди доносят, что местную мусарню комиссия за комиссией имеет. Но толку с того – никакого…

Пока Круглов переводил дух после такой длинной тирады, присутствующие расслабились на минуту. Послышались реплики: ментуре, мол, так и надо.

Круг открыл рот – и все опять замолчали.

– Мы непременно выясним, что произошло. Витя Спец со своими ребятами проверил окрестности дачки чулымской. Никаких следов вооруженного столкновения. Ни гильз стреляных, ни останков, ни следов пожара. Либо они не дошли, либо… не знаю. Только американец вроде бы тут ни при чем. Но не это сейчас самое главное. А то, что началось в городе из-за отсутствия гаранта порядка и спокойствия. И, похоже, не только в городе.

Собрание ответило на эти слова единовременным тяжким вздохом.

– Так вот. В криминальной среде Томска сейчас фактически наступило безвластие. И в этих условиях каждый начинает тянуть одеяло на себя. Мы теряем людей. Мы теряем деньги. Надо срочно разруливать ситуацию. Прошу имеющих что сказать не таить это в себе, а вынести на суд братвы. Высказывайтесь.

– А хули тут говорить? – первым успел выкрикнуть Босой. – Бардак творится! Сплошной беспредел везде и всюду. Только у нас на Васюгане за последнюю неделю три случая.

Босой помотал головой, будто стряхивая наваждение.

– В общем, мои кореша завалились в шалманчик один. Ну, отдохнуть культурно, в натуре. Не бузили, не трогали никого. Не по делу, не за долей, а – чин-чинарем – расслабиться. Со своими матрацами пришли – трое на трое расклад. А тут вваливается шобла уродов – восемь человек. Подваливают к братанам и, не базаря даже, за шкирняк. Валите, мол. Не то шкуры подырявим. И баб им оставить пришлось. Одна из них – Ритка Пылесос – жаловалась мне потом. Поначалу даже хорошо, говорит, было, когда потеха началась. Приятно выпили, повеселились. А потом вывезли в лесок и оттрахали во все дыры по-черному. И бабла не заплатили… Беспредел… А стыдно-то как, братва! Неужели мы никто ничего?…

С отдаленного конца стола раздались возгласы:

– Дык мочить надо уродов!…

– Надо, – согласно кивнул Босой. – А как? Раньше чуть что – Кислый тут же Митяя на стрелку с отморозками отправлял. И неясно, кто там из них поотмороженнее был… А сейчас беспредельщики оборзели по самые помидоры. У кого из вас «Хаммер» есть? А по нашей, бля, деревне он вовсю рассекает. Третьего дня наехал на наш «бумер». Парни заточки в кулаки – и вперед. А из «Хаммера» уроды со стволами средь бела дня. Сначала раком наших к «бумеру» поставили – да резиновыми палками по бокам. Лежачих ногами пинали потом. Забрали у пацанов все филки и цацки ихние – цепуры там, крестики… Вдобавок нашими же заточками все шины нашей «бэхе» искромсали, падлы…

– Да что же это, братва?! – реплики становились все громче и раздражительнее.

– А вчера уже, – продолжал подливать масла в огонь жалобщик, – Андрона отмудохали. Акробат тихонько торгаша на рынке прессовал. Делал дело – не мешал никому. А тут… наваляли, даже слова сказать не успел. Ногами пиздят и орут: «Вор должен сидеть в тюрьме! Вор должен сидеть в тюрьме!» Акробат еле уполз. А они свистели вслед: «Вор? Давай-давай, беги воруй!»…

– Да, да! – не выдержал и вскочил из-за стола парень, похожий одновременно на гусара и на его лошадь. – Рынок – это просто жопа!

Он засунул всю пятерню, на каждом из пальцев которой был выколот крест, в густую черную шевелюру и взъерошил ее. На седока он теперь стал походить меньше. Толстая губа над тяжелой нижней челюстью аж дрожала от возмущения. Он едва дождался очереди, чтобы поведать о тяжелой жизни работника ножа и топора.

– Мы за долей на наш Южный рынок пришли. А нас хачики поджидают. Стеной стоят и орут: «Свободу национальным меньшинствам!» Мы им: «Вы чё, охренели? Бакшиш давай! Плати!» А те: «СЭС плати, ментам плати, еще и вам – плати! Бэспрэдэл, панимаиш! Ухады, дарагой, – орут. – Ухады, пажалюста, а то зарэжэм»…

– Хачики? – возмутились собравшиеся.

– Да все! – выступающий тряхнул гривой. – Хачики, молдаваны, хохлы, жиды. Комиссионку «У Шапиро» знаете? Самая крутая такая у нас. Пришли, а там четверо здоровых молодых хмыря с пейсами. И с помповиками!!! Секьюрити, бля! Моссад! Мы, говорят, если не свалите, сейчас Палестину вам тут устроим. Ваще, бля, охренели! А из подсобки сам Шапиро выглядывает. И еще лыбится, жидовская морда… В общем, слинять пришлось. Против помповиков голыми брюхами переть – себе дороже. Ладно, думаем, на колбасе свое возьмем. И прямиком – на заводец имени Сергея Лазо. Обычно ведь как было – встретят, долю отстегнут, колбаской угостят. А тут навстречу быки в окровавленных халатах и с тесаками мясницкими. Здоровые такие на свежем мясе-то… А, говорят, пришли? Вовремя, бля, говорят, успели. Мы как раз новую колбасу начинаем выпускать. Сейчас «Братковскую» готовить будем. А высшего сорта – та «Конкретной» называться станет. Еле сдернули оттуда, бля…

Над столами стоял мерный гул. Присутствующие тихонько переговаривались, обмениваясь впечатлениями. Но громкого возмущения пока никто не высказывал. Переваривали и сытный обед, и услышанное.

Савелий Павлович жестом ладони усадил выступающего на место. И предоставил слово представителю технической интеллигенции. Из-за стола встал начальник отдела развития компьютерной фирмы господина Круглова.

Костюм у него был неброский, но качественный, из темно-синего материала, а очки в роговой оправе на кончике носа делали поднявшегося похожим на чиновника средней руки или старшего научного сотрудника НИИ.

И только выколотый перстенек польского вора на пальце говорил о том, что речь держать собрался не лох неразумный и не лось сутулый. На цифирки глядя, любой мог уяснить, что было у «эсэнэса» три ходки общим сроком в девять годков. Как с куста.

Бывший вор-одиночка откашлялся и доложил собравшимся деловым тоном:

– Собственно, у меня скорбных сообщений – три. Во-первых, господа из мэрии вообразили, что они управляют городом. И взялись это рьяно доказывать. Из комитетов отозваны четыре наших представителя, смотрящих там за порядком, чтобы все было ништяк. Во-вторых, нас бортанули на заседании по распределению участков городской площади в новых микрорайонах под застройку. Объявили тендер, нужных человечков мы им привели, все на мази было. А на деле – нас даже на заседание конкурсной комиссии не пригласили. Решения вынесены в пользу левых фирм. Одна из которых принадлежит зятю мэра, кстати. Никакой совести у людей. Мы же лишились возможности открыть еще один компьютерный центр, который приносил бы в «общак» до сотни тысяч зеленых ежемесячно. И, наконец, спешу вам сообщить, что в коридорах власти снова возобновлена работа над постановлением об усилении борьбы с криминалом в городе и области. Поимейте в виду, господа. Любого из нас может коснуться. Хотя лучше, чтобы не касалось…

Поднялся четвертый жалобщик. Этого ни с кем спутать было нельзя. Ходячее произведение искусства. Руки у него были синими от портачек. Наколки были на шее, на ушах, на веках глаз. Тюремные художники поработали над ним на славу.

– Не гони волну, Ньютон. Постановлением больше, постановлением меньше… Видали мы их. Хуже другое. Красные шапочки головы подняли. Те, с кем всегда работали, борзеют на глазах, будто подменили, мать их. Васек вчера на «мерине» мимо поста ГАИ метет. Сто шестьдесят – не больше. А эти уроды полосатыми палками машут, под колеса бросаются: стоять! Лежать! Сосать! Где документы? Он им: «Петрович, да ты охуел»… А тот: «Я тебе не Петрович, а товарищ капитан. А скоро буду – гражданин начальник»… А в автоцентр за долей малой пришли, так у них менты в сторожах теперь. Ну, мы-то их знаем, все путем. Заходить – ан нет! Валите-ка отсюдова, а не то мордой на асфальт. Коррупция, да будет вам, козлам, известно…

Раздались уже громкие возмущенные возгласы: «козлам»? Да мочить их, пидоров гнойных, за такие слова. Разрисованный продолжил, повысив голос:

– Да, так и сказали. Опаснейшая общественная язва, говорят. И якшаться с вами больше не намерены. Мы теперь, мол, сами с охраной разберемся. И как-нибудь без вас обойдемся. И с директором обнимаются, падлы.

Он перевел дух и подождал минутку, пока стихнут слишком эмоциональные разговоры.

– Ну, и вот что еще. Наводок нам тоже не видать теперь. Мой кореш пришел в райотдел пробить одного человечка по ЦАБу, а девица зовет дежурного.

Тот вышел, морда кирпичом – извините, говорит вежливо так, гражданин Васюков, но эта информация закрытая. Васёк ему – дык ведь раньше… А что раньше? Знать ничего не знаю, базарит. Вы есть криминалитет и чуждый элемент. А мы человечков от таких, как вы, охраняем. Браслеты примерить не желаете?…

Рассказы очевидцев насытили атмосферу до подбородка. В воздухе зримо проскальзывали искры. И еще через несколько мгновений глухое возмущение прорвалось бы наружу и взрыв недовольства мог разметать шалман, раскатать его по бревнышку. Однако все понимали, что если подобное будет продолжаться дальше – дело швах.

И Кислый тоже все понимал не хуже других, потому что сам пребывал в некоторой растерянности. Все эти перемены затронули и его компьютерную фирму. И терял он денег на творящемся бардаке столько, что братки, знай они хотя бы порядок сумм, окончательно впали бы в ступор. Уж кому-кому, а ему сейчас нельзя было жаловаться вслух. Иначе вирус безысходности поразит распадающуюся криминальную структуру – и все схемы и наработки, готовившиеся не один год, накроются сей же момент бордовой шляпой.

Он мрачно поднялся, и гвалт тут же стих.

– Это все очень печально, все, что вы рассказываете, братья. Но ведь в жизни всякое бывает. Государство наше периодически проводит кампании по борьбе с преступностью, то есть с нами. Всякий раз пускается на ухищрения. Самая кровавая попытка – всем известная «сучья война», но из нас никто ее не застал. Так ведь и в наше время разве намного лучше было? Многие помнят конец семидесятых и наезды андроповских комитетчиков. Они на щелоковцев поначалу бочку катили, но во вкус вошли и за нас, засучив рукава, принялись. К концу восьмидесятых из двух тысяч воров в законе только чуть меньше трехсот к хозяину не угодили. И что? Выжили. А РУОП на нашу голову придумали с Рушайло? Вот уж кто беспредельничал – не чета сегодняшним. Где теперь тот Рушайло?… Так что не ссыте. Прорвемся. Будем живы – не помрем.

– Душевно сказал, – раздался голос Скрипача. Он кряхтя прошел от сторожевой вышки к столу. Ему тут же освободили стул. – Правильно все. Интересно послушать, что предложишь теперь.

– Ты человек уважаемый и авторитетный, – ответил Круг. – Но роль стороннего наблюдателя вору не к лицу.

– Не мельтеши, брат. Не переживай. Я человек сильно старый – с меня и спрос невелик. А что мне к лицу и что нет – не тебе решать.

Старик говорил твердо, но доброжелательно.

– И вот еще. Раз взялся рулить – разруливай. Может, и смотрящим тебя поставят. – Скрипач лукаво ухмыльнулся.

«А оно мне надо?» – в который раз мелькнуло в голове у Савелия Павловича. Однако эта неожиданная похвала старого вора придала ему решимости и сил.

Со всех сторон слышались реплики:

– Но все-таки что же делать?

– Как быть?

– Это же кранты!…

– Скажи, Круг!…

Савелий Павлович задумался, играя желваками. Его начал раздражать этот вой. Принципы управления человеками везде и всюду одинаковы. Не довелось ему ранее у уголовников смотрящим поработать, ну и что? У него двести с лишним человек в фирме. А рулить таким количеством народа и крутить огромными деньгами не каждому дано. Ему дано. А значит, и тут получится.

– Цыц! – От его повелительного возгласа чуть лагерные фонари со стен не посыпались.

Все замерли, оборвав жалостливые вопли на полуслове.

– Да с вами! Да с такими! Да вы только!…

Он умолк на секунду, чтобы не наговорить соратникам очень обидных слов. Сейчас это было совершенно излишним. Посчитал мысленно до десяти и уже совсем другим тоном, решительно и твердо, продолжил:

– Значит, так. Никакой паники. Если мы все по уму сделаем – еще и в выигрыше останемся. Кислый пропал? Цвет братвы пропал? Да. И все лохи расслабились. Менты борзеют, беспредел обнаглел выше крыши, чиновники зажрались. А мы на что? Они не ждут беды – а мы ударим. И чем больше они расслабились, тем труднее им будет сопротивляться. И все позиции свои мы сможем восстановить. Да еще и новые кормушки к рукам прибрать. Не стонать нам надо, а придумать, как это проделать быстро и четко…

Собрание одобрительно загудело. Но с дальнего конца стола кто-то пискнул:

– А все-таки?

Краем глаза Круг отметил, что слева во весь свой рост поднялся Пига и шагнул на голос.

– Ценю, Пига, – Круглов сделал жест, приглашающий боксера вернуться на место. – Но на этот раз я отвечу. Впредь же…

Он бросил такой взгляд вдоль стола, что многие потупились.

– Так вот. Что нам сейчас нужно? Вернуть утраченное влияние в городе и области. Восстановить развалившуюся систему управления нашим сообществом. Каждый должен четко понимать, кто над ним и кто под ним. И отвечать за людей и за базар. Для этого нам нужен новый смотрящий. Это дело воров, – он пристально взглянул на Скрипача. – И я очень надеюсь, что в ближайшее время вопрос так или иначе будет решен.

Скрипач по-прежнему благожелательно смотрел на выступавшего, едва улыбаясь уголками рта.

– Ну и, наконец. Нам следует не откладывая провести серию показательных акций устрашения. Так мы напомним, что хозяева в городе – мы, как бы кому-то ни хотелось думать иначе. Поэтому в целом наши дальнейшие действия выглядят так. В каждый комитет мэрии нам надо внедрить своего человека. И не просто сошкой какой-нибудь, а в руководство. Выяснить, какие есть вакантные места. И на каждое из них – своего. А нет мест – сделать так, чтобы были. Нескольких человек обязать вступить в партию. В «Великую Россию», естественно. Она сейчас на подъеме. Организовать там свое ядро, которое будет в состоянии либо навязывать свои решения, либо срывать чужие – нам не выгодные. А от партии на ближайших же выборах избраться в городской парламент. Чтобы иметь влияние на всевозможные законодательные решения. С ментами снова начнем дружить. Точнее, сделаем так, чтобы они сами начали. И прибегут, голубы. Лучше быть живым, здоровым и богатым. Понятно, да?

Собравшиеся переглядывались, перешептывались – и растерянность на лицах сменялась злобной радостью.

– Далее, – продолжал новоявленный стратег. – Всякий разброд и шатания прекратить. Стихийные банды хулиганья либо привлечь, повязать делом и заставить работать на нас, либо проучить так, чтобы никогда больше поперек дороги на нашей территории встать не посмели. Наши бригады упорядочить. Основной ударной силой будет команда Вити Спеца. Наши силы быстрого реагирования, так сказать. Остальных привлекать по мере необходимости. Но в своих районах – иерархия власти. Ячейки со звеньевым подчиняются ответственному за район. Они – лично мне. Каждую пятницу – совещание. Подведение итогов и выработка плана на следующую неделю. И не пищать, если хотим сытно есть и мягко спать. Чтобы все непонятки между районами или между командирами разруливать – нужен смотрящий. Он не будет руководить никакой структурой, потому что он выше этого. Вне политики, а значит, не у власти, в полном понимании этого слова. Но он всетаки высшая власть, блюститель воровского закона. Следовательно, его слово и есть закон. Я прошу уважаемого Скрипача донести нашу просьбу о назначении смотрящего до ближайшего воровского схода.

Лукавый старичок несколько раз тихонечко хлопнул ладонями.

Поаплодировал.

И подумал про себя: на глазах растут люди…

– Ну и еще. Никто просто так не возьмет наших людей в мэрию. Ни один торгаш не станет платить долю. Ни один мент не возьмет под козырек, если они не будут нас бояться. Поэтому планируем показательно жестокие акции…

При этих словах собрание не выдержало. Грустные еще недавно братки ревели во всю силу луженых глоток:

– Замочить пару мусоров!

– Порезать на ремни первого попавшегося беспредельщика!

– Порвать!…

– Глаз на жопу!…

– Сжечь на хер всю городскую думу вместе с депутатами!

– Похоронить!…

Круглов смотрел на это воодушевление – и у него отлегло от сердца. Ведь самое сложное в условиях кризиса – принять решение. А выполнение – это уже, как говорится, дело техники. Но палить вместе с депутатами всю городскую думу – это, пожалуй, уже перебор. И он поднял руку, привлекая внимание расходившихся братков:

– Стоп! Не перегните палку! Все нужно делать умно. Не с бухты-барахты. Не подставляться, не светиться раньше времени. Не давать возможности объединить усилия всем противостоящим нам сторонам. Не то власти скорешатся с ментами, а менты – с отморозками. С них станется. И тогда нам действительно кранты. Но так не будет. Нам нужен очень грамотный план действий, и мы его сейчас продумаем.

Он помолчал, отдуваясь. И тыльной стороной ладони протер лоб.

– Уфф… От этих базаров в глотке совсем пересохло. По рюмахе, братва?

Глава вторая

СКОЛЬКО СТОИТ ДРУГ?

– Да, слушаю. Нет, не Тихонович. Тимофеевич. Да, это глава администрации Амжеевского района. Что вы хотели? Не понял… Кто это гандон штопаный? Сами вы… приятно познакомиться… В общем так, никакого депутата Михайлова я не знаю. Следующий звонок будет записан на магнитофон и передан в милицию. Нет, это не по мне тюрьма плачет. По мне не плачет. А вот вами милиция займется… Да. Зарубите себе это на длинном любопытном носу. А что кедровник? Растет. Ничего с ним не сделается. Нет, и со мной не сделается. И вообще это дело не ваше. Адью.

Вертяков раздраженно швырнул ни в чем не повинную трубку.

Опять начинается, бля!

Дурацкие письма, звонки, попытки вытащить на свет божий давно, казалось бы, похороненную историю. При этом открытым текстом намекают на Михайлова – это совсем плохо. Значит, пошли круги по воде, как ни старался он все это замять на корню.

Вырубку заповедного кедра в районе давно прекратили, а за каждого убитого в результате возникшего конфликта мужика выплатили родственникам солидные деньги. Селяне вполне могли московской комиссии настучать, замутить небольшой шантажик, но предпочли синицу журавлю, и шума по поводу убиенных поднимать не стали.

Московские командированные, с грехом пополам доехав по глубокому снегу до деревни, убедились в том, что техники нет, что к деревьям приколочены таблички с надписью «Заповедник», и даже разговаривать ни с кем из жителей не стали. А что им разговаривать с нищими? Они с Вертяковым и поговорили за рюмкой чаю, с трудом поднялись после этого, похлопывая по оттопыренным карманам, набитым хрустящими зелеными портретами заокеанских президентов. Комиссия эта, разумеется, понастрочила в отчетах то, что нужно было Вертякову.

Вырубки, мол, нет, заповедник восстановлен в прежних границах, а застреленные крестьяне умерли оттого, что спьяну начали бузить и неосторожно перестреляли друг друга из гладкоствольного охотничьего оружия.

Но, похоже, родственники убиенных крестьян передумали… Или их на это подбивает кто-то. Пришли, бля, как ходоки к Ленину, и говорят: недовольны! То ли еще денег хотят, то ли решили дать делу законный ход…

Черт их поймет – мямлят, козлы деревенские!

И брата нет, как назло. Он бы их построил…

А не так давно Вертякову донесли, что Москва намеревается заслать к ним очередную комиссию по проверке работы комиссии предыдущей. И больше всех пыжится пресловутый депутат, народный избранник Михайлов, которому район немалые деньги ежемесячно платит как раз за то, чтобы никаких комиссий не было.

Сам он при этом, конечно, делает вид, что всеми силами сдерживает новую проверку, но для пущего сдерживания не мешало бы, мол, обеспечить мероприятие финансово. Понятно, что это обычное вымогательство, но с другой стороны – попробуй не дать. И уплывают в Белокаменную денежки, и всякий раз, отправляя с нарочным тугой сверток, горючие слезы льет Борис Тимофеевич. И душит его прегромадная жаба. И теплится призрачная надежда, что, получив искомое, все же успокоится господин Михайлов и поумерит хотя бы на время свое служебное рвение.

Сволочь…

Борюня поднял глаза и уткнулся взглядом в мутные глаза завоевателя Сибири. Вышитый на ковре Ермак безучастно смотрел сквозь Вертякова, будто нарочно не замечая главу администрации. В упор ведь не видит, сука, – мелькнуло в голове у главы – в вечность смотрит. Что ему наши проблемы?

Тем не менее самого Бориса Тимофеевича эти проблемы касались все более плотно. Очень неважно шли дела у районного босса в последний год. Стопроцентные, казалось бы, аферы, или, как их сам Вертяков именовал, «проекты», все чаще завершались сплошным геморроем.

Прошлым летом было совершено нападение на «Мерседес», везший очередную мзду в область: кто-то подстроил аварию и прикарманил больше ста тысяч зеленых американских рублей. Потом – облом с французским детским домом, потом трагедия в кедровнике и очень дорого – в прямом смысле слова – обошедшаяся Вертякову московская комиссия.

В начале года строительная фирма «Терем» в очередной раз перешла дорожку районной администрации, выиграв тендер на строительство на берегу Томи зоны отдыха с мини-аквапарком, финансируемое голландцами.

Вертякову не перепало ни копейки.

Несмотря на все старания верной Эллы Арнольдовны, пытавшейся соблазнить начальника областного отдела образования, район не получил и заказа на поставку яиц для школьных завтраков. Амжеевская же птицеферма фактически принадлежала Вертякову, выкупившему контрольный пакет акций через подставных лиц. Пока что от нее одна головная боль…

Потом кража «дипломата» со ста тысячами долларов, направляемых в Москву. Эх… Борюне представилось, как он бегает по улицам в расстегнутых штанах, домашних тапочках и с безумными глазами, рвет на себе волосы и кричит: «Я банкрот!»

Мотнув головой, Борис Тимофеевич отворил сейф, накапал себе, будто микстуры, дорогого коньяку и выпил одним глотком. Прислушался, как теплеет в груди, – и еле сдержал подкатившиеся к глазам слезы. Так ему стало грустно и хорошо. И абсолютно безразлично, что же будет дальше.

Он и представить себе не мог, что теперь будет дальше. Был бы брат рядом, он бы посоветовал. Впрочем, и Кислый перед исчезновением стал допускать промашки. Говорил, что в Москве вопрос радикально решит, даже братков в столицу заслал – с оборзевшим депутатом разобраться. Так ведь облом вышел! Братки вернулись с печальными вестями – планировавшееся смертоубийство сорвалось по совершенно идиотской случайности. Правда, к изумлению Вертякова, ни по одному из центральных каналов ни слова не было сказано о покушении аж на депутата Государственной думы. Это тоже настораживало.

И не зря.

Мелкий государственный бандит из далекого таежного городка, несмотря на непомерное честолюбие и видимое влияние в провинциальных кругах, и представить себе не мог, в какое дерьмо он вляпался. Александр Николаевич Михайлов играл на таком уровне – много выше законодательных органов страны, – что за благополучие и жизнь сибирской сошки, некоего Вертякова, никто не дал бы теперь и понюшку табаку.

Когда депутату Михайлову сообщили, что дело о покушении закрыто, он вздохнул свободно. Но не преминул задать вопрос: а кто же все-таки стоял за неудачливыми стрелками? Ему доложили, что столичные к этому делу – никаким боком. Все «наседки», «кролики» и прочие стукачи в один голос донесли, что московский криминал в этом деле не замешан. Политических противников органы тоже «пробили» – ни ухом ни рылом. Следовательно, концы нужно было искать в прошлых делах, скорее всего, в региональных. Но единственный регион, с которым г-н Михайлов имел дело, – Томск.

Или Амжеевка…

Таким образом, противники поменялись местами: теперь уже Вертяков был приговорен. Но не подозревал об этом.

Впрочем, он был из тех, кто опасность чует лучше, чем кошка – мясо.

Он шкурой ощущал, что из Москвы исходит серьезная угроза, но досконально разобраться и встретить опасность лицом к лицу он не мог и не хотел. Поэтому дрожал и нервничал, срывая зло на подчиненных.

– Элла! Где ты там?

– Я здесь, котик. Что ты так разволновался?

В дверь заглянула бессменная помощница главы районной администрации. Элла Арнольдовна, впрочем, была не просто секретарем-референтом. За годы совместной работы она стала подельницей. И если что – загудела бы она по той же статье, что и шеф, пожалуй. А может, и посерьезнее.

Кроме того, она имела и другой подход к шефу. Ее проворные губы приносили ему расслабление и уверенность в том, что все проблемы в конце концов благополучно разрешатся. И дважды в день секретарша опускалась на колени у мягкого кресла начальника и расстегивала ему ширинку…

Впрочем, в последнее время она, похоже, тоже начала борзеть, понимая, что удача куда-то упорхнула и земля уходит из-под ног ее босса. Выбила солидную прибавку к жалованью, а кроме домашнего кинотеатра вытребовала DVD-установку с караоке себе в приемную – и теперь Борису Тимофеевичу в отсутствие посетителей приходится слушать из-за стенки ее писклявые завывания: «Нас не догонят!…» или «Миллион-миллион-миллион алых роз…» А еще и фамильярничать себе позволяет в служебное время.

Котик…

– Ты с кем меня соединила, Элка?

– А что? – покачивая бедрами, Элла Арнольдовна подошла к Вертякову и встала подле так, чтобы ее пухлые, но приятные коленочки уткнулись прямо в бедро Бориса Тимофеевича.

Он тут же начал возбуждаться:

– А ничто, дура ты старая! Неужели разучилась различать порядочных людей и бандитов отмороженных, подонков и сволочей?!

– Так у нас все звонки от порядочных сволочей, – скаламбурила секретарша, наклоняясь так, что из декольте едва ли не вывалились обширные груди.

Вертяков, не отрывая взгляда от этой картины, продолжил воспитательную работу:

– Ты мне свои подколки брось. Раньше у тебя рот правильно открывался. Для того дела, для которого и предназначен.

Он поправил рукой член, который уже оттопыривал брюки.

– А теперь не по рангу хайло разеваешь. Смотри, уволю!

– Напугал ежа голой жопой! – вскипела Элла. – Нравится, когда в рот беру? А когда правду-матку тебе в глаза режу – не нравится, значит? Уволь, касатик, рискни здоровьем. Да на первой же сделке запалишься. Раньше хоть братец уголовный прикрывал. А теперь? Где он, где?…

– Уйди лучше, – сощурил глаза Вертяков, – с глаз моих. От греха подальше.

Он обиженно засопел, потому что секретарша посмела затронуть святое – брата.

И хотя Элла Арнольдовна склонила свою подмалеванную физиономию почти к животу начальника – у того желание резко пропало.

– Иди в жопу! Кому говорю?

Секретарша отпрянула.

– Так, значит. Угу. Я тебе припомню это, Борюня.

И вышла, виляя задницей еще более демонстративно. Дверь за собой захлопнула так, что подпрыгнул от неожиданности даже президент на портрете, висящем над обширным рабочим столом Вертякова.

– Ага. Припомни, сука! – запоздало крикнул ей вослед Борис Тимофеевич.

И снова на него навалились печальные мысли о пропавшем брате.

Не бывает так, чтобы человек пропал бесследно. Бывает, конечно, что кто-то и пропадает. Но то – разве люди? А областной смотрящий – не та фигура, кому исчезать положено. А вот, поди ж ты, исчез. Исчез в тот момент, когда должен был прогреметь на весь преступный мир – провести совместную операцию воров с ОМОНом никому пока не удавалось. Не удалось и ему. Но Вертяков никак не мог понять, что могло случиться.

Брат вечером перед мероприятием рассказывал, что все идет как по маслу. Что с омоновским комбатом он закорешился – и тот сам поведет роту на штурм логова наркоторговцев. Что даже вертолеты поддержки будут обеспечены…

Так куда все это делось? Катера, люди, братва и менты, вертолеты? Как корова языком слизала. Заблудились в тайге? Невозможно. Перебили друг друга, как две рати в сказке о золотом петушке? Такое только в сказках – чтобы все до единого погибли, а в тайге – никаких следов побоища. И уж самое невероятное – что американец ухитрился всех перебить. У него должна была дивизия быть в наличии, чтобы роте ОМОНа противостоять и взводу братков. И тем не менее все пропали бесследно.

Хорошо, что предусмотрительный Борис Тимофеевич не отдал ОМОНу никакого письменного распоряжения. Все на устных договоренностях с подполковником Сидорчуком – комбатом. Поэтому и разговоры эти сгинули вместе с пропавшим ментом. Хоть это немного успокаивает. Не то давно бы полетела в кусты буйная головушка хозяина района…

Пока все вроде бы обошлось. Но надолго ли успокоились? Где гарантии, что комбат не успел комулибо обмолвиться или, что еще хуже, доложить по команде?…

Вот и сиди теперь, жди. Упадет ли небо на башку – или пронесет? Эх…

Борис Тимофеевич снова потянулся за коньяком.

* * *

К нашей томской штаб-квартире мы с Тимуром пробирались закоулками.

И вошли не сразу. Сначала минут тридцать из кафе напротив нашего дома на Карла Маркса понаблюдали за главным входом. За это время почтенная соседка с пятого этажа, старушка с венчиком седых волос, спокойно вышла из подъезда в ближайшую булочную и вернулась без всякого опасения, что было недурным знаком. Выбегали детишки-школьники – брат и сестра – из квартиры над нашей. Ненадолго наведывался работник жэка в оранжевой фуфайке. В общем, никаких признаков засады в «засвеченном» подъезде не обнаруживалось. Конечно, после «Чулымского побоища» вряд ли можно было ожидать, что у местной братвы есть силы следить за нами денно и нощно. Но береженого, как известно, и судьба бережет. Тем более что кто-то ведь спалил мой дом, мой родной, собственноручно выстроенный дом.

Сука!

Найду – изуродую, как Бог черепаху…

Допив вполне приличный «эспрессо» и убедившись, что засады не видно, мы прогулялись по противоположной стороне улицы до перекрестка и свернули на проспект Ленина. А уже оттуда скользнули в проулок имени знаменитой монголки Батчимэг Энхжаргал. Которую ни я, ни Тимур так и не научились выговаривать и именовали по-простому: «Бэтмен Заржал».

Чередой типично петербургских двориков, приведенных к 400-летию Томска в весьма презентабельный вид, мы просочились к нашему второму входу и, соблюдая все возможные меры предосторожности, открыли дверь. Неожиданных гостей в резервной хазе не наблюдалось, но следовало проверить и основную.

Первым делом я бросился к серверу нашей локальной сети, который молотил круглосуточно и через многочисленные датчики, установленные по всем углам штаб-хазы, следил за безопасностью жилища. Электронный сторож подморгнул мне зеленым экраном: расслабься, мол. Все чисто.

Тимур улыбнулся:

– Сюда пока не добрались, мстители.

– Поживем – увидим, – мудрость из меня просто перла.

Я толкнул вдоль стены небольшую этажерку на колесиках, заставленную шедеврами изящной словесности – от Гомера до Марининой с Лукьяненко, и пристально вгляделся в освободившийся участок поверхности. Приложив указательный палец к едва заметному, будто выгоревшему на солнце, пятнышку, привел в движение электродвигатели, с еле слышным жужжанием сдвинувшие стальную дюймовую плиту, открывавшую проход в главную хазу.

Внимательно оглядев нишу, выдолбленную в капитальной метровой стене, я убедился, что наш домашний арсенал, разложенный на специально обустроенных полках, в целости и сохранности. Взял в левую руку надежный «Глок», задвинул металлическую дверь в резервную квартиру и уже с большей уверенностью ткнул пальцем в дактилоскопический датчик, открывая проход в основное помещение, выходящее окнами на улицу Карла Маркса.

В дверце шкафа, внутри которого я оказался, был вставлен специальный замаскированный глазок, через который я видел, что внутри помещения посторонних нет. Только теперь я слегка расслабился и вышел в наш городской «бункер», обошел остальные комнаты явочной квартиры и сказал в микрофон на компьютерном столе:

– Действительно чисто, Тимур. Вваливайся. Гостем будешь…

Заварив чайку, который хоть и был фирменным, не шел ни в какое сравнение с приготовленным в пропавшем самоваре, мы сели с Тимуром на просторной кухне обсуждать наши горестные дела.

– Без косячка тут и не сообразить, – задумчиво изрек Тимур.

– Ага, скажи еще «без пол-литры». Навоняешь тут планом – вовек не выветрится. Да ведь ты в последнее время и не баловался вроде бы, а?…

– Да шучу я, адмирал, – Тимур, естественно, намекал на одноглазого, как и я, Нельсона, – хотя сейчас в самую пору бы. Настроение поднять.

– А что это ты распереживался? Жив-здоров. Тепло, светло и мухи не кусают.

Я его провоцировал нарочито прямолинейно, надеясь, что такой разговор выведет нас из мрачного состояния, в котором мы пребывали после визита на Чулым.

– Да? А дом? А Афанасий? – вскинулся мой верный помощник, восприняв все подчеркнуто серьезно.

– А что дом? Дом мы новый отстроим. В бункер они ведь так и не проникли – имущество сюда вывезем, что уцелело. С Афанасием хуже. Если его убили – то уж не воскресить… А если жив – мы о нем скоро услышим, полагаю.

Я еще не знал, что услышим мы о нем скорее, чем я мог предположить.

– Пожалуй, – кивнул Тимур, – но какая же падла все это устроила?

– Ага. Вот это – самый интересный вопрос. И если мы хотим на него ответить, надо выяснить, во-первых, кому это было нужно, и во-вторых, кто это в принципе мог организовать…

– А что тут выяснять? Братва, естественно, – и к гадалке ходить не надо.

– Этот вариант самый очевидный, конечно. Но не обязательно верный – вот в чем закавыка. – Я замолчал, задумавшись на минуту.

Паузой воспользовался Тимур, организовав к чаю приличный завтрак из запасов, которыми был набит наш холодильник. В него, не нагибаясь, вполне мог зайти баскетболист.

Тимур настрогал копченой колбаски питерского завода «Парнас», которую мне доставляли в центральный универсам Томска по спецзаказу. Достал красной рыбки, масла и сварганил два типа бутербродов. Зная, что на меня иногда, хоть и не часто, находит желание слопать что-нибудь стандартное для европейских отелей, залил йогуртом набольшую мисочку мюслей с лесными ягодами. Хотя сам косился на это питание, словно вождь мирового пролетариата на кулаков-мироедов, и за обе щеки уплетал бутерброды, запивая чаем.

Я поковырялся ложкой в мюслях. Краем глаза заметил собственную физиономию в зеркале, что виднелось в прихожей: на улице встретил бы такого – испугался. Мрачная и злая рожа. Готов убить первого встречного-поперечного. М-да. Так жить нельзя. Невозможно. Надо что-то предпринимать.

– Так вот, – продолжил я, пропихивая в себя мюсли бутербродом с форелью. – Не верится мне, что братки нам за пахана мстят.

Чай все-таки был неплох. Я с наслаждением запил бутерброд и почувствовал себя несколько миролюбивее.

– Почему это? – не понял оруженосец.

– Потому что они сейчас больше о собственной шкуре заботятся. Кислого мы ухайдакали? Значит, нужен новый пастух. Они сейчас за власть грызутся – одни одеяло на себя тянут, другие от ответственности отпихиваются. Ну и постреляют чуток друг в друга, наверное. А вот за пропавшего пахана мстить… не думаю. Времени у них для этого попросту нет.

– А кто же?

– Вот это-то меня и беспокоит больше всего. Кому-то мы еще дорожку тут перебежали. И этот кто-то шишка тоже ничего себе – ведь не зря сумел нас в аэропорту задержать. За здорово живешь не станут аэрофлотчики граждан мурыжить. Либо денег дал, либо влияние имеет.

– Не факт. Просто позвонить и сказать, что вон тот тип с оборванными ушами – потомственный террорист.

– Потомственный? – усомнился я.

– А то? – гордо ответил Тимур. – У каждого в предках хоть один террорист да затесался.

Я молча поднял брови, радуясь тому, что Тимур немного отошел от тяжких раздумий.

– Нет, ты представь, – бывший историк Тимур не на шутку завелся, – все эти генеалогические древа… Они ведь избирательны. Род ведется по мужской линии и по самому родовитому представителю. Но ведь у каждого поколения – по два родителя, по четыре бабушки и дедушки…

– По шестнадцать прабабок, – продолжил я, – я умею считать, представь себе.

– Ну вот, – обрадовался Тимур. – Считается, что за век сменяется три-четыре поколения людей. Пусть даже железно четыре. У нас большинство дворян ведут родословную с петровских времен, ну пусть с начала восемнадцатого века. То бишь три века минуло. Двенадцать поколений. Два в двенадцатой – четыре с лишним тысячи предков у каждого сегодняшнего живущего. Ну и как? Тот, кто считает себя дворянином, – откуда наберет в те годы четыре тысячи дворянских предков?… А если от Рюрика посчитать? Несколько миллионов! Среди них и смерды, и беглые каторжане, и государевы слуги, и революционеры. В общем, где-нибудь обязательно затесался тать, народоволец или террорист. Поэтому – да, потомственный…

Я слушал не перебивая, хотя, по моему убеждению, пирамида, описываемая Тимуром, была неправильно повернута. Все-таки считают от основателя – одного человека – каторжанин ли он или принц. А уж потом от вершины – с поколениями – расширяясь. Но я был рад, что голова Тимура стала функционировать в нормальном режиме. И поэтому счел возможным вернуться к первоначальной теме беседы.

– Наверное, можно было и позвонить. Но, убедившись, что мы – законопослушные граждане, нас бы вскоре отпустили. Но нас ведь специально задерживали, понимаешь?

– Угу. – Тимур задумался.

Его раздумья прервала мелодия песни «Город над вольной Невой…», раздавшаяся из моего мобильника.

Номер абонента не высветился.

Звонивший был краток:

– Слышь, американец! У меня тут бурят один косоглазый имеется… Афанасием звать. Не знаю, что с ним делать. То ли убить его, то ли тебе продать… Ты пока подумай, а я тебе завтра вечером позвоню…

И гудки…

Я врубил динамик компьютера, на который автоматически через инфракрасный порт был в цифровом виде записан этот недолгий монолог: «…то ли убить его, то ли тебе продать…».

Тимур аж присвистнул:

– Ни хера ж себе пельмень! А кто это? Что-то голосок знакомый, а?

Я прокрутил запись еще раз – Тимур был прав. Действительно, я где-то раньше слышал этот голос, искаженный телефоном, но со знакомыми интонациями. Слышал… Да только вот где? Убей – не вспомнить…

Глава третья

НА ВОРОВСКОЙ КАРАВАЙ РОТ НЕ РАЗЕВАЙ

В далекой столице кремлевские куранты пробили четыре часа пополудни, а на томские воды уже легли сумерки.

Полумрак спустился на город, на пригороды, на полуразрушенный поселок у давно не работающего завода, именовавшийся в народе «шанхаем»…

Вдоль берега полноводной сибирской реки шла дорога, когда-то асфальтированная, а теперь поросшая травой и зияющая выбоинами. Она вела от поселка к стадиону, на котором некогда проходили физкультурные празднества заводчан.

В ту пору здесь гремел репродуктор и вились по ветру разноцветные флаги, а над ними реяло серпастое-молоткастое красное знамя. По гаревым дорожкам маршировали заводские девушки в маечках и трусиках, оттопыривая целлюлитные задницы. Они махали руками в сторону начальственной трибуны – высокого деревянного помоста, карикатурно смахивающего на Мавзолей, выстроенного напротив центрального входа, и белозубо улыбались. Важные шишки с трибуны, оценивающе оглядывая демонстранток, небрежно помахивали в ответ не привыкшими к труду руками.

Потом начальство усаживалось на мягкие стулья, расставленные прямо на помосте, и смотрело спортивное действо.

Заводские красавицы – кровь с молоком, – каждой из которых очень к лицу было бы гипсовое весло, вооружались метательными снарядами и били заводские рекорды. Свистели копья, гудели ядра, пущенные могучими сибирскими руками.

На дорожках стартовали забеги, а на трибунах ликовали зрители. В буфете рекой лилось пиво и подавались бутерброды с финским сервелатом. Более привычные и крепкие напитки официально были запрещены, но все знали, что у тети Маши под прилавком всегда для своих найдется. Тем более что на трибуне для важных гостей никто ничего, кроме коньяка, на подобных мероприятиях в рот не брал.

Когда зритель, принявший и пивка для рывка, и водочки для заводочки, был готов, на поле выкатывался мяч и выбегали команды крепеньких мужиков в красивых трусах до колен. Как правило, соперниками заводских футболистов был коллектив мясокомбината с эмблемами «Спартака». Битвы спортивных гигантов шли с переменным успехом. Кубок чемпионов города переходил из рук в руки…

За стадионом давно уже никто не следил. Поле было наполовину вытоптано. Большая проплешина зияла в центральном круге, не было травы в штрафных, а вместо вратарских площадок на обеих половинах поляны блестели огромные лужи. В каждой луже отражалось по яркой луне, а в одной плавал еще и отблеск тусклого фонаря у входа в раздевалки, невесть каким чудом оставшегося неразбитым.

Неподалеку от фонаря под «мавзолеем» устроили пикник двое.

Чумазым, всклокоченным деклассированным элементам сегодня повезло – в мусорном бачке, что неподалеку от единственного оставшегося обитаемым в «шанхае» барака, они нашли почти целый батон заплесневелой колбасы. На хлеб и чекушку хватило выручки за сданные бутылки, которые в немереном количестве подельники выгребали из-под прогнивших и покосившихся скамей просевших трибун.

Место было таким диким, что сюда не отваживались забредать даже рыскающие всюду в поисках стеклотары старушонки, – и этот «клондайк» достался оборванным старателям задарма. Под высокой трибуной было относительно сухо. Расстелив меховое тряпье на поддоне из-под кирпичей, собутыльники получили уютный помост, на котором и устроились, причмокивая и потирая руки от предвкушения праздничной трапезы.

– Давай, Коля!

Старший из бомжей ревниво посмотрел, как напарник сделал два больших глотка, и, приняв склянку из его рук, запрокинул голову.

– Уффф…

– Ага. Кайф.

Помолчали, прислушиваясь, как обжигающая жидкость пробирается по пищеводу из гортани в желудок. Коля разломил колбасу, понюхал свой кусок, пошарил за спиной и обнаруженным кусочком бутылочного стекла стал счищать с колбасы плесень.

– Эх, молодежь…

Заросший едва ли не до самых бровей Михалыч сверкнул глазом и вытащил из-за пазухи грязный кухонный ножичек с отломанным острием.

– На, – он протянул ножичек молодому, – себе тоже заведи такой. Полезно. А вообще – зря чистишь. Французы сыр таким едят. Очень хвалят.

– Пробовал. Потому и чищу.

– Как знаешь, – и любитель французских сыров с аппетитом вгрызся прямо в заплесневелый кусок.

Несколько секунд слышалось только чавканье да утробное звериное урчание, затем, разомлев от первой волны тепла и наслаждения, старший прислонился спиной к прогнившей стойке трибуны и погрузился в воспоминания.

– Ты вот скажи, Колька, что это за жизнь? Я ведь в пятьдесят шестом мимо этой самой трибуны флаг нес. Ты-то, поди, еще только в проекте был. Твои папка и мамка, может, со мною рядом маршировали. Знаешь, какими мы были?

– Ну? – вяло отреагировал насыщающийся напарник.

– Молодыми, счастливыми, веселыми. Вся жизнь впереди была. И путь ясный и светлый. И не здесь я себя на том пути видел… Дерьмократы проклятые…

Его прервал тихий рокот моторов. Сквозь неплотно подогнанные доски трибуны влетели и заметались внутри импровизированной столовой лучи света. Через сорванные с петель ворота на стадион неспешно и неотвратимо, будто судьба, вкатывались, ярко светя многочисленными фарами, пять или шесть внедорожников.

– М-м-м, – Михалыч потихоньку завыл, прижав ладони к поросшим шерстью щекам, будто у него заныли зубы. – Как же мы прошляпили? Не успели свалить, бля! А теперь?…

И понижая голос, переходя на шепот:

– Колян, завязывай чавкать. Зашухарились, понял? Тише мышей сидим…

Из машин выбирался разномастный народ.

Если рассматривать каждого прибывшего по отдельности, нельзя сказать, что люди эти чем-то особенным выделялись. Они были разными, такими, какие ежедневно встречаются на улицах города или в общественном транспорте. Они были разных возрастов – от подростков до мужчин весьма солидных лет, по-разному одеты, по-разному держались. Кое-кто нагловат, а некоторые казались вполне интеллигентными. Но все вместе они представляли собой мрачную, мощную силу. И даже темный воздух на стадионе, казалось, начал искриться, когда эти разные люди, группируясь в плотную толпу, стали собираться напротив гостевой трибуны.

Они и шли по-разному. Кто-то сунул руки в карманы и шлепал от машин по вытоптанному полю вальяжной походкой. Некоторые задержались на минуту – вдохнуть три-четыре затяжки ароматного сигаретного дыма. Двое, повозившись шутя, затеяли спарринг. Человек пять, собравшись вокруг, азартно давали им советы:

– Колено выше, Пес!…

– Сапог, совсем яйца свело?… Вес на заднюю ногу, бля!…

– О! Вот этот удар хорош!…

Пару раз от души шмякнув друг друга, бойцы прекратили махать руками и ногами и вместе со зрителями поспешили к трибуне, на которую уже поднимались нынешние властители дум, топоча сапожищами почти по головам притаившихся бомжей.

Опершись обеими руками на трухлявые перила, к собравшимся обратился босс самой крупной городской банды беспредельщиков по кличке Мясник.

– Товарищи мои верные, соратники, друзья! – после небольшой многозначительной паузы сказал он. – Я очень доволен вашей работой. За последнюю неделю мы взяли под контроль торговый комплекс у вокзала и центральный городской рынок…

Соратников никто специально не выстраивал в шеренги и колонны, но они стояли так, что со стороны этот митинг казался сбором воинского подразделения. Словно войска перед отправкой на передовую внимали комиссару.

В тусклом свете фонаря блеснула лысина вождя – он стащил с себя кепку и, зажав в кулаке, отчаянно рубил рукой воздух перед собой.

– Ранее контролировавшие эти объекты группировки воров оставили их без боя, а вскинувшихся было хачиков удалось утихомирить. Без крови не обошлось, конечно, но чужая кровь в счет не идет. И чем ее больше – тем лучше!

Над сборищем пронесся одобрительный гул.

– Поняли теперь? А я вам что говорил? А дальше перед нами открываются грандиозные перспективы! Бандиты ослабли. Они нас зассали! И теперь нам надо все брать в свои руки! Мусора тоже ни хера нам не сделают – кишка тонка. Им бы только языками чесать да бессловесных лохов доить. А как до дела, как только им юшку пустить – в кусты. И вообще мы им только на руку – выгодны. Мы бандюков мочим, а им теперь на каждом углу можно вопить – криминал распоясался. Даешь порядок и дисциплину!… И опять шушеру ловить и за авторитетов выдавать. В общем, бля, так: всех блатных-шерстяных, кого встретите, – гасите безжалостно. Перед ментами очком не играйте. Мы наведем новый порядок и сами будем главной силой во всем горо…

Он, уже распалившись, неожиданно замолчал, глядя поверх голов слушателей. Все обернулись.

Так же неторопливо на стадион вкатывалась еще одна механизированная кавалькада. Мощные «Мерседесы» приближались, полукругом охватывая собрание.

– Что это еще за херня? – недоуменно обратился вождь к стоящему за левым плечом давнему соратнику, напарнику и телохранителю, качку по кличке Рэмбо, габаритами с небольшую скалу.

– Конкурирующая фирма пожаловала.

– Ну-ну… – Мясник хмыкнул. – И кто же там у них остался?

Виду он не показал, но под ложечкой засосало.

Воинство его тоже забеспокоилось.

Из подъехавших автомобилей вышли воры и направились к трибуне. Шли миролюбиво. И волнение в рядах беспредельщиков понемногу улеглось. Поговорить ребята приехали. Ну что же, можно и поговорить.

Прибывшие остановились рядом с шеренгами беспредельщиков, а к самому подножию трибуны упруго подошел поджарый малый, явно друживший со спортом, и остановился, сунув руки в карманы и задрав голову.

– Привет вам, господа отморозки! – «спортсмен» вежливо кивнул. – Я бригадир Витя Спец. А пришел я сюда, чтобы урегулировать несколько неясных вопросов…

– От себя говоришь? – поинтересовался с трибуны еще один компаньон Мясника, исполнитель заказных убийств Киллер.

– Говорю от себя. А претензии передаю от смотрящего…

– Так ведь нет у вас смотрящего, – недоуменно откликнулся Мясник.

– Свято место, как известно… – Спец ухмыльнулся. – Претензии от вора в законе Гриши Белого. Он у нас временно смотрящим. Из самой Москвы приехал.

– И что хочет уважаемый вор? – Мясник принял появление нового шефа воровского мира как неизбежное зло, с которым все-таки можно будет потом справиться.

– Он хочет передать вам, что беспредел пора прекращать. Вы, конечно, ребята шустрые. Вот только чужое брать нехорошо. Особенно у своих. Крысятничанье это. И на любой хате в крытке крысе тут же кирдык бы настал. Вы уж поимейте это в виду.

– Не совсем понял, о чем речь.

– Привокзальная площадь – мой район. А рынок – Скрипач курирует. Мы понимаем, вышло недоразумение. Вы в этом бизнесе люди новые, неопытные. Поэтому мы и не стали валить никого, в сторону отошли. Однако же…

– Не по-онял… – протянул Мясник. – Это что же, вы нам вернуть бизнес предлагаете?

– Правильно рассуждаешь.

– Нет, господа хорошие, так никак нельзя. Мы пришли и взяли. Зачем же теперь отдавать? Люди всегда берут то, что лежит плохо.

Со стороны беспредельщиков, внимательно прислушивавшихся к диалогу, раздались одобрительные возгласы: во, правильно! кто смел, тот и съел!…

– Люди, по понятиям, берут то, на что право имеют, – возразил бригадир.

– А нам твои понятия по барабану, – заржал Мясник, нависая над перилами.

– А вот это ты зря, браток!

Спец, засунув руки в карманы брюк, покачивался с пятки на носок и все так же невозмутимо смотрел на вставшего в угрожающую позу отморозка.

Успевшие рассредоточиться среди беспредельщиков уголовники, услыхав условную фразу, насторожились. Они начали многозначительно переглядываться, перемигиваться, но осторожно, не привлекая внимания, и захваченное диспутом войско Мясника ничего не заметило.

– Это почему это? Мы пришли и взяли. Понятно? И никто нам и слова не сказал. Не нравилось – что же отдавали? А теперь пришли за нашим? Это твои понятия?

Витя Спец помолчал немного, прислушиваясь к репликам из толпы беспредельщиков: ага, здорово отбрил, мол.

– Понятия мои простые. Должен быть порядок.

Витя говорил негромко, но слышно было всем.

И металл в его голосе звенел такой, что хотелось беспрекословно подчиняться. Тому, кто знал Витю хорошо, это не казалось удивительным. Витя был старшим лейтенантом и заместителем командира роты спецназа в первую чеченскую кампанию. Говорить и убивать он умел одинаково хорошо. Хотя и командовал, и воевал он достойно, однако нет-нет да и прокалывался.

То на мародерстве залетел, но был прощен – замяли дело, поскольку была примазана к нему и большая шишка. То ротное имущество испарилось куда-то не без его ведома, но и тут нашлось кому словечко замолвить. А вот когда молодое пополнение воевать учил, то перестарался – загудел под трибунал. В дело о причинении телесных повреждений подчиненным вмешался Комитет защиты солдатских матерей. Устроили показательный процесс, лишили погон, отправили за колючку…

Но сейчас Витя не сильно переживал по поводу прошлого.

– Должен. Быть. Порядок, – раздельно и с нажимом произнес он. – Когда его нет – самим же хуже. Дело воров – бабки собирать, и желательно побольше, а не палить друг в друга почем зря. На это ментов поганых хватает. А если спекся кто, то на зоне срок мотать честно, не ссучиться, не крысятничать. Для порядку и смотрящие назначаются – разводить краями, если нужно, зоны греть, вопросы решать.

– Ну и решайте, – Мясник безнадежно махнул рукой, – сто раз я это слышал. Мы-то тут при чем?

– Решим, не переживай, – хмыкнул Витя, – а вы тут при том лишь, что все мы одно дело делаем. Твои ребята от моих ничем не отличаются. С точки зрения уголовного кодекса – те же бандиты. Поэтому никуда вам не деться – придется организовываться.

– Чего? Типа под вас лечь? Не будет этого. Кончилось время старых понятий. Сейчас не получится по нарам рассиживаться, отдыхать и малявы с указявами направо-налево слать, сейчас работать надо. Каждый день с утра до вечера. Самому пахать. А ваши урки решили, что мы, рискуя жизнью, на них ишачить станем? А они наши бабки в общак складывать? То есть в собственный карман… Нет уж!

– Дурак ты, братец, – вздохнул Спец. – Вот ляжешь на нары, поскольку адвокату платить нечем, а в живопырке одна баланда. Неужели хотя бы сытно и нормально поесть не захочешь? К куму на поклон побежишь?

Мясника перекосило, но он, сдерживаясь, продолжил отбиваться.

– Да лучше уж баланду хлебать, чем свое кровное добровольно вам нести. У нас – свои порядки. И протухлую вашу воровскую идеологию нам не навязывай. Она вся сводится к тому, чтобы у своих же бабки забирать. И кто из нас крысы? Короче, валитека отсюда…

– Это твое последнее слово?

При этой фразе те, кто приехал со Спецом, аккуратно нащупали в карманах, за поясами, в подмышечных кобурах рифленые рукоятки пистолетов. А Мясник гордо выпрямился и презрительно посмотрел на Витю сверху вниз. Рядом с ним, плечо к плечу, стояли его верные рыцари – Киллер и Рэмбо.

– Еще раз спрашиваю – так и не иначе?

– На том стоим! – вдохнув полной грудью, высокомерно ответил Мясник.

– Ну, тогда сейчас лежать будете! Гаси крыс, братва!

И началась бойня.

Несмотря на примерное равенство сил по численности и агрессивности, одна сторона совершенно не была готова к заранее спланированному нападению. Огнестрельное оружие беспредельщиков, если и имелось у кого, оставалось в машинах. А с финками да удавками против стволов не слишком повоюешь. И никакие приемы каратэ вместе со всеми на свете дзю-до не помогут, когда в тебя летит маслина, выпущенная почти в упор…

Лишь у двоих оказались с собой пистолеты, но сделан был всего лишь один выстрел. Это Киллер, обладающий сверхчеловеческой реакцией, успел выхватить наган и, направив ствол в сторону Спеца, спустить курок. При этом он уже падал набок, уклоняясь от летевшей в сторону трибуны пули. Уклонился. Но только от нее одной. И тут же напоролся на вторую, которая легонько клюнула его в переносицу и напрочь разворотила затылок.

Телохранитель Мясника рухнул на дощатый помост, дернулся в последний раз и затих. Из открывшегося черепа вывалились мозги, а кровь, вытекая на доски, просачивалась в щели и капала в черную пустоту, где притаились не дыша случайные свидетели. А сам Киллер промахнулся. Пуля миновала Спеца и, воткнувшись в татуированное предплечье Ньютона, застряла в кости. Уголовник взвыл.

Мясник, не ожидавший такого поворота событий, не успел даже дернуться. Раскаленная металлическая капля прошла сквозь его тело, как сквозь масло, разорвав по пути сердце.

Дернуться успел только Рэмбо.

Несмотря на свою громоздкость, он был очень подвижен. В один миг перемахнув через перила, он соскочил на гаревую дорожку и метнулся вбок, надеясь в суматохе скрыться под трибунами. Но даже его успел опередить синий от наколок уголовник Дмитрий Быков, ранее отзывавшийся на кличку Бык, а ныне прозываемый Ломоносовым. Свое оригинальное погоняло он получил не за светлый ум и энциклопедические знания. Однако, несмотря на такую гуманитарную кликуху, с огнестрельным оружием он обращался с безукоризненным умением.

Пуля вошла Рэмбо точно в левый висок, оставив аккуратную дырочку, и разнесла в клочья правую сторону головы. Рэмбо только успел отметить, что фонарь, находившийся ранее левее и сзади, теперь светит сверху – прямо ему в глаза. Мелькнула мысль – почему вдруг? Ответа на этот вопрос бывший телохранитель-беспредельщик не узнал уже никогда.

Тем временем дело подходило к концу.

Кроме трех тел, валявшихся на трибуне, на грязную поляну стадиона легли еще шестнадцать. Представители организованной преступности отделались одним огнестрельным и тремя ножевыми ранениями…

Витя, до сих пор предпочитая всем маркам пистолетов привычный армейский «Макаров», лично обходил место кровавой расправы. От одного лежачего к другому. Наклонялся и делал контрольный выстрел за левое ухо. Как учили…

Поднялся на помост, пальнул в Рэмбо, а в Киллера даже не стал. Не может без головы жить человек. Даже отморозок. Перевернул ногой Мясника. Открытые глаза идейного вождя беспредельщиков блестели в тусклом свете подернутой легкой дымкой луны. Они смотрели в небо, но ничего там не видели.

– Ну что, лысый череп? Дурак и есть дурак. Говорил же тебе – зря ты так…

Он и нагибаться не стал – выпалил прямо промеж невидящих глаз для верности, повернулся и, не оборачиваясь больше, спустился с трибуны, бросив спутникам:

– Уходим.

По голове Коляна, по его рукам, которыми он голову прикрывал, текло что-то теплое и мокрое. Когда шум моторов затих вдали, он, щурясь, поднес руки к глазам. Черная вязкая жидкость в слабом свете, пробивавшемся сквозь щели, отливала багровым.

Колян тихонько завыл, слегка подрагивая.

– Заткнись, ты, сука, – зашипел на него Михалыч. – А если остался кто?…

Коля замолк, будто в рот ему затолкали батон. Спустя еще две минуты Михалыч пробормотал вполголоса:

– Вроде бы тихо… Ну что? Посмотрим?…

Два оборванца выползли из-под помоста, где пахло пороховым дымом и кровью, на свежий воздух. Брезгливо и опасливо обходя трупы, Михалыч направился к осиротевшим в одночасье железным коням, уныло посверкивающим фарами в сторону побоища. А Колян, отерши о штанины кровь с рук, наоборот, успокоился, даже повеселел как-то и стал поочередно присаживаться на корточки то у одного жмурика, то у другого.

Когда он добрался до стоянки, счастливый Михалыч – рот до ушей, – наклонившись над ящиком водки, запихивал между бутылок колбасу, вакуумные пакеты с красной рыбой, банки с пивом…

– Ох, Колька, какой день! Ты посмотри – они же на пикник собирались. Помогай скорее. Надо так сложить, чтобы побольше утащить и спрятать.

– Михалыч, ты погляди! – обалдевший Колян выволок из карманов четыре или пять тугих бумажников, три мобилы и несколько дорогих часов, – вот ведь повезло!

Он даже приплясывал.

– Учить вас, молодых… – вздохнул бородатый бывалый бомж. – Так: из лопатников взять рубли. Баксы тоже, но в обменник не тащить, пока не помоемся и не приоденемся. Заметут тут же. Сами кошельки обратно засунь. Не было тут никого – понял? И телефоны отключи срочно. Мы потом их Кузе одноногому на блошиный рынок сплавим. Котлы брось. Жадность фраера сгубила. Нам некуда их сбыть. Залететь хочешь? Чтобы потом всех этих жмуров на нас повесили?…

Ошалевший Коля, рассовывавший деньги по многочисленным карманам, метнулся обратно к побоищу и вернулся через две минуты.

Где-то вдалеке завыли сирены.

– Все. Хватай! Линяем!

Подхватив ящик с водкой и закуской, приятели, перепрыгивая через коченеющие тела, поскакали в спасительную темноту, прочь со стадиона, причем Колян, распираемый неожиданной радостью, напевал бравурный марш…

* * *

– Представляешь? И эта дура в свадебной фате начинает перечить моей зайке. Ну, а у нее, сами знаете, разговор короткий… в общем, дала той дуре в ухо. Так и рука ведь тяжелая – в самой зайке центнер. Дура вопит, жених недоделанный прибежал – пытается мою зайку – мать ее! – за руки хватать…

– А ты? – Расположившийся на подстилке пузатый мужик лет сорока пяти разлил остатки водки по стопкам сидевших и лежавших вокруг собутыльников.

– Как учили. По рогам.

– А он?

– Он в бутылку полез. Хотел мне – мне! – в челюсть заехать. Ну, мы с Фимой, бля, отмудохали его слегка. Ну и сели обратно за столик. А это чмо бестолковое очухалось и по телефону милицию вызвало…

Собравшиеся дружно захохотали.

– Приехали менты поганые?

– А то? Приехали, встали по стойке смирно, представились. Я им жениха сдал – они его в отделение к Ваську Трофимову и забрали. Невеста с ним увязалась. Там молодые требовали бумагу и ручку – заявление писать. Пришлось их в КПЗ определить на первую брачную ночь.

Собутыльники продолжали держаться за внушительные животики от смеха.

– А потом, короче, утром я приехал и их отпустил. Правда, расписку взял, что жених мне тонну баксов должен за причинение морального ущерба и испорченный вечер. Пусть теперь попробует не заплатить. Распоясались, понимаешь. Забыли, кто в городе хозяин…

Собрание одобрительно зашумело. Чокнулись. Выпили.

Продолжили между собой переговариваться вполголоса.

– Правильно, товарищ полковник. Пора нам наконец брать всю полноту власти…

Живописная полянка, на которой был организован пикник, служила для неформальных заседаний местной силовой верхушки уже не первый год. Между Томском и Асино, примерно на полпути, если свернуть с трассы к северу, но до Итатки не доезжать, находилось это уютное местечко. Жители небольших и далеко отстоящих друг от друга поселков сюда, как правило, не добирались. Поэтому вроде бы от областного центра и недалеко – на служебных-то «Волгах» – но и уединенно. Никто не помешает…

Автомобили были расставлены вдоль укатанной лесной дороги – там водилы разложили на капотах свою тощую жратву и пировали, пока боссы расслаблялись. А на зеленой полянке пылал костер, стоял большой мангал, угли в котором скворчали от капающего на них жира. Шашлык уже подрумянился и находился в той стадии, когда его уже вовсю хочется есть, но пока еще чуть-чуть рановато.

По другую от дороги сторону поляны протекала маленькая лесная речушка, скорее даже большой ручей, светлый и ледяной. В нем, со свистом втягивая воздух от холода, обжигающего руки, мыли помидоры два толстопузых мужика в цветастых семейных трусах. Горка румяных томатов высилась почти до колен – так ведь и едоков было немало. Закончив, один из дневальных пошарил в воде и выволок из речки сетку с торчащими во все стороны бутылочными горлышками.

– Эй, господа офицера! Водка остыла, можно приступать!

И они поволокли все это богатство к центру поляны.

Всего отдыхающих насчитывалось человек пятнадцать или чуть больше. Глава УВД области полковник Сидоренков, вот уже два года безуспешно ожидавший генеральских лампасов, четыре его зама, начальники районных управлений города и области. Пока капитан, приближенный к элите, колдовал над шашлыком, сильные мира сего рассредоточились по группкам и решали свои локальные проблемы.

– Выбил все же квартиру сыну, Петрович? И подписались депутаты?

– А куда они денутся? Выбил. Шеф вон подсобил, спасибо ему, – кивал головой на начальника подполковник Друздь.

– Ремонт тоже закончили уже? А какие в зале клеили обои? Обои – это главное, – со знанием дела говорил заместитель Сидоренкова полковник Кушаков. – Все дело в обоях.

– Да нет, в портьерах, – возражал ему отец новосела.

– Портьеры – в спальне, – пошутил, как всегда, начальник городского ОБЭП майор Извлечной – единственный среди собравшихся маленький, упругий, чернявый, сам похожий на извлеченную из-под века соринку.

– Кропили квартиру? – озабоченно встрял подполковник Семчук, главный по организованной преступности.

На входе в их крыло здания так и было написано: «Отдел организованной преступности», – чтобы посетители не заблуждались. Это он недавно устроил молодоженам брачную ночь в КПЗ. Любил порой крепко заложить за воротник на пару со своим замом Ефимовым. Поговаривали, что и грибочками баловался, начитавшись Карлоса Кастанеды, которого стащил у собственного обторченного отпрыска.

Петрович недвусмысленно удивился:

– Зачем?

– Так приказано же теперь в Бога верить! После ремонта всем рекомендуется пригласить батюшку и совершить над квартирой обряд, – Семчук поджал губы, – иначе в новом и чистом месте может поселиться хрень всякая, неведомое и незваное. Кроме того, у меня есть знакомый и надежный мужик, который ходит с рамкой…

– Какой он ходит? – подмигнул Извлечной.

– Носит рамку, – ровным тоном отозвался Семчук и обратился к Друздю, едва не вскочившему навытяжку от чугунного взгляда бесноватого мента, – возможно, кстати, у новоселов неправильно расставлена мебель, особенно супружеская постель.

– И что же случится? – испугался несчастный отец.

– Да пошли ты его, Петрович! – загоготал один из собутыльников. – Не видишь, что человек в транс впадает?… Он к речке не отходил? Я там как раз мухоморы видал…

– Да ну вас! Не готов там шашлык? Может, еще по одной успеем?…

Выпив стопку у знатоков квартирно-ремонтных дел, Кушаков переместился к другой компании, которая чуть поодаль – за длинным раскладным столом – только что наполнила посуду манящим эликсиром. Компания была рангом повыше – с самим Сидоренковым во главе, и остальные замы с ним, – и разговоры тут велись серьезнее.

– Но ведь действительно пора брать всю полноту…

– А кто вам раньше не давал брать? – вроде бы удивлялся глава УВД области.

– Да мы брали, – встрял Кушаков и осекся.

Уж очень двусмысленно получилось.

Сидоренков ухмыльнулся:

– Знаю. Еще бы не брали. Но сейчас у нас есть шанс стать определяющей силой в городе.

– А власть?

– А мы кто? Мы, вообще говоря, и есть исполнительная власть. И полномочиями властными облечены. С чем я и поздравляю вас, коллеги. Кстати, и тост назрел. Выпьем же за хозяев дома. То есть – города. Бандюки скуксились, что у них произошло – непонятно, но нам это только на руку. И пусть кто-нибудь посмеет теперь сказать, что мент – поганый. А если ты про депутатов беспокоишься… Так они пусть говорят, как и говорили. А мы делать будем…

И обладатель самого солидного брюха лихо опрокинул стопку в разверзшуюся пасть. Собравшиеся последовали примеру начальства под нестройные крики «ура!».

Закусили нехитрой, но свежей и здоровой снедью, разложенной на столе: квашеная капустка, сало, колбаска молочная, огурчики…

– Так что делать-то, товарищ полковник? – поинтересовался уже перебазировавшийся поближе к начальству Семчук.

– Мне тебя учить? Подобрал бы губы, подполковник да мозгами пораскинул.

– Я раскидывал, – обиженно поджал-таки губы Семчук. – Пока у воров разброд и шатания, мы просто приберем к рукам те объекты, с которых раньше братва кормилась, а мы только облизывались.

– Какие предлагаешь?

– Ну, привокзальный торговый комплекс…

– Отлично. Еще?

– Рынок центральный. А то на нем помимо блатных один участковый жирует. Глаза залил, не видит, какие бабки эти черножопые на сторону отдают…

– Так и ему перепадает. Ну, и Трофиму, наверное. Его район, – заметил появившийся во все расширявшемся кругу слушателей Извлечной.

– Ты бы что дельное сказал хоть раз, – подозрительно остро отреагировал Семчук.

– Ребята, давайте жить дружно, – промяукал уже осоловелый Друздь.

– Ну, так еще что? – не приказывая, но с настойчивостью в голосе потребовал ответа Сидоренков.

– Еще? – призадумался Семчук. – А хрен его знает, товарищ полковник. Знаю только, что нашей вневедомственной охране теперь добавляется много дел. И еще больше денег.

– Ну-ну, стратег. Задачу понял, Сережа? – босс обратился к одному из замов, курировавших все вневедомственные подразделения.

Полковник Каралис только головой кивнул.

– Он еще про мясокомбинат забыл, – подсказал ставший вдруг сообразительным Кушаков, – Сергея Лазо. Они самостоятельные стали до безобразия. Говорят, свою охрану завели…

– Непорядок, – согласно кивнул головой начальник. – Каралис, мотай на ус! Бандюкам платили? Пускай нам теперь платят!

У Каралиса в руках неожиданно появился блокнот и карандаш.

– А если кто из крышуемых в прокуратуру стукнет? – забеспокоился Извлечной.

– Куда? Ну-ну, – Кушаков обрел обычное свое красноречие. – Рыльце-то у любого в пушку, господа менты. Нам ли этого не знать? Уход от налогообложения. Взятки. Без этого никто в нашем бизнесе и трех дней не продержится. Поэтому мы любого прихватим и запрессуем по всей строгости закона…

Сидоренков довольно покачал головой:

– Верно. Все верно. И еще, господа: мы не просто торгашей крышевать должны. Со временем нам нужно научиться определять политику в городе. А для этого хорошо бы увеличить представительство в законодательных структурах. Друздь, сколько у нас членов «Великой России»?…

– С точностью до человека навскидку не скажу. Около двух десятков по городу. Девять человек в области…

– А нужно не двадцать девять, а сто девять, тысячу девять!… Партия входит в силу. И скоро депутаты начнут подчиняться партийной дисциплине. Понимаете, к чему клоню?…

– Шашлыки только членам профсоюза! – пискнул Извлечной.

– Э… – махнул рукой главный начальник, – шашлыки? С вами и каши-то не сваришь…

– Готов шашлык! – донеслось от мангала. – Наливайте!

Служебное совещание по этой объективной причине прервалось. Виночерпий Извлечной разлил содержимое бутылок в подставленные емкости. Взяв в руки по шампуру, пирующие сдвинули бокалы.

– Ну, за успех! – подытожил старший среди полковников, мысленно нашивая себе лампасы. – Вор должен сидеть в тюрьме. А мент – в «БМВ»! Гы-гыгы. Шутка. Мы должны в поте лица трудиться на благо страны. Теперь все так и будет. По закону! А кто вякнет – за решетку. Мы их научим свободу любить. Гы-ы-ы…

Сидоренков утер со лба выступившие от красноречия капельки пота:

– Пью за вас!

Минуты две спустя все ответные здравицы затихли, и над поляной разносилось только мерное чавканье.

Не успел еще жирок, сочившийся из мяса, начать застывать на губах, как с дороги послышался ровный рокот моторов. Хозяева жизни насторожились.

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию книги.

Примечания