Мне, к сожалению, уже не 18. В апреле 2009 года исполнилось 80 лет! Считаю, что пора писать мемуары. Возникла идея (возможно, бредовая и ненужная) написать историю всей нашей большой семьи. Порой возникает сомнение, а нужно ли это? Наверное, нужно. Надо знать род свой. «Помни имя свое!»
Надеюсь, что кто-то из потомков хотя бы вкратце будет продолжать излагать жизнеописание своего поколения. Надеюсь, что мои милые, дорогие и любимые дети, внуки, правнуки, праправнуки продолжат традиции нашей семьи, будут честными, гордыми, трудолюбивыми, порядочными, доброжелательными, бодрыми, оптимистичными.
Желаю всем доброго здоровья, успехов во всех начинаниях, благополучия, верных друзей, радости в познании Вселенной, мирного неба над головой, большой и взаимной любви, счастья в личной жизни.
Я очень благодарна своему отцу Владимиру Владимировичу за ту безграничную любовь к авиации, которую он сумел передать мне. Я пронесла ее, как почетную эстафету, через всю свою жизнь. Эта любовь была для меня смыслом жизни, источником энергии, энтузиазма, она давала мне душевные силы для преодоления жизненных трудностей. Она наполнила мою жизнь радостью творческого участия в создании и испытаниях систем управления самолетом. Жизнь пронеслась на душевном подъеме. И это великое Счастье.
Дай Бог счастья дочери, сыну, внучке!
Возрождение духовности, истинной русской любви к Отечеству
История жизни прославленного душевностью, искренностью, созидательностью, любовью к людям, труду человека – есть суть и сущее биографии замечательной женщины – автора Светланы Владимировны Сергеевой. Господи, среди нынешнего безнравственного чутья, «хабаровщины», бесстыдства, ленности, без чутья семьи, Отечества вдруг появляется книга – история династии Российской жизни во всех ее ракурсах. И пишет не писатель, не историк, а женщина-авиатор. Светлана Владимировна – инженер-испытатель, парашютист (383 прыжка), испытатель воздействия невесомости, участник создания первых систем автоматического управления, навигационных систем, систем моделирования видимости посадки при нижнем минимуме погоды и многих других задач, решаемых в экстремальных полетах.
Человек – поступок, человек высокой ответственности, результативности, высоких нравственных и смелых поступков, достойных авиационной профессии, особенно при сложных испытаниях авиатехники. Но в данном случае меня глубоко обрадовало желание и нужда описать жизнь честно, правдиво, исторично, кстати, литературно, жизнь в России, все как есть: и радости, и горести, и успехи, и несправедливости, репрессии и внутрисемейное напряжение из-за несовпадающих черт характера. И голод, и нищета, и оккупация, и добрые дела, и нормальные условия, и неимоверная радость в познании нерукотворного мира – мира Вселенной, мира Духа и Добра.
Как приятно и радостно читать правду, читать про трудовую жизнь, про любовь к родителям, к детям, ощущая при этом влияние подаренного Богом генома человечности. Конечно, мне ближе отец Светланы Владимировны – Владимир Владимирович Стрельцов. Один из первых авиационных врачей, он стал испытывать на себе воздействие нерукотворного мира, подвергал свой организм кислородному голоданию, «поднимаясь» в барокамере на 12–14 километров, воздействию перегрузок, психологических нагрузок. Он с истовой настойчивостью обосновывал, что летчик – это житель неба, это особый вид деятельности, которая требует создания новых органов – резервов для свободного управления летательным аппаратом. Он убеждал руководство и добивался профотбора, спецтренировок, нормирования труда, тренажей к особо опасным ситуациям, формирование особой личности, у которой добродетельность, свобода и ответственность – есть производная Духа.
В. В. Стрельцов, будучи физиологом, отлично понимал роль психологии, и об этом прекрасно писали С. Геллерштейн и К. Платонов. Он был учеником И. Павлова и Л. Орбели, обладал глубокими знаниями, занимал высокие посты: IV сектор НИСИ РККА, готовил воздухоплавателей, был начальником Центральной лаборатории авиационной медицины, заведующим кафедрой авиационной медицины, объединителем всех специальностей авиамедицины. Он создал научные школы, из которых вышли его ученики: академики, профессора, доктора наук. Владимир Владимирович Стрельцов – это созидатель профессионалов и человечности, он открыл существо небожителей и сам его принял, отдавая самого себя без остатка науке, которая разработала средства для безопасности жизни, для профессионализма, для осуществления завоевания господства в воздухе. И все его качества передавались в разной степени его жене, детям, внукам.
Низкий поклон Вам, Светлана Владимировна, за любовь к людям, к Стране, к Небу. Помните, Ваше сердце будет биться вечно и о нем будет звонить колокол.
Книга содержит множество интересных исторических фактов освоения и развития авиации, используются данные биографий замечательных летчиков-испытателей.
В. А. ПОНОМАРЕНКО, академик, ведущий испытатель систем «Человек – Самолет – Среда», декабрь 2012 г.
Глава I. Формирование личности отца
Фото на обороте: Красноармеец Владимир Стрельцов. Петроград, 1920 г.
Юные годы отца. У истоков авиационной медицины
Нарва, 1901 год. В новогодние празднества в Знаменской церкви торжественно проходил обряд венчания. Юная 17-летняя невеста была очаровательна. Красив и статен был жених. Многочисленные родственники, знакомые и просто горожане заполнили церковь. Юная невеста Маргарита – дочь богатого помещика немца Карла Альвиля Мютеля и шведки из старинного дворянского рода Аделаиды Августовны Бойе. Жених – Владимир, сын губернского секретаря, дворянина Стрельцова Михаила.
Маргарита своей красотой и грацией уже успела вскружить головы своим поклонникам, среди которых Владимир отличался изысканностью манер, эрудицией и скромностью. И вот они, молодые влюбленные, стоят у алтаря и клянутся в верности и любви друг к другу. От волнения они еле слышат напутственные слова священника и на его вопрос о согласии соединить свои судьбы чуть слышно шепчут: «Да». Получив благословение, молодая чета, сопровождаемая родственниками, торжественно прошествовала к выходу из церкви.
Улица встретила их сверкающей белизной снега и солнечным сиянием. Деревья, опушенные легким снежным покрывалом, как бы усиливали атмосферу чистоты и целомудрия. На плечи молодых заботливые руки накинули легкие меховые шубки. Роскошный фаэтон, запряженный тройкой лихих лошадей, ожидал молодых.
Свадебное торжество продолжалось в большом доме губернского секретаря – отца Владимира. Зарождение молодой семьи происходило на основе искренней взаимной любви, сердечного признания и одобрения многочисленных родственников. Все было прекрасно. В качестве свадебного подарка родители Маргариты, Карл Альвиль и Аделаида Августовна, преподнесли ей 30 десятин земельных угодий в имении Андрошково в Псковской губернии Медведовской волости Великолуцкого уезда. Общее количество земельных угодий, входящих в имение Андрошково, составляло 317 десятин, что соответствует примерно 345 га (1 десятина равна 1,091 га).
Маргарита Мютель-Стрельцова. 1901 г.
Владимир Михайлович Стрельцов, отец Владимира Стрельцова. 1901 г.
Здесь молодые и провели свою первую незабываемую счастливую весну. В имении проживали 4 брата Маргариты со своими семьями. Всеми хозяйственными делами занимались старший брат Константин (сын Карла Альвиля от первого брака 1861 года рождения) и управляющий – немец Константин Мейснер. Обилие в окрестностях имения лугов обеспечивало кормом стада племенных коров, овец и табун лошадей. Для переработки молока был построен небольшой завод. Высокое качество молочных продуктов обеспечивало их спрос не только среди местных помещиков, но и за границей. Цветники на территории имения поражали своей изысканностью и красотой.
Прямо с большой проезжей дороги в усадьбу вела липовая аллея. Кроны деревьев, переплетаясь, создавали приятную прохладу в летнюю жару, а в пору цветения наполняли благоуханием воздух. Недалеко от большого дома с мезонином поблескивали зеркальной гладью чистые воды озера. На берегу озера были оборудованы купальня и причал для лодок. Черные и белые лебеди, плавающие по озеру, придавали особую гармонию этой природной красоте. В озере водилось много рыбы.
В имении царила добрая, дружеская атмосфера. В усадьбе часто устраивались интересные вечера, на которые съезжалась молодежь из окрестных поместий. В доме звучала речь на французском, немецком и русском языках. Устраивались прогулки верхом, катание на лодках. Иногда организовывались театральные представления. Хозяева и гости музицировали, танцевали, пели, читали стихи.
Вечерами вдоль дорожек зажигались небольшие фонарики. И все вокруг преображалось, обретая черты таинственности. Все было прекрасно. Возникающие бытовые проблемы в поместье решались своевременно, разумно и успешно. В такой обстановке жили, росли и воспитывались поколения Мютелей. Дружно и весело провели Маргарита и Владимир лето среди друзей и родственников.
На зиму молодая чета переехала жить в Нарву. Маргарита и Владимир посещали балы, устраиваемые в городе. Владимир имел чин титулярного советника. Он в совершенстве владел несколькими иностранными языками и любил подолгу просиживать в библиотеке, занимаясь литературными переводами.
26 июня 1902 года в семье родился первенец. Назвали мальчугана Владимиром. Крестили сына в той же Знаменской церкви, где происходило венчание его родителей. Восприемниками при крещении Владимира были брат Маргариты, потомственный почетный гражданин г. Нарвы Александр Альвильевич Мютель, и сестра Владимира Михайловича – Ольга Михайловна Стрельцова.
Таинство крещения совершали священник Дмитрий Чистосердов и диакон Николай Голубев. Все сердечно поздравляли молодых с рождением первенца. Молодая мама Маргарита первое время была очень внимательна к сыну, но вскоре все заботы о нем она передала нянечке, а сама вернулась к светскому образу жизни, но ненадолго.
В 1903 году рождается второй сын, Игорь, в 1905-м на свет появились близнецы Галина и Сергей, а в 1906-м семейство увеличилось еще на одного мальчугана – Бориса. Забот и хлопот в семье значительно прибавилось. Но молодая мама влюбляется в своего очередного поклонника, оставляет детей мужу и уезжает с возлюбленным куда-то на восток.
В 1908 году, когда старшему сыну Владимиру исполнилось 6 лет, Владимир Михайлович с семейством переезжает в Петербург, где снимает большую квартиру. Воспитанием детворы и домашними хлопотами занимаются гувернантка, нянечка и в силу своих возможностей Владимир Михайлович. В 1909 году Владимир поступает учиться в 1-е Рождественское коммерческое училище, где дополнительно к общей программе детей обучали еще бухгалтерии, товароведению и двум иностранным языкам.
Вскоре Владимир Михайлович познакомился с молодой девушкой Сонечкой. Она очень тепло и ласково относилась к его детворе, чем окончательно покорила Владимира Михайловича. Он решил, что она сможет дать материнское тепло и ласку его детям, и женился на ней. В доме стало уютно, дружно и весело. Ребятишки тянулись к ней за лаской и вниманием. Володя заболел корью, а затем дифтерией, но благодаря внимательному и заботливому уходу быстро поправился.
В 1913 году у Сонечки родилась дочка. С этого момента все ее внимание было приковано только к ней. А пятеро ребятишек были полностью поручены гувернантке и нянечке. Отношения в семье резко изменились: придирки и упреки обрушивались теперь на головы детей, ставших вдруг чужими, что вызывало с их стороны нервозность и желание сделать все наоборот. Начались скандалы. Володя был старшим. Он рос очень эмоциональным, чувствительным и гордым мальчиком. Будучи не в силах вынести эти оскорбления и незаслуженные упреки, он уходит из дома, снимает маленькую комнатку на чердаке и продолжает учиться.
Большое влияние на формирование взглядов юного Владимира оказал директор училища Всеволод Александрович Гаврилов, который первым заметил в этом подростке неуемную тягу к знаниям. Домашняя библиотека Всеволода Александровича познакомила Володю с жизнью замечательных ученых, с новейшими достижениями науки. Тактичный Всеволод Александрович понимал, как тяжело живется Володе, и рекомендовал его в качестве репетитора к детям из зажиточных семей. Так в 15 лет началась самостоятельная жизнь Владимира. На всю жизнь в душе Владимира Владимировича осталась глубокая признательность к Всеволоду Александровичу, чуткому и умному человеку. Эта дружба сохранилась на долгие годы.
На летние каникулы Владимир приезжал в имение Андрошково, где в это время жила его мать Маргарита Альвильевна с тремя сыновьями, дочерью и своими братьями. Его всегда там радушно встречали. В имении за каждым подростком был закреплен небольшой земельный участок, который они должны были обрабатывать и содержать в порядке. В свободное время Володя ранние утренние часы проводил у озера с удочкой. В тишине хорошо было поразмыслить над жизненными проблемами. И рыбка хорошо ловилась, попадались большие карпы. А за обедом все весело и дружно поедали вкусную, ароматную уху.
Еще любил он с книжкой уйти в поле и, раскинувшись в мягкой зеленой траве, улетать в мир фантазий и приключений. Часто Володя ездил верхом на своем любимом скакуне. У него отлично это получалось. Но однажды лошадь на полном скаку споткнулась о корягу, и Владимир вылетел из седла. Лошадь тоже упала. Пытаясь подняться, она копытом ударила его. Удар пришелся в подложечную область. От боли Владимир потерял сознание… В поместье лошадь примчалась без седока, чем вызвала тревогу у всех. Вскоре нашли Володю, лежащего без сознания. Вызвали врача, оказали необходимую медицинскую помощь. Сильные боли заставили его проваляться неделю в постели. В дальнейшем эта травма всегда будет вызывать у него сильные боли во время верховой езды, при поездке в тряском экипаже, при физических нагрузках.
За лето он поправлялся, набирался сил. Но подходили к концу летние каникулы. Надо было возвращаться в свою комнатку на чердаке, продолжать учиться и зарабатывать репетиторством деньги на существование. Владимир был гордым и самостоятельным человеком. Уйдя из дома, он отклонял предлагаемую помощь со стороны многочисленных родственников, зарабатывая на жизнь своим трудом.
…Смутное, тревожное время – 1918 год. Владимир жил в мире книг. Его не увлекала политика. Грубость и жестокость, царившие в это время в стране, болью отдавались в его душе. Большинство его подопечных детей были из зажиточных семей. В поисках спокойной жизни они покинули мятежную Россию. Надо было срочно что-то предпринимать. Истекал срок уплаты за комнату, в которой он жил.
Войска Юденича двигались на Петроград. Кругом звучали призывные лозунги: «Все на борьбу с Юденичем!» Вместе с группой учащихся Владимир вступает добровольцем в ряды Красной Армии. Его зачисляют на должность кладовщика в 44-й отдельной железнодорожной роте, а затем направляют на военные курсы для технического ознакомления с функциями начальника станции.
В январе 1920 года Владимир заканчивает учебу на курсах. Ему выдают удостоверение № 63 в том, что он состоит на службе в технической роте в должности дежурного по станции. Рота Владимира обслуживала железнодорожные пути в направлении Волосово – Ямбург – Нарва. Знал бы он, что через 25 лет ему вновь придется ехать по изуродованной снарядами и бомбами дороге в направлении Ленинград – Петергоф – Волосово – Кингисепп (бывший Ямбург), разыскивая среди убитых своих дочерей.
Владимир по своему развитию, знаниям, культуре сильно отличался от малограмотных молодых красноармейцев, среди которых он находился. Этого нельзя было не заметить. Командир инженерного батальона Чернявский и заместитель военкома Фомин, оберегая способного молодого человека от участия в боевых действиях, перевели его в феврале 1920 года во 2-й запасной инженерный батальон, где он выполняет функции дежурного по станции. 4 мая 1920 года начальник Западных войск подписал приказ за № 10562, запрещающий зачислять в армию несовершеннолетних молодых людей. Воспользовавшись этим приказом, командир Чернявский и зам. военкома Фомин увольняют Владимира из армии, чтобы дать возможность одаренному молодому человеку продолжить учебу и найти достойное применение своим способностям. Уволившись из армии, Владимир устраивается работать преподавателем в 48-й детский дом 1-го горотдела Петрограда и сдает экзамены за 2-ю ступень 22-й, теперь уже советской, школы (бывшее Рождественское коммерческое училище) и в сентябре 1920 года поступает на первый курс Военно-медицинской академии.
В январе 1921 года Владимир заболел сыпным тифом. Для восстановления здоровья его направляют лечиться в санаторий. В сентябре Владимир уже смог продолжать занятия в академии. А в это время для оказания помощи голодающим Поволжья формируется бригада 1-го Лечебно-питательного поезда имени Петросовета. Желая принять участие в оказании помощи голодающим, Владимир подает заявление, несмотря на то что здоровье его было подорвано болезнью. Его зачисляют добровольцем в состав бригады поезда на должность санитара. В действительности же он выполнял работу помощника лекаря, заведовал походной амбулаторией, был инструктором санитарной обороны всего Бугульминского кантона.
Владимиру был выдан мандат № 1700:
«Дан сей мандат районному уполномоченному кантональной санитарной чрезвычайной комиссией по борьбе с эпидемией тов. Стрельцову в том, что ему действительно возложено работать по санитарной уборке по Бугульминскому кантону и прилегающим к Бугульминскому кантону уездам, а потому предлагается всем административным лицам и гражданам оказывать тов. Стрельцову широкое содействие при выполнении им работы государственной важности.
Тов. Стрельцову волостные и сельские Советы должны предоставлять подводы, содействовать его скорейшему передвижению.
Тов. Стрельцову предоставлено право составления протоколов против нарушителей санитарных правил, сообщать органам милиции и власти для принятия мер. Ему же поручается контролирование общественных и частных столовых в санитарном отношении, что и удостоверяется подписью и приложением печати.
Председатель СЧК».
На 19-летнего юношу были возложены большие полномочия государственной важности. Пришлось ему вести борьбу со спекулянтами и бандитами, которые так надеялись поживиться продуктами, находившимися в вагонах поезда. Они угрожали Владимиру расправой. «Опасаясь нападения бандитов, я спал с винтовкой», – вспоминал он впоследствии. Продукты распределялись только голодающему населению под строжайшим контролем. Для обследования санитарного состояния Бугульминского кантона ему приходилось много ездить. Пригодилось уменье ездить верхом. Ухудшилось состояние его здоровья. Строгий режим питания, который был предписан Владимиру, конечно же был нарушен. Питаться приходилось в основном всухомятку, где-нибудь и как-нибудь. Его начали мучить частые приступы, сопровождаемые кровавой рвотой. Но он, превозмогая боль и плохое самочувствие, честно продолжал выполнять возложенную на него работу.
За добросовестное отношение к работе, честность, принципиальность и непримиримость к бандитам и спекулянтам Владимиру была объявлена благодарность от Бугульминского кантонного исполкома. В личном деле Владимира сохранилась характеристика его работы за этот период времени:
«…При работе своей в поезде Стрельцов оказал Высшую меру добросовестности и сердечного отношения к людям, к делу помощи голодающим и является одним из наиболее честных и преданных работников поезда».
За организацию борьбы с эпидемиями, голодом и антисанитарией в Бугульминском кантоне «ТАТ ВЦИК Помощи Голодающим» направил ходатайство во ВЦИК РСФСР о представлении Владимира Владимировича Стрельцова к ордену Трудового Красного Знамени.
Но, видимо, кто-то где-то положил это ходатайство под сукно…
В августе 1922 года больным и истощенным после напряженной работы Владимир вернулся в Петроград. Теперь надо срочно восстанавливать здоровье, чтобы продолжить учебу в академии. Он ложится в больницу и проходит курс лечения у профессора Яковского. После десятидневного лечения состояние здоровья Владимира несколько улучшилось. По рекомендации профессора Арипкина Владимиру была назначена строгая молочная диета, соблюдение которой благоприятно сказалось на его здоровье. Наконец-то он почувствовал себя вполне здоровым. В сентябре Владимир был вновь зачислен на военную службу и довольствие слушателем Военно-медицинской академии. За полученное в академии военное довольствие он был обязан служить в РККА в течение 8 лет.
Среди небольшого количества девушек, зачисленных слушателями в академию, Владимир обратил внимание на скромную симпатичную девушку с большими белокурыми косами. Видно, судьба так распорядилась, что в один чудесный весенний день они встретились на пути в библиотеку. Впервые состоялся разговор между ними. Он узнал, что в городе Бирске, в Башкирии, у нее живет мать, братья и сестры. Общим решением семьи ей было дано право продолжить учебу и отправиться на учебу в Петроград, так как во время учебы в женской гимназии она получала только отличные отметки.
А в это время маленький городок Бирск потрясала гражданская междоусобица. Была страшная неразбериха. Солдаты, кто бросал ружья и шел домой восстанавливать свое хозяйство, а более задиристые с винтовками осаждали поезда, чтобы ехать в Петроград и принять участие в боях. Хотя большинство и не понимало, за кого едут биться, кто враг? Кто друг? Но упорно ехали. И в эту самую смуту Антонина с маленькой котомкой подошла к окруженному разъяренной солдатской толпой поезду. И вот тут ей, видимо, повезло. Ее подняли на руки и прямо передали в окно вагона другим солдатам. И поезд тронулся. Прощай, размеренная жизнь в Бирске! Она понимала, что там ее не будет окружать забота братьев и сестер. Но раз решилась – поехала навстречу новой жизни. Солдаты очень уважительно к ней относились, поили кипяточком. Она делилась с ними своим скромным домашним угощеньем. Так, в духоте, тесноте постепенно добрались до Петрограда.
В Петрограде на первый случай у нее был адрес дяди – Ермолая Степановича Михалева. Он работал главным бухгалтером на Петроградском мукомольном комбинате. Ермолай Степанович очень гостеприимно встретил свою племянницу. Изредка помогал ей финансами. Я не знаю, что сыграло решающую роль в выборе института: любовь к медицине или повышенная стипендия в Военно-медицинской академии. Но факт есть факт. И вот как-то случайно встретились Антонина и Владимир по дороге в библиотеку. Разговорились. Вроде бы понравились друг другу. Владимир был симпатичным, очень остроумным молодым человеком, весьма скромным. Жизнь не баловала его вниманием. Иногда они посещали театры, покупая билеты на деньги, вырученные от продажи селедки, полученной по карточкам в академии. Володю продолжали мучить боли в желудке. Гастрит. Антонина взбивала ему «гоголи-моголи», и он поедал их. Боли утихали. В 1923 году они поженились. Сдав досрочно экзамены, Владимир и Антонина на каникулы уехали в Бирск, к родным жены. Имение Андрошково еще в 1919 году по решению Исполнительного комитета Великолуцкого уездного Совета рабочих и крестьянских депутатов прекратило свое существование как помещичье имение. Земельные угодья в нем были сокращены с 345 га до 16 га. Там еще жили его мать и ее братья с семьями, а 9 августа 1925 года и они были выселены.
24 июля 1924 года в Бирске Антонина родила дочь Людмилу. На домашних хлебах несколько улучшилось здоровье Владимира, да и молодая мама с малышкой расцвела. Владимир подрабатывал в городской поликлинике: надо было обеспечивать семью. Когда вернулись в Ленинград, все друзья и сокурсники были удивлены появлению у них дочки. Молодая семья снимала небольшую квартиру.
Коллектив лаборатории Л. А. Орбели: 1-й ряд слева направо: 2-й Е. М. Крепс, А. В. Тонких, Л. А. Орбели, М. П. Бресткин, В. В. Стрельцов; 2-й ряд: Э. А. Асратян, Г. А. Меоникян, А. П. Аполлонов. Ленинград, 1929 г.
Во время учебы в Военно-медицинской академии Владимиру удивительно повезло. Лекции по физиологии читали знаменитые ученые: Иван Петрович Павлов и Леон Абгарович Орбели. До 1926 года кафедру физиологии в академии возглавлял Иван Петрович, а Леон Абгарович был его заместителем.
Лекции по физиологии всегда привлекали большое число слушателей. Любое теоретическое изложение сопровождалось строгими экспериментальными данными и демонстрировалось слушателям. Орбели приучал слушателей к мысли, что прогресс науки невозможен без борьбы мнений. И неудивительно, что физиология стала любимой наукой Владимира. Он увлекся решением проблем, связанных с авиационной физиологией и медициной: вопросами гипоксии, химическими сдвигами в организме, наступающими при кислородном голодании, и другими явлениями, возникающими во время полетов. Молодежь, увлеченная идеями своего учителя, отдавала научной работе все свое время, несмотря на довольно тяжелые условия, в которых приходилось учиться и работать. В аудиториях было холодно. Часто для проведения экспериментов им приходилось самим ловить беспризорных собак и кошек, прикармливать их из своего весьма скудного пайка. В академии слушатели получали военный паек, но он был так мал, что большинству из них приходилось подрабатывать на разгрузке вагонов и выполнять различные другие работы.
В 1926 году Владимир и Антонина заканчивают учебу в академии. Владимир был оставлен на 3 года в адъюнктуре для подготовки к научной работе.
Сейчас очень сложно понять, почему Антонина, всегда учившаяся на «отлично» не захотела остаться ни на одной из многочисленных научных кафедр академии, а стала работать в хирургическом отделении академической больницы. Может быть, мешала дочь, но для ухода за ребенком была вызвана из города Бирска ее сестра, тетя Маня, и все хлопоты были переложены на нее. А в 1929 году 14 апреля в больнице академии, расположенной на берегу реки Невы, родилась я. Владимир так ждал мальчика, а тут появилась белокурая, курчавая шалунья. Дали мне имя Светлана. Но в обиходе меня звали просто Мальчик Шурик. Хлопот и забот прибавилось. В доме у нас для помощи по хозяйству и уходу за нами кроме тети Мани появилась домработница – молоденькая девушка.
В начале 30-х годов теперь уже прошлого века комсомол взял шефство над Военно-Воздушным Флотом. «Летать выше всех, дальше всех и быстрее всех!» – это был призыв к молодежи. Всюду в стране организовывались аэроклубы, планерные и парашютные школы, кружки авиамоделистов, строились парашютные вышки. В газетах и по радио широко освещались успехи наших летчиков, парашютистов, воздухоплавателей. Была создана агит эскадрилья имени М. Горького. Эскадрилья состояла из нескольких самолетов, дирижабля, 4 воздушных шаров и 6-моторного самолета-гиганта «Правда». Командиром агитэскадрильи был известный журналист Михаил Кольцов. Агитэскадрилья летала по стране. Всюду ее с удивлением и восторгом встречало население и особенно молодежь. Ведь большинство из них видели самолет впервые. Летчики рассказывали о развитии авиации, парашютного и планерного спорта. Выполнялись показательные полеты с участием желающих. А желающих полетать было много. И у многих мальчишек и девчонок появлялось желание обрести крылья. Летайте! Прыгайте! Дерзайте! Так воспитывалось и закалялось наше поколение. Так воспитывалась любовь к Родине. И это были не пустые слова. Все подтверждалось делом.
Сестрички: Людмиле 6 лет, Светлане 1 год. Ленинград, 1930 г.
Я удивляюсь, как отец с его страстностью, убежденностью не смог вовлечь жену в круг своих интересов. Вместе бы так хорошо и дружно работалось. Если бы он смог убедить свою жену, мою мать, хоть раз пожить жизнью аэродрома, прыгнуть с парашютом, может быть, и она с огромным энтузиазмом влилась в когорту молодых исследователей-медиков. Может быть, совместная работа сделала бы и семейную жизнь более интересной. А так распорядок дня матери: дом, приемы больных, занятия с детворой и тревожное ожидание возвращения мужа из очередной командировки.
Отец часто улетал в командировки, которые нередко были сопряжены с большим риском для жизни. В 1932 году, находясь в командировке в Москве в НИИ ВВС РККА, отец провел на себе ряд весьма рискованных экспериментов. Впервые в нашей стране он произвел «подъем» в барокамере на высоту до 14 км. Начатые им исследования физиологии организма человека при выполнении высотных полетов показали их жизненную необходимость. Весной этого же года отец отправляется в Евпаторию для изучения влияния парашютных прыжков на организм человека. Чтобы избежать лишних поводов для разногласий, отец отправил нас на лето в Гурзуф, где мама устроилась работать на полставки врачом в детском санатории. Мы с сестрой с удовольствием барахтались в морской воде возле берега, по утрам принимали воздушные ванны под нежными лучами солнца. Море то завораживало нас своим величием, то вдруг, как взбесившийся дикий зверь, клокотало, грохотало и швыряло все вокруг. Восхищала его сила и мощь, а порой теплота и нежная ласка набегающей волны… В августе отец приехал в Гурзуф и вместе с нами провел свой отпуск. Из его рассказов маме я поняла, что он в командировке выполнил парашютный прыжок. Домой вернулись все веселые и загорелые.
Переезд в Москву
Командующий ВВС Яков Иванович Алкснис, внимательно следивший за деятельностью отца, предложил ему переехать в Москву и возглавить работу IV сектора Научно-исследовательского санитарного института (НИСИ) РККА.
Вскоре дома начались разговоры о переводе отца на работу в Москву и о нашем переезде. В 1933 году отец был переведен в Москву, и мы переехали в просторную светлую 4-комнатную квартиру. Сразу так много дел обрушилось на него. Он с головой ушел в решение многочисленных проблем, связанных с развитием новой науки – авиационной медицины.
* * *
А дома, между тем, разгоралась трагедия. После жаркого южного лета я заболела. Продуло правое ухо. В то время не было сильнодействующих антибиотиков. И вот меня перевезли в Москву и положили в Центральный военный госпиталь. Надо было срочно делать операцию – трепанацию черепа. Делал мне операцию замечательный человек, высококвалифицированный врач-отоларинголог, генерал-майор медицинской службы и мой большой друг Григорий Григорьевич Куликовский. Он всегда величал меня «моя птичка».
Григорий Григорьевич не хотел, чтобы я знала, что, делая операцию, боль причинял мне он. Мне сказали, что операцию делал другой врач, дядя Миша. Придя в сознание после наркоза, я махала кулачонками и кричала, что «этого дядю Мишу я в море утоплю!» Эта операция в дальнейшем закрыла мне путь в космос. В большой-большой палате лежала я одна, маленькая девочка. Часто с проверками работы госпиталя приходили члены правительства. Вот и в моей палате появились усатый Семен Буденный и Клим Ворошилов. Они весело поговорили со мной. На мою тумбочку они поставили большую матрешку, внутри которой находилось много матрешечек. В самой маленькой матрешке лежало шоколадное драже.
Выписавшись из госпиталя, я опять заболела – теперь уже дифтерией. Болезнь протекала в очень тяжелой форме. Да и организм мой после операции еще не успел окрепнуть. Крупнейших специалистов подняли на ноги. Но у всех приговор был один – излечению не подлежит. «Готовьтесь к худшему», – говорили врачи матери. Сквозь полудрему я слышала этот разговор. Мама тихо плакала. Когда очередное светило ушло, я открыла глаза и, глядя на нее, тихо сказала: «Не плачь, мамочка. Я не умру». И я начала поправляться. Плохо слушались руки, ноги, спина. Но я придумывала сама себе всякие игры, и постепенно мои конечности заработали.
В воздухе пахнет грозой
С присущей ему энергией и трудолюбием отец направил работу IV сектора на решение наиболее актуальной проблемы, стоящей перед авиационной медициной, – проблемы изучения физиологии высотного полета. Одновременно в секторе развивались гигиеническое и клиническое направления.
Рано утром за отцом приезжала машина. Тихонько он проходил в детскую комнату, целовал нас, спящих, и исчезал до позднего вечера. Вечерами я тоскливо поджидала его возвращения, не дождавшись, засыпала. Иногда, заслышав топот сапог и громкие голоса папиных «подопечных», с радостью бежала их встречать. И сразу же оказывалась у кого-нибудь на руках. Меня подбрасывают высоко-высоко! Я смеюсь от восторга. Вместе со всеми пробираюсь в папин кабинет и у кого-нибудь на коленях засыпаю. А у папы грандиозные планы. Так много работы надо проделать, чтобы авиационная медицина получила право на самостоятельное существование. Надо создавать Институт авиационной медицины.
Теперь папа стал почти недосягаем. Совещания. Нервные срывы. Не все проходило гладко. Отец часто улетал в командировки. О его участии в экспериментальных полетах и рискованных «подъемах» в барокамере мы узнавали позже. Однажды вечером отца привезли на машине. На костылях он проковылял в квартиру. При облете самолета ХАИ-1 на посадке заклинило шасси. Пришлось посадку производить на «брюхо». Отец два дня пролежал в госпитале. На вопрос матери он, улыбаясь, отвечал: «Ничего, немного ногу ушиб…» Однажды отец пришел домой весь в ссадинах. Оказывается, что при полете на воздушном шаре пришлось делать вынужденную посадку на лесной массив. Ветки деревьев оставили на лицах и руках членов экипажа свои отметины. И еще помню, как жарким июльским днем отец явился домой с отмороженным носом. В полете на высоте у него сорвало ветром маску с лица. Ведь кабина самолета в то время была открытой.
Мама совершенно отдалилась от дел отца. Только когда его после очередного «подъема» в барокамере полуживого привозили домой, она встречала его словами: «Подопытного кролика привезли». Это очень обижало отца. И каждый раз, когда отец уходил на работу, дома возникала напряженная обстановка ожидания. Мама не могла скрыть от нас своего волнения, и оно передавалось нам. Отца мы всегда встречали с восторгом и радостью.
Иногда отец брал меня на работу. Это значит, что мы идем на Центральный аэродром. Он оставлял меня около краснокрылого самолета Якова Ивановича Алксниса, а сам исчезал, дав мне соответствующие указания: не залезать, не трогать, не уходить, внимательно осмотреть самолет и ждать его возвращения. Иногда мне крупно везло: проходя мимо и увидев меня около своего самолета, Яков Иванович с улыбкой приветствовал меня и, если ему позволяло время, он разрешал мне залезть в самолет и занять место пилота. Я с трепетным волнением внимательно слушала его пояснения о действиях летчика на земле и в полете. Все было так интересно! А тут и отец подходил. На некоторое время они забывали обо мне, ведя свои разговоры, а я блаженствовала в самолете, улетая в неведомые дали. Но всему бывает конец. Получаю команду: «Идти на посадку! Покинуть борт корабля». Очень стараюсь достойно вылезти из кабины самолета. «Полет» успешно завершен.
Сколько лет прошло с тех пор, а я с сердечной теплотой вспоминаю встречи с этим красивым, изумительно тактичным, умным, волевым, целеустремленным и смелым человеком. Даже своим внешним видом он выделялся среди всех окружающих его людей: всегда аккуратно причесаны волосы, сверкающий белизной воротничок, как будто сейчас отутюженная форма, начищенные хромовые сапоги. И весь он как бы светился своей душевной чистотой.
В 1924 году Яков Иванович окончил Военную Академию РККА, а в 1929 году без отрыва от производства в Качинской военной авиационной школе освоил технику пилотирования и получил звание военного летчика. Летом 1929 года вместе с летчиком В. О. Писаренко он совершил рекордный беспосадочный перелет по маршруту Москва – Севастополь.
С июня 1931 по ноябрь 1937 года Яков Иванович исполнял обязанности замначальника ВВС РККА, члена Реввоенсовета СССР, члена Военного Совета при наркоме обороны СССР, а с января 1937 года еще и заместителя наркома обороны по авиации. Он осуществил ряд важных мероприятий по совершенствованию организационной структуры ВВС, оснащению боевой техникой. Яков Иванович был инициатором обязательной периодической проверки летного состава по технике пилотирования и ввел обучение летчиков пилотированию по приборам вне видимости земли. По его инициативе был создан аэронавигационный отдел НИИ ВВС. Он также был одним из инициаторов развертывания деятельности Осоавиахима по подготовке летных кадров и парашютистов. Много хороших и очень важных дел успел сделать Яков Иванович для развития авиации. Но многое не успел. Трагически оборвалась его жизнь. В ноябре 1937 года он был арестован (необоснованно репрессирован), а в июле 1938 года – расстрелян. Ему был всего 41 год. Реабилитирован Яков Иванович Алкснис посмертно. Светлая ему память.
* * *
…У нас в доме запахло грозой. Папа появлялся изредка. Поцелует нас, весело с нами поговорит и опять убегает, чтобы решать проблемы, связанные с организацией Института авиационной медицины. Командующий ВВС Яков Иванович Алкснис поддерживал папу в этом начинании. Но слишком много было консервативных чиновников, не понимающих, что с увеличением скорости, высотности, маневренности и дальности полета самолета должен быть изменен подход к медицинскому отбору курсантов в летные училища, что простой врач не сможет решать специфические вопросы, касающиеся физиологии человека на различных этапах полета.
А мама вдруг решила все бросить, помчалась в районный здравотдел и явилась, торжественно показывая нам направление на работу в больницу города Ленинабада (Ходжент). Это Таджикистан.
Сестра училась в хорошей московской школе. Дома у нас все было хорошо. Тетушка и молодая девушка умело справлялись со всеми домашними делами. А куда же теперь мы срываемся к черту на кулички? Конечно, это было самое плохое направление на работу, которое можно было найти врачу. А авиацию мама возненавидела на всю свою жизнь. Это я хорошо почувствовала на своей собственной жизни. Это азиатская страна, жара, москиты, скорпионы, тарантулы… А где жить? С нами поехали тетушка и преданная нашей семье молодая девушка. Ей все равно некуда было деваться. Помню бегающего по перрону отца со слезами на глазах… Зачем вы, взрослые, все сами губите? Мы с сестрой тоже ревели. Только торжествовала, непонятно почему, мама.
Ехали мы в очень душном, пыльном вагоне от хорошей московской обеспеченной жизни. Что нас ждет впереди? Отец так умолял мать не делать этого глупого шага. Большая часть дороги проходила по пустынным песчаным местам. Изредка встречались небольшие селения. Около Аральского моря была маленькая остановка. Мы все выскочили на перрон. Местные мальчишки продавали дешевые ожерелья из ракушек. Взяли и мы на память. Больше во всей красе я Аральского моря так и не видела. Много впоследствии летала над ним, любуясь его изумрудным цветом. Но с каждым годом Аральское море уменьшалось и превратилось в болото…
А мы все едем. Песок на зубах. Пить хочется. В Ташкенте побаловались вкусным мороженым. Очень вкусное. Но оно так быстро исчезло. И опять дорога. Наконец приехали. Не помню подробностей нашего устройства. В конце концов нам выделили отдельный домик с садиком, обнесенным высокой стеной. Комнаты были разрисованы масляными красками. Спали в первое время на полу, а потом из Москвы прибыла мебель. Под столом было специальное углубление – сандал. В прохладные дни в него кладут горячие угли. Очень приятно опускать замерзшие ноги в эту теплоту. Дома все одноэтажные. Улочки узенькие. Женщины ходят в паранджах и длинных шароварах, а мужчины просто парятся в халатах, некоторые – даже в ватных. Но, видно, чувствуют себя в них уютно.
Совсем не представляю, как сестра ходила в таджикскую школу, какие она могла получить там знания. Да еще мама зачем-то вызвала в эту адскую жару свою мать из Бирска. Бабушка очень страдала от укусов москитов и ножом скоблила свои искусанные ноги. На улицу выходить было нельзя. Рано утром, когда солнышко еще ласковое, можно было понежиться в его лучах среди ветвей виноградника, развалившись на крыше дома. Вечные крики ослов. Узенькие-узенькие улочки…
Проработав в Ленинабаде 1,5 года и надорвав свое сердце в этой страшной жаре, матери наконец в 1935 году удалось вырваться из азиатского плена. Теперь у нее была возможность устроиться на работу врачом в больнице города Новый Петергоф. Это же совсем близко от Ленинграда! Всего 30 минут езды на электричке!
Глава II. Вихри войны захватили нас
Фото на обороте: Балерины Светлана и Людмила у фонтана. Новый Петергоф, 1938 г.
Новый Петергоф
Наконец-то мы добрались до нашего нового жилища.
Все кошмары жаркого среднеазиатского пекла остались позади. Узенькие улочки, паранджи, крики ослов «иа, иа» остались в памяти. И тут же еще вспоминается красота альпийских лугов в горных массивах, яркие головки тюльпанов среди зеленой травы. Красота! Вершины гор, покрытые вечным снегом. Мутные холодные воды реки Сырдарьи, стремительно мчащиеся с высоты гор. Таджики в вечных халатах, босоногие, шустрые, всюду шныряющие чумазые мальчишки. Нам, беленьким девчонкам, запрещено было выходить на улицу без сопровождения взрослых. Просто беленьких девчонок увозили в горы, и потом найти их было невозможно. И еще в памяти остался счет до десяти: як, ду, сер, чер, пан, шиш, хав, хаш, ну, да.
Итак, это все позади. Да здравствует Новый Петергоф, весь утопающий в зелени! Какими-то путями матери удалось купить в небольшом деревянном двухэтажном доме (Бульвар Ленина, дом 12, квартира 1) две небольшие комнаты и полтеррасы. Там были еще темная кухонька с плитой для топки дровами и еще одна комната. В ней жила одинокая женщина, которая редко бывала дома. В нашей квартире были две круглые голландские печки. Еду готовили на шумных примусах. Туалет был во дворе. За водой ходили метров за 400 на канал. Чистейшая вода спускалась по каналу с Ропшинских высот. Одновременно эта вода неслась по трубам к знаменитым петергофским фонтанам. Дрова пилили и кололи сами. Мама все время находилась на работе в больнице с ночными дежурствами. Мы с сестрой были предоставлены самим себе.
Наша улица состояла из небольших деревянных двухэтажных густозаселенных домов. Везде сады, цветы, липовые аллеи, посаженные еще во времена Петра Великого. Прямо от железнодорожного вокзала по липовой аллее мы доходили до своего дома. Всего на бульваре было 14 домов. Липы были довольно старые с причудливо изогнутыми стволами. Вечером в сумерках так и казалось, что кто-то прячется за деревьями. Весной, во время цветения лип, изумительное благоухание распространялось вокруг.
Недалеко от нашего дома был Малый Ольгин пруд, в котором мы летом с утра до вечера купались. Зимой Чертова Горка спускала свои ухабистые с трамплинами склоны прямо на лед Малого Ольгиного пруда. Горка была небольшая, но недаром называлась Чертовой. Все склоны ее были извилистыми, неровными, а еще на ней росли деревья. Но мы умудрялись лихо спускаться с горы на лыжах. За Малым Ольгиным прудом находился Большой Ольгин пруд – это был питьевой бассейн, городское водохранилище. Посередине большого озера был виден небольшой островок. Среди зелени просматривалось красивое двухэтажное здание желтого цвета. Там кто-то жил. Маленький паром и канат соединяли островок с городом. Иногда какой-то мужчина на пароме перебирался с острова в город. Никто из посторонних туда не проникал. И всюду вокруг Большого Ольгиного пруда – липовые аллеи. Иногда плакучая ива опускала свои ветви в прохладную гладь озера.
За Большим Ольгиным прудом возвышалась церковь. Она была неухоженной и использовалась под склады. Только позолоченный купол и осколки цветных стеклянных витражей в окнах напоминали о ее былом величии.
Недалеко располагался базар и центральная улица Красная. Напротив церкви, за улицей Красной огорожен школьный городок: школа имени Веденеева – пятиэтажное желтое кирпичное здание, а чуть поодаль – маленькое кирпичное здание, где учились первоклашки. А за школой первоклашек – большой Красный пруд, где можно было купаться, кататься на лодках, и парки: Верхний, с величественным дворцом, и Нижний.
В бывших царских конюшнях расположились довольно приличные санатории. А фонтаны! Это было просто чудо! Какая сила шла от мощной фигуры Самсона, раздирающего пасть льва! А «Шахматная гора», а вращающееся «Солнце», а шалуньи-елочки, а плавающие по кругу уточки! И много-много прекрасного, изумительного по красоте и простоте выдумки было в этих замечательных парках.
Купаться в Финском заливе было не очень приятно: множество острых камней на дне, и надо далеко идти, чтобы только окунуться. Купались мы в основном в прудах. А зимой мы любили мчаться на лыжах по крутым склонам парков. До войны очень распространены были финские сани: один сидит, второй стоит сзади на полозьях и, держась за спинку саней, спокойно ногами управляет полозьями, выбирая нужное направление. Чудесное время! Вообще наше времяпровождение было очень активным и интересным. В Верхнем парке был Дом пионеров с богатой библиотекой, с различными кружками. Я была частым посетителем библиотеки.
Людмиле 17 лет. Еще не было войны. 1940 г.
В первом классе у нас была замечательная учительница Ольга Николаевна Беседина. Она, как добрая мама, окружала нас своей добротой, заботой и вниманием. В первый же год блокады Ленинграда она умерла от голода. В выходные дни, когда мама была свободна, мы выезжали в Ленинград, посещали театры, цирк, музеи. Очень резкой была разница между чистейшим воздухом утопающего в цветах, садах, парках Петергофа и задымленным воздухом большого города. Приезжая в Петергоф из Ленинграда, мы, выйдя из вагона электрички, полной грудью вдыхали чистейший воздух и радовались своей счастливой обители.
В выходные и праздничные дни парки Петергофа заполнялись отдыхающими. Много интересных представлений, концертов проходило в разных уголках парка. Особенно запомнилось празднование Дня Советской Авиации – Дня «сталинских соколов». Была чудесная летняя погода. В небе над Финским заливом появилось несколько самолетов. В одно мгновение вдруг все небо расцвело разноцветными куполами парашютов. Парашютисты, плавно раскачиваясь, спускались на воду залива, где их подбирали шустрые катера. Мы, ребятишки, с восторгом приветствовали парашютистов. А потом по зеленым дорожкам парка прошли легкие танкетки. И какую мы испытали радость, когда танкисты подхватили нас к себе. Сидя на башне танкетки, мы лихо мчались на виду у всех. Радость, ликование и масса интересных впечатлений! А еще мы очень любили мороженое. Его продавали всюду. И стоило-то оно от 3 до 10 копеек. В тележке у продавщицы обычно среди льда стояли два или один контейнер с мороженым. Всегда толпа ребятишек окружала эту тележку. Получив монетку, бойкая, веселая мороженщица сначала ловко укладывала в формочку круглую вафельку, потом простой столовой ложкой аккуратно раскладывала мороженое по формочке, а затем быстрым движением нашлепывала сверху мороженого еще одну круглую вафельку. И вот – все готово. Мороженщица аккуратно выдвигала формочку – ну и бери его двумя пальчиками за вафельки. Первым делом надо было прочитать имена на вафельках и сообщить их своим товарищам: «Ваня – Таня», «Коля – Оля» и т. д. Иногда кто-нибудь смущенно просил веселую продавщицу дать порцию мороженого с заветными именами. Ну а теперь можно приступить к смакованию, аккуратно язычком подлизывая между вафельками сладкое мороженое… Ох, до чего же вкусное оно было!
В феврале 1941 года мама купила роскошное немецкое фортепиано. К нам домой приходила пожилая, очень строгая дама, и мы с сестрой по 2 часа занимались под ее жестким неусыпным контролем. Стоило лишь ошибиться, как вмиг получаешь довольно чувствительный шлепок по пальцам. Учительница не смогла вдохновить нас музыкой и увлечь в свой мир. Своей строгостью, педантичностью и сухостью она, наоборот, отталкивала нас. Но, несмотря на это, в памяти остались незатейливые музыкальные песенки: «Чижик-Пыжик», «Синее море», «Колыбельная», «Кого-то нет», «Краковяк», «Полька». Порой, бывало, мы с сестрой чинно сидим и занимаемся, а в это время раздаются призывные звуки наших товарищей, вызывающих на очередную игру. Мы с азартом играли в «Казаки-разбойники», «Чижика», лапту, догонялки, круговую лапту, «Штандер». У нас была веселая, дружная компания.
Ранней весной, когда лужайка около дома была покрыта тонким льдом, можно было лихо промчаться по прогибающемуся со звонким треском льду как можно дальше и не провалиться в воду. Там было неглубоко, не выше колена. Но домой переодеваться мы не шли, чтобы лишний раз не получать замечания от взрослых. Мы собирались все на заднем дворе и под ласковыми весенними лучами солнца сушили одежду и отогревали свои конечности.
Обычно на каникулы к нам приезжали двоюродные братья и сестра: Боря Михалев, Геня и Виктор Гирш, Татьяна Стрельцова. На террасе мы устраивали театральные представления. Взрослые с удовольствием принимали участие в наших играх и затеях. Любили играть в лапту круговую и простую. Собиралось от 12 до 16 игроков. Делились на 2 команды. Лапта и мяч, наши быстрые ноги и строгие болельщики. Игра очень веселая, подвижная, шустрая, развивает чувство взаимной выручки, учит честной оценке ситуации. Так весело, за играми и учебой проносились дни и годы. Постепенно мы усваивали самостоятельно и житейские мудрости.
Изредка, когда в Ленинграде проходили научные конференции, к нам приезжал отец. О, сколько радости, гордости, счастья доставляли мне встречи с ним. Сколько интересного он всегда рассказывал мне о своей работе, связанной с тренировкой летчиков для повышения выносливости организма на различных режимах полета, о рекордных полетах. Отец возбуждал во мне жажду познания, вызывал величайшее уважение к людям летной профессии за их самоотверженность, мужество, честность и преданность своему любимому делу. Как мне хотелось быть частичкой этого мира!
Но коротки были эти встречи… Иногда мы, внучата, собирались в Ленинграде у бабушки Маргариты (Маргариты Альвильевны Мютель) – папиной мамы. Особенно запомнились рождественские встречи с украшенной елочкой. Внучат было много. Все старались показать свои познания, способности. Бабушка запевала на немецком языке песенку о елочке, а мы, внучата, вторили ей своими голосишками.
На обед обязательно подавался вкуснейший борщ и черный хлеб с маслом. Это было так вкусно! Особенно еще потому, что у нас дома, кроме куриного бульона, иногда какого-нибудь супчика, белых батонов, конфет и молока, ничего не водилось.
Собор Святых Петра и Павла в Петергофе.
Мама всегда была на работе, а мы с сестрой еще не освоили эту премудрость. Впрочем, когда к нам приезжали гости, мама делала изумительно вкусные пельмени и пекла замечательные булочки. Так безмятежно и счастливо протекала наша жизнь в Петергофе. Казалось, что ничто не угрожало нам.
Старшая сестра Люся увлекалась балетом. Нам сшили настоящие балетные пачки, и мы часто в школе выступали на концертах. «Выступают балерины сестры Стрельцовы!» – так обычно объявляли наш номер. Я, конечно, не обладала необходимой грацией и изяществом, но, тем не менее, что-то изображала. Сохранилась даже фотография наша в балетных пачках на фоне фонтанов.
Учеба в школе мне давалась легко. Из года в год мне вручали похвальные грамоты. Еще не было войны. В апреле 1941 года на мой день рождения, как всегда, собрались родственники. Приехал в отпуск из города Бреста симпатичный молодой лейтенант Юра Бойе. Уже тревожно было на границе. Юра был ранен в приграничной перестрелке. Уезжая, предупредил нас о надвигающейся военной угрозе. Вечером, уходя, он особенно тепло и долго прощался с нами. Больше, к сожалению, мы его не видели. Он навсегда остался погребенным под обломками крепости…
Весной 1941 года, по окончании экзаменов за 4-й класс, нас торжественно приняли в пионеры. Мы по очереди выходили из шеренги и четко произносили слова пионерской клятвы, искренне веря в ее суть: «Я, юный пионер Союза Советских Социалистических Республик, перед лицом своих товарищей торжественно обещаю, что буду честно бороться за дело Ленина – Сталина, за победу коммунизма…» Все мы, юные пионеры, были горды своим новым званием. Начались каникулы.
Немецкие танки ворвались в город
22 июня рано утром мы, юные пионеры, собрались в поход вдоль побережья Финского залива. Весело и беспечно бродили мы, всматриваясь в очертания зданий на острове Кронштадт. Погода была хорошая, а отличная видимость позволяла нам хоть издали посмотреть на крепость морских рубежей. Въезд на остров был запрещен. Только по специальным пропускам с особым контролем на катерах осуществлялась связь с Большой землей.
Уставшие, но веселые мы возвращались домой. Нас несколько удивило мрачное настроение людей, идущих нам навстречу. Что-то резко изменилось в облике людей. И вдруг до нас донеслось ужасное слово «война». Люди собирались на улице у репродукторов. Говорил Молотов. Да, началась война. Гитлеровские войска вероломно напали на нашу страну. Уже бомбили наши города. Было больно, горько, обидно. Я заплакала. «И какая же мама родила Гитлера?» – задала я вопрос маме. А война, настоящая война – мы уже начали ее чувствовать. По вечерам, ровно в 23 часа, в небе появлялись немецкие бомбардировщики. Они летели бомбить Ленинград. По радио, иногда с опозданием, звучал взволнованный голос диктора: «Воздушная тревога! Воздушная тревога! Воздушная тревога!» И до ужаса противно завывала сирена. Потом к ней привыкли. А неунывающие мальчишки бегали, противно завывая, копируя сирену.
Напротив нашего дома выстроились танки. Военная суета… Нам даже удалось поймать настоящего шпиона. Я обратила внимание на человека в военной форме, который сидел среди кустарника на пенечке, что-то записывал, разглядывал в бинокль. Я собрала мальчишек, и мы, оставив дежурного, помчались в танковое училище, расположенное поблизости. Вскоре появились вооруженные танкисты. А наш подозрительный тип в это время направился в сторону Чертовой Горки, а там прямой путь в город. Танкисты осторожно направились за ним. На следующий день нас вызвали к командиру танкового училища. Перед строем танкистов командир благодарил нас за помощь, за проявленную бдительность. Как потом выяснилось, действительно, это был шпион.
Под гусеницами танков погибла наша общая любимица кошка Василиса…
Фронт приближался, было видно зарево от пожарищ. Старшеклассников мобилизовали на рытье противотанковых траншей под Горелово. Немецкие самолеты, пролетая над ними, сбрасывали листовки, а однажды что-то тяжелое упало в мешке. Оказывается, немцы сбросили с самолета человека, еврея по национальности. Гнев наполнял душу.
В начале сентября к нам в Петергоф на санитарной машине приехал отец, чтобы увезти нас в Ленинград и быть спокойным за нашу судьбу. Он должен был улететь в командировку в Мурманск. Но маму не отпустили с работы. По законам военного времени самовольный уход с рабочего места, особенно врача, сурово карался. Мы с сестрой, не желая оставлять мать одну в это опасное время, тоже отказались уезжать.
В больнице было много раненых красноармейцев. Мы были абсолютно уверены, что обязательно приедет какой-то транспорт и все раненые и медперсонал будут увезены в безопасное место. Иначе быть не могло.
Вечером мы с папой вышли на улицу. Стояли, прислушиваясь к шуму немецких самолетов, летящих бомбить Ленинград. С тревогой всматривались в зарево пожарищ, приближавшихся к Петергофу. Отец сказал: «Все равно победа будет за нами. А сейчас немцев заманивают». Рано утром мать наскоро упаковала самые необходимые вещи и отдала их отцу, чтобы он оставил их у своей мамы в Ленинграде. А мы с сестрой, стараясь успокоить взволнованного отца, еще шутили, что нам налегке будет легче убегать от немцев. Отец обнял нас, поцеловал и уехал…
Нас перевели на казарменное положение. Мы стали жить в больнице. Дверь нашей палаты выходила в палату с больными. Среди больных было много раненых молодых красноармейцев. Все было готово к эвакуации. Ждали приезда транспорта.
Вечерами регулярно продолжались налеты немецких самолетов на Ленинград. Фронт все ближе и ближе подходил к нам. В начале войны была введена карточная система выдачи продуктов населению, но продуктов в магазинах уже не было. Вместо сахара мы выкупили по карточкам 2 плитки шоколада, больше ничего нам не досталось. А мы все ждем, что за нами приедут и увезут в безопасное место. Ждем, а снаряды рвутся все ближе. В городе начались пожары. Рядом с больницей загорелся двухэтажный деревянный дом. Все полыхало ярким огнем. Охваченные пламенем, развевались на втором этаже тюлевые занавески на окнах. По-видимому, в комнате стояло пианино: слышался звон обрывающихся струн и шумный звук от падающих на клавиши картин со стен. Это было видно. Квартира была хорошо и красиво обставлена. Много картин висело на стенах, и вот все это поглощалось огненным вихрем. Звук горящего дома напоминал жарку пирожков в подсолнечном масле… Это был первый пожар, который я увидела так близко.
23 сентября утром в 8.30, во время нашего завтрака, вдруг заговорило молчавшее до сих пор радио. В последнее время даже сигнала воздушной тревоги не было слышно. Мы замерли, вслушиваясь в слова, звучавшие из динамика. Передавался ультиматум немецкого командования руководству города Петергофа, что, если в 9 часов утра город не будет сдан, то от него останется груда развалин. Маму в это время вызвали на операцию: больница жила по своим законам. Не хотелось верить в происходящее. Думали, что это провокация, и все еще теплилась надежда на эвакуацию… Только не плен. Мы молча смотрели на часы: стрелка медленно ползла к 9.00. На всякий случай мы стащили матрац с кровати на пол в угол, подальше от окна, уселись на него и решили съесть шоколад, чтобы он не достался немцам. Это была единственная наша ценная вещь. Мы с сестрой давились шоколадом: трудно было глотать, спазмы сжимали горло…
Ровно в 9 часов начался обстрел, и почти сразу послышался лязгающий шум. Взглянув в окно, мы увидели прямо у нас под окном серые махины немецких танков с белыми крестами на башнях. Все произошло стремительно. Вдруг распахнулась дверь, и двое гестаповцев в серых блестящих плащах со свастикой на рукавах и небольшими топориками в руках направились в палату, где лежали больные. Нас, сидящих в углу на полу, они просто не заметили.
Сестра в школе изучала немецкий язык. Она закричала им: «Там больница! Туда вход запрещен!» Они наконец увидели нас, двух девчонок, с лицами, измазанными шоколадом. Схватив табуретку, гестаповец швырнул ее в нас, но мы успели пригнуться, и она, ударившись о стену, разлетелась. Они прошли в палату… Все тревожились за судьбу раненых красноармейцев. Но все обошлось благополучно: врачам удалось выдать их за городских ребят, попавших под обстрел. Их документы успели спрятать. Был отдан приказ об освобождении нескольких палат. Немцы развертывали здесь свой госпиталь. Одновременно по городу был развешен приказ: жителям за 24 часа покинуть город. За невыполнение – смертная казнь. Радио громко вещало, повторяя приказ.
Вскоре вдоль центральной улицы города были установлены виселицы. Все это было как кошмарный сон. Но все же это был не сон… Днем жители с незатейливой поклажей, взяв на руки маленьких ребятишек, потянулись из города. Куда они шли? Что ждало их впереди? Нас, то есть тех, кто был в больнице, пока не трогали. Горел город, горел дворец… Уже наши военные корабли со стороны Финского залива в упор начали обстреливать Петергоф. А над городом на высоте купола церкви распласталось безжизненное тело молодого красноармейца. Он занял эту удобную «высоту» для обстрела. У него была только винтовка. Позолоченная оболочка купола в первые дни войны была снята, а железная арматура купола не могла быть для него защитой.
Петергофский дворец, 1945 г.
Три дня мы прожили в городе. На улице на виселицах покачивались тела жителей, не успевших вовремя покинуть город. В основном это были женщины и дети… Жуткая картина. А что предстоит нам? Никто ничего не знал. Врачи и сестры выполняли свою работу. Больных было много. Теперь все были расположены в одной палате. Лежали и на полу.
Вдруг немцы объявили: «Срочно подготовить всех к отъезду!» Куда? Зачем? Подъехали большие немецкие фургоны. Нас затолкали в них и повезли. Получилось так, что мы, мать, сестра и я, оказались в разных фургонах. Поехали. Через зарешеченное окошко изредка вижу виселицы и качающиеся на них тела.
Передвижение по дороге немецких фургонов по направлению к Ленинграду привлекло внимание наших летчиков, и они на бреющем полете принялись обстреливать эту колонну машин. Немцы, остановив машины, попрятались в кювет. А мы были закрыты в фургонах. Нам только оставалось ждать своей участи.
Больные стонали, срывали в беспамятстве свои повязки. Текла кровь. А самолеты все снижались и обстреливали машины. Несколько фургонов загорелось. Тревожила мысль о матери и сестре. Расстреляв свой боевой комплект, самолеты улетели. Оставив на дороге горящие фургоны с людьми, немцы повезли нас дальше. Оказалось, они везли нас ближе к Ленинграду, в Володарку, где решили оборудовать русскую больницу. А рядом под ее прикрытием поставить орудия, которые прямой наводкой могли обстреливать Ленинград.
Для больницы было выделено 2 здания: в одном разместили больных, в другом поселили медперсонал. Это было двухэтажное каменное здание, окрашенное в ярко-синий цвет. Всему медперсоналу выдавали по 25 граммов хлеба и тарелку похлебки в день на человека. А нас было трое! Мы делили этот маленький кусочек хлеба на 4 части. Четвертая – это аварийный запас. Больше у нас ничего не было. Очень хотелось есть. Зернышки семян акаций после тщательного разжевывания превращались в горькую кашицу, которой я и старалась заполнить пустоту в желудке… Ленинград был совсем недалеко. Видно было, как горели Бадаевские продовольственные склады. Черный-черный дым поднимался вверх. Иногда вечерами вдруг раздавались крики: «Ура-а-а-а!», винтовочные выстрелы. Затем – ответный минометный залп. Это наши моряки-десантники делали попытку высадиться на берег и освободить Володарку. Но силы были не равны. Очень быстро «ура…» замирало, стрельба прекращалась…
4 октября 1941 года стояла теплая солнечная погода. Как ни странно, было тихо. Открыв окно, я села на подоконник и смотрела на окрестные луга. Казалось, что нет войны. Война – это бред сумасшедшего. Но мирная тишина скоро была нарушена. Начался обстрел: это наша артиллерия стреляла по немецкой батарее, установленной около дома, в котором мы жили.
В соседней комнате находились врачи, пришедшие с ночного дежурства. Они крикнули нам, чтобы мы с сестрой скорее бежали вниз, в подвал. Все кругом содрогалось от рвущихся вблизи снарядов. Когда я спускалась по подвальной лестнице, в подвальное окно влетел снаряд и разворотил передо мной лестницу. Но сам снаряд не взорвался, только разрушил лестницу и часть подвальной стены. Меня засыпало кирпичами, завалило вход в подвал. Видимо, я потеряла сознание. Через некоторое время я очнулась, а в сознании пронеслась мысль: «И вот я умерла…» И опять потеряла сознание. Очнувшись вновь, вдруг ощутила, что могу пошевелить мизинчиком на правой ноге. «Значит, я жива». Трудно было дышать, пошевелиться. Меня плотно придавила каменная масса. И темнота…
Часа через 3–4 меня освободили из каменного плена. Сначала трудно было устоять на ногах, меня покачивало во все стороны, в голове все шумело и кружилось, тошнота подступала к горлу, плохо стала слышать. Но и на этот раз обошлось. Вернулся слух, прекратилось головокружение. Но так хотелось есть…
Мы слышали, как за стенкой в соседней комнате, где жили медработники, говорили, что кто-то ночью проникал в сарай и скрупулезно соскабливал мягкие части с тощих тел умерших вчера больных. А днем в поселке продавали пирожки с мясом. Кошек, собак, не говоря уже о других (съедобных) домашних животных, в поселке давно уже не было.
В Володарке еще до войны был Дом для престарелых людей. Конечно же о них забыли, и они никого уже не волновали. У них не было сил даже принести себе воду… Все они тихо угасли. В голоде, холоде, без воды и человеческого участия. Мать старалась не сообщать нам подобные вести, но мы знали.
Однажды молоденькие сестрички, освободившись после дежурства в больнице, пригласили нас с сестрой составить им компанию в поход за картошкой. Они несколько раз уже ходили на бывшие колхозные поля, где росла картошка. Мы с радостью согласились. Может быть, удастся найти хоть несколько картошин в земле много раз перекопанного колхозного поля.
Медленно брели мы к полю, а над головами пролетел самолет с красными звездочками на крыльях. Мы обрадовались, радостно замахали руками. Но в ответ послышалась пулеметная очередь. Для летчика мы были уже не свои. А потом самолет, описав небольшой круг, сбросил бомбы на дачные домики, в которых жили обреченные на голодную смерть люди.
Наконец добрались мы до колхозного поля. Всюду, словно тени, блуждали безликие люди и палочками ворошили землю. Мы с сестрой тоже включились в поиск. За целый день мы нашли 30–40 картофелин, величиной с грецкий орех. Мысленно мы уже вкушали эту картошечку! Мы совсем выбились из сил, но надо было еще пройти обратный путь. Только надежда на ужин помогала нам передвигать уставшие ноги. Но не тут-то было. К вечеру на поле появилась телега, запряженная крупной упитанной, ухоженной лошадью. Даже хвост ее был заплетен во множество косичек. А в телеге сидел здоровый, веселый, молодой немец с автоматом. Он бесцеремонно отбирал у всех эти несчастные маленькие сверточки с картошкой. Велико было у всех отчаяние. Голодные люди со слезами на глазах, с ненавистью смотрели на немца. А он, похохатывая, говорил: «Пусть Сталин вас накормит!» Горькие слезы обиды, горечи, унижения. Ох, как трудно было волочить свое уставшее тело в обратный путь! Да еще видеть, как догорают дачные дома, а бедные жители, обессиленные, чумазые, сидят возле своего сгоревшего жилища…
Дома еды не было никакой.
Немцы усиленно готовились к вступлению в Ленинград. По улицам Володарки уже ходил важный немецкий чин, назначенный комендантом города Ленинграда. Весь сияющий, отутюженный, сапоги начищены до блеска. На груди железный крест, в руках хлыст или нагайка. Он в нетерпении прохаживался, ожидая свое триумфальное шествие по Ленинграду.
У нас уже просто не было сил. Мы угасали от голода. Мама приняла решение, и мы в дождливый ноябрьский день, еле передвигая ноги, двинулись к эвакопункту. Грязь, ноги скользят. Мы падаем, собрав силы, пытаемся встать и опять падаем. Но все-таки поднимаемся и плетемся дальше. От чего и ближе к чему? Но хуже уже не может быть. Как потом нам рассказала мать, она все это время наготове держала шприц и ампулы с ядом, чтобы покончить с этим кошмаром. Но каждый раз, когда она уже собиралась оборвать себе и нам эту жизнь, вдруг возникала какая-то ниточка надежды.
…Плетемся мы, грязные, под хохот немецких солдат: «Русские свиньи!» Впереди видна уже толпа народа. Женщины, дети, мужчины. У всех измученный вид. Подъехала немецкая машина. Всем выдали по большому куску хлеба – 200 граммов. Мы не решались его есть. На какой срок он выдан? Губами всасывали крошечки с поверхности хлеба, вдыхали его запах, нежно поглядывая на него.
Начали подъезжать большие фургоны, и немцы стали бросать мужчин, детей и женщин в разные машины. Они вырывали из рук плачущих матерей детей, уверяя, что всех привезут в одно место. Мы втроем так крепко сцепились руками, что нас большим комом свалили в машину. С криками, плачем, проклятиями машины тронулись в путь. Куда опять движемся мы? Прибыли на железнодорожную станцию Волосово. Это еще Ленинградская область.
Что за ужас слышать крики, стоны, видеть горе плачущих, орущих, обезумевших матерей. Конечно, детей здесь не оказалось, так же как и мужчин. Дальше надо было грузиться в товарные вагоны, в которых опять куда-то повезут. Среди всего этого кошмара уловили объявление о том, что врачам необходимо явиться в комендатуру. Выбор: либо в товарный вагон – и опять путь в неведомое, либо остаться где-то в России, в русской больнице.
Началась эпидемия сыпного тифа, и немцы старались уберечь своих солдат от эпидемии. Всех заболевших беженцев отвозили на машинах в русские больницы. А там пусть русские врачи с этой эпидемией борятся. Это был хоть небольшой, но все-таки шанс остаться на своей земле.
Очень оперативно нас посадили в сани, и, сопровождаемые вооруженным немецким солдатом, мы опять двинулись в путь. Мы ехали в какую-то деревенскую больницу, куда немцы свозили заболевших беженцев. Полозья саней скрежетали по булыжной мостовой. Навстречу нам по дороге двигалось какое-то странное сооружение. Уступая дорогу, лошадь свернула на обочину, а сани застряли в снегу. Это «что-то» приблизилось к нам: человек 20–25 наших военнопленных были впряжены в огромную колымагу, срубленную из бревен и досок. Бревна заменяли полозья. А на бревнах из досок была сооружена клетка, в которой тоже стояли военнопленные. Грязные, оборванные, раненые, голодные. У некоторых не было обуви, ноги обмотаны тряпками. Эту клеть-колымагу очень трудно сдвинуть с места, тем более истощенным, голодным людям. Четверо русских полицейских плетками стегали обессилевших людей, они падали, скользили по мостовой. Наши сани прочно забуксовали в снегу. Колымага тоже забуксовала и остановилась напротив нас. Запомнились тоскливые глаза на изможденных, заросших щетиной лицах. Полицейские совсем озверели. Они бегали, кричали, ругались, били наотмашь нагайками пленных, чтобы они потащили эту колымагу. Молоденький пленный в шинели с оторванным рукавом никак не мог подняться на ноги, опираясь на раненую руку. Кровь проступала из-под грязной повязки, только глаза его с ненавистью смотрели на прыгающего рядом русского полицая. Взмах нагайки – и кровь брызнула из рассеченной обнаженной руки молодого человека. Но подняться у него уже не было сил. Взбешенный полицейский схватил автомат и в упор выпустил целую очередь в голову молодого человека. О, ужас! Голова его раскололась на части.
Звук автоматной очереди испугал нашу лошадь, и она понесла нас от этого ужасного места… Выехали из города. Кругом белые поля, лес, тишина. Как будто, нет войны. Но это не так. Немец с автоматом везет нас на встречу с новыми трудностями, опасностями. А в глазах у меня стояла эта страшная колымага и расколовшаяся голова молодого человека. Этого забыть нельзя.
Пока живы – копайте себе могилы
Заснеженные поля и леса. Наконец прибыли к месту назначения. Деревянное двухэтажное здание больницы. Нас обступили какие-то люди. Выделялась среди них полная властная женщина, пренебрежительно и брезгливо посматривавшая на нас. Она сходу изрекла: «Пока вы еще живы и можете двигаться, берите лом и лопаты и копайте себе могилы. На большее не рассчитывайте». Это была Пелагея Романовна – заведующая больницей. Но копать замершую землю у нас просто не было сил. Нас отвели в маленькую холодную комнатку с водяными подтеками на стенах. Бросили нам чехлы, набитые соломой, и какие-то одеяла…
Наутро мама отправилась на работу. Больница была переполнена тифозными больными. Сестра вынуждена была пойти работать санитаркой. Уходя на работу, сестра надевала на запястья рук сделанные из бинта браслеты, наполненные дустом. Вечером, придя с работы, она аккуратно снимала с этих браслетов серых вшей. Просто какое-то чудо, что мы не заболели. Маме и сестре начали выдавать скудный паек. А я рыскала по заснеженным полям в поисках пищи. Несколько мерзлых кочанов капусты были моей удачей. Капуста оттаяла, и мы засолили ее в бочке. К сожалению, потом бочка потекла и часть капусты испортилась. Еще я нашла полмешка костной рыбьей муки, которая использовалась для удобрения полей. Есть хотелось очень. Варево из этой муки, без каких-либо добавлений других продуктов, без соли и хлеба… Чудовищно! Но ели.
Вскоре освободилась большая комната, и мы из холодной темной комнатушки перебрались в нее. Вечерами жгли лучины, горели в плошках с какой-то жидкостью фитили из бинтов. Фронт был далеко, здесь стояла тишина. Надо было топить печь в комнате. Пилили в саду за больницей вымерзшие от морозов еще в Финскую войну 1939 года яблони. До чего же тяжело их пилить!
Больница занимала бывший дворянский особняк. По бокам основного здания были небольшие флигели. В одном была поликлиника, где велся прием больных, а в другом – баня. Вход в нашу комнату был со стороны бани. Местные жители имели свое хозяйство, скот, и голод не коснулся их. Мать была внимательным, знающим врачом и многих из них поставила на ноги. Иногда кто-нибудь в знак благодарности приносил картошку, молоко, яйца.
Однажды, еще зимой, мы проснулись от стука. Кто-то барабанил в окно: «Пожар!» Откинув с окна одеяло, увидели, что полыхает баня. Выхода нам через дверь уже не было. Сильный ветер яростно раздувал огонь. Забил набат. Люди помчались на лошади на пруд за водой. Огонь разгорался. Мы стояли у окна, готовые выпрыгнуть на улицу. Глядя в окно на бушевавший огонь, на березовые кресты, установленные на могилах немецких солдат, на темное звездное небо, подумала об отце: «Видел бы папа». Пожар удалось потушить. Спасло от возгорания крыши всего дома то, что ветер направлял языки огня в сторону от здания. На этот раз тоже обошлось.
Наступила весна 1942 года. Появилась крапива, разные травы, а вскоре – земляника лесная. Она спасла нас. Ходили в лес. Там, на лужайках, ее было очень много. Крупные, сладкие, такие красивые ягоды!
Изредка в лесу находили листовки. Их сбрасывали с наших самолетов. Но там, кроме общих призывов об уничтожении немцев и «Победа будет за нами!», никакой другой информации не было. Была полная изоляция от мира.
Познакомилась я с эстонским мальчиком по имени Энн. Мы были одногодки и быстро нашли общий язык. Мы шныряли с ним по лесу в поисках листовок, оружия. У нас был целый склад: желтые гранаты-лимонки, патроны, пистолет, сломанный автомат. Все это хранилось в лесу на дереве, в большом дупле. Иногда мы устраивали друг другу проверку на крепость и силу духа, выдержим ли мы тайну нашего склада, если нас поймают немцы и начнут пытать. С этой целью мы на костре нагревали стеклянную пробирку и быстро прижимали ее к руке испытуемого. Было больно, кожа на руке покрывалась волдырями и красными пятнами, но мы старались улыбаться и смотреть прямо на «мучителя». Мы были крепкие ребята.
Порой по дороге в лес мы проходили мимо немецких солдат. Они просили нас набрать для них ягод. Но мы даже дерзили им: «Что, партизан боитесь?» – и продолжали свой путь. Почему-то нас не задерживали. Наверное, просто везло. Не все немецкие солдаты были палачами.
За лето мы несколько окрепли. Помогли ягоды, грибы, крапива, щавель и другие дары природы. Надо было только не лениться. Но общая обстановка угнетала. Хотелось знать, что там, на фронте. Как там Ленинград держится? Москва? Где отец? Какова судьба наших родственников-ленинградцев?
Переезд из Рекково в совхоз Хатыницы
Отношения у мамы с заведующей Рекковской больницей Пелагеей Романовной были весьма напряженные, поэтому при первой же возможности мы переехали в совхоз Хатыницы, где располагалась небольшая больница. Главным врачом была Савина, раньше тоже работавшая в петергофской больнице. Они были хорошо знакомы. В наше распоряжение была предоставлена половина каменного домика: две небольшие комнаты, кухня и маленькая кладовка. Хлеб пекли сами жители в русской печке сгоревшего дома. Дом сгорел, а русская печка осталась и продолжала выполнять свои функции. Я тоже научилась печь хлеб. Тесто состояло из закваски, картофельных очистков и горсти муки.
Мать и сестра работали в больнице. Я летом пасла стадо коров и коз. Научилась доить коров. Сначала очень болели руки, но потом привыкла. Да и к коровам надо было уметь подойти, поласкать, поговорить. А не то махнет тебе по глазам хвостом, копытом ударит по ведру – и потекут молочные реки.
Целыми днями я бегала по полям, погоняя стадо. Освоила, осилила и научилась пахать землю. Иногда меня просили помочь кому-нибудь вспахать участок. Надо было и с лошадью найти общее понимание, управлять ею и одновременно крепко держать в руке плуг. Получалось. Я старалась внести свою лепту в наш довольно скромный пищевой рацион.
В больницу довольно часто со служебными проверками приезжал немецкий комендант города Волосово. Это был очень культурный, образованный, вежливый человек. Всегда, по возможности, сообщал матери о положении дел на фронтах и уверял, что скоро войска Красной Армии освободят нас.
Комендант был в дружеских отношениях с главным врачом больницы. Он часто привозил необходимые лекарства в больницу. Несколько раз он освобождал молодежь, арестованную русскими полицейскими. Однажды и моя сестра была арестована и с группой молодежи доставлена в комендатуру города Волосово. Взволнованная мать, взяв лошадь, помчалась в город на выручку. Комендант освободил всех.
В лесах района базировалась группа партизан. Через связных удавалось передать необходимые им медикаменты. А иногда кого-то привозили ночью, стучали в окно, мать уходила в больницу. Конечно же, все это держалось в строгой тайне. Я научилась не задавать вопросов.
В одном из зданий бывшего совхоза немцы оборудовали школу радистов для молодых немецких солдат. Это были совсем молоденькие ребята. Иногда, проходя мимо них, я напевала тихонько «Интернационал» или показывала наверх, говоря, что мой папа летает и бомбит немцев. Но это были в основном совсем еще мальчишки, молодые, беспечные. Они только добродушно улыбались. Но порой кто-то из местных жителей писал на меня доносы в комендатуру за дерзкое поведение. Выручал комендант. При встречах со мной он просил быть осторожнее.
Как-то днем я гнала вдоль дороги стадо коз. Было очень жарко. Увидев едущую по дороге машину, я согнала коз на обочину. Подъехав к нам, машина остановилась. Это была машина коменданта. Вместе с комендантом из машины вышел очень худой, высокого роста человек в длинной генеральской шинели. Он подошел ко мне и положил свои ладони мне на плечи. Ладони его были очень холодные. Мне было очень неприятно от прикосновения холодных, желтых, прокуренных пальцев. Сквозь круглые стекла очков на меня смотрели внимательные глаза. Вижу бегущую ко мне мать. Она испугалась, увидев незнакомого человека в немецкой шинели. Когда она, запыхавшись, подбежала к нам, он спросил: «Это ваша дочь? Воспитывайте ее в русском духе!» Затем согнул свое длинное туловище, влез в машину, и они поехали с комендантом дальше.
Оказывается, это был бывший советский генерал Власов, который сдал в плен свою армию. Потом он организовал Русскую освободительную армию из пленных, русских полицаев и всяких других людей, потерявших голову в страшном хаосе войны. Многие из русских полицаев очень жестоко относились к местным жителям, и все старались избегать встреч с ними. Вот такая у меня состоялась историческая встреча…
Я очень много читала – все, что только попадалось под руку. Очень тосковала по учебе. Маму это, видно, тоже тревожило, и она, услышав об открытии школы в деревне Ястребино, решила меня туда отправить. Деревня Ястребино находилась километрах в 15 от нашего местожительства. В середине января 1944 года мать, взяв лошадь в больнице, повезла меня в школу. По хорошей зимней дороге лошадь довольно быстро нас туда доставила. Мать заранее договорилась с какими-то стариками, соответственно заплатив им за то, чтобы они предоставили мне кров и трехразовое питание. На прощание мама помахала мне рукой, и лошадь умчала ее домой. Старики оказались очень неприветливой парой. Дело было к вечеру, и я получила стакан кипятка и кусок хлеба. Кровать мне выделили. Утром мне опять дали стакан кипятка с куском хлеба. Я отправилась в школу.
Школа помещалась в доме, где в большой комнате собирались ребята всех возрастов. Учитель разговаривал с ними, читал книжки вслух. Деревенские ребятишки хорошо знали друг друга, а на меня поглядывали весьма недружелюбно. И притом они все время что-то ели. Вернувшись в дом из школы, я получила на обед 2 холодные картофелины в мундире, соль, хлеб и стакан кипятка. …А в доме так аппетитно пахло мясными щами. Если бы не этот запах! Так продолжалось дня три. В школе было тоскливо. Я решила бежать домой. Собрав свои немудреные пожитки в рюкзак, поблагодарив хозяев за гостеприимство, я вышла на большую дорогу, которая и должна была привести меня к дому. Кругом лес, тишина, и никого нет в округе. Сгущались сумерки. Я бодро зашагала по дороге к дому.
Неожиданно мое одиночество и тишина были нарушены шумом двигающихся по дороге тяжелых машин. Я сошла на обочину дороги. А машины все шли и шли. Тяжелые большие немецкие фургоны, крытые брезентом. Ехали они со стороны Ленинградского фронта на запад. На одной машине было неплотно закреплено брезентовое полотнище. От встречного напора ветра полотнище трепыхалось, и я увидела, что в фургоне лежат тела убитых солдат. Я стояла на обочине, взглядом провожая эту тревожную процессию. Немцам, сопровождавшим этот эшелон, было не до меня. Иначе что им стоило пустить автоматную очередь в одиноко стоявшую фигуру! Видимо, было не до того. Я поняла, что началось наступление наших войск на Ленинградском фронте. И на первых порах фашисты еще успевали выво зить тела своих погибших солдат.
Лишь поздно вечером добралась я до дома, чем очень удивила мать и сестру. На следующий день появились вооруженные немецкие солдаты и приказали нам срочно собираться в дорогу. Куда? Утром 29 января 1944 года за нами приехал на санях вооруженный немец. С ним ехала его жена, молодая русская женщина. Покидав в сани кое-какие необходимые вещички, мы сели в сани и тронулись в путь. Выехали на большую дорогу и вписались в поток повозок, машин, пеших людей. Разбитая дорога шла на Нарву.
…Крик, шум. Людской поток двигался медленно. Часто раздавался командный крик, и все разом прижимались к обочине, освобождая дорогу танкам, машинам, орудиям. Немцы отступали! Ура! А куда же мы движемся? И зачем? Наша задача – выбраться любой ценой из этого людского потока. Ночь провели в санях под открытым небом, зарывшись в сено. Хорошо, что не было сильного мороза. С утра нас вновь втиснули в этот движущийся поток. Часто звучали автоматные очереди. Это немцы очень спешили и расчищали себе дорогу среди людского потока. Они торопились на запад! Танки порой сходу наезжали на людей. Кровь, крики, стоны. Кровавое месиво.
Все чаще на этот движущийся поток людей и техники налетали наши самолеты, сбрасывали бомбы и стреляли из всех своих орудий. Дорога превратилась в сплошные воронки. Объезжали в обход, а поля вокруг были заминированы. Но нам и на этот раз не суждено было погибнуть в этом водовороте. Нас впереди ждали новые испытания. Вторую ночь, 30 января, конвоируемый обоз остановился недалеко от города Кингисеппа, в бывшем военном городке Каскаловка. Мы посматривали по сторонам, надеясь вырваться из этого оцепления. Ночью на нас вдруг обрушился шквал грохота и огня. Все рушилось, горело. Началась паника. Это стреляли «Катюши».
Наша персональная охрана побежала куда-то прятаться. Воспользовавшись всеобщей паникой, под грохот разрывающихся снарядов, захватив маленький узелок с документами и какой-то мелочью, мы спрятались в кустах. Потихонечку стали пробираться по снегу в направлении на город Кингисепп.
В Кингисеппе городская больница располагалась где-то на окраине. Вот туда мы и решили направиться. Когда мы наконец добрались до города, то увидели, что немецкие солдаты бегают с зажженными факелами и поджигают дома, Город горел. На нас никто не обращал внимания. Кроме бегающих немцев, никого ночью на улицах не было видно. Хорошо, что город небольшой. Вскоре мы очутились около кладбища, напротив которого стояли два двухэтажных каменных здания. Это и была городская больница. Погони за нами не было. Кто-то из местных жителей, пригласил нас укрыться от продолжавшегося обстрела в подвале больницы. Мы с благодарностью приняли приглашение и погрузились в теплую темноту подвального помещения. По звуку приглушенных голосов чувствовалось присутствие людей. Нам указали свободное место, и мы залезли в отсек, наполненный картошкой. Растянувшись в тепле, вздохнули с облегчением, почувствовав себя в безопасности. Вырвались! На какое-то время прекратился обстрел. Воцарилась тишина. Слышалось дыхание людей, тихий разговор, чей-то надрывный кашель. Мы не верили своему счастью. И правильно делали…
Вдруг от резкого удара дверь в подвал распахнулась. С фонариком в руке на пороге стоял, пошатываясь, пьяный немецкий офицер с гранатой в руках. Его сопровождал солдат с автоматом. Освещая лучом фонарика людей, лежащих на картошке, офицер презрительно смеялся. Да, он смеялся, подбрасывая в руках гранату: «Вот она, ваша жизнь!» – повторял он на русском языке, явно глумясь над нами. Ну и что же теперь? С таким трудом удалось убежать из арестантского эшелона, от охраны, а теперь вот этот пьяный немецкий офицер с гранатой хочет завершить наши мучения. «Неужели это конец?» – подумалось мне. Но в это время в подвал прибежал еще один немец. Он был очень возбужден. И что-то сказал пьяному офицеру. «Я еще вернусь. Помните, граната все равно будет вашей», – уходя пообещал он. Немцы закрыли двери подвала на засов, чтобы никто не смог выбраться из подземного заточения. Вновь начался сильный обстрел. Через маленькие подвальные окна было видно, как озаряется все на улице от взрывов. Опять смерч грохота и огня. В любой момент эта лавина огня может накрыть наше убежище. Так прошла ночь. В ожидании чего? Чуда? К рассвету установилась тишина. Что бы это значило? Все молча прислушивались. Ничто не нарушало тишины. И тогда решили сообща постараться открыть дверь, ведущую на улицу. Под общими усилиями дверь поддалась. Засов соскочил, и мы вместе с дверью вывалились на улицу.
Красная звездочка. Встреча с отцом
Яркое солнце, сверкающий белый снег ослепили нас. Ведь больше суток все просидели в темноте. Мать решила пойти в больницу, выяснить состояние больных, которые там находились. Я пошла с ней.
Окруженное соснами здание больницы расположилось на высоком берегу реки Луги. Тишина, ослепительное солнце, золотистые стволы сосен. Белый снег, сверкающий на солнце всеми цветами радуги. Чистый воздух. Красотища! Снега было очень много. Мы шли, оглядываясь по сторонам, по тропинке к зданию больницы. Мама шла впереди, а я прикрывала тыл. Вдруг тишину нарушил ее крик. К ней приближались одетые в белые маскировочные халаты вооруженные солдаты. «Опять попались», – подумала я и помчалась на помощь матери. Она все продолжала кричать. До меня наконец дошло, что она кричит: «Красная звездочка! Красная звездочка!» У одного из военных съехал капюшон, а на шапке – красная звездочка! Это были наши красноармейцы.
Так 1 февраля 1944 года закончилось наше 861-дневное пребывание в немецком плену. Еще слышались отдельные автоматные очереди. На одной из сосен обнаружили немецкого снайпера. Он еще не успел открыть огонь, как был сам сражен пулей нашего красноармейца.
Маму назначили главным врачом городской больницы. Нас поселили в доме, расположенном неподалеку от больницы. Немцев удалось выбить из города. Но под Нарвой они надежно укрепились, и еще долгие полгода там шли упорные кровопролитные бои.
Во всех уцелевших домах города располагались наши бойцы. Мы расспрашивали их обо всем: и как дела на фронтах, и как держатся Ленинград, Москва. Как связаться и с кем, чтобы найти своих родственников… Вопросов было очень много. Хотелось знать, что произошло за этот долгий отрезок времени – 861 день. Они сочувствовали нам.
Поздним вечером 7 февраля кто-то постучал в окно. Подойдя к окну, я вдруг услышала голос моего дорогого папки: «Доктор Стрельцова здесь живет?» Это был не сон. Просто непостижимо, как в такой короткий срок он смог отыскать нас в этом огромном людском потоке. «А где моя маленькая девочка? Я ей баночку сгущенного молочка привез», – говорит в это время отец. А я стою перед ним и не могу еще поверить, что это он, он, мой любимый отец! Всю ночь просидели мы, тесно прижавшись друг к другу, вспоминая пережитое. Ведь просто чудо, что после всех тягот и невзгод, выпавших на нашу и его долю, мы все четверо живы и здоровы и все вместе! В последний раз мы видели папу в середине сентября 1941 года в Петергофе, когда он хотел забрать нас в Ленинград.
А папа должен был в это время лететь в командировку в район Мурманска. Самолет, на котором он летел, был подбит.
…Под самолетом плещутся волны Белого моря. Самолет теряет высоту…
Совершенно случайно заметили маленький островок. Только благодаря мастерству летчика, подбитый самолет дотянул до островка и все остались живы. Но рация была разбита, радиосвязь восстановить не удалось. Несколько дней прожили на этом островке. Спасли ягоды и грибы. И совершенно случайно их обнаружили рыбаки. С большими трудностями удалось экипажу добраться до Мурманска. А мать отца уже получила известие о том, что он пропал без вести. Да и все семьи членов экипажа получили эти печальные сообщения. Велико было счастье матери, увидевшей своего сына живым и здоровым. Когда отец добрался до Москвы, там шла полным ходом эвакуация Института усовершенствования врачей и 2-го медицинского института в Омск. В течение двух месяцев отец читал лекции и проводил практические занятия со студентами в Омске. Но больше оставаться в тылу он не мог, чувствовал, что в это трудное для страны время не имеет на это морального права. Он возвратился в Москву. Часто вылетал в авиационные полки, инспектируя состояние летчиков, условия их отдыха, питания. Анализировал ранения летчиков, определяя, таким образом, уязвимые места рабочего места летчика в самолете. По его рекомендациям сиденье летчика было усилено броней. Его очень тревожила наша судьба. Всю войну он каким-то образом, через партизан знал наше местонахождение. Сразу же после успешного наступления наших войск на Ленинградском фронте он на санитарной машине помчался разыскивать нас. Он верил, что найдет нас. Приехав в Хатыницы, узнал, что нас арестовали и погнали в общем потоке отступающих войск по дороге на запад. Местные жители, знавшие нас, уверяли его, что мы обязательно убежим, вырвемся из-под ареста и любыми путями останемся в России. Так он ехал по разбитой дороге, забитой брошенной техникой, телами убитых людей. Выходил из машины и всматривался в лица убитых. Он искал нас. Его охватывало отчаяние, но он продолжал свой путь. Дорога привела его в Кингисепп. Еще догорали дома… Он думал, удастся ли нам зацепиться в Кингисеппе или нас погонят все дальше и дальше? Кингисепп был последней надеждой. Дальше ехать было нельзя: там шли упорные бои. Он искал больницу как наше последнее прибежище. Что-то вело его туда. Опять судьба. И вот мы вместе. Отец не скрывал своих слез…
От него мы узнали печальные вести: на Ленинградском фронте погибли два его брата, Игорь и Борис, а третий брат, Сергей, вернулся с фронта инвалидом. Осенью 1941 года в Ленинграде умерли от дистрофии мой дедушка Владимир Михайлович, муж бабушки Маргариты и муж сестры отца. Бабушка Маргарита была эвакуирована в Омск. Много горя и бед принесла война нашей семье и всему народу. Никого не обошла она. Всем хватило от нее лиха.
Заканчивалась командировка. Отцу надо было возвращаться в Москву. Как не хотелось нам расставаться с ним! Но теперь, а это самое главное, мы знали, что он жив! Наши координаты ему известны. И как подать ему весточку о себе, мы тоже знали.
Новая жизнь. Победа!
Надо было решать вопросы жизненного устройства. Но все это казалось такой мелочью… После отъезда отца нас переселили в небольшой деревянный домик с двумя комнатами, с печкой и кухней. Был там и небольшой огородик. Все это случилось, конечно, благодаря папиным хлопотам. На душе было радостно и светло. Только омрачали новости о двух убитых на фронте братьях отца, умерших от голода в Ленинграде дедушке и многих родственниках.
Встреча с отцом, да еще такая неожиданная, придала нам сил, бодрости и уверенности, что в конце концов кончатся наши злоключения. Война продолжалась. Шли упорные бои под Нарвой. Грохот канонады еще доносился до нас, и бомбили нас теперь уже немецкие самолеты.
Началась новая жизнь. Школа! Я истосковалась по учебе. Так много надо было наверстать! 861 день оккупации – это суровая, жестокая школа жизни. Она научила меня ценить мужество, смелость, честность, доброту, сострадание, желание прийти на помощь. Она научила меня верить в свои силы. Сестра поступила работать секретарем в горисполком. Я мечтала об учебе. Но школы пока еще не было. Все было разрушено.
Вскоре в городе появились две молоденькие учительницы: по математике и литературе. Они ходили по городу, выясняя, сколько же ребят школьного возраста осталось в городе. В первое время наша школа располагалась в полуразрушенном здании: сквозь его крышу было видно небо. Пола тоже не было – прыгали по балкам. Всем ученикам на завтрак выдавали по 2 столовые ложки сахарного песка и по булочке. Жить становилось интереснее и веселее. Ускоренными темпами восстанавливали школу, город.
Меня определили учиться в 5-й класс, так как до войны я окончила 4 класса. Жалко было потерянных для учебы двух лет! Все преподаватели с большим вниманием, терпением, любовью и уважением относились к нам, ребятам, познавшим все тяготы войны, привыкшим держать в своих руках лопаты, топоры, пилы, косы. Да и позабыты были школьные знания в грохоте военных лет.
За эти военные годы я очень много читала, и это помогало в учебе. Молодые учительницы: Нина Васильевна – по математике и Нина Максимовна – по литературе часто беседовали со мной, задавали много дополнительных заданий. В результате, прозанимавшись в 5-м классе пару недель, после проведенных контрольных работ я была переведена в 6-й класс. Я много занималась. Мне хотелось оправдать доверие молодых учительниц и не подвести их. Освобожденная энергия рвалась к делу.
Мы организовали дежурства в госпитале: крутили бинты после стирки, устраивали небольшие выступления художественной самодеятельности, по просьбе раненых писали письма их родным домой. Особенно тяжело и страшно было посещать палаты, где лежали обожженные танкисты и летчики. Их тела подвешивали в самых странных позах. Воздух в этих палатах был очень тяжелым. Порой ужас охватывал нас, но мы старались держаться.
Петергофский дворец.
Однажды меня провели в палату и оставили одну. Здесь лежал один тяжелораненый разведчик. Живого места не было на нем. Какие-то клокочущие звуки доносились из-под повязок. И только его глаза смотрели на меня. Мне нельзя было показать ему своего отчаяния при виде его страданий. Стараясь отвлечь его от боли, стала рассказывать ему о весенней погоде, о солнце, небе, щебетании птиц, как мы благодарны бойцам за наше освобождение. Какое-то стихотворение пришло на память. Говорю, а сама слежу за выражением его глаз.
Сначала в них была только боль и тоска. Но потихонечку взгляд его глаз стал более внимательным. Это воодушевило меня. Рассказала ему о нашей школе, что скоро закончат ее ремонт и мы будем заниматься в нормальных условиях. Не придется прыгать по балкам и смотреть через крышу на небо… Даже какой-то огонек зажегся в его глазах. Пожелав ему скорейшего выздоровления, я вышла из палаты. В другие палаты в этот день я просто не могла идти.
Много энергии накопилось за эти годы, и так много хотелось сделать. Мы организовали кружки самодеятельности, физкультуры, строили модели самолетов. В городе восстановили здание Дома культуры. Как было интересно вновь смотреть кинофильмы, концерты приезжающих артистов. Ведь мы были лишены всего. А теперь иногда мы даже сами выступали со своей самодеятельностью перед жителями города. Город все еще изредка бомбили.
Молодежь вовлекали в отряды по борьбе со спекулянтами, дезертирами и прочими подозрительными субъектами. Мы с сестрой были активными участниками вечерних рейдов по городу.
Однажды вечером мы шли из милиции с очередного совещания. В городе после 22 часов ходить было запрещено – комендантский час. Но у нас были пропуска. Решив сократить путь к дому, мы прошли мимо часового погранчасти. Мы шли уверенно. Ведь у нас были пропуска. А до дома оставалось метров 100… Но раздался резкий окрик часового: «Руки вверх!» – и молоденький пограничник направил на нас свой автомат. Мы дерзко ему ответили, что даже перед фашистами не поднимали руки, а здесь мы на законном основании проходим: у нас есть пропуска. Пограничник небрежно взял наши пропуска и, тыкая дулом автомата нам в спины, загнал нас в помещение бани и запер. Мы начали шуметь, требовали вызвать командира, но постовой не обращал внимания на наши крики. Дом наш был рядом! Становилось холодно. Чтобы согреться, мы всю ночь проскакали в этой холодной бане.
С рассветом мы вновь начали стучать в дверь и требовать своего освобождения. Часов в 7 утра из палатки вышел молоденький командир погранзаставы и направился к умывальнику. Шум и наши крики привлекли его внимание. Выслушав наши объяснения и доклад часового, он позвонил в милицию, вернул нам пропуска, извинился и выпустил нас на свободу. Больше мы не верили вседозволенности пропусков и ходили домой по другим тропинкам, обходя часовых.
С появлением в школе военрука Виктора Ивановича у нас была оранизована стрелковая секция. Мы научились метко стрелять из винтовки. Начали готовить различные гимнастические выступления. Виктор Иванович раздобыл где-то несколько пар лыж – старых, ободранных. Но мы были так рады им! Палки соорудили сами. Закрепив резинками лыжи на валенках, мы проложили свою лыжню в городе и начали готовиться к соревнованиям. Конечно же не было у нас ни ботинок, ни костюмов, ни креплений на лыжи. Не было и мази для лыж. Мы заменяли ее огарком свечи. Начали готовиться к областным лыжным соревнованиям. Ободренная своими успехами, наша команда отправилась в Ленинград, в Кавголово, где всегда проходили областные лыжные соревнования.
Увидев своих соперников, мы несколько приуныли: у них были новые лыжи, палки, ботинки, крепления, костюмы и различные лыжные мази. …А у нас на всех один огарочек свечи! На общем фоне мы, конечно, очень сильно выделялись своей экипировкой. Но мы не сошли с дистанции! Хотя порой так хотелось просто плюхнуться в рыхлый снег и больше не двигаться! Только усилием воли продолжали двигать ногами. Никто не поддался малодушию и не сошел с дистанции. По результатам мы даже вошли в первую десятку. Потом у нас появились нормальные лыжи и палки, и мы довольно успешно выступали на соревнованиях, принимали участие также и в областных легкоатлетических соревнованиях в Ленинграде.
Одно время директором нашей школы была изумительно красивая, сильная женщина Екатерина Николаевна Мосина. Во время войны она была в партизанском отряде и принимала активное участие в боевых операциях. Мы ее очень любили. Она с большим уважением относилась к нам, стараясь различными мероприятиями разнообразить нашу жизнь. А тем временем я усиленно занималась. Что бы я ни делала: пилила дрова, копала землю под грядки, просто шла по дороге – иногда вслух или мысленно повторяла вновь прочитанное. Успехи в школе были хорошими. В итоге на педсовете было принято решение о переводе меня в 7-й класс досрочно. Там решили, что в 7-м классе будут экзамены за 5-7-й классы, и, что если я выдержу эти экзамены успешно, дальше путь будет открыт.
Надо было не подвести учителей и оправдать их доверие. Правда, случались со мной иногда на уроках казусы. Я была уверена, что самое важное – это когда ты можешь, поняв суть дела, объяснить (предмет) своими словами. И вот на уроке геометрии начала доказывать теорему своими словами. Я ее хорошо усвоила и уверенно рассказывала, не понимая, почему учительница так странно смотрит на меня. Но все вскоре встало на свои места. Приближалась весна, а с ней – очень тревожная и ответственная для меня пора экзаменов. Ведь мне предстояло сдавать экзамены за 5, 6 и 7-й классы. Надо было все выдержать.
Весело и дружно прошел Первомайский праздник 1945 года. Заканчивалась война – эта жестокая бойня. Но еще шли упорные бои за Берлин, еще стреляли пушки, гибли люди. Но уже окрепло чувство уверенности в Победе. Все ждали окончания войны.
Ранним утром 9 мая, когда мы с мамой еще спали, кто-то громко постучал к нам в окно. Мгновенно соскочив с кровати, я подбежала к окну, а за окном стоит мой одноклассник Миша Лисицын. Он весь такой сияющий, радостный машет руками, прыгает и только кричит: «Победа! Победа! Победа! Войне конец!» Быстро одевшись, я с веселыми криками выбегаю на улицу. Еще рано. Только 6.30 утра, но от дома к дому бегут радостные люди, чтобы сообщить как можно скорее эту долгожданную весть. Победа! Все больше и больше народа на улице. Включили радио на полную громкость. Разносятся звуки торжественных маршей. Народ ликует. Обнимаются, целуются. Радость переполняет всех, делает людей единой, дружной семьей. Звучат музыка, песни, смех. В едином порыве все жители города вышли на улицу. До позднего вечера не умолкали музыка, песни. Мир! Теперь при виде почтальона сердце не должно бешено биться от тревоги. Кто уцелел, тот уцелел! И больше не ранит, не убьет пуля фашиста твоих друзей, близких. Конец войне! Германия капитулировала! УРА!!!
С отличным настроением легче и готовиться к экзаменам. Экзамены выдержала на «5». Только по физике получила «4». Впереди 8-й класс! Иногда кто-нибудь, получив пропуск, ездил на поезде в Ленинград. Паровоз был тягловой силой поезда. Однажды я попросила привезти мне пирожное из Ленинграда. И вот в руках у меня ленинградская «нордовская» трубочка с кремом! Какое это было наслаждение! Хрустящая корочка, бархатистый сладкий крем! Эта трубочка стала для меня символом Ленинграда.
Неожиданно маме с оказией из Ленинграда передали небольшой сверточек. Мы смотрели на него, но не спешили распаковывать. Что-то давно забытое напоминал он. Да это же был один из сверточков, который мама, наскоро собрав, передала отцу перед его отъездом в Мурманск в начале войны. К сверточку прилагалось письмо. Из него мы узнали, что этот сверточек отец передал маминой племяннице Елене Николаевне Царевой. Она работала старшей медицинской сестрой в госпитале, где отец ее случайно встретил, возвращаясь от нас из Петергофа.
Елена Николаевна – Неночка – как любя все мы ее называли, была обаятельной молодой женщиной. Она часто приезжала к нам в Петергоф с мужем и сыном. У нее был дивный нежный голос, и мы очень любили слушать ее задушевные лирические песни и оперные арии. Муж ее хорошо рисовал и преподавал в школе. В самом начале войны его мобилизовали в армию. Но вскоре пришла на него похоронка. Погиб в боях на Ленинградском фронте. Неночка работала в госпитале старшей медицинской сестрой. Когда началась эвакуация предприятий, институтов и школ, стараясь уберечь сына, она отправила его в глубокий тыл. Сама же оставалась на боевом посту в госпитале. Работы было очень много. Днем и ночью привозили раненых. В начале 1942 года она родила мальчугана. Но сохранить жизнь малышу не удалось. Это маленькое беспомощное существо не смогло вынести весь ужас блокадного Ленинграда. Много душевных мук пришлось пережить милой Неночке – гибель мужа и ребенка. Все время беспокоила судьба сына. Иногда ей удавалось выбраться из госпиталя и с большими трудностями добраться до дома. А дома ее ждала холодная темная комната с забитыми фанерой окнами.
Каждый раз, бывая дома, она бережно перекладывала сверток с нашими вещами в более надежное, как ей казалось, место. Ведь могла же она выменять эти вещи хотя бы на буханку хлеба. Все-таки подспорье в это голодное время. А у нее даже мысли такой не появлялось. Она считала, что, сохраняя наши вещички, она дает нам шанс на спасение, оберегая от смертельных угроз, подстерегающих в круговороте войны. В этом она была уверена. А вот как она сама осталась жива, можно было просто назвать чудом. Ее поддерживала сила духа и сознание, что надо выжить ради сына. Теперь она одна отвечает за его воспитание и жизнь.
Все хорошо, что хорошо кончается. После снятия блокады вернулся в Ленинград повзрослевший сын. Вскоре она узнала, что и мы все живы. Жизнь продолжается. При первой же возможности милая Неночка передала сохраненный ею сверточек с нашими вещичками. В нем оказались оранжевые фетровые валеночки, которые купила мне мама перед войной, и еще что-то. На голенище одного валеночка голодные крысы прогрызли небольшое аккуратное овальное отверстие. В этих валенках я еще несколько зим с удовольствием протопала в Кингисеппе. Надевая их, всегда вспоминала милую Неночку.
Уже прошло много, много лет. Давно ее нет в живых, а память свято хранит ее нежный голос, ее доброту. Я всегда с душевной теплотой вспоминаю о ней. Ее вера оберегала нас от гибели на протяжении всех военных лет.
Комендант реки Луги, или Сметанная голова
В Кингисеппе было голодно. Мама купила дойную козу Аську с большими рогами. Она давала в день до 4 литров вкусного молока. Ухаживать за козой, доить, обеспечивать ее кормом на зиму входило в мои обязанности. Рядом со школой протекала река Луга. Правый ее берег был высокий, поросший деревьями и кустарником, а левый – пологий с живописными лужайками. Течение реки было сильное, вода прохладная, освежающая.
Летом почти все свободное от хозяйственных дел время мы, подростки, конечно, проводили на воде. На реке верховодили хулиганистые ребята. Знакомство мое с ними состоялось в воде. Они окружили меня и, стараясь вдоволь «накормить огурчиками», погружали меня с головой в воду. Я же, чувствуя, что из их плотного окружения мне не вырваться, спокойно, без суеты и крика, погружалась в воду, предварительно набрав в легкие воздух. Мальчишки с удивлением начали посматривать на меня. У них пропал интерес «кормить меня огурчиками». Вскоре мы стали друзьями. Так постепенно я завоевала их уважение и получила «звание» – «Комендант реки Луги» и прозвище Сметанная голова (за белые волосы, которые выглядели, как сметанная шапка, когда я плавала в реке). Я приносила на речку интересные книги, читала им вслух. Вместе устраивали различные забавы на воде. А тем временем значительно увеличилось мое козлиное стадо. Коза Аська родила еще двух прелестных козочек. Они всюду сопровождали меня, даже входили за мной в воду и плыли рядом.
Иногда мы с мальчишками играли в футбол. Я вставала в ворота и отбивала мячи. Но интереснее всего было забираться по уцелевшим ступенькам сгоревшего 4-этажного каменного дома и запускать с высоты модели самолетов, планеров, которые мы сами же и мастерили. Однажды мальчишки раздобыли где-то лодки, сказав мне, что договорились с местными рыбаками.
Мы устроили гонки на лодках. В разгаре «морского боя» вдруг появились разгневанные рыбаки. Мальчишки, чувствуя свою вину, попрыгали с лодок и исчезли в кустах. А я, с чистой совестью, оказалась в руках весьма суровых рыбаков. Повели меня суровые рыбаки в милицию, но по дороге отпустили. Как потом оказалось, мальчишки просто «взяли» лодки во временное пользование. Больше этого не повторялось.
Летом нас, человек 10 из школы отправили в военно-спортивный лагерь. Распорядок дня был суровый. Еда состояла из сваренной на воде «хряпы» – листьев свеклы, а на второе – лапша или пшенная каша. Конечно же без масла.
Целый день нас учили строевой ходьбе с винтовкой, которая оттягивала плечо, и к вечеру оно болело. Мы бегали, прыгали и вверх, и вниз, и в длину. Зачем-то нас заставляли лазать на деревья. Обуви не было. Ходили босиком. От лазания на деревья все ноги были расцарапаны. Трудно было стоять в строю по стойке «смирно», когда мухи ползали по кровоточащим ногам. Хотелось есть. Недалеко было колхозное поле, и мы по очереди вечерами бегали за картошкой. До чего же вкусна картошка с солью, с дымком! А в строю пели:
Здравствуй, милая картошка!
Низко бьем тебе челом.
Даже дальняя дорожка
Нам с тобою нипочем!
…Этот лагерь все покидали с радостью. Начался новый учебный год. Я теперь уже совершенно законно учусь в 8-м классе, без всяких условностей. Вместе с одноклассниками мы порой проказничали, а иногда даже срывали уроки. Особенно часто убегали с уроков немецкого языка. Просто не могли слышать немецкую речь.
Однажды весной в классе разгорелся жаркий спор о смелости. Кто-то из мальчишек презрительно отозвался о девчонках, назвав всех трусихами. Тогда мы, девчонки, предложили проверить, кто на самом деле трус. В это время на реке Луге шел ледоход. Предложили проплыть среди льдин до середины реки. Несколько мальчишек сходу прыгнули в воду и, маневрируя между льдинами, выполнили необходимые условия. Наш заплыв девчат был назначен на следующий день. …Дул холодный весенний ветер, но солнышко пригревало и как бы подбадривало нас. На большой переменке все одноклассники высыпали на берег реки. Мы, трое девчат, быстро скинув одежду, смело бросились в обжигающую воду. Быстрое течение относило в сторону. Особенно опасны были тоненькие льдинки. Они, как бритвы, резали кожу. Мы достойно выдержали испытание. Кто-то, видимо, доложил учителям о наших проделках, и, когда мы, борясь с течением, плыли к середине реки, они бегали по мосту, отчаянно жестикулируя, требуя немедленно прекратить это безобразие. Прозвенел звонок на урок.
Наскоро натянув на мокрые купальники одежду, мы помчались в класс. У нас был урок физики. Строгий учитель Яков Федорович вызвал меня к доске. Отвечаю на вопросы, а с меня капает вода. Платье все промокло. Он не ругался. Только глаза его смотрели на меня с укором. На очередной переменке мы выбежали на улицу и на весеннем солнцепеке старались просушить свои одеяния. Но все обошлось. Никто не заболел…
В школе был хороший, дружный коллектив. Мы выпускали стенгазету, занимались с ребятами из младших классов. Встал вопрос об организации комсомольской ячейки. Только 3 человека из нашего класса были рекомендованы для вступления в комсомол: Люда Палаткина, Саша Капустин и я. Мы были горды этим высоким доверием. Как мы волновались! Устав комсомола знали наизусть. Нас принимали в горкоме партии. Там собрались представители городской власти, директор школы, военные командиры. Обстановка подчеркивала значимость происходящего.
Мы очень волновались. Вопросы задавали в основном военные. Но мы все выдержали и были очень горды этим. Номер моего комсомольского билета 20531491 запомнился навсегда. Нас принимали в комсомол накануне праздника 1 Мая. Мне сразу же дали поручение – ночное дежурство в городском комитете комсомола. Всю ночь, не смыкая глаз, закутавшись в газеты (было холодно), просидела возле телефонов. Но все было спокойно.
Вскоре сестра уехала учиться в Ленинград. До войны она мечтала стать балериной, но, увы! Война внесла свои жестокие коррективы. Сестра поступила в стоматологический техникум. Жила она у бабушки Маргариты Альвильевны в небольшой двухкомнатной квартире, располагавшейся в большой коммуналке из 18 квартир с общей кухней на лестничной площадке и двумя туалетами. На кухне – вечный шум от гудящих примусов. Примусы и керосинки. Вместе с бабушкой в этой небольшой квартире жили еще ее сын Сергей с женой и дочкой. Сергей провоевал всю войну и вернулся домой инвалидом. Дочь еще совсем маленькой выпала из кроватки и сильно ушибла позвоночник. У нее стал расти горб…
Я еду в Москву к отцу. Планы на будущее
Летом 1946 года у меня появилась возможность поехать к отцу в Москву. С волнением я отправилась в Ленинград. В Ленинграде мы встретились с сестрой. Перед отъездом в аэропорт – навестили двоюродную сестру Татьяну. Ее отец, папин брат Игорь, погиб на Ленинградском фронте.
В Ленинграде еще было голодно. Скупая карточная система. Татьяна угостила нас подсолнечным маслом и хлебными кусочками с солью. Так вкусно было!
Приехали с сестрой в аэропорт. Все было необычно и интересно. Объявили посадку. Мы заняли свои места в самолете. Радостно было на душе. В Москве из аэропорта мы сразу же поехали на Красную площадь. С благоговением ступили мы на брусчатку площади. Кремль! Мавзолей! Собор Василия Блаженного! Просто не верилось, что мы здесь гуляем после всех ужасов войны. Короткая встреча с папой. Он, как всегда, весь поглощен работой.
Субсидировав нас и посоветовав, где интереснее побывать, отец уезжал на работу. Мы с удовольствием посещали театры, кино, гуляли по улицам Москвы. С большим трудом удалось взять билеты на концерт Сергея Яковлевича Лемешева. Его голос проникал в душу. Бурными аплодисментами встречали его. Увлеченные толпой поклонниц, мы оказались у служебного выхода из театра. Лемешев был окружен плотным кольцом. Все восторженно кричали, кидали ему цветы. А он обворожительно и смущенно улыбался. Больших трудов стоило ему добраться до ожидавшей его машины… А вечерами я рассказывала отцу о своих переживаниях, вместе строили планы на будущее.
В 1946 году на зимние каникулы мама отпустила меня к отцу в Москву. Приехала я днем 31 декабря. Вечером отец и его жена решили отправить меня в компанию моих сверстников, живших в этом же доме. Одежда моя не соответствовала стилю этой молодой богатой компании. Жена отца подобрала мне из своего гардероба костюм, и я отправилась встречать Новый год в незнакомой компании. Чувствовала себя неуютно. Веселые молодые люди танцевали, играли, смеялись. На столе были такие деликатесы, которых я не видела с довоенного времени. Да и в том, 1946 году, основными продуктами питания нашей семьи в Кингисеппе были картофель и брюква. Впервые пила шампанское. Всем было очень весело, а мне трудно было переключиться от своих забот на это бесшабашное веселье. Днем блуждала по Москве, всматриваясь в мирную жизнь большого города.
Однажды после просмотра кинофильма решила научиться пускать колечки из папиросного дыма, как это очень искусно делал герой фильма. Нашла у отца пачку папирос «Казбек». Но оказалось, не так-то это просто получается. В результате целую пачку опустошила, так и не научившись выписывать колечки дымом. Замучил кашель. Кружилась и очень болела голова. Открыла окна, чтобы проветрить квартиру. Это было первое и последнее мое знакомство с папиросой. Больше никогда в жизни не имела желания прикасаться к этой гадости.
Несколько раз отец брал меня с собой на аэродром. Ранним утром приезжала машина, и мы мчались по пустынным улицам Москвы на Центральный аэродром либо на аэродром в городе Подольске. Под руководством отца проводились тренировки парашютистов и воздухоплавателей. Выполнялись парашютные прыжки с различных высот. Я с огромным интересом наблюдала за всем, прислушивалась к разговорам. При возможности залезала в самолет. Мне так хотелось самой научиться летать! Я давно мечтала стать летчиком и думала после окончания школы поступить в летное училище.
Мне довелось присутствовать и при полете воздушного шара. Когда мы приехали на аэродром, все уже было готово к полету. Оставались последние проверки.
Я сидела на командном пункте и, слушая команды, была в курсе всех событий. С чувством величайшего уважения смотрела я на воздухоплавателей, идущих к воздушному шару. Отец дает им последние напутствия. Звучит команда: «Подъем! Отдать концы!» Воздушный шар, словно вырвавшись на свободу, резво набирает высоту. Слышу голос командира: «Подъем, высота 2000 м, на борту порядок!» Но потом что-то из аппаратуры вышло из строя, и дальнейший обмен информацией происходил в более резких выражениях. Отец увел меня с командного пункта. Вскоре работоспособность аппаратуры была восстановлена. Воздушный шар продолжал подниматься все выше и выше. Сначала он был хорошо виден, но затем превратился в точку.
Выполнив задание, воздушный шар пошел на снижение. Несколько машин помчались к месту его приземления. Отец тоже уехал, а я осталась на командном пункте. Часа через 3 усталые, но довольные результатом полета, все вернулись на аэродром. Только поздно вечером мы приехали домой.
Так много интересного мне удалось повидать, познакомиться с мужественными, жизнерадостными, дружелюбными людьми.
На кителе отца синеет скромный парашютный значок. Я попросила его рассказать мне свои впечатления и ощущения, которые он испытал при выполнении первого прыжка.
«…Мне как физиологу, – начал рассказ отец, – было интересно изучать факторы, влияющие на организм человека при выполнении парашютных прыжков. Как переносит человек отдельные этапы прыжка? Что чувствует он при отделении от самолета? А при свободном падении до раскрытия парашюта? С этой целью я был командирован в 1932 году в Евпаторию, где в то время проходили парашютные сборы. Нас, медиков, была целая бригада во главе с веселым, неугомонным Иваном Кузьмичем Собенниковым».
Иван Кузьмич имел довольно большой опыт медицинского обследования парашютистов. Физиологи вели наблюдения за парашютистами: проверяли частоту пульса, дыхания, измеряли величину артериального давления на земле до прыжка, в самолете перед отделением и на земле сразу после приземления. В распоряжении Ивана Кузьмича были все имеющиеся на аэродроме машины. Ведь надо было успеть встретить парашютиста в момент приземления и сразу доставить его в лабораторию для полного обследования. Врачи выбирали себе дежурных «кроликов», как быстро окрестили обследуемых парашютистов.
«…Мне нравилось летать, и я часто поднимался в воздух, – продолжил свой рассказ отец. – В креслах размещались парашютисты. Были среди них опытные инструктора и молодые ребята, прыгающие впервые. Самолет набирает высоту, делает разворот и выходит на боевой курс. А я, переходя от одного парашютиста к другому, проверяю у них пульс, общее состояние. Сосредоточенные лица… Настроение кажется хорошим, спокойным, но пульс частит, успевая сделать около 100 ударов в минуту, а у некоторых – до 160 ударов. Команда инструктора – и один за другим парашютисты покидают борт самолета… Мне очень хотелось прыгнуть самому. Большую часть времени я проводил с парашютистами, наблюдая за укладкой парашютов, помогая им, прислушивался к их разговорам. Расспрашивал о технике выполнения парашютного прыжка. И вот однажды к группе врачей подошел руководитель парашютных сборов Леонид Григорьевич Минов и спросил: «А когда же вы, медики, сами проложите свою дорожку в небе?» Я вышел вперед, заявив о своем желании прыгнуть. Но наш старший врач Собенников назначил на прыжок Акимочкина, так как я был из другого ведомства. А Акимочкину не очень-то хотелось прыгать. Но приказ есть приказ… После прыжка Акимочкин подошел к нам и, разведя руки, смущенно сказал, что ничего не помнит и ничего не может рассказать.
Вот теперь мне разрешили выполнить прыжок. Подвесная система плотно охватывает меня. Последняя проверка. Иду к самолету. Мысленно повторяю свои действия в воздухе. Чувствую, как частота моего пульса начинает быстро увеличиваться. Стараюсь внушить себе спокойствие и уверенность. Самолет набирает высоту. Оглядываю сосредоточенные лица товарищей – они подбадривают меня улыбкой. «Приготовиться!» Подхожу к двери самолета, а перед глазами вдруг встала еще совсем маленькая твоя курчавая головка. Неужели разобьюсь? Нет, не разобьюсь! С этой мыслью покинул самолет.
Почувствовав свободное падение, дернул вытяжное кольцо парашюта. Рывок – и стремительное падение прекратилось. Такое блаженное состояние овладело мною. Над головой раскинулся большой белый купол парашюта. Настроение великолепное! Чувство бодрости и душевного подъема переполняет меня. Как хорошо! Как радостно на душе! Чуть покачиваемый ветром, я плавно снижался под белым парусом, не ощущая спуска. Земля еще далеко. Но вдруг как-то неожиданно земля начинает стремительно приближаться. Нарастает ожидание сильного удара. Помня наставления инструктора, свожу ноги вместе. Удар. Валюсь набок. Парашют, потеряв свою силу, бесформенной массой ложится рядом.
Хотелось прыгать еще. Да, я теперь сам понял, как по команде «Приготовиться» и «Пошел!» у человека резко увеличивается нервное напряжение. Именно в этот момент необходимо усилием воли преодолеть врожденное чувство страха и заставить себя сделать шаг вперед и покинуть борт самолета. Я прочувствовал теперь на себе чувство страха, возникающее в момент отделения от самолета, и радостного ликования после раскрытия парашюта…»
Заканчивались каникулы. Надо было возвращаться в Кингисепп и заканчивать учебу в школе. В 1947 году на зимних каникулах я опять вырвалась к отцу. Он после операции находился в санатории «Архангельское» под Москвой. Ему удалили щитовидную железу. Ожидали, что здоровье его улучшится, но, увы, он плохо себя чувствовал. Появились отеки, одышка. В комнате, где он жил, стояли графины с апельсиновым соком. Отцу все время хотелось пить. Он с удовольствием угощал меня соком. Мы гуляли с ним по заснеженным аллеям санатория и строили грандиозные планы совместной работы. Я училась уже в 9-м классе. Отец не одобрял моего желания после окончания 10-го класса продолжить учебу в летном училище.
«Давай вместе будем работать! Так много предстоит работы по изучению влияния на организм летчика высотных полетов!» Отец предвидел предстоящие полеты человека в космос. Он заражал меня своим энтузиазмом, своей энергией. Да, мы будем работать вместе! Пожелав отцу скорейшего выздоровления, воодушевленная его напутствием, я вернулась в Кингисепп.
Печальная весть
Время летит быстро. Только тревожит состояние здоровья отца. 22 и юн я 1947 года получила письмо от него еще из санатория, где он пишет: «После операции мне было лучше, но затем стало опять хуже. Сейчас лежу с резкими отеками. Ухудшился диабет. Нужно всеми силами поправляться, так как в августе предстоит мой доклад на съезде физиологов. Был в очень интересной командировке. Берлин видел разрушенным. Сердце радовалось. Плюнул у Рейхстага – отвел душу. И не жаль, что от него ничего не осталось, за все то, что они у нас разрушили…»
А 2 июля вечером пришла телеграмма о смерти отца. Велико было мое отчаяние. Он был таким светлым лучом в моей жизни. То последнее письмо не было датировано отцом. Стоял только штамп доставки его в Кингисепп. Дней 8-12 шла в то время почта из Москвы, а тем более из подмосковного санатория. Выходит, что писал он мне дней за 15 до своей кончины. Так и не успел он сделать доклад на съезде физиологов. 26 июня 1947 года ему только что исполнилось 45 лет.
Как мне потом рассказывали, 30 июня на кафедре в ЦИУ проходило заседание. Отец вновь, в который раз горячо и страстно отстаивал право на самостоятельность авиационной медицины. Вечером ему стало плохо. Он сделал себе укол инсулина. Но самочувствие не улучшилось. Вызвали «скорую». Отцу становилось все хуже и хуже. Жена очень встревожилась. Что делать? Как помочь?
Наконец приехала «скорая». Беглый осмотр, и врач уже готовил шприц для укола. Итак, еще доза инсулина… В тяжелом состоянии отца доставили в Боткинскую больницу. Плохо, очень плохо было отцу. Дежурный врач так и не смог вернуть его к жизни.
Мать не отпустила меня в Москву на похороны отца. А мне так хотелось увидеть его в последний раз. Но, может быть, это и лучше. Он остался в моей памяти живым, энергичным, целеустремленным человеком, фанатически влюбленным в свое детище – авиационную медицину. И всегда в моей душе, в сердце моем – он жив… Из Ленинграда в Москву на похороны отца поехали его мать Маргарита Альвильевна и моя сестра Людмила. А я не смогла…
Глава III. Студенческая жизнь
Фото на обороте: Студентка I курса ЛИАПа. 1947 г.
Я – студентка Ленинградского института авиационного приборостроения
Время не останавливается. Оно всегда тебя куда-то торопит, гонит, не дает остановиться. Надо заканчивать 10-й класс. Помня наказ отца, решила поступать в Ленинградский институт авиационного приборостроения – ЛИАП. Теперь это стало моей целью.
Осенью 1947 года мы собрали со своего небольшого огорода очень скудный урожай картофеля и других овощей. Ведь картошка и брюква были основными продуктами нашего питания. При варке картошка становилась синей, скользкой и очень малоприятной на вкус. А к весне она стала совсем мягкой. Нас выручало козье молоко.
В полях все было убрано. В поисках пищи в домах появились в больших количествах крысы. Готовясь к экзаменам, я клала на стол 5–6 крупных поленьев, чтобы отражать атаки крыс. Временами они, как по команде, начинали двигаться ко мне со всех сторон. В доме, кроме меня, никого нет. Полная тишина. Я подпускала их поближе, а потом прицельно закидывала их поленьями. Пока они позорно убегали из-под обстрела, я успевала подобрать свои «снаряды», чтобы быть готовой к очередному отражению следующей атаки. Они мешали мне заниматься. Но им тоже хотелось есть. А на столе стояла кастрюля с картошкой – мой обед. Шла битва на выживание…
Вот и 10-й класс позади! Успешно сданы выпускные экзамены. Аттестат зрелости на руках. Теперь все зависит опять же от самой себя. Мать, зная мои стремления, взяла с меня слово, что на 1-м курсе института я не буду заниматься в аэроклубе. Она опасалась, что, увлекшись полетами, я брошу институт. В дальнейшем этот первый год сыграет со мной злую, очень злую шутку…
Из нашего класса со мной в Ленинградский институт авиационного приборостроения ЛИАП решили поступить двое ребят – Геня Коронатов и Яша Моисеев. Всего в нашем классе было 8 человек: двое ребят и 6 девчат. Остальные девчата пошли в медицинский (Галя Воронова и Ира Загрядская), педагогический (Тася Громова и Таня Конечная) и в институт железнодорожного транспорта (Галя Рыковская).
Наша троица успешно сдала экзамены и была зачислена в институт. Остальные наши девчата также поступили в институты. Все мы были счастливы. При успешной сдаче экзаменов в институт гарантировалось место в общежитии. Здание общежития было напротив нашего института. Но опять роковое вмешательство мамы: боясь пагубного влияния молодежи, она запретила мне воспользоваться предоставляемым местом в общежитии. Мне пришлось жить в семье у мужа сестры. Сестра в то время проходила медицинскую практику в районной больнице.
Дом, в котором я временно жила, находился между Домом ленинградской торговли (ДЛТ), Театром эстрады и клубом шахматистов на улице Желябова. Это рядом с Невским, Адмиралтейством, Казанским собором, Домом книги. По утрам веселой компанией мы, студенты-первокурсники, встречались в трамвае № 3, следовавшим по Садовой улице, затем по Московскому шоссе в сторону нашего института. Ехали до конечной остановки трамвая, а там – либо пешком, либо 2 остановки на трамвае № 29. Наш институт размещался в здании бывшего Чесменского дворца на улице Гастелло, дом 15. Дворец был построен в честь победы России над Турцией в Чесменском сражении под командованием графа Орлова.
Гимн «лиаповцев»
На Московском шоссе в Ленинграде,
Где кончается «Тройки» маршрут,
Там, где раньше свершали обряды,
Помещается наш институт.
И студенты там чудные, право,
На отшибе, но славно живут
И когда соберутся, бывало,
Они песню такую поют:
Припев:
Студенты – это люди такие,
Где бы ни были, славно живут.
Эх, студенты, друзья кочевые,
Веселитесь, ведь годы идут!
Не студент, кто деньками не кушал,
Или ел, скажем, в день только раз,
Кто профессора голос не слышал:
«Приходите-ка в следующий раз!»
Не студент, кто не ведал спиртного,
Кто проезд безбилетный не знал,
Преисполненный чувством святого,
Еле к дому под утро шагал.
Припев.
Не студент, кто не клялся любовью,
Задыхаясь от чувств и вина,
Кто поверил студентке на слово,
Что безумно в него влюблена.
Не вполне тот студент, кто не знает,
Как сварить в общежитье обед,
Где за вечер раз 20 мигает
Дорогой электрический свет.
Припев.
Веселитесь, друзья, веселитесь,
Выбирайте почаще досуг!
Инженеру во сне лишь приснится
Незабвенный студенческий круг!
Припев.
Студенты-строители Климовской ГЭС. Светлана в первом ряду вторая справа. Карелия, 1948 г.
К центральной башне здания нашего института симметрично примыкали три трехэтажных корпуса. Во время перерывов между лекциями веселая толпа студентов перемещалась через центральный пятачок в аудитории. Пятачок был любимым местом деловых встреч и свиданий. Общежитие было рядом. Я подолгу задерживалась в институте, готовясь к занятиям, так как дома заниматься не было возможности. Рядом с Театром эстрады на улице Желябова всегда продавались вкусные пирожки с капустой и пончики. Присев здесь же, на скамеечке, я с удовольствием их поедала и, уже сытая, шла домой. А там меня ожидал сладенький чаек и бесконечные рассказы Евгении Ивановны, матери мужа сестры. Потом приходил Борис Павлович, муж сестры, он преподавал во 2-м медицинском институте. И опять был чай и разговоры, разговоры до позднего вечера. А мне уже давно хотелось спать. Но комната была одна, и надо было ждать общего отбоя.
До войны семья Амосовых (мужа моей сестры) занимала в этом доме большую квартиру. Павел Никанорович, отец Бориса Павловича, занимал довольно большой пост на Кировском заводе. Евгения Ивановна не работала. Борис учился в медицинском институте. Во время войны Павел Никанорович погиб на заводе во время бомбежки. Борис был на фронте. Квартира пустовала. Ее перегородили и заселили многодетной и очень скандальной семьей. Теперь вход в квартиру был с черной лестницы, а Евгения Ивановна перебралась в одну комнату. Борис Павлович вернулся с фронта после тяжелого ранения. Но он был весьма инертным человеком и не стал бороться за возвращение квартиры. Так и жили в образовавшейся коммуналке вместе с подселенной большой семьей, состоявшей из троих детей и троих взрослых. Это была очень склочная, шумная семья. Вечно на кухне газовая плита была заставлена их кастрюлями.
Мне было очень обидно, так как при поступлении в институт у меня была возможность получить место в общежитии. Все же благодаря появившимся друзьям и подругам я стала жить в общежитии нелегально. Первое время мы с Валюшей Дерябиной спали на одной койке. Железная узкая кровать с растянутой сеткой. Спасала большая корзина, стоявшая под кроватью. Она не давала нам скатываться друг на друга, но сильно скрипела при малейшем движении. С душевной теплотой вспоминаю нашу дружбу. Валентина была очень симпатичной девушкой из Самарканда.
В нашей комнате жили еще три девушки. Одна из них, Зина Каракчеева, занималась в аэроклубе, и я подробно ее расспрашивала о возможности поступления.
Аэроклуб находился рядом с цирком, а аэродром – в Озерках – это довольно далеко. Путешествие от общежития до аэродрома в один конец занимало часа 2,5. Курсанты обучались летать на самолете По-2. Мне несколько раз посчастливилось полетать пассажиром. Но пока я не нарушала слово, данное матери. Осваивала новый образ жизни. Театры, кино, музеи. В театре еще до открытия занавеса все замирало во мне в ожидании прекрасного. Доносятся отдельные звуки из оркестровой ямы – музыканты настраивают свои инструменты. Гаснет свет. Поднимается занавес. Красивые декорации, звучание прекрасной музыки и голосов уносили меня в иной мир… «Демон», «Фауст», «Травиата», «Пиковая дама», «Аида».
Энтузиасты на стройках гидростанций
Быстро летит время. Позади весенняя сессия. Окончен 1-й курс института. Летние каникулы. А в институте после окончания экзаменов формировался стройотряд из студентов для строительства Климовской ГЭС.
За годы войны мы были исключены из общественно-полезной деятельности. Мне очень хотелось принять участие в строительстве гидростанции. Так много неуемной энергии накопилось, и такая жажда деятельности переполняла меня! Только на стройку! В то время участие в стройках считалось делом чести, и конечно же ни о какой оплате труда даже и речи не могло быть. Это в дальнейшем стали организовывать молодежные стройотряды с оплатой труда.
Нам надо было выкопать обводный канал, по которому должны пустить воду для запуска турбины гидроэлектростанции. Жили мы в бараках. Орудия нашего труда – лопата, топор, лом, кирка, носилки. Климовская ГЭС находилась на территории Карелии и располагалась в лесной местности, недалеко от бывшей дачи Маннергейма. На этой даче теперь располагался детский дом. Электричества нигде в округе не было. Керосиновые лампы тускло светились в домах. Наш стройотряд был разбит на бригады плотников и землекопов. Нам объяснили характер работы. Я была землекопом. Грунт был очень тяжелый. Кембрийская глина и валуны. Надо было сначала крепко поработать ломом и киркой, а затем уже лопатой накладывать грунт на носилки. Работали все босиком. Иногда приходили местные жители из окрестных деревень смотреть на нашу работу и приносили нам лапти. Но они быстро рвались, не выдерживая нашего темпа. Рысцой носились мы с нагруженными носилками. Работалось весело! Повара не очень-то ломали голову над нашим меню. В основном нас кормили супом из свекольной ботвы с картошкой и макаронами. В воскресенье – макароны с тушенкой. Из чего состояли завтрак и ужин, уже трудно вспомнить. Каждую субботу организовывали комсомольский костер. В центре костра стояла высокая елка, а по бокам в виде пятиконечной звезды выкладывался костер.
Лучших строителей ставили во главе каждого угла звезды. Все проходило очень торжественно. Зачитывались успехи бригад, выполнение намеченного объема работ, отмечались особо отличившиеся студенты. Ярко вспыхивал костер. Звучали песни. Коллектив ребят и девчат был очень дружный, певучий, веселый.
Мы выкопали обводный канал, и все было готово к пуску ГЭС. В день пуска гидростанции собралось много народа. Пришли жители из окрестных деревень, ребятишки из детского дома. Нас, человек 8 особо отличившихся на стройке, поставили на самое ответственное место: по команде нам надо было быстро раскопать перемычку между обводным каналом и рекой. Сжав в руках лопаты, мы стояли в воде, готовые по команде ринуться на перемычку.
Кто-то от напряжения не выдержал и раньше сигнала бросился раскапывать ее. Но вот наконец дан сигнал, и мы буквально вгрызлись своими лопатами в перемычку. Вот уже вода начала сначала медленно, но потом все быстрей заполнять канал. Мы, все мокрые, радостно и взволнованно смотрели, как по мере наполнения водой обводного канала начинают сначала слабо, чуть заметным светом вспыхивать электрические лампочки, установленные на столбах вдоль канала. Ведь это мы своими руками выкопали этот канал! Чувство радости, удовлетворения и гордости за свой труд наполняло нас. Все закричали, захлопали в ладоши.
Мы стояли на торжественной линейке. Начальник строительства поблагодарил нас за честный, добросовестный труд. Особенно запомнились выступления ребятишек из детского дома. Они благодарили нас. Теперь они смогут читать, заниматься и готовить уроки при электрическом свете. У большинства из нас на глазах появились слезы. В последний раз вспыхнул наш традиционный костер. Прощай, Климовская ГЭС!
Песня строителей Климовской ГЭС
Год закончен. До свиданья, институт!
Времена каникул летних настают.
Страна нас послала
На стройку канала.
Студенты, уезжая,
Жизнерадостно поют:
«Здесь каждый молод.
И в зной, и в дождь, и в холод
Работать мы не устаем
И весело поем.
Весь мир чудесен,
В нем столько чудных песен,
И каждая тебя зовет – смелей, вперед!
И теперь мы строим
Климовскую ГЭС,
Роем землю на плотину,
Рубим лес.
Пускай рукавицы
Грозят развалиться —
Студент не унывает
И работает, как бес!
Не остынет наша сила и задор
Все равно в руках – лопата иль топор!
А если кто устанет,
Он песню затянет,
И дружно подпевает
В котловане звонкий хор.
Ведь не зря работаем мы тут:
Скоро свет в дома колхозные дадут.
Колхозники, детишки
На поле, за книжкой
Помянут добрым словом
Наш славный институт.
Гимн плотников
Летят во все стороны щепки,
Сверкает на солнце топор.
Ведь в нашей бригаде все цепки,
И каждый в ней на руку скор.
У «шкурников» блещет лопата,
Красиво слетает кора,
Других инструментов не надо —
Лопата, топор и пила.
Немало стволов обтесали.
Немало содрали коры,
Но не было большей печали,
Чем не наточить топоры.
Немало прошло перекуров
С друзьями в далеком лесу,
Но не было большего долга,
Чем выполнить норму свою.
Пускай меня камнем задавит,
Пускай зарублюсь топором,
Но если десятник наш скажет,
Мы снова все это пройдем.
Надежды свои и желанья
На месяц с плотиной связал,
Где встретили нас испытанья,
Где я от изжоги страдал.
Наполненные новыми впечатлениями, все разъехались по домам. Впереди еще месяц каникул. Дома, в Кингисеппе, меня ожидала река Луга, козы и многочисленные хозяйственные дела. Теперь козами занималась сестра матери тетя Маня. Будучи девчонкой, она лишилась одного глаза, и всю оставшуюся жизнь стеклянный глаз поблескивал на ее лице… Весело прошла встреча с одноклассниками в школе. Все делились своими впечатлениями. Быстро пролетел и этот месяц. Уже хотелось скорей увидеть своих новых друзей.
«Климу Ворошилову письмо я написал»
Истек срок маминого запрета на мое поступление в аэроклуб. Приехав в Ленинград после каникул, я сразу же помчалась в аэроклуб. Но здесь меня ждало горькое разочарование. Начальник аэроклуба отказался принять от меня заявление о зачислении в аэроклуб на курсы пилотов. Объяснил, что вообще нежелательно принимать студентов, а, тем более, девушек. Глядя на мое огорченное лицо, он пояснил: «Все вы, девушки, стремитесь попасть в аэроклуб с целью выйти замуж за летчика». Это его пояснение глубоко оскорбило меня. Как я негодовала! Решила бороться и найти управу на этих чиновников.
Я написала письмо председателю Центрального комитета ДОСАВ Н. П. Каманину и 8 сентября 1949 года отправила его.
«Москва, Тушино, ЦК ДОСАВ, гвардии генерал-лейтенанту авиации тов. Каманину.
Уважаемый товарищ Каманин!
Я хочу стать пилотом, но меня не принимают в аэроклуб. С самого раннего детства я мечтала о самостоятельных полетах. Мой отец – полковник медслужбы, профессор, один из основоположников авиационной медицины в нашей стране.
Постоянно находясь среди людей, связанных с авиацией, я не могу себя представить вне ее.
Сначала я хотела быть просто летчиком. Чтобы получить больше знаний в области авиации, я решила идти в авиационный институт. Думаю, что каждый инженер авиационной промышленности должен уметь летать самостоятельно. Какой же это будет инженер и какие он может внести предложения для улучшения характеристик самолета, если он никогда не летал и, таким образом, не может вникнуть в сущность самолета. Трудности меня не страшат. Чем труднее и интереснее, а это для меня будет самым прекрасным, тем лучше я буду учиться. Я чувствую в себе очень много сил и энергии и хочу быть полезной нашей Родине. С какой радостью я сейчас села бы в самолет и взвилась бы высоко-высоко в голубое небо! Гляжу на небо, и не дождусь счастливой минуты. Нет, дождусь! От всей души прошу Вас помочь мне осуществить мою заветную мечту. Обещаю всю жизнь отдать делу, которое призывает меня. Оправдаю Ваше доверие. Буду полезной своей дорогой Родине.
8 сентября 1949 г. Студентка 2-го курса ЛИАП
Стрельцова Светлана».
…Мучительное чувство ожидания. Прошло 2 месяца.
27 ноября отправила ему еще одно письмо. Но, к сожалению, Каманин не оказал мне никакой помощи. Только в газете «Советский патриот» в своей статье о роли молодежи в развитии авиации он процитировал мое письмо, чтобы показать, как советская молодежь любит авиацию. Я возненавидела Каманина.
Что делать? И вдруг на память пришли строки: «…Климу Ворошилову письмо я написал…» И уже 29 ноября в Москву полетело мое письмо Климу Ворошилову.
Дней через 5 получаю открытку от председателя ДОСАВ Ленинграда генерала Свиридова с просьбой явиться к нему для решения вопроса о моем зачислении в аэроклуб. Вот тебе и Клим Ворошилов! Спасибо ему за чуткость и оперативность!
Мчусь к генералу Свиридову. Короткий разговор – и ура! Получила доброе напутствие и направление на медицинскую комиссию. Чуть не погорела на медкомиссии у терапевта. Я бегала по зданию поликлиники, помогая всем новичкам ориентироваться среди многочисленных кабинетов. И набегалась! Давление – 140/90. «…Тебе место на Волковом кладбище», – почему-то злобно прошипела врач-терапевт. К чему это?
Каждый день в течение недели я заходила в наш медпункт измерять давление. Оно было – 120/80. Все отлично! Повторное прохождение медкомиссии прошло успешно. Начальник аэроклуба молча принял мое заявление.
Я была зачислена в группу пилотов. Приступили к занятиям. Я была счастлива. Но впереди ожидали новые трудности. Они как будто бы подкарауливали меня. Кажется, в городе Львове курсант аэроклуба на самолете перелетел границу. Правительством было принято решение о закрытии в пограничных городах летных отделений в аэроклубах.
Решила заниматься в аэроклубе теорией, а летную практику проходить в Москве. Пишу письмо в Московский аэроклуб. Уже конец декабря 1949 года, надо готовиться к зимней сессии. Сдав последний экзамен, я помчалась в Москву, чтобы решить вопрос с летной практикой. Ранним утром приехала в Москву. Только что открыли метро. Надо скоротать часа 4. Еду на Красную площадь. Завороженно смотрю на рубиновые звезды кремлевских башен. «Вот они! Взоры всего мира обращены на Красную площадь, а я здесь стою и являюсь маленькой частичкой того, на что смотрит весь мир», – пронеслось в моей голове. И я, гордо подняв голову, шагала по Красной площади.
Во всех московских аэроклубах меня ждал один и тот же ответ: «Нужна московская прописка, чтобы летать в Москве».
Очень интересная произошла встреча в Московском городском комитете ДОСАВ с председателем Леонидом Яковлевичем Ошурковым. Он хорошо знал моего папу. Состоялась довольно длительная и очень доброжелательная беседа. Он посоветовал мне перевестись в Московский авиационный институт – МАИ, и тогда все решится очень просто. Обещал свою поддержку.
Простившись с Ошурковым, поехала на разведку в МАИ. Но в институте никого не было. Время зимних каникул. Надо возвращаться в Ленинград. До отхода поезда было еще немного времени и я, побродив еще по московским улицам и перекусив парой пирожков, отправилась на вокзал. Приехав в Ленинград, я сразу же написала и отправила письмо в Московский авиационный институт с просьбой о переводе.
А пока – за учебу! Надо заканчивать второй курс. Сдав успешно экзамены и перейдя на третий курс, я опять с бригадой студентов отправилась на строительство Будогощской ГЭС. Мы уже считались опытными строителями. На этой стройке в основном шли работы по бетонированию плотины. Я освоила работу на бетономешалке. Крутиться приходилось здорово. Надо было успеть загрузить в бункер бетономешалки в соответствующих пропорциях цемент, песок, воду, чтобы получить хороший раствор, и включить бетономешалку. А ребята один за другим подбегали с тачками за бетоном. Здесь не обошлось без неприятностей. Работали, как правило, босиком. Порой вечером у ребят пальцы ног были крепко склеены цементным раствором, и было очень болезненно их расцеплять. Но работали дружно и весело.
Моя мама очень неодобрительно относилась к моей строительной эпопее, опасаясь за мое здоровье. А в этот раз, когда я приехала домой со стройки, она рассказала, что произошел несчастный случай с моим однокурсником Геней Коронатовым. На стройки он никогда не ездил и был пай-мальчиком. Мама всегда ставила мне его в пример. Вот и в эти каникулы он отдыхал, блаженствовал, забравшись на стог свежего сена. Задремал и не заметил, как приехали люди за сеном и кинули на стог вилы. Острые концы вил вонзились Гене в шею. У Гены началось сильное кровотечение. Оперативно его доставили в больницу, кровотечение было остановлено, жизнь удалось спасти. В больнице в это время дежурила моя мама. Теперь она больше не могла препятствовать моим полетам, прыжкам с парашютом, стройкам.
Летаем и прыгаем на аэродроме Озерки
Я с головой окунулась в общественную работу, была избрана председателем комитета ДОСАВ института. Эта организация в институте влачила жалкое существование и состояла всего из двухсот членов.
Наш комитет развил бурную деятельность. Были организованы секции: стрелковая, планерная и мотоциклетная. Мы убедили директора института Д. Д. Аксенова в необходимости приобретения планера. Были выделены весьма незначительные средства, но их хватило. Теперь у нас был свой планер «Курсант», довольно тяжелый, неуклюжий, но мы были рады и этому приобретению.
Нашли инструктора, бывшего планериста, и на аэродроме Озерки начали осваивать технику пилотирования на планере, сначала балансируя на штыре. Ребята и девчата с большим энтузиазмом ездили на аэродром, хотя дорога была довольно дальней и занимала часа 2,5 в один конец. Надо было сделать 3–4 пересадки.
Раздобыли два резиновых амортизатора длиной по 10 метров. Укрепив их на спусковой механизм планера, мы вставали по обе стороны и, дружно взявшись за резиновый канат, начинали натягивать его. Два человека за консоль крыла удерживали планер в горизонтальном положении. Инструктор был несколько трусоват и давал команду: «10 шагов натяжка!» А мы дружно, умышленно пропуская 1 шаг, громко отсчитывали шаги. На нашем отсчете «Десять!» инструктор взмахом флажка разрешал взлет.
Отцепка. Планер, громыхая тележкой по травянистому грунту, начинал свой разбег. Затем взмывал вверх метров на 8-10 и шел на посадку. Иногда мы делали отсчет, пропуская 2–3 шага, и планер поднимался метров на 15. Инструктор разъяренно кричал: «Что за кордебалет в воздухе!» А нам хотелось подняться на планере еще выше. Эти подскоки даже трудно назвать полетами. Все происходило так быстро, что ничего не успеваешь осознать, прочувствовать, как оказываешься уже на земле…
Искали технику, чтобы избавиться от резиновых амортизаторов. Нашли брошенный трактор, отремонтировали двигатель и приспособили его к запуску. Теперь мы поднимались уже на высоту 80-100 м. Мы ликовали. Это уже было интересно. Но, к сожалению, нашим полетам скоро пришел конец. Не сработала у планера отцепка, и при взлете инструктора планер ударился о землю. Инструктор отделался разбитым носом. Но наш тяжелый, неуклюжий планер развалился. Летать было не на чем. Ремонту планер не подлежал. Что же делать? У кого-то из старшекурсников я увидела на курточке парашютный значок. Уговорила его провести теоретическую подготовку с группой студентов. Наш новый инструктор был уже на 5-м курсе, а его брат – на 4-м.
Так мы и познакомились с братьями Владимиром и Валентином Диккер. Владимир был инструктором, а Валентин – в нашей группе начинающих парашютистов. Так как в Ленинградском аэроклубе теперь не было своей летной части, то для сбрасывания парашютистов раза 3 летом прилетал из Москвы самолет Ли-2. Желающих прыгать с парашютом в Ленинграде было много. Нас поставили в очередь на сентябрь.
Коэффициент «обалдения»
После летних каникул мы, небольшая группа студентов-парашютистов, каждое воскресенье, а порой и в будние дни, ранним утром отправлялись на аэродром. Обычно в 6 часов утра я заходила в комнаты общежития и поднимала свою гвардию. Целыми днями мы носились по аэродрому за вытяжными парашютами, помогали укладывать парашюты счастливчикам. Наша живая очередь продвигалась довольно медленно. Но продвигалась. В общежитие приезжали поздним вечером. Но мы не унывали! Наконец наступил и наш черед. Из нашей группы я прыгала первой. Надела парашют. Последние проверки, и я иду к самолету.
Мои ребята радостно посматривают на меня, подбадривая жестами. А я иду и от счастья ног под собой не чувствую. Так и кажется, что вот еще один шажок – и я сама, да, сама оторвусь от земли и помчусь в голубые дали.
Самолет быстро набирает высоту 800 м. Звучит сигнал: «Приготовиться!» Мы выстраиваемся вдоль борта самолета возле открытой двери. Короткие прерывистые сигналы сирены, и выпускающий инструктор взмахом руки дает команду: «Пошел!» Отделяюсь от самолета. Воздушный поток подхватывает меня, и я лечу вниз на длину вытяжной фалы – 2,7 м. Ощущаю рывок. Надо мной раскрывается купол парашюта. Радость переполняет меня. Рядом вижу раскрывшиеся купола парашютов моих товарищей. Все мы от радости кричим: «Ура!» Как-то очень быстро приближается земля. Разворачиваюсь на лямках так, чтобы земля бежала мне навстречу, под ноги. Приготовилась к приземлению. Вижу, ко мне бежит Валентин Диккер. Довольно мягко касаюсь земли. Травянистый грунт смягчает удар. Чувство ликования переполняет меня. Валентин поздравил меня, помог собрать парашют и угостил куском вкусного хрустящего белого батона. Пока я выполняла свой первый прыжок, ребята успели сбегать в магазин. Валентин говорит мне: «Я хочу проверить коэффициент «обалдения» при прыжке с парашютом. Я положу в карман комбинезона кусок батона. Я голоден сейчас и если после раскрытия купола вспомню о нем, то, значит, коэффициент «обалдения» у меня равен нулю, а если не вспомню…»
Теперь я помогаю ему надеть парашют. Пожелала ему благополучного приземления и напомнила о коэффициенте «обалдения». От инструктора я узнала очередность его отделения от самолета и приготовилась к встрече.
Самолет набирает высоту. Один за другим в небе вспыхивают раскрывающиеся купола парашютов. Определив по счету среди спускающихся парашютистов Валентина, бегу его встречать. Вот и он, радостно улыбающийся. «Валька! Поздравляю, – кричу я ему, – как коэффициент «обалдения»? Вижу недоуменный взгляд Валентина. «Какой коэффициент «обалдения»? Потом вдруг вспоминает, и мы весело смеемся, собирая купол парашюта.
Коэффициент «обалдения» на долгие, долгие годы останется у всех в памяти, вызывая взрыв хохота. Мы получили боевое крещение. Это было 21 сентября 1951 года.
Студенческие будни
Третий курс института (1950–1951 гг.) пролетел стремительно, в учебе и всевозможных соревнованиях. Получила 1-й разряд по плаванию, лыжам, стрельбе. Стреляли «стандарт»: стоя, с колена, лежа. Освоила стрельбу и из пистолета.
В дальнейшем многие годы один и тот же сон преследовал меня. Виделось, что я куда-то иду, а навстречу мне идут два вооруженных фашиста. У меня в руках винтовка. Они меня еще не видят, и мне надо опередить их и выстрелить первой. А я смотрю на винтовку и не знаю, как из нее стрелять.
…Ужас охватывал меня, и я просыпалась. Вечером обязательно шла в стрелковый клуб, брала винтовку. Стреляла я довольно метко. А ночью опять все тот же сон преследовал меня.
Вечерами мы ездили в бассейн на последний сеанс. Обратно добирались на попутных машинах, так как трамваи уже все шли в парк.
Двери общежития были, конечно, закрыты, и мы влезали через предусмотрительно слегка приоткрытое окно на 1-м этаже.
Были соревнования по гимнастике, лыжам и много, много всяких интересных дел. На стройке Климовской ГЭС у меня появился верный, надежный товарищ и друг – Юра Черный. Он всегда был веселым заводилой и запевалой. Мы учились на одном курсе, но на разных факультетах. Часто вместе ходили в театры.
В начале учебного года в институт приехала какая-то очень важная комиссия. Всех нас, кто был на оккупированной территории, поодиночке вызывали «на ковер». Очень серьезные, в меру упитанные дяди задавали вопросы: «А почему вы не ушли в партизаны? Почему не перешли линию фронта, к своим?» На ответ, что мне было всего 12 лет, что мы с матерью были на казарменном положении в больнице и ожидали приезда транспорта для эвакуации раненых красноармейцев, солидные дяди очень глубокомысленно молчали и осуждающе качали головами. После такой «беседы» над нами нависла угроза отчисления из института.
Одного студента, Гену Шухардта, немца по национальности, они все-таки отчислили. Правда, через год он был восстановлен и затем успешно закончил институт. Но нервы помотали нам и ему изрядно. После отъезда комиссии мы получили наконец задание для курсового проекта.
…Месяц летних каникул прошел на стройке Вырицкой ГЭС.
Часто к нам в институт приезжали пользующиеся популярностью артисты. Запомнился приезд актрисы Целиковской. После фильмов с ее участием большинство студентов с обожанием относились к ней и с нетерпением ожидали ее приезда.
Наш небольшой зал был заполнен, ребята стояли и в коридоре. Она вышла на сцену, пропела несколько песенок и хотела уйти. Мы привыкли всегда беседовать с артистами, задавали им много вопросов. Нас интересовало все. Целиковская не поняла этого и не учла близости сцены и зрителей.
Обильный грим на лице, пренебрежение ее к нашим вопросам настроили нас воинственно против нее. Аплодисментов не было. Молча, в упор мы все разглядывали ее, когда она проходила по коридору через толпу студентов. Едва выбравшись на улицу, она успела вскочить в ожидавшую ее легковую машину. Но ребята окружили машину и не давали ей тронуться с места. Под улюлюкание и свист отпустили машину, и она рванулась от нас прочь. У многих студентов в общежитии на тумбочках стояли ее фотографии. После этого вечера большинство из них было уничтожено. Кумир пал.
…Работа над курсовым проектом занимала почти все время. Надо было все очень тщательно рассчитать и выполнить большой объем чертежных работ.
По праздникам мы все весело ходили на демонстрации, хотя идти от института до Дворцовой площади было далековато. После демонстрации 7 Ноября, замерзшие, мы небольшим коллективом собрались в общежитии, в нашей комнате. Никаких горячительных напитков, кроме чая, мы не употребляли. Кипяток был в неограниченном количестве. Сначала была заварка для чая и сахар. Заключили пари, кто больше всех выпьет чая и сможет после этого отбить чечетку. Во время нашего чаепития прибежал комендант общежития и попросил одеться, взять лопаты и очистить трамвайные пути от снега. Весело расчистив от снега трамвайные пути, мы пошли допивать свой чай. Кончились заварка и сахар. Но пари! Напоследок кто-то сгонял за кипятком на кухню и высыпал в чайник полпачки соли. На этом чаепитие прекратилось. Юра Перфильев, наш признанный танцор, победил всех в количестве выпитого чая и лихо отплясал чечетку. Бурными аплодисментами мы приветствовали его мастерство.
…Успешно прошла у всех защита курсовых проектов. Быстро пролетело время, и вот уже позади весенняя сессия.
Впереди была практика. Нашу группу отправляли во Львов на приборостроительный завод. Мой друг Юра учился на другом факультете и уезжал на практику в Омск. Жаль было расставаться. Но впереди были новые впечатления, знакомство с городом Львовом. Перед отъездом руководители практики назначали в группах старост. Наша группа состояла в основном из ребят, пришедших из армии, прошедших всю войну, раненных в боях. В группе было человек 14, из них 3 девушки. Мне совсем не хотелось заниматься всеми организационными делами. Я сказала, что уже на месте группа сама выберет себе старосту. По своему составу группа была разношерстной, и общих интересов у нас не было. Не было среди них моих активистов, занимавшихся в различных секциях. Мне было неуютно в этой компании. Но впереди был интересный, красивый город Львов и преддипломная практика. Дело серьезное.
Но когда приехали во Львов, никому не хотелось заниматься решением многочисленных вопросов, и все единогласно, со смехом выбрали старшим по практике меня. Я обиделась, так как очень серьезно относилась ко всем делам. Даже слезы обиды не смогла сдержать. Не хотелось больше никого видеть. Я вскочила на табуретку, затем – на подоконник и выпрыгнула на улицу, благо, был 1-й этаж. До позднего вечера, переживая обиду, бродила по городу. К вечеру похолодало, но в общежитие идти не хотелось.
Совершенно неожиданно вдруг появился Виктор Сергеев – студент и староста нашей группы в институте. Он стал утешать меня, накинул на мои озябшие плечи свой пиджачок. Уже звезды зажглись на небе, а я все не могла отойти от обиды. Усталость и голод загнали меня в общежитие. Виктор стал опекать меня, окружил вниманием и заботой.
А недели через 2 он вдруг заболел детской болезнью – корью, да еще в тяжелой форме. Теперь мне пришлось взять на себя заботу о нем. Конечно, все ребята из группы сочувствовали ему. В больницу к нему не пускали. Все-таки инфекционное заболевание. К концу практики его выписали из больницы, и он поехал поправляться к своей сестре, в город Хмельницкий. Перед отъездом он предложил мне выйти за него замуж. До сих пор не могу понять, почему я дала согласие. Что так на меня повлияло – его похудевший после болезни вид, его опека надо мной в момент горькой обиды?
Возвращаясь в Ленинград, в поезде я случайно встретилась с Юрой и сразу же сообщила ему эту новость, чем сильно его огорчила. Мне самой все это было уже не в радость. Но слово дано.
Начались занятия. Теперь мы уже студенты 5-го курса. Много времени уходило на учебу. Осенью мы с Виктором расписались. Это событие отметили скромным застольем на квартире моей сестры. В общежитии нам отвели комнату. Но что-то с первых дней не ладилась наша семейная жизнь. Слишком разные мы были люди – по характеру, запросам и интересам. Однажды мы готовились к очередному экзамену. Проходя мимо полки с продуктами, я вдруг ощутила аромат сушеных грибов. Мне так захотелось грибного супчика!
Я засуетилась с приготовлением, чем очень огорчила Виктора: «Какие еще могут быть супчики? К экзаменам надо готовиться!» И вмиг вдребезги была разбита чудесная, очень удобная, маленькая электроплитка. А вместе с ней у меня разлетелись и все добрые чувства к нему. Я с ужасом и недоумением смотрела на него. А он уткнулся в конспекты, продолжая готовиться к экзаменам. Супчика мне больше не хотелось… Уткнулась в конспекты тоже, но ничего там увидеть не могла. Экзамены были позади, зимние каникулы провели в Кингисеппе.
Смерть Сталина
4 марта 1953 года по радио голос Левитана зачитал правительственное сообщение об ухудшении здоровья товарища Сталина. Эта весть очень всех встревожила. Ведь с его именем были связаны победы в Великой Отечественной войне, восстановление разрушенной страны, ежегодное снижение цен на продукты, да и в магазинах начали появляться различные товары. Очень многое было связано с его именем. 5 марта с утра по радио зазвучала траурная музыка. Очень тревожно было на душе. Казалось, что рушится все. Кто сможет взять под свою ответственность жизнь и благополучие пострадавших в войну людей? Кто возглавит организационные работы по восстановлению разрушенной страны и определит ее дальнейшее развитие? Надо бежать в институт. Пустынный Невский проспект. Звучит траурная музыка. Изредка встречаются прохожие с заплаканными лицами. А похоронные звуки все льются и льются, скорбью наполняя сердца людей.
В институте уже все собрались и студенты, и преподаватели. Все разошлись по своим аудиториям. Запомнилось выступление нашего преподавателя по гироскопам Павлова.
Во время войны он был приглашен на заседание Военного Совета в Кремль для консультации по ряду вопросов, связанных с гироскопическим оборудованием. Иосиф Виссарионович очень внимательно выслушал его сообщение и задал несколько вопросов. Павлов был удивлен тем, что все его вопросы были разумны, точны.
После митинга нам всем запретили поездку в Москву на похороны, чтобы не создавать там столпотворения. Все разошлись, но через некоторое время большая часть студентов, в том числе и мы, встретились на Московском вокзале. Старались найти какую-нибудь лазейку, чтобы попасть хоть в товарный вагон. Всюду толпы народа. Все рвутся в Москву. Милиция разгоняет всех. Кругом оцепление. Прорваться к поездам нам не удалось. Опечаленные неудачей, мы вернулись домой…
Глава IV. Путевка в жизнь
Фото на обороте: Высота 2000 м. Счастливые мгновения.
Шаг вперед
Позади весенняя сессия. На летних каникулах навестили родных Виктора в Пскове. Побродили по городу, познакомились с его достопримечательностями.
Осталось еще немного, еще чуть-чуть, и мы с грустью покинем наш институт. Защита дипломных проектов прошла успешно. Уже получено назначение на работу в Ленинграде в «почтовый ящик». Все предприятия оборонного значения были засекречены: «Чем будете заниматься, узнаете на месте». Неожиданно в институте появился представитель из Министерства авиационной промышленности с просьбой направить троих выпускников в город Ульяновск на приборостроительный завод, желательно добровольцев. Я сделала шаг вперед, несмотря на жесткий взгляд Виктора. Потом в нашей семье прошла бурная сцена. Но я выдержала ее. Итак, впереди Ульяновск!
Я, Виктор и Давид Вайнблат получили направление на работу в город Ульяновск. Сборы были быстрыми. Паковать нам было нечего. С нами захотели поехать моя мать и ее сестра тетя Маня. С такой большой семьей устраиваться с жильем было, конечно, очень сложно. Сначала нам дали 8-метровую комнатку в коммунальной квартире. Ванна и горячая вода, конечно, отсутствовали.
В магазинах выбор продуктов был очень скудный. За хлебом, молоком надо было занимать очередь с раннего утра. В маленькой комнате удалось поставить 3 железные кровати, стол и фанерный казенный шкаф. Дома – сплошное ворчание. Конечно, в Ленинграде жилищный вопрос решился бы гораздо лучше.
В первый же день нашего появления на заводе мы были приглашены к главному инженеру Виктору Павловичу Пахомову. Он обстоятельно поговорил с каждым из нас, оценивая, кто на что способен, и решил: ребята пойдут в сборочный цех технологами, а мне было предложено возглавить приборную лабораторию. Коллектив лаборатории должен был осваивать новые изделия, курировать их изготовление в сборочных цехах, выявлять причины брака готовой продукции. «Но, – прибавил он, – лаборатории еще нет. Нет ни помещения, ни штатов, ни оборудования. Вот всем этим и займитесь. Доброго вам пути!» На этом мы и покинули кабинет главного инженера. Ребята повесили носы. А мне все было интересно.
Скоро нашлось помещение для лаборатории и начался ремонт. Я занималась поисками оборудования, подбирала среди молодежи себе помощников.
В сборочном цехе собиралась основная продукция завода: указатели скорости, высотомеры, компасы КИ-13, тахометры, датчики перегрузок. Проверку изделий проводили в холодильных камерах при температуре минус 60 градусов и в термокамерах при температуре плюс 50 градусов. Иногда браковались целые партии готовых изделий. Надо было разбираться с причиной возникновения брака. Основным рабочим элементом в высотомерах и указателях скорости была мембранная коробка. С помощью специальных матриц мембраны штамповались из бериллиевой бронзы, проходили термическую обработку и сварку. Причем для высотомеров производилась сварка мембран в специальных вакуумных аппаратах. В результате получалась анероидная мембранная коробка, характеристика которой должна строго соответствовать техническим требованиям, то есть перемещениям ее центра при изменении атмосферного давления, соответствующего определенной высоте полета. В основном это были температурные погрешности.
В моей лаборатории был хороший слесарь-механик дядя Яша. Мы придумывали различные приспособления для установки анероидной мембранной коробки в специальную вакуумную камеру. С помощью вакуумного насоса мы создавали в этой камере разряжения, соответствующие рабочему диапазону конкретного анероида. Наблюдая за ходом анероида в микроскоп, мы определяли его характеристику. Анероидные мембранные коробки были основным рабочим элементом в высотомерах, нестабильность их работы приводила к возникновению больших погрешностей в показаниях высотомеров. Решила попробовать провести температурную стабилизацию анероидных мембранных коробок. Для этого мне нужен был чистый спирт и жидкий азот или хотя бы сухой лед. Это тоже было проблемой. Но все удалось найти на предприятиях города. Спирт охлаждался до температуры минус 40–45 градусов.
Обычно я одна запиралась в лаборатории и отрабатывала методику температурной стабилизации анероидных коробок в охлажденном спирте и кипящей воде. Было очень много желающих поживиться спиртом. Надо было быть очень осторожной.
Однажды я забыла закрыть на ключ дверь в лабораторию. Когда я наливала спирт в бак, в комнату стремительно ворвался один из рабочих. В это время руки у меня были заняты. Я не могла даже отвести взгляд от струи спирта, чтобы увидеть наглеца. А он подставил под струю спирта пол-литровую банку, она быстро наполнилась, и он вмиг исчез. Такие бывали казусы.
В итоге температурная стабилизация анероидных коробок дала хорошие результаты, что позволило значительно сократить брак готовых изделий. Глядя на то, как я ношусь по цехам, с какой горячностью берусь за дела, все на заводе говорили: «Ну, это она сначала побегает, побегает, а потом перестанет!»
Вскоре послали меня в первую командировку в Ленинград. Надо было освоить проверку и подбор фотоэлементов для астрокомпаса, производство которого начал осваивать наш завод. Все было очень интересно. А Виктор скучал на работе.
Продукты, как правило, привозили из Москвы, когда кто-нибудь ехал в командировку. Мы осваивались с городом и его окрестностями. Особенно прекрасны были пляжи на Волге. Течение реки быстрое. В небольших бухточках вода была теплее, а на песчаных отмелях хорошо было резвиться детворе.
13 сентября 1954 года у меня родилась дочь Галина. Вес 2800 г, здоровая, хорошая девочка. Мама работала врачом в роддоме, где и приняла внучку. В нашей комнате поместить еще одну кроватку было негде. И пришлось Галинушке первые свои 2 месяца спать в железной ванночке, в которой по вечерам ее купали. Имя дали ей Галчонок: когда хотела кушать, она, как птенчик, открывала ротик. Но очень тесно было нам ютиться в этой маленькой комнате.
К новому, 1955 году, сдавался жилой дом на далеком «севере» (так назывался микрорайон), и нам дали там 2 комнаты в 3-комнатной квартире. Ванна и горячая вода сделали нашу жизнь более приятной. Но третью комнату занимали довольно склочные соседи, которые часто дрались между собой, в пылу хватаясь за топор. А у них была девочка, лет 10. Приходилось влезать в эти скандалы, успокаивать разбушевавшихся родителей и плачущую девочку.
С «севера» до работы было сложно добираться. Надо было изловчиться, чтобы втиснуться в переполненный автобус. А мне приходилось вырываться с работы еще в обед, чтобы накормить маленькую дочурку. Дома в мое отсутствие ее опекала сестра мамы тетя Маня.
В 1955 году мама по состоянию здоровья перестала работать и в силу своих возможностей помогала с ведением домашнего хозяйства. Но ее частые сердечные приступы пугали нас, так как «скорая» приезжала часа через 1,5–2.
Пришлось самой научиться делать уколы. Вводить камфару довольно сложно. Камфара – весьма плотная жидкость и вводится очень медленно. А что же было делать, когда видишь, как у мамы начинали синеть руки, лицо бледнело, пульс почти не прощупывался. Да еще Виктор под руку что-нибудь кричал. Нервничаешь. Руки начинают дрожать. Зато после окончания этой процедуры, увидев, как губы и лицо у мамы постепенно начинают розоветь, появляется пульс, облегченно вздыхаешь. А тут и «скорая» подъезжала. «Ну что ж, молодцы!» Замерив у матери давление, пульс, они, успокоив нас, уезжали на очередной вызов. Зимой в квартире было очень холодно, Виктор раскаленными на газовой плите камнями обогревал квартиру.
Летом мы решили отправиться всей семьей в путешествие на теплоходе по Волге до Астрахани. Галинушка уже окрепла, и можно было взять ее с собой, тем более что у нас была отдельная каюта со всеми удобствами. Большую часть времени мы проводили на палубе, любуясь водными просторами и красотой природы. В Ростове-на-Дону была остановка для экскурсии по городу.
Было жарко. У мамы начались сердечные приступы. На этом нам пришлось, как это ни было печально, проститься с нашей удобной каютой. Взяли билеты на самолет и полетели в Хмельницкий к сестре Виктора. Остаток отпуска провели там. Маме в спокойной обстановке стало лучше. Мы съездили в Винницу, где осмотрели бункер Гитлера. Всколыхнулась память военных лет… Быстро пролетел отпуск, и вновь дела полностью захватили нас.
Галочка подрастала. Беспокоили довольно частые сердечные приступы у мамы.
Потрясение и борьба за жизнь сына
Однажды меня пригласили в партком завода и предложили написать заявление о приеме в партию. Я совершенно растерялась, так как считала, что еще не могла быть среди кристально честных тружеников-коммунистов. В моем представлении комиссар Воробьев из книги Бориса Полевого «Повесть о настоящем человеке» был настоящим эталоном коммуниста. Я высказала свои сомнения. К беседе подключились начальник производства и главный инженер завода. Они убедили меня согласиться и обещали дать свои рекомендации. Я очень волновалась, считая себя еще не достойной высокого звания коммуниста.
В начале февраля 1957 года меня вызвали на заседание горкома партии. Устав я выучила назубок. На этом заседании все прошло слишком просто. Никто не задал мне ни одного вопроса. Как же так? Им что, безразлично, кто вступает в их ряды? Я была глубоко потрясена этим равнодушием. После заседания почувствовала себя плохо. В это время я была на 8-м месяце беременности.
Прямо с заседания меня отвезли в роддом. Дня 2 промаялась, сдерживая схватки. Рано, еще рано рожать! Но, увы! 10 февраля утром на свет появился маленький, худенький малыш. Силенок у него совсем не было. Беззвучно шевелил он губами. Но это было еще не все. На свет божий появился еще точно такой же слабенький мальчуган. Он скончался через 40 минут после рождения. Я тоже была полностью обессилена и душевно, и физически.
…Так трагически ознаменовалось для меня вступление в партию.
После осмотра малыша врачи посоветовали мне перевязать груди, чтобы прекратить выработку молока. «Слишком слабый малыш. Его время сочтено. Не утруждайте себя». Это был жестокий приговор врачей. Но я решила бороться за жизнь малыша сама. Когда всем мамашам приносили в палату на кормление новорожденных, мне разрешали побыть в детской комнате со своим малышом. Он не плакал, а только подавал стонущие звуки. Силенок у него не было, чтобы самому сосать грудь. Я старалась, стоя над ним, сцеживать по капельке молоко прямо ему в ротик. Вес его при рождении составил 1250 г, рост – 25 см. Очень худенький. Косточки, обтянутые кожицей. Даже уколы ему нельзя было делать. Тело его было «стекловидным», так мне объяснили врачи.
Месяц нас продержали в больнице. Малыш был жив, но в весе прибавлял очень мало. Я решила, что надо скорей выписываться из больницы, где все смотрят на моего беззащитного и такого маленького мальчика, как на обреченного. Дома оборудовали ему теплое гнездышко на электрической грелке. Приобрели детские весы. Стала кормить его из ложечки. Каждый раз взвешивала его перед началом кормления и после, чтобы знать, сколько молока он выпил. Сначала он выпивал по 15–20 г. Я вела строгий учет. Постепенно малыш стал поправляться. Начал потихонечку сам брать грудь. Его тревожили паховая и пупочная грыжи. Я аккуратно вправляла их, когда они выпирали, массировала тельце, двигала его ножками и ручками, укрепляя мышцы… Малыша назвали Александром. Галинушка внимательно и заботливо к нему относилась, подолгу рассматривала. К 30 июня малыш весил уже 5750 г. Дело пошло на поправку. Я перестала взвешивать его каждое кормление. Доброго тебе пути, мой дорогой малыш!
Мне было очень трудно добираться с работы домой на дневное кормление сына. Автобусы ходили редко. В это время на предприятии сдавался новый жилой дом, расположенный около завода Нам выдали ордер на 2-комнатную квартиру на 3-м этаже. Две большие, светлые комнаты, большой коридор, хорошая кухня, ванная, туалет. Горячая вода. Все удобства. Хорошо и уютно. До работы 5 минут ходьбы. Только в магазинах по-прежнему было пусто. Очереди за хлебом, молоком. Сахара не было в продаже. Чтобы как-то подсластить детям молочко, в кашку приходилось добавлять шоколадные конфеты, которые еще были в магазинах. Пользуясь частыми командировками в Москву и Ленинград, я привозила домой сахар, масло, макароны, крупы. Летом выручало обилие фруктов. Хороши были астраханские арбузы весом по 16–18 кг. Вкусные. Ребята с удовольствием поглощали красную сахарную сердцевинку, выковыривая черные семечки.
Я опять в аэроклубе
Коллектив моей лаборатории в основном состоял из молоденьких девушек, пришедших после окончания техникума или института. По вечерам они бегали на танцы, а на работе делились своими впечатлениями. На заводе я организовала парашютную группу, начали проводить лыжные соревнования и другие спортивные мероприятия. Все мои девчата стали посещать стрелковый клуб. Круг интересов у них стал иной.
В Ульяновске был хороший аэроклуб. Регулярно работала парашютная секция. Прыжки выполнялись с самолета По-2. Парашютисту надо было выйти из кабины на крыло самолета и по команде летчика прыгать. Конечно же я стала заниматься в аэроклубе, что было отрицательно встречено в семье, как со стороны Виктора, так и со стороны мамы.
Прыжки начинались рано утром, а к началу рабочего дня все были на своих рабочих местах. Так рано общественный транспорт еще не работал. Надо было довольно далеко бежать до аэроклуба по темным улицам города. Дома мне объявили бойкот. Запирали входную дверь на ключ, и я просиживала ночи на стуле у двери, либо у кроваток дочери и сына. В конце концов домочадцы на меня махнули рукой, ведь все функции хозяйки дома я выполняла, только раньше убегала на работу. Закончив работу на заводе, я забегала в магазины, на рынок и неслась домой, где меня встречали не очень-то приветливо, только радовались ребятишки. Иногда, после очередных упреков и укоров при выполнении прыжка просто хотелось лететь до земли, не раскрывая парашюта. Но зная, что отвечать за ЧП придется ни в чем не повинному инструктору и руководству аэроклуба, не хотелось совершать эту подлость. Домой тянуло только к славной маленькой Галинушке и такому беспомощному маленькому сынишке. Им я была нужна…
Однажды зимой, когда мы готовились к парашютным прыжкам, всем нам выдали новое зимнее обмундирование: меховые куртка, брюки, унты. Снарядившись в новую форму, все мы смотрелись очень даже славно… Надев парашюты и пройдя несколько шагов, я почувствовала, что заметно тяжелее стало ходить в этой несколько великоватой и очень теплой амуниции. Особенно стесняли движение меховые брюки.
Но уже дана команда готовиться к прыжкам. Я подвернулась под руку инструктору и получила указание на выполнение первого пристрелочного прыжка. Прыгали с самолета По-2. Забраться на крыло самолета мне помог инструктор, слегка подтолкнув. Весело заработал двигатель, и самолет, плавно пробежав на лыжах по снегу, начал набирать высоту 800 м. Команда: «Приготовиться!»
…Сама не заметила, как ловко вылезла из кабины на крыло, ожидая следующей команды. Взмах руки пилота – и я шагаю навстречу ветру. Пристрелочный прыжок с вытяжной фалой. Свободное падение на всю ее длину – 2,75 м. Затем ощущаю рывок, поднимаю голову – надо мной раскрылся купол парашюта.
Оглядываю окрестность. Что-то далековато сбросил меня летчик. Или надеялся, что ветерок на высоте меня поднесет к старту. Но, увы, ветра не было. Парашют ПД-47 очень плохо поддается управлению.
Приземлилась я очень далеко от старта. А надо было еще успеть на второй прыжок. Быстро собрав парашют, двинулась к старту. Легкий снежный наст ломался под моей тяжестью, и я проваливалась глубоко в снег. Пришлось почти ползти по снегу, волоча за собой парашют. Вот здесь и оказали свое согревающее действие меховые брюки. Было очень жарко. А надо было спешить. Я совсем выбилась из сил, хотелось просто лечь на снег и отдыхать… И тут же начинала корить себя за малодушие, вспоминала отважных полярников, попадавших в сложные ситуации. А у меня не так уж и далеко друзья, меня ждут, и я должна, должна успеть выполнить второй прыжок. Собрав силенки, преодолела, проползла, добралась до старта.
И откуда только берутся силы? На мне опять надет парашют, и я готова вновь лететь и прыгать! Неисчерпаема энергия человеческой души! Летчик несколько виновато смотрит на меня. Но я рада, что все-таки успела на второй прыжок. Этот прыжок был удачным. Приземлилась у самого старта. Уставшие, но очень довольные, мы едем домой. А дома мою радость никто не разделял. Только дочурка и сынишка радовались моему появлению.
Все девушки моей лаборатории тоже увлеклись парашютными прыжками. Но не все проходило гладко. Прыгали мы теперь с самолета Як-12.
Кроме летчика еще 3 парашютиста. Я сопровождала перворазниц. Сама прыгала с большей высоты последней. Занимают свои места в самолете мои девчата-перворазницы. Самолет набирает высоту. Команда: «Пошел!» Первая девушка спокойно покидает самолет, вторая как-то вся съежилась, побледнела, машет мне руками и что-то шепчет. Так и не прыгнула. Поменявшись с ней местами, я покинула самолет, а она, съежившись, осталась сидеть на месте.
Летчик специально далеко от старта выполнил посадку и высадил ее. Она тащилась к старту, вся в слезах, с горечью за свой страх, который вдруг охватил ее. После прыжков все ехали домой счастливые, делясь своими впечатлениями. Только Элла Сухарева молча сидела в стороне… На следующий день в лабораторию пришел ее муж и просил меня сбросить его с парашютом вместо жены «за честь семьи».
Недели 2 боролась со своим страхом Элла, потом стала просить меня допустить ее к выполнению прыжка. Командир парашютного звена не хотел допускать ее к прыжкам, но я упросила его. Надо было ей прыгнуть, чтобы вернуть веру в себя, в свои собственные силы. И она прыгнула. Все радовались за нее…
Команда города готовилась к участию в зональных соревнованиях, которые должны были проводиться в Куйбышеве. Во время одного тренировочного прыжка я задержалась с отделением от самолета из-за замешкавшегося впереди прыгавшего парашютиста. Прыгали с задержкой раскрытия парашюта 20 секунд и на точность приземления. Когда я, пролетев 20 секунд в свободном падении, открыла купол парашюта, до старта было далековато. А внизу подо мной паслось стадо лошадей. Конечно, приземляться туда мне совсем не хотелось. Испугавшись и запутавшись в куполе парашюта и стропах, лошади просто затоптали бы меня.
В стороне виднелся овраг с буреломом. Удалось дотянуть до него и приземлиться на бревна. Удар, довольно сильный, пришелся на левую голень и бедро. Кое-как выбралась из бурелома. За мной подъехала машина. Я бойко доложила командиру о прыжке, умолчав о полученной травме. Ребят же попросила собрать мой парашют и помочь мне забраться в машину.
Все спешили на работу. Машина всегда, проезжая мимо заводской проходной, замедляла ход, и мы на ходу прыгали из нее. В этот раз я была вынуждена попросить ребят поддержать меня при прыжке из машины. Теперь мне надо сделать так, чтобы дома никто не узнал о моей травме. Нога вся опухла и посинела. Мы в это время жили уже в новом доме. А дома, как всегда, ждала стирка, уборка, готовка. Хотя дома были мама, ее сестра и еще няня, тетя Настя. Нельзя было показать и вида, что у меня сильно болит нога. Вечером, выполнив все свои дела, пользуясь тем, что на кухне была одна, я, осторожно подняв ушибленную ногу, положила ее на табуретку. Как назло, в это время в кухню вошел Виктор. Увидев мою синюю ногу, он удивился. Я с непринужденной улыбкой упрекнула его в невнимательности, сказав, что она у меня всегда такая. Чтобы в этом убедиться, он сжал пальцами мою ногу, но я продолжала безмятежно улыбаться. Пожав плечами, он ушел. Вот только несколько тренировок я пропустила.
Обеспокоенный моим отсутствием, командир парашютного звена начал звонить мне на работу: я была единственной женщиной в команде и могла подвести всех. Команду просто не допустили бы к соревнованиям.
…На соревнования в Куйбышев мы плыли на пароходе. Вечером вся наша команда устроилась на палубе, распустив свои парашюты. Парашюты были разных цветов. Палуба выглядела празднично, как будто огромные цветы распустились на ней.
На соревнованиях первые 4 прыжка у меня прошли отлично. На последнем прыжке перед отделением от самолета я, как всегда, проверила работу секундомера. Все в порядке. Отделяясь от самолета, включила секундомер, краем глаза проконтролировала его работу и ринулась навстречу воздушному потоку, управляя телом, стараясь как можно ближе подойти к кресту. Уверенная в работе секундомера, я не вела счет времени, но когда взглянула на него, пришла в ужас: стрелка секундомера стояла на 9 секундах. По заданию время задержки раскрытия парашюта было 20 секунд! Сколько времени я уже пролетела? Раскрыла парашют, приземлилась в пределах зачета, но 0,5 секунды «передержала». Получила «баранку». Но на общем фоне мои результаты были весьма приличными. Команду я не подвела. Теперь оставались стрельба из винтовки, бег, подтягивание. Командир был очень удивлен, когда я отказалась участвовать в этих упражнениях. Я молча подняла штанину брюк на левой ноге. Увидев мою ногу, всю в синяках, он пришел в ужас и тотчас отправил меня к врачу. Сделали рентген. Врач рекомендовала больше лежать, ногу не тревожить, делать какие-то процедуры, какие – я пропустила мимо ушей…
В начале августа в городе всюду были расклеены афиши, в которых сообщалось, что в День авиации, 18 августа, состоятся показательные прыжки парашютистов на воду, в Волгу.
Мы готовились к этим прыжкам. Раннее утро 18 августа встретило нас холодной ветреной погодой. Небо серое, вода в Волге холодного стального цвета. Некоторые парашютисты просто не хотели прыгать на воду в такую погоду. Но нас, энтузиастов, оказалось больше.
Совершить прыжок на воду мне предстояло впервые. Мне казалось, что сложно будет, прыгая с высоты 800 м, успеть выполнить все необходимые действия. Убедившись в нормальном раскрытии купола парашюта, надо: отстегнуть карабины запасного парашюта от основной подвесной системы и перекинуть его за спину, глубже усесться на круговой лямке подвесной системы, отстегнуть карабины ножных обхватов, убедившись, что вода уже под ногами, соскользнуть с подвесной системы парашюта в воду. На деле все оказалось гораздо проще. Все необходимые действия были быстро выполнены. Осталось даже время осмотреться вокруг. Достаточная в этих краях ширина Волги гарантировала приводнение, а там, внизу, носились катера, подбирая уже приводнившихся парашютистов. Ветер покачивал меня, как на качелях. На набережной Волги, несмотря на холодную погоду, собралось много народа. Моих (Виктора и мамы) не должно было быть. От этого мне было легче.
Вода все ближе. Легко соскользнула с подвесной системы и погрузилась в воду. Ветер наполнил купол моего парашюта, и я, держась за лямки подвесной системы, быстро понеслась по воде. До чего же интересно! И даже не хотелось влезать в подоспевший ко мне катер. На берегу ждали в мокрых комбинезонах посиневшие от холода товарищи. Мокрых и замерзших, на автобусе нас доставили в Школу высшей летной подготовки, ШВЛП. Там был небольшой аэродром, и мы взлетали оттуда. Переодевшись в сухую одежду, мы почувствовали себя прекрасно.
Приехало руководство аэроклуба и города. Они благодарили нас за успешно выполненные прыжки. Несмотря на ненастную, холодную погоду, мы не сорвали праздник.
Бывают же чудеса на свете!
О, чудо! Вдруг появилась возможность поехать в Болгарию. Формировалась туристическая группа из тружеников славного города Ульяновска. Несколько беспокоил меня маленький Сашутка. Он был вполне здоров и развивался нормально. Заботу о нем взяла на себя очень милая девушка Маша Безрукова. Она целыми днями гуляла с ним, кормила. А дома еще была мама, ее сестра и няня, тетя Настя. Мы с Виктором надеялись, что все вместе они справятся с ребятишками.
В горкоме партии начали с нами проводить собеседования, что можно делать, а что нельзя, как надо себя вести в стране Болгарии. Одна путевка стоила 800 рублей. Директор завода распорядился оплатить нам стоимость проезда по железной дороге в оба конца. Еще 300 рублей разрешалось поменять на болгарские левы. Наш маршрут: София – Тырново – Варна – Золотые Пески – Шипка. Всего 11 дней.
В Москве мы познакомились с нашим гидом и составом всей группы. Среди всех в группе выделялся один мужчина, который оглядывал всех нас очень подозрительным взглядом. Потом, в Болгарии, его взгляд сопровождал нас всюду. …Напутствия, еще раз напоминания: не вступать в контакт с иностранцами, не заходить на пляж и не заплывать в зону капиталистического сектора, не покидать территорию базы без сопровождения гида. И много других нелепых ограничений. Наконец наша группа разместилась в вагоне, и поезд тронулся навстречу новым приключениям, новым впечатлениям. Впервые выезжаем за рубеж, хотя и в социалистическую страну.
Первая остановка в Софии. Нас разместили в очень приличной гостинице, в центре города. Но и здесь нас сопровождали предупреждения: в ванной комнате много всяких шнурочков-звонков. Не дергайте – придут оказывать услуги, вроде мытья спины, массажа или еще какие-либо интимные услуги. Словом, за шнурочки не дергать! В ресторане мы все несколько растерялись. Богатая сервировка. Возле каждой тарелки по нескольку вилок, ложек и ножей. С какой начинать? Небольшое замешательство, но все были голодны. Официанты, глядя на нас, говорили: «Вы, русские, не умеете вести себя в ресторане: все быстро поедаете, а надо вести разговоры, беседы и не спеша смаковать предложенные угощенья». Да, мы не привыкли смаковать, да и смаковать у нас еще было нечего. К тому же время на обед всегда было ограничено. Скорей что-то перекусить, сбегать за покупками в магазин, успеть забежать домой, накормить детвору и вовремя вернуться на работу. На все это дается один час. Где уж тут смаковать!
Подкрепившись, мы отправились осматривать город. Удивила чистота улиц: даже тротуары мылись. В магазинах большой выбор различных товаров. Это было для нас так необычно после наших пустых магазинов. Очередей не было. Только русские туристы их создавали. Было так неприятно это сознавать. Да и на 300 левов не очень-то много можно было купить. Мы купили своим ребятишкам небольшие сувениры. В магазинах всех нас удивляли вежливость и учтивость продавцов и возможность просто взять понравившиеся вещи и идти в примерочную. Полное доверие! Мы быстро освоились с болгарским языком. Путались только, когда утвердительный ответ сопровождался покачиванием головы из стороны в строну – у нас это движение означает отрицание, у них наоборот. Мы путались и смеялись. Посетили розовые плантации: это изумительное ароматное море розовых роз. Всюду благоухание. Тут же продают маленькие стеклянные пробирки с розовым маслом.
Были на горе Витоша. Очень любопытное открытие: каменная река – вместо воды все русло усеяно гладкими большими валунами. И все это как бы застыло. Настоящая каменная река, спускающаяся с вершины горы до ее основания. Но без воды. Лес очень чистый, а снующих туристов всюду очень много. Проблема мусора решена просто: на деревьях аккуратно подвешены урны. На следующее утро отправились на автобусе на Шипку, где давным-давно проходили сильные бои: русские победили турок и освободили болгар. До сих пор стоит на горе монумент, прославляющий смелость русских воинов. Перекусили в ресторане. Удивили надписи: «Бакшиш строго воспрещается». Сдачу официанты отсчитывали полностью.
В Софии красивый храм в центре города – в память Александра Невского. На следующий день с утра мы посетили химический завод. Опять поразила чистота территории, цехов. Главный инженер завода рассказал нам о благосостоянии рабочих и служащих. Заработки позволяли им жить довольно вольготно. С появлением ребенка в семье увеличивалась зарплата родителей. Нас пригласили в заводскую столовую, где все мы славно перекусили. Мы были очень удивлены, увидев, что в буфете продаются различные спиртные напитки. А главный инженер не мог понять нашего удивления. «После работы, приняв душ, можно с товарищами и выпить по 50 граммов. Плохого ничего не случится».
В Тырново мы ознакомились с винодельческим комплексом. Кругом виноградники, горы. Все необычно и радует глаз. Только очень жарко. Мы спустились в прохладное подвальное помещение, где стояли большие дубовые бочки с вином. На каждой бочке написаны дата, время выдержки, сорт винограда. Всюду чистота и порядок. А затем нас повели в столовую на дегустацию вин. Наши мужички, конечно, все очень славно «дегустировали», и нам было весьма сложно довести их до гостиницы.
Приближался наш заключительный и самый интересный этап в Варне – 7 дней на курорте Золотые Пески. Море! Чудное, ласковое, теплое Черное море! Оставив вещи в гостинице, мы бегом помчались на пляж, и скорее в воду! Вдогонку нам кричат: «Осторожно! Не заплывайте в капиталистический сектор!» – Взгляд этого «товарища» старался найти нас среди общей массы купающихся. Сам он никогда не купался. Обычно сидел на скамеечке на пляже с газетой в руках, в рубашке с длинными рукавами, в сапогах и наблюдал за всеми через отверстие в газете. Противно было на него смотреть. Мы конечно же сразу переплывали в запретный сектор. Там были разные горки, водные велосипеды и много всего необычного для нас. Целыми днями купались в море и нежились в лучах южного солнца.
Совершенно случайно познакомились с заместителем председателя города Варна. Он хорошо говорил по-русски. Мы разговорились, посетовав, что не можем самостоятельно покинуть базу, а так хочется больше узнать о стране. Он охотно предложил нам свои услуги. Договорились, что утром на следующий день он нас будет ожидать в легковой машине и постарается показать нам окрестности города. На следующий день, позавтракав вместе со всей группой, мы громко заявили, что пойдем купаться. Сами же, пробежав по мелководью в пределах видимости нашего наблюдателя, затерялись в пляжной толпе. Заранее в кустах была спрятана одежда. Одевшись, мы, облегченно вздохнув, выскочили за ворота. Машина ожидала нас. Оглянувшись еще разок, мы забрались в машину и помчались по улицам города, вслушиваясь в пояснения нашего добровольного гида. Мы приехали к живописной реке. Подъехавшие рыбаки пригласили нас покататься по реке. Кроны деревьев, переплетаясь, закрывали нас от знойных лучей солнца. Мы разговаривали с рыбаками и любовались живописными берегами.
В нашей компании был московский журналист. Увидев на воде желтый цветок кувшинки, он, быстро протянув руку, сорвал его и протянул мне. Рыбаки очень неодобрительно отнеслись к этому: «Это собственность нашего народа. Все должны любоваться ими. Нельзя рвать цветы». Вот такой был жесткий выговор. Очень даже справедливый, ведь вскоре цветок завял в моей руке, потеряв всю свою красоту. Рыбаки высадили нас у небольшого ресторанчика, подарив нам большую связку свежевыловленной рыбы.
Наш гид пригласил нас в ресторан. Официант принес большое блюдо вареных раков и вкусное виноградное вино. Мы растерянно смотрели на раков, не зная, как к ним подступиться. Неумело мы поковырялись во всей этой раковой массе и остались голодными. Мы ехали по дороге, по обеим сторонам которой росли фруктовые деревья. Среди листвы красовались яблоки, вишни, сливы. Мы приехали в совхоз имени Пушкина. Нас очень приветливо встретили болгары. Болгарская речь перемежалась с русской. Все были очень доброжелательно настроены. Нам показали огромный фруктовый сад. Вишня уже поспела. Нас усадили на удобные стулья-пенечки. В середине – большой, словно отполированный, ровный пень. Принесли 2 кувшина виноградного вина, поставили большую миску с вишней и миску с каким-то кушаньем. Налили вина в большую чашу – «чашу дружбы» – и пустили ее по кругу. Я старалась только чуть-чуть касаться губами вкусного, но очень коварного напитка. За веселой непринужденной беседой «чаша дружбы» переходила из рук в руки.
Солнце уже клонилось к горизонту. Нам надо было собираться в дорогу в Варну. Что нас там ожидало? Ведь мы самовольно на целый день исчезли из соцлагеря. В какой-то момент я вдруг просто отключилась от беседы и тихонечко сползла с пенечка, чем вызвала общий переполох. Целый день на солнцепеке дал свои результаты. Очнулась при свете керосинового фонаря. Возле меня суетился человек в белом халате – врач. Сделали какой-то укол, и я ожила. Уже ярко светила луна. Пора, ой, как пора нам возвращаться. Распрощавшись с гостеприимными хозяевами и подарив им на память свой фотоаппарат, мы двинулись на машине в обратный путь. Дорога проходила вдоль берега моря. Освещаемая лунным светом, она казалась сказочной. Лунная дорожка серебрилась по спокойной глади моря. Я, как зачарованная, смотрела на эту необычайную красоту. Виктор и журналист спокойно дремали.
К своей гостинице в Варне мы подъехали часа в 3 ночи. Конечно же гид была очень обеспокоена нашим исчезновением. Она нервно вышагивала возле корпуса гостиницы. На нас без смеха нельзя было смотреть. Ребята шли, сонно покачиваясь, волоча по земле за собой связку свежей рыбы. Рыбу мы отдали в общий котел. Кроме гида, никто не знал о нашей поездке. Но все хорошее кончается.
Наступило время отъезда. На прощанье был устроен торжественный ужин, и всем нам выдали по бутылке хорошего болгарского вина. Наконец мы заняли свои места в вагоне поезда. Прощай, гостеприимная страна Болгария!
Проснулась ранним утром. Тишина. Поезд стоит. Время – около 6 утра. Мы в Бухаресте, столице Румынии. Соскочив с полки и накинув халатик, я узнала у проводника, что поезд будет стоять 40 минут, только перейдет на соседний путь. Сообразив, что за 40 минут можно посмотреть хотя бы привокзальную площадь, промчалась по вагону пригласить желающих на прогулку по вокзальной площади. Вмиг 16 еще неумытых и непричесанных человек – кто в халатиках, кто в трениках, высыпали со мной на перрон. Проводник еще раз подтвердил; что стоянка поезда 40 минут. Мы рысцой побежали по перрону. В это время объявили что-то по радио на румынском языке. Ничего не поняв из сказанного, мы вышли на привокзальную площадь, разглядывая окружающие нас здания, ларечки, клумбы.
Навстречу нам шла группа солдат. Это были русские ребята. Они служили в Румынии, а сейчас готовились к отправке на родину. Они, конечно, признали нас и, узнав, что мы здесь проездом и воспользовались остановкой поезда, сообщили нам о его отправлении. Это только что объявили по радио. Пришлось нам поспешить на вокзал к поезду. Но поезда нашего не было видно нигде… Как назло, в ресторанах весело стучали ножами, готовясь к встрече с туристами. А мы стояли в нерешительности – неумытые, непричесанные, без денег и документов… Первым, кто высказал недовольство нашим положением, был, конечно, Виктор. Остальные 15 человек пока молчали. Нам посоветовали обратиться к коменданту вокзала. Это был веселый и добродушный человек. Сообщив, что поезд в Россию ходит 1 раз в сутки, он посоветовал нам позвонить в «Интурист».
Через полчаса комфортабельный автобус прибыл за нами. Очень симпатичный молодой человек сразу расположил всех к себе, и на его вопрос: «Что вы хотите?» все дружно ответили: «Есть!» Автобус привез нас в центр города, в гостиницу «Лидия». Нас устроили в роскошных номерах. У кого-то нашлась расческа. Все мы умылись, привели, как можно было, себя в порядок. Нас повели в ресторан. Все вкусно поели. Настроение поднялось. Нас обещали отправить на утреннем поезде на следующий день. А пока предложили принять участие в автобусной экскурсии по городу. Все были в восторге.
Целый день с перерывом на обед нас возили по городу, рассказывали, показывали достопримечательности. Вечером ужин был организован под открытым небом. Во дворе гостиницы был бассейн, в котором днем можно было купаться. Много нарядного народа сидело за столиками, оживленно беседуя. Нам указали наши места, предупредив, чтобы мы подольше посидели за столом и смогли прочувствовать и понять, как отдыхают местные жители.
Над нами шатром раскинулось черное небо, усеянное яркими звездами. Звучит тихая музыка. Медленно танцуют отдельные пары. Затем начинается демонстрация мод женской одежды. Совершенно неожиданно тихая музыка сменилась все возрастающим шумом морского прибоя… Все происходящее с нами напоминало сказки Шахерезады. А на мраморные ступеньки бассейна с шумом набегала небольшая волна. Потом так же внезапно шум прибоя стих, и снова зазвучала тихая музыка. Поужинав, мы пошли бродить по красиво освещенному ночному городу. Под утро вернулись в гостиницу. Удалось еще часок поспать.
После завтрака с нами очень тепло простился администратор гостиницы, выдав еще каждому несколько денежных знаков, чтобы мы могли купить на память небольшие сувениры. Посадили в вагон. Сопровождавшие нас румыны извинялись, что это не отдельный вагон. В нем ехали туристы из Аргентины. Питье и еда были нам обеспечены до границы. И еще они сообщили, что наша группа ожидает нас на границе, на станции Чоп.
Когда мы уезжали в Болгарию, все должны были собрать и сдать имеющиеся деньги в сберкассу, чтобы по возвращении их получить. А человек, у которого были документы на деньги, сданные всей группой, был с нами. Таким образом, все законопослушные туристы вынуждены были дожидаться нас на границе. Если мы, отстав от поезда, весьма интересно провели время в Бухаресте, то они были вынуждены на границе покинуть вагон, забрав одновременно еще и наши вещи. Гостиницы на станции Чоп не было. Вокзал был очень маленький, только скамейки на улице. Они, не имея денег, не могли ничего себе купить. Зато выпили весь запас подаренных нам вин. Им было весьма прохладно и неуютно на уличных скамейках. Да еще всю ночь ходили милиционеры, напоминая им, что спать на скамейках не положено. А мы тем временем ехали в поезде, ведя интересные разговоры с аргентинцами. Нас поили, кормили. Среди аргентинцев были две русские женщины: одна – коммунистка, другая – ее ярая противница. В Аргентине тоже, как и в Болгарии, с рождением ребенка в семье увеличивали зарплату родителям.
На мне были надеты босоножки из свиной кожи. Перед отъездом в Болгарию я купила их в Москве, отстояв большую очередь в ЦУМе, и была очень довольна покупкой. Аргентинцы же высказали свое мнение: «Только самые бедные покупают у нас такую обувь». Вот и получила я комплимент. Среди аргентинских туристов был человек, который на пособие по безработице купил себе туристическую путевку «Вокруг Света», так как на данный момент его не устраивала работа, которую ему предлагали. Они все были с фотоаппаратами и фотографировали полустанки, станции, которые проезжали.
Приближалась граница с Россией. Видя бродивших по улице свиней, они спрашивали нас: «Это русские свиньи?» А вот и граница. Сидят мужички и пьют водку. Да, это русские мужички. Аргентинцы щелкали затворами фотоаппаратов, напевая «Чижик-пыжик».
Мы подъезжаем к городу Чоп. Как-то нас встретит гид и вся группа? Но как-то все потихоньку обошлось. По-видимому, на ожидавшую нас часть группы повлияло большое количество выпитого болгарского вина. Гид опять с молчаливым укором посмотрела в мою сторону. Я ожидала выговора или еще каких-то неприятностей. Но все обошлось. Дома нас радостно встретили ребятишки. Отпуск кончился. Впечатления остались…
Глава V. Все ближе к цели
Фото на обороте: Осваиваю невесомость на летающей лаборатории Ту-104. Начало 60-х гг.
Какое счастье: я летаю на испытаниях!
Мне очень хотелось, чтобы моя работа была связана непосредственно с полетами. В то время все подобные организации были засекречены. Я узнала об авиационном городе Жуковском, и мне очень захотелось там работать, чтобы не бегать в аэроклуб, выкраивая крохи времени для счастья, которое испытываешь, находясь в воздухе.
Выбравшись в командировку в Москву и встретившись там со своим однокурсником Володей Евгеновым, я узнала, что в городе Раменском, под Москвой, есть лимит на трудоустройство на приборостроительном заводе и на жилье.
Мне заказали пропуск на завод. С волнением иду на прием к директору Раменского приборостроительного завода М. Л. Михалевичу. Выслушав меня, задав мне несколько вопросов, он позвал главного инженера для беседы со мной, а сам вышел. Минут через 15 он вернулся, держа в руках гарантийное письмо о приеме на работу на завод и об обеспечении 3-комнатной квартирой. Жилой дом заканчивали строить, шли отделочные работы. К Новому году должны были сдать дом «под ключ». Радость переполняла меня. Я совсем не ожидала, что так довольно просто решится вопрос и с работой, и с жильем, ведь теперь семья у меня была очень большая – двое детей и четверо взрослых. Квартиру дали на 1-м этаже, приняв во внимание наличие пожилых людей в семье. Дом был 5-этажный, лифта не было.
Затем я помчалась в город Жуковский, в Летно-исследовательский институт, где работал Володя Евгенов. Он познакомил меня с начальником лаборатории Евгением Петровичем Новодворским. Сотрудники лаборатории занимались летными исследованиями различной бортовой аппаратуры. Он обещал взять меня на работу, но решить вопрос с жильем и пропиской было не в его силах.
Радостная, вернулась я домой в Ульяновск. На работе меня не хотели отпускать. Виктор уехал в Раменское в октябре, чтобы устроиться на новую работу на приборостроительном заводе и после окончания отделочных работ и сдачи дома получить квартиру.
Прощай, Ульяновск! Прощай, Волга, водные просторы! Отправились все мы в очередное путешествие навстречу своей судьбе. Я считаю, что поступила правильно, в свое время добровольно вызвавшись поехать в Ульяновск. Здесь я прошла очень хорошую подготовку, привыкла быть независимым человеком. Я научилась самостоятельно мыслить, не ожидая ничьей подсказки.
А что было бы в Ленинградском КБ? Там, возможно, меня бы окружили знающие, опытные люди, без указки которых нельзя было бы и шагу сделать. Правда, все это время в Ульяновске нудное ворчание Виктора сопровождало меня. При малейшей неприятности он всегда говорил: «Вот, если бы мы были в Ленинграде…»
С великим нетерпением и волнением я ждала нового поворота в своей судьбе. Закончился 1959 год. 5 мая 1960 года я была принята на работу в Летно-исследовательский институт в городе авиаторов Жуковском. Заместитель начальника лаборатории Владимир Николаевич Просыпалов с интересом выслушал меня и изрек: «Собирайтесь в командировку. Полетите на Ил-18 на испытания системы «Путь». Система «Путь» выпускалась как раз на заводе в Раменском. Меня тревожило незнание системы, но начальник сказал: «Узнаете по ходу дела». Вместе со мной в эту командировку от ЛИИ были направлены двое молодых специалистов по радиоаппаратуре и надежности. Вместе приехали в Шереметьево. Знакомимся с группой специалистов из ГосНИИ ГА.
С трепетом поднимаюсь на борт самолета Ил-18. До вылета еще есть время. Иду в кабину пилотов. Рассматриваю приборную доску. Вот они, мои хорошо знакомые: высотомеры, указатели скорости и компас КИ-13 на козырьке приборной доски, вариометры, авиагоризонты. Всматриваюсь внимательно. Где же система «Путь» и как она выглядит? Время мое вышло. Идет экипаж. Ухожу в салон. Узнав, что экспедицию возглавляет Семен Львович Белогородский, с волнением подошла к нему. Представившись, сказала, что я совершенно новый здесь человек и пока ничего не знаю. «Прошу ввести меня в курс дела, если у вас представится возможность. А пока я готова выполнять любую работу».
Семен Львович, озабоченный многочисленными делами, обычно сопровождавшими отлет в командировку, невнимательно выслушал меня, оценив, что толку от меня в экспедиции ждать не придется. Махнул рукой: располагайтесь, мол, и не мешайте. А мои два товарища тоже, видно, впервые летели в командировку. Они солидно расположились в салоне и не «высовывались». Последние распоряжения. Экипаж занял свои места. Запустили двигатели, и самолет начал выруливать на взлетно-посадочную полосу.
Итак, начинается новый этап моей жизни. Я в самолете и лечу на испытания системы «Путь», которая предназначена для формирования информации летчику индикации, необходимой для построения предпосадочного маневра и захода на посадку в директорном (ручном пилотировании) и автоматическом режимах управления. Задача данных испытаний – оценка работоспособности системы и точность выхода самолета в район ближней приводной радиостанции при управлении по сигналам наземных курсо-глиссадных радиомаяков на различных аэродромах. Спросив разрешение, я осторожно вошла в кабину к пилотам. Два летчика, штурман, бортинженер и бортрадист – экипаж этого самолета.
Всматриваюсь в показания приборов. Высота 8000 м. Система «Путь» еще не включена. Ее включают при выполнении захода на посадку, когда самолет войдет в зону действия курсового и глиссадного радиомаяков.
Самолет начал снижение. Подходим к аэродрому. Кабина наполняется специалистами. Семен Львович строгим голосом просит выйти из кабины посторонних. Чувствую, что говорит он это для меня. Мне очень обидно. Так хочется посмотреть на работу экипажа по сигналам системы «Путь» при заходе на посадку. Взгляд Семена Львовича в мою сторону. В кабине становится тесно. Но что это? Штурман чуть отодвигается и освобождает местечко для меня на своем рабочем кресле. Благодарно смотрю на него и скромненько присаживаюсь, неотрывно наблюдая за действиями пилотов. Сделав 2–3 захода, самолет пошел на посадку. После приземления все поспешили в город. Мне не хотелось никуда уходить из самолета. С огромным удовольствием стала помогать механикам в подготовке самолета к следующему полету. Я была счастлива.
Через 1,5 часа вся команда была на самолете. Предстоял еще один полет на этом аэродроме. Из кабины пилотов я теперь не выходила. По возможности штурман комментировал мне действия пилотов и работу испытываемой системы. По своей точности и качеству заходы на посадку были различными. Специалисты подстраивали систему. Качество выполненного захода на посадку определялось по точности выхода самолета на ось посадочной полосы. Солнце уже клонилось к горизонту, когда самолет пошел на посадку.
Устроились в гостинице. Вечером побродила по городу. Впечатлений было очень много. В своей первой командировке я даже не запомнила названия городов, на аэродромах которых мы работали. Я просто упивалась радостным чувством полета. Все-таки удалось мне вырваться и попасть в свою любимую среду. Постепенно знакомилась с представителями из ГосНИИГА, с Раменского приборостроительного завода, с летным экипажем, механиками.
Дня через 4 была дома. Только ребятишки мои с интересом слушали мой восторженный рассказ. Виктор и мать демонстративно занимались другими делами… Теперь я смогла заниматься в Центральном аэроклубе имени Чкалова. В Ульяновске я успела выполнить 83 прыжка с парашютом. Даже командир парашютного отряда сказал мне, что за такой короткий срок никто еще не мог устроиться в Центральный аэроклуб. Но для меня ведь это был не короткий срок. Я так долго шла к нему.
После командировки мне поручили написать отчет по надежности системы «Путь». Очень кропотливой была эта работа. Надо было посчитать надежность всех элементов, узлов, деталей, чтобы определить общую надежность всей системы. Осилила и этот труд. Одновременно присматривалась к структуре и организации летных работ. Мне надо было пройти летную медицинскую комиссию, а также цикл занятий для ведущего инженера по наземным и летным испытаниям. У меня сохранилось свидетельство ведущего инженера по наземным испытаниям за номером 1.
Полет Юрия Гагарина
В ЛИИ велась большая работа по подготовке человека для полета в космос. Проводились исследования, связанные с пребыванием человека в условиях невесомости. Надо было понять влияние невесомости не только на организм человека и его работоспособность, но и на работу двигателей самолета и бортовой аппаратуры.
Наступил 1961 год. Чувствовалось большое напряжение всех специалистов, принимавших участие в подготовке полета. Ждали с нетерпением запуска корабля-спутника. Мы все с большим интересом прислушивались к скупым сообщениям специалистов, которые были непосредственно связаны с работами по запуску пилотируемого космического корабля на космодроме Байконур. Иногда появлялась небольшая информация в прессе о подготовке полета человека в космос. Мы уже знали, что вот-вот должны произвести запуск.
И вот 12 апреля 1961 года с самого утра мы, группа любознательных энтузиастов, просочились в сверхсекретную лабораторию, чтобы иметь возможность по радиосвязи следить за полетом Гагарина. Мы уже знали, что должен полететь Юрий Гагарин. Затаив дыхание, мы с большим волнением прислушивались к переговорам наземного командного пункта на космодроме Байконур с Гагариным. Непрерывно звучали доклады об очередности срабатывания систем корабля. Прерываемый какими-то шумами и треском, из динамика доносился спокойный голос Гагарина: «У меня все нормально. Самочувствие хорошее. Настроение бодрое. К старту готов. Прием».
Слышно, как дается команда на зажигание. Это значит, включаются стартовые двигатели. А тем временем хронометражист монотонно отсчитывает последние секунды: пять, четыре, три, предварительная ступень, две, промежуточная, подъем.
И мы слышим голос Юрия: «Ну, поехали! Все проходит нормально. Самочувствие хорошее. Настроение бодрое».
Запуск корабля «Восток-3А» был произведен в 9 часов 07 минут. Официального сообщения по радио еще не было. Мир еще не знал о полете корабля-спутника с человеком на борту.
Прерываемый помехами, из динамика доносился голос Юрия: «Самочувствие хорошее. Растут перегрузки. Все нормально. Прием». А с Земли ему вслед, заглушая все помехи, звучат напутственные слова: «Кедр, я Заря. Мы желаем тебе доброго полета. Все нормально». – «Понял. До свидания. До скорой встречи, друзья!»
Стремительно чередуются события. Нормально произошло отделение первой ступени. Корабль уже прошел через плотные слои атмосферы. Сквозь треск из динамика доносится приглушенный голос Гагарина: «Я – Кедр. Вижу Землю. Красота-то какая! Растут перегрузки. Самочувствие отличное». Все уверены в благополучном исходе полета. Но это же первый полет человека в космос! Вроде бы ведущие специалисты старались все учесть, все предусмотреть, но неожиданностей можно ожидать всяких. Особенно возрастает общее напряжение, когда теряется связь с Юрием. Из динамика доносятся только треск и какие-то таинственные шорохи.
Ю. А. Гагарин на тренажере спускаемого аппарата в ЛИИ. 1960-е гг.
Как мучительно тяжелы и бесконечны эти минуты молчания! Неожиданно в нашу сверхзасекреченную комнату кто-то ворвался и распахнул шире дверь. А из коридора доносятся позывные всесоюзного радио. В 10 часов 02 минуты в эфире раздался немного тревожный от волнения, торжественный голос Юрия Левитана: «Говорит Москва! Говорит Москва! Работают все радиостанции Советского Союза! Передаем сообщение ТАСС. 12 апреля 1961 года в Советском Союзе выведен на орбиту вокруг Земли первый в мире космический корабль-спутник «Восток» с человеком на борту. Пилотом-космонавтом космического корабля является гражданин Союза Советских Социалистических Республик летчик, майор Гагарин Юрий Алексеевич».
До полета Юрий был в звании старшего лейтенанта.
В 10 часов 15 минут сквозь бесчисленные помехи мы услышали, как с командного пункта поступила команда «Приготовиться к спуску». В 10 часов 25 минут была включена тормозная двигательная установка. Невыносимо долго тянется каждая секунда. Наступает самый ответственный и опасный этап полета – переход на траекторию снижения. У всех нервы на пределе. В 10 часов 35 минут корабль «Восток-3А» входит в плотные слои атмосферы. Растут перегрузки. Очень тяжело, должно быть, Юрию. Из динамика доносится лишь треск, и понять, что там происходит, невозможно.
«Давайте я расскажу вам, что должно происходить сейчас там, – неожиданно прозвучал спокойный голос ведущего инженера, принимавшего участие в подготовке полета. – При снижении корабля в плотных слоях атмосферы сильно накаляется обшивка корабля. Температура на ее поверхности может достичь 10 тысяч градусов. Такую температуру даже трудно представить. Кроме того, сильно возрастают перегрузки». В это время сквозь треск помех доносится хрипловатый голос Гагарина: «Все нормально. Самочувствие хорошее». «На высоте 7000 м, – тихим голосом продолжает наш «гид», – должен автоматически открыться люк корабля и сработать катапульта. Кресло с космонавтом должно автоматически выстрелиться в пространство. Все проходит в штатном режиме. Автоматически должен открыться большой оранжевый купол парашюта и прекратить беспорядочное падение кресла. В корпусе кресла смонтировано множество систем: парашютная, катапультная, пиротехническая. Также в корпусе кресла размещен и комплект неприкосновенного аварийного запаса. В него входят, кроме запаса пищи и воды, лодка, аптечка, средства сигнализации и связи. В кресле находится и кислородный прибор. На высоте 3000 м автоматически происходит отстрел кресла от космонавта, и теперь уже космонавт должен самостоятельно на своем парашюте приземлиться. К парашютной системе космонавта 20-метровой фалой подсоединен и контейнер с неприкосновенным запасом».
