Нонна Николаевна Орешина

Небо земных надежд

…Господи, дай мне слова, чтобы выразить чувства!

Летчикам и всем, кто Душой устремляется в Небо, посвящается…

Мы начинаем летать всерьез и надолго

Имею яркое желание поздравить летное братство, родную страну Авиация с рождением нового романа о современной многослойной жизни и ратном труде в любимом Небе.

Автор романа «Небо земных надежд» известный писатель, публицист, авиатор, наш Друг и Товарищ – Нонна Николаевна Орешина. Ее книги, повести известны старшему поколению. Их содержание пронизано искренней любовью к полетам, к пилотам, профессиональным знанием жизни и труда летного состава. Личный опыт полетов на многих типах самолетов, в том числе на сверхзвуковых истребителях с военными летчиками и испытателями, послужил основой для написания Орешиной очерков с глубоким профессионализмом, философскими обобщениями. В ее произведениях раскрыты перспективы развития авиационной техники и соответственно развитие личностных качеств летного состава.

Мастерски выписаны образы, диалоги, драматические страницы жизни, конфликты и их преодоления. Талант Н. Орешиной заключается в том, что она чувствует сермяжную правду, и это проявляется в авторском художественном звучании летных мотивов, побуждений, преодолений, во внутренних конфликтах, оптимизме и жажде жизни в Небе ее героев. Она искусно владеет языком Неба, Аэродрома и незабвенного полета в бесконечном пространстве как частице внутреннего мира человека летающего.

Прошло более 15 лет, как наступил турбулентный этап в жизни страны и ее бескорыстного авангарда – Авиации. Для читателя из Страны Авиации – это глубокая боль душевная, сердечная, ментальная… Духовные преодоления иссякали в искусственно созданном поле непрофессионализма. Наряду с отнятым летанием все явственней возникало состояние собственной ненужности. За что? Откуда все взялось? Где же выход? И где провидцы восстановления справедливости не только для них (летчиков), но и для Отечества, для безопасности страны, для нового поколения, для развития военной науки и преемственности традиций, менталитета? Ослабла передача из уст в уста, от сердца к сердцу авиационного духа, реализуемого в совести и ответственности, добродетельности и фанатичной любви от первого полета до последнего, а впрочем, на всю оставшуюся жизнь.

Эта книга по форме, по историческому содержанию – новая Сага об Авиации, о смысле ее предназначения в познании, использовании неземного мышления, подсознательного чувства своей причастности к Высшему, которое не вписывается в земную логику. В этом «романе с авиацией» так тонко, так проникновенно, на примере летной династии Деминых и молодых летчиков, автор раскрывает души людей, в которых рождается преобразующая энергия, вера в себя, в судьбу, в возможность преодолеть все сложности, подлости, угрозы искаженного современного Бытия. Нерв – суть, смысл романа откровенно оптимистичен, патриотичен, педагогичен и вселяет доверие к его героям. Фабула построена на реальной жизни авиаполка, на отношении авиаторов к происходящему, на прочной фактологической основе. Мысли, чувства, страдания, ошибки и победы героев очень близки тем, кто сегодня несет службу, летает, обучает, создает боеготовность и безопасность наших ВВС-ПВО. Нет конъюнктурной пристрастности, охаивания или приукрашивания. Есть, есть светлая правда.

Мастерски, филигранно тонко подается человек в авиации. Привлекает панорамность жизни военных летчиков, индивидуальные диапазоны психологического поведения и образа мыслей должностных лиц, их тактика и стратегия выживания, их виденье формирования профессиональной и человеческой надежности. Не забыта и рыночно-базарная экономика, бизнес, олигархи в их многоликости и личностном измерении. Художественно раскрыты все стороны летного, аэродромного, гарнизонного, коллективистского организма с происходящими летными происшествиями и карьеризмом, интригами и любовью, с неуемной юностью и осторожными страховщиками своего благополучия…

Есть в романе сцены глубоких размышлений военачальников о судьбе авиации, людях поднимающих ее на своих крыльях. В нем нет нравоучений, политической демагогии. Есть живые, думающие, творческие сыны Отечества, нежелающие оставить Родину в опасности. Герои в романе не изрекают, они действуют в тех обстоятельствах, которые возникли не по их воле. Их воля не столько протестная, сколько преобразующая, ибо с ними и за них Небо. Искренне, душевно описаны моменты, связанные с рождением одухотворенности в полете, тонко отмечены психологические состояния летчиков в экстремальных ситуациях. Неожиданно раскрыт характер русского забайкальского бизнесмена, влюбленного в авиацию и в ее людей. В образе главного героя – летчика Демина – органично сочетаются человеческие и командирские качества воспитателя и учителя, гражданина и воина, личностно-ориентированная психология управления людьми опасной профессии, где опыт служит основой для решения. Убежден, Демин станет примером, своим человеком для молодежи. Роман-эссе «Небо земных надежд» одухотворен благочестием его героев, творящих себя и свою судьбу… Читается легко, так как язык нашенский, авиационный, мысль небесная, текст льется из души. Нет, не сгинула Авиация, приходят, рождаются новые капитаны – базис мира нашего неба. Роман нестандартный, как нестандартна страна Авиация и люди, населяющие ее небесную плоть.

Мы начинаем летать всерьез и надолго.

Дорогие читатели! Читайте, вчитывайтесь, осмысливайте прочитанное, ибо смысл и авторская сверхзадача книги в вере в Вас – духовное племя Землян. Эта Вера дорогого стоит, так как Нонна Орешина – это Имя в авиации. В. Пономаренко, академик Российской академии образования, профессор психологии летного труда, ведущий психофизиолог по летным испытаниям, заслуженный деятель науки РФ, испытатель

13.05.2007

Глава 1. Полигон

Фонарь кабины закрылся, словно отсекая все неприятное, земное, с чем приходилось, не смиряясь, жить, и несколько мгновений майор Демин сидел неподвижно, медленно обретая себя. Неуловимый кабинный дух проникал в каждый закуток сознания, клеточку тела, и сердце выравнивало ритм.

Мускулы упруго подбирались, мысли сосредотачивались на предстоящем главном, а в душе что-то нежно расслаблялось в предчувствии необъяснимого, но привычного, в последнее время редкого счастья, и сами собой уходили раздражение и горечь.

Он уже спокойно, но чуть туже обычного, затянул ремешок защитного шлема, зацепил кислородную маску на петельки так, чтобы потом удобно было подтянуть ее перед взлетом, и верхний край не давил на переносицу. Приборная панель светилась, и разноцветные огни показывали то, что надо, сигнализировали глазу там, где требовалось посмотреть. А когда Демин включил преобразователи, кабина истребителя-бомбардировщика ожила звуками. Зашуршали, защелкали, легонько заныли, набирая обороты гироскопы. Это чем-то напоминало оркестр, который настраивается перед тем, как слиться в едином звучании.

– 231-му запуск, – Демин нажал кнопку радио и поморщился: новые перчатки были тесноваты, грубы в швах, и пальцы не так, как всегда, чувствовали обводы и фиксаторы рычага управления двигателем.

– Запускайте, 231-й, – флегматично отозвался руководитель полетами. Когда на командно-диспетчерском пункте дежурит подполковник Ивашов, жизнь, кажется, замирает, и время становится ленивым. Ему бы не в летной части служить, а на гражданском аэродроме местных воздушных линий, где-нибудь в провинции. Но ведь когда-то был ас…

Тонко засвистела турбина, мелодичный звук обретал мощь, и вот уже нет ничего, кроме этого ликующего звука, подвластного движению руки. И хотя рев приглушен фонарем кабины и защитным шлемом, хотя он только фон тем действиям, которые еще предстоит предпринять, Демину каждый раз кажется, что это голос истинной жизни. Жизни машины и его самого… Почти за пятнадцать лет полетов он ни разу не прерывался в небе. Повезет ли сейчас?..

Демин тут же прогнал неприятную мысль, вредную и никчемную, но вполне обоснованную. Двигатели почти отслужили ресурс, возраст техники был солидный, и у большинства летчиков полка, и у него самого чуть ли не в каждом полете что-нибудь да отказывало. Пока по мелочам, но можно было ждать и серьезного… Ждать, но только не зацикливаться на этом ожидании…

Он сбросил обороты двигателя, техник Васечкин с красным, надо думать не только от студеного ветра, лицом выдернул колодки из-под колес шасси и привычным жестом указал: вперед!.. Рука Демина, сдвинув рычаг, прибавила обороты двигателю, и все вокруг медленно стронулось с места, потекло назад: в коричнево-зеленых камуфляжных разводах истребители-бомбардировщики, потрескавшийся на рулежной дорожке старый бетон, свежепобеленное здание командно-диспетчерского пункта с латанным-перелатанным стеклянным фонарем продуваемого насквозь зала для руководства полетами.

“Зато как тепло здесь, в кабине”, – мелькнула посторонняя, ненужная, но такая приятная мысль. Демин притормозил истребитель-бомбардировщик на линии стартового осмотра и, уже не спеша, перевел рукоятку, изменяя стреловидность до минимальной, – крылья охотно расправились. В этом движении было что-то птичье.

“Как гусь перед взлетом”, – Демин глянул в боковые зеркала – все в норме. Придавил в себе нетерпение, пока окоченевший на ветру техник в засаленном полушубке, проводя внешний осмотр самолета, проверял надежность крепления подвесок. Наконец запросил:

– 231-му на взлетную, – не дожидаясь, когда Ивашов раскачается дать “добро”, вырулил на взлетно-посадочную полосу. В эту смену, единственную за неделю, будут летать всего три самолета по три заправки, если на все хватит горючего. Ему повезло: его полет – первый.

Небо за ободом фонаря кабины, за стеклом в легких солнечных бликах было огромно и сине-прозрачно. Лишь по горизонту – дымчатая кромка, затянувшая дальние сопки. А в зените – благодать Божья… И в это нетронутое, ничем не омраченное безбрежье, в этот удивительный, вечный и каждый раз новый простор ему предстояло ворваться…

Контроль крыла, механизацию – во взлетное положение. Зеленая лампочка “демпфера” приветливо вспыхивает под пальцем. Беглый взгляд по-хозяйски обегает приборную доску, кабину – все в норме.

– 231-му взлет на “Полянку”.

– Взлетайте… – рассеянно откликнулся руководитель полетами.

Мгновение предстоящего взлета, стремительное нарастание скорости, когда тело, еще инертное, гармонично включаясь в движение, сливается с ним и обгоняет его нацеленным взглядом распахнутых глаз… Настороженная радость, сладкая тревога, жажда неизведанного.

Демин удивился, поймав себя на этом сложном, казалось, давно забытом в череде сотен полетов трогательном курсантском чувстве. Усмехнулся: вот как аукнулся перерыв в полетах, и плавным движением вывел рычаг управления двигателем на форсажный режим. Басисто-ленивый гул турбины сменился ликующим ревом. Пальцы правой руки, слегка разжавшись, отпустили гашетку тормозов и плотнее приникли к удобным выемкам ручки управления. Перчатки уже не мешали: казалось, что весь самолет уместился в его неожиданно вспотевшей ладони. Напрягшийся, как спринтер на старте, МиГ-27К облегченно скользнул вперед, и перегрузка, плавно нарастая, еще не сильно вдавила плечи в спинку катапультного кресла. Инстинктивно подобрались мускулы живота, икры ног. Тело привычно вбирало скорость, чужеродную для земли.

Белесые плиты взлетно-посадочной полосы, грязно-серый, в языках снега прямоугольник аэродрома, бесцветные кубики домов летного городка – все мгновенно провалилось, утонув в глубинах возрастающей высоты, выстилая дно воздушного океана.

Зафиксировать ручку управления, слегка придавив чуток лишнего задравшийся нос истребителя, переставить кран шасси, всем телом почувствовать, как охотно убрались и встали на замки стойки шасси, словно сам поджал под себя ноги…

Доверяя своим ощущениям, Демин все же глянул на указатели скорости, высоты и убрал механизацию крыла. Потом выключил форсаж – надрывный, всклокоченный звук двигателя словно осел, выровнялся на одной высокой ноте.

Рука неторопливо переместилась с рычага управления двигателем на рукоятку перекладки крыла. Демину нравился этот момент, когда самолет, как пловец перед прыжком в воду, заводил назад руки-крылья. Не максимально – та стреловидность для сверхзвука. А эта – в сорок пять градусов – практичная пилотажная.

Скорость растет стремительно – семьсот, восемьсот километров в час… Теперь ничто не мешает истребителю-бомбардировщику заглатывать сотни метров высоты и десятки километров расстояния.

Автоматизм давно заученных движений, образующих цепочку необходимых действий в одно четкое понятие “взлет”, сейчас воспринимался Деминым почему-то обнаженно, поэтапно раздельно, как когда-то давно, в первых самостоятельных полетах на сверхзвуковом. Это казалось странным, но не отвлекало. Ползунок триммера под пальцем смещался легко, Демин словно баловался им, снимая нагрузку с ручки управления. Искушенный взгляд уже привычно, не считывая показания приборов, а лишь отслеживая положение стрелок в предписанных им секторах, изредка пробегал по приборной доске, и снова тонул в прозрачной синеве. Слепящее солнце светило справа, выблескивая угол фонаря кабины, и Демин, улыбнувшись, слегка накренил самолет, как на земле отвернул бы лицо.

Небо встречало его приветливо, охотно впуская в себя…

С момента начала взлета прошло всего полторы минуты – целых девяносто полновесных секунд. Через шесть секунд – выход из круга, спустя две минуты и пять секунд будет ИПМ – исходный пункт маршрута над поселком без приметных ориентиров, лишь две дороги на карте, запечатлевшейся в памяти, перечеркнули крест на крест населенный пункт. Еще два поворотных и взять курс на полигон, где последнее время нечасто, как самое приятное событие, проводятся полковые стрельбы. А пока “пилить” и “пилить” по маршруту, чувствуя как “дышит” ручка управления, но почти не работая ею. Можно перевести систему автоматического управления в режим “автомат”, доверив прозаическую работу бортовой вычислительной машине. В ней и места поворотных пунктов программистами заложены, и все курсы, высоты, скорости. Но это все равно, что после долгого воздержания постом лишить себя праздничного угощения.

Демин добрал высоту – с километрового расстояния промороженная степь с разбросанными на ней лысыми сопками выглядела удручающе уныло. Белые разводы в тех местах, где сумел застрять сдуваемый ветром снег. Редкие и безликие поселения в несколько десятков домов жмутся к еще не затянувшейся льдом неширокой, но строптивой реке Онон с темной щетиной кустарника по берегам. Каменистые выпуклости грязно-бежевого цвета, низины, припудренные снегом, овраги, словно усталые морщины древней, скудной земли… Какой контраст с пышной зеленью Белоруссии, где начинал служить, с буйством красок Саксонии – там летал позже, с ее лесами на склонах холмов и невысоких, местами скалистых гор. Синеглазые притоки полноводной Эльбы, пашни по долинам, серебристая сеть асфальтовых магистралей и красно-коричневая черепица крыш аккуратных домиков живописных поселков с островерхими кирхами. Послужив в Германии достаточно долго и полетав первые годы активно, налюбовался земными красотами… Теперь Забайкалье… И как только люди умудряются жить здесь от рождения до смерти?

– 231-й на ИПМ, тысяча, – мысли-мыслями, а докладывать надо вовремя.

– Следуйте, 231-й, – не сразу и дрогнувшим голосом откликнулся руководитель ближней зоны. Похоже, дремлет майор Игнатьев на командно-диспетчерском пункте на пару с подполковником Ивашовым.

Перекрестие грязно-серых дорог с горстью небрежно разбросанных домиков… Демин с удовольствием заложил глубокий крен, наслаждаясь объятиями перегрузки и той контролируемой свободой движения, которая становится доступной лишь с опытом, и требует постоянного подтверждения ее возможности в самозабвенном порыве самовыражения в Небе. Ох уж это самовыражение…

Демин прищурился, пытаясь стряхнуть с себя опасное ощущение кажущегося всесилия, какое испытал впервые еще курсантом в пилотаже на “элочке”, как ласково окрестили дозвуковой реактивный “Л-29”. Тогда он умудрялся напрочь забывать, что сзади сидит инструктор, благо капитан Кашин был терпеливо мудр. И хотя пилотажный комплекс, режимы выполнения каждой фигуры рассчитывались и заучивались еще на земле, тогда и позже, уже в самостоятельных полетах, Демину казалось, что он – творец, сродни композитору, который подбирает на клавишах музыкального инструмента мелодию, звучащую в душе… Но сейчас – полигонные стрельбы. Это песня тамтама, возвещающего войну.

“Что за чушь лезет тебе в голову, майор?” – прицыкнул на себя Демин, пытаясь вернуться в деловой ритм работы. Но что-то разладилось в волевом механизме сознания. Стосковавшись по Небу, он чувствовал себя как неоседланный конь, вырвавшийся из тесной, душной конюшни в степь широкую… Сейчас бы, точно дозируя движение, отклонить ручку управления в сторону, на мгновение замерев, – в другую. И МиГ сделал бы виток вокруг своей оси. Потом второй, третий… – буро-серая поверхность земли с пупырышками сопок заслонит на мгновение остекление кабины, ее сменит размытая синева, снова – пасмурная степь, и вновь – простор и солнце. И упоение свободой движения… “Бочки” – это единственное, что Демин мог бы себе позволить, не опасаясь, что нарушение заметят при расшифровке тестерограммы в службе объективного контроля. Но, кроме пушки на внешних подвесках под фюзеляжем – бомба и блоки с ракетами. Вот если бы их не было…

Окончательно рассердившись на себя, Демин чертыхнулся с досады. Это помогло притушить неуместное, непростительное для зрелого летчика мальчишеское желание.

– Ваша высота, 231-й? – словно уличив Демина в крамольных мыслях, строго прозвучало с командного пункта. Голос руководителя дальней зоны был по-молодому бодрый, но незнакомый. Дежурил на КП, видимо, кто-то из новичков.

– 231-й. Высота тысяча. Подхожу к первому, – почувствовав легкую досаду, откликнулся Демин.

– Займите тысяча двести, 231-й. По заданию, – новоиспеченный офицер боевого управления, поднаторев в штурманском деле, судя по всему, обещает стать занудой. Придираться к высоте, когда во всей его зоне летит пока что один-единственный самолет!..

– Вас понял, “Стремянка”. Тысяча двести, – Демин усмехнулся: каких только позывных не придумают, листая орфографический словарь…

Первый поворотный пункт – начало гряды каменистых сопок, напоминающих гнилые зубы гигантского ящера. Легкая дымка туманит скалистые срезы, обвалы, стекающие каменистым потоком. Тени резкие, даже солнечный свет кажется замороженным. И ничего живого… Не приведи Господь в таком месте катапультироваться…

В глубоком вираже Демин вышел на заданный курс. Четыре минуты пять секунд по прямой и будет – второй поворотный. Еще минута и – полет по маловысотному профилю, цель которого – дивизионный полигон. Тогда и начнется условно-боевая работа – смысл жизни истребителя-бомбардировщика в мирное время. Условно мирное…

Прибрав обороты до точно необходимых – надо беречь двигатель и горючее экономить, Демин мысленно отследил дальнейший маршрут: курсы, скорости, время начала подхода к полигону, и невольно, как бы со стороны, взглянул на свой “мигарь”. Мощная громада с прямоугольными, слегка закругленными воздухозаборниками, будто бездонными глазницами, с вытянутым, как клюв у птицы, носом и выпирающим лбом остекленной кабины, массивным хвостовым оперением и меняющим стреловидность, оживальным крылом. Ему совсем не подходит почему-то прилипшее прозвище “Крокодил Гена”. Скоре “Змей Горыныч”. Одноголовый, с чуть скошенным кончиком носа, где притаились “глаза” оптико-электронной прицельной системы “Кайра”. До чего же удачное, меткое название! Зоркая морская птица способна поворачивать голову так, что видит даже свой хвост и все, что в задней полусфере… На косом срезе носа МиГа окно овальной формы с сиреневато светящимся зеркалом приемника лазерного дальномера. Чуть ниже – прямоугольное окошко лазерного дальномера-целеуказателя, сблокированного с телевизионным каналом. Когда на стоянке смотришь на МиГ-27К – “кашку” спереди, кажется, что самолет наблюдает за тобой внимательно и слегка печально. Его место в небе, где он становится зрячим, сверхточным, воинственным… Последнее время ему слишком долго приходится прозябать на земле.

Зелень индикации на лобовом стекле кабины, накладываясь на голубизну неба, придает ему оттенок морской волны. Демин уменьшил насыщенность цвета, и силуэт самолетика, столбики бегущих цифр, обозначающих сиюсекундную скорость, высоту, крен и другие параметры полета на стекле чуть поблекли. Он отрегулировал их яркость и снова мысленно глянул на МиГ в живописном серо-бежевом камуфляжном наряде, придающем ему особо воинственный вид. Под внушительным фюзеляжем, плотно прильнув к нему, тускло серебрится практическая бомба ПАБ-50. Шестиствольная, с отличной скорострельностью пушка выглядит тоже грозно. На пилонах под плоскостями, в блоках пара НАР, в обиходе именуемых “карандашами”. Беленькие неуправляемые авиационные ракеты с лепестковым хвостовым оперением, маломощным зарядом и вероятностью попадания в прямой зависимости от умения и настроения стрелка, напротив, выглядят несерьезно, что придает полету на полигонные стрельбы облегченный оттенок… в ущерб чувству ответственности.

Вот когда работали с управляемыми ракетами воздух-поверхность Х-23 – “ханжами”, как называли в шутку, но с почтением, не только из-за их мощи. Стоили они, по заверениям специалистов, в две “Волги” каждая… Тогда груз ответственности заставлял “до посинения” летать сначала на тренажере, где возникали свои досадные помехи и трудности. Демин считал их естественными и вполне преодолимыми, потому что почти все зависело от него самого, а это обостряло желание и закаляло волю. Он готовился к полетному заданию так, как будто предстояли не учения, а боевые пуски по объектам реального противника, защищенного зенитно-ракетными комплексами, которые надо переиграть в смертельно опасном тайме. Это будоражило, напрягало, заставляло нутром понимать, что он – военный летчик. В глубине души зрело чувство гордости, даже восхищения собой, в чем бы он никогда, никому не сознался даже под пыткой…

Еще Демин подумал, что ему здорово повезло. Новейшее оружие, которое поначалу использовалось экономно и применялось лишь на дивизионных и окружных учениях, работу с которым по солидным мишеням на оборудованных полигонах доверяли только самым опытным летчикам, ко времени его службы в полку отлежало свой гарантийный срок. Пришлось бесценные ракеты, бережно припрятанные на складах, списывать. А чтобы дорогостоящее добро не пропало бесцельно, было приказано отстреливать “хашки” без сожаления и угрызения совести на полковых учениях и обычных полигонах. Вот когда почувствовали летчики истинный вкус боевой работы! Не обходилось, разумеется, без ляпов: то “хашка”, случайно выпущенная растяпой на подлете, улетала в никуда и взрывалась где-то за границей полигона; то из-за несхода ракеты, бывало и просто после срыва захвата цели, воздушный боец-бедолага был вынужден тащить смертельный груз домой и обмирать при посадке. А потом краснеть, зная, что кому-то поопытнее пришлось добивать ракету в цель, выполняя его работу. С ним самим такого позора не случалось, и случиться не могло, в это он твердо верил…

Мысли текли вторым, словно подкладочным планом, не мешая работать: рассчитывать, прикидывать, сопоставлять и все замечать. Внизу бесконечно, уныло ползла гряда сопок. Линия горизонта по окружности тонула в дымке и казалась размыто – грязной. И только небо сияло на удивление празднично. Оно принадлежало сейчас лишь ему, незаполненный голосами эфир подтверждал это. Но не было чувства одиночества. Было упоение свободой, избавление от всего земного, обыденного и назойливого; было очищение от липкой условности каждодневной жизни, от сутолоки никчемных стремлений и пустяшных дел, от неприятностей, которые в последнее время сыпались как из рога изобилия. Свобода не вообще, а свобода мастерства, которая приходит не сама собой, пусть даже ты избранник Божий и в тебя с рождения заложен летный дар. Свобода, завоеванная несвободой обязательного труда, тяжелого, даже мучительного порой, но никогда не каторжного. Труда физического, умственного, духовного, – где как не в полете так гибко, так дерзко, так неистово сочетаются они, казалось, в несочетаемо невозможном, которое превращает мечту в реальность.

В полете праздник души…

…Двадцать секунд до рубежа начала снижения, откуда начинается скрытый подход к полигону… Вон она, двугорбая сопка, похожая на верблюда. За ней – ровное, как стол, каменистое плато в морщинках и трещинах. Мороз зимой и палящее солнце летом потрудились над ним изрядно. Ни единого дерева, даже кустов, никаких привычных ориентиров.

Демин прибрал обороты двигателя, одновременно прижал пальцем кнопку радио:

– “Стремянка”, 231-й. Начинаю снижение.

– Снижение по заданию, 231-й, – торопливо, словно только и ждал доклада, выдал квитанцию руководитель дальней зоны.

Нос самолета опущен, и зеленоватое стекло по-весеннему окрашивает землю. Нарастание скорости, в деталях укрупняющиеся шероховатости подстилающей поверхности приобретают глубину и объемность. Отслеживая перемещение МиГа нутром, и не отрывая взгляда от мысленной точки, в которую надо попасть, выходя на предельно малую высоту – двести метров, Демин как-то по-новому ощущал синхронность своих действий и податливую отзывчивость истребителя. Все было радостно привычно и в тоже время иначе, чем всегда. И это состояние настороженной подобранности, растущее по мере приближения к земле, где уже по-другому, выпукло, воспринималось безжизненное, промерзшее, казалось, все живое похоронившее плато, на века затерявшееся в бескрайних степных просторах…

Секунда, две… тре-ть-я растянулась на плавном выводе… Демин чуть раньше взял ручку управления на себя, перегрузка вдавила немного резче обычного, стрелка радиовысотомера подсказала: двести десять и замерла на этой высоте…

Скорость – километр за четыре секунды… Она смазывает, растягивает, стирает все, что стремительно проносится под плоскостью. Она убивает посторонние мысли, чувства, желания… Она гипнотизирует, опасно завораживает, холодит в груди, съеживая сердце. Все, лежащее по сторонам вблизи, разворачивается, прежде чем ускользнуть назад, а дальнее остается на месте до поры до времени, исчисляемого секундами.

Плато оборвалось внезапно – третий поворотный. Стрелка радиовысотомера дернулась и невозмутимо зафиксировала триста метров, а чуткая стрелка задатчика курса торопливо развернулась в сторону полигона – Демин довернул самолет и снизился еще… Теперь под ним блестящей змеей петляла река с крутыми берегами. Демин шел по руслу и словно нанизывал ее извивы на вытянутый нос истребителя-бомбардировщика.

Сейчас будет контрольный ориентир – линия ЛЭП. Коротко доложить руководителю дальней зоны, в ответ получить лаконично: “Выполняйте, 231-й”.

Металлические опоры промелькнули в стороне, блеснув проводами и чуть приметными бусинками изоляторов. Демин снизился еще, обостренно чувствуя хирургическую точность своих движений. Кольцо горизонта стянулось, сопки по сторонам маловысотного коридора обрели величину. Краем глаза он отмечал их назойливое присутствие, хотя взгляд был устремлен только вперед. Где-то там, на приближающейся и ускользающей границе земли и неба, чуть в стороне от курса, должна замаячить вышка руководителя полетами на полигоне.

Демин глянул на радиовысотомер. Стрелка упрямо показывала двести метров, хотя несколько секунд назад рука зафиксировала сто пятьдесят и снижала истребитель до ста. Можно и до пятидесяти. Раньше это была его любимая высота. И ничего не замирало, не холодело, как сейчас. Казалось, вся жизненная сила, что есть в нем, притягивается, сливается в направлении взгляда, сосредотачивается в ладонях, и он понимает машину не мозгом, а телом – плечами, грудью под сбруей привязных ремней, икрами ног, брюшным прессом, и, прежде всего, тем местом, которое прочно припечаталось к парашюту в чаше катапультного кресла.

Когда скорость под девятьсот километров в час, а высота менее ста метров, когда все, что есть внизу, сливается в единый, пестрый поток, и ты сам сливаешься с этим потоком, а все в тебе самом – с самолетом; когда ощущения обостряются, и долгие доли секунды все живет настороженным Я, адреналин впрыскивается в кровь щедро… Смесь восторга и ужаса, испытанная им – подростком, когда отец впервые провез его на спортивном самолете на предельно малой высоте, давно переплавилось в стойкое чувство удовлетворенности. И вот теперь что-то нарушилось…

Демин с удивлением обнаружил, что ему не хочется снижаться, что нет желания влиться в скоростной коридор и испытать состояние лихости. Стрелка радиовысотомера слегка дрожала на цифре сто, и потребовалось усилие воли, чтобы сместить ее к восьмидесяти. До полсотни метров он снизиться не успел – полигон замаячил на горизонте остекленной головой вышки, похожей на зажженную от солнца свечу. Надо было набирать высоту для построения маневра, и вспотевшая ладонь охотно потянула ручку управления на себя. Напряжение отпустило, но в душе выпал осадок, пока всего лишь как неприятная взвесь, как будто родник души замутился.

“Так вот они, ставшие нормой перерывы в полетах как мстят… Раньше не замечал… Чего ждать еще?..” – пробилась из подсознания совсем не нужная сейчас мысль, и Демин плотно прижал кнопку радио.

– “Полянка”, 231-й. Иду к вам, триста, условия подхода…

– 231-й, к первому, триста, полигон свободен. Ветер двести семьдесят градусов пять метров в секунду. Цель сто пятая. Работу разрешаю, – не сразу откликнулся майор Веслов. Голос простуженный и чуть запыхавшийся, видимо, спешил руководитель полетами к микрофону с нижнего этажа, где топится печь.

– 231-му сто пять. Работу разрешили…

Пять секунд слизнули около полутора километров. Стремительно набирая высоту, Демин окольцевал полигон, цепко схватывая взглядом все, что было в пятикилометровом квадрате, опаханном неровными бороздами.

В центре – солидных размеров круг с крестом посередине. С высоты он похож на пуговицу, пришитую белыми нитками, с ободком, выведенным тоже чем-то белым. В стороне – выложенные камнями контуры каких-то строений. Колонна танков, БТР и чего-то, напоминающего грузовики. Давно и вдрызг разбитые зенитные установки, две шеренги самолетов, нашедших здесь свое последнее расстрельное пристанище.

Для начала по заданию – сброс практической бомбы. Цель номер сто пять – тот самый круг-пуговка, обведенный белым. На грязно-коричневом фоне с белесыми штрихами снега, в легкой приземной дымке он заметен не четко.

– 231-й. Маневр, – чувствуя внезапное волнение, доложил Демин.

– 231-му – маневр, – как эхо откликнулся майор Веслов.

Боевой разворот – любимая закорюка в небе. Ручка управления, слегка сопротивляясь движению Демина, идет по диагонали, тело наливается пятикратной тяжестью, и кажется, что не самолет выписывает невидимую линию в небе, а он сам вдавливает ее, впечатываясь в синеву. Стрелка высотомера несется по кругу, отсчитывая метры, таща за собой медлительную маленькую. Краем глаза Демин фиксирует: перевалило за тысячу триста. Вот он, этот восхитительный миг атаки! Миг собранности и воли, помноженный на экстаз охотника. Он неосознан, необъясним… потому что на это нет времени – отсчет идет на доли секунды.

Крен под сто пятьдесят – квадрат полигона с мишенью-пуговкой переворачивается, скользя уже в верхней части фонаря кабины самолета. Голову задрать, насколько позволяет заголовник катапультного кресла, шея повернута до хруста, взгляд исподлобья… Мозг вычисляет, интуиция подсказывает, опыт вносит свои поправки. Все должно совпасть: скорость, высота, крен, когда строишь мысленную линию полета, по которой истребитель поля боя должен выйти в нужную точку со временем, которого хватит на прицеливание, и углом, соответствующим единственно необходимому…

Резко опустив нос МиГа и разгоняясь в пикировании, Демин прибирает обороты двигателя… Зелень лобового стекла теперь снова окрашивает несущуюся навстречу землю со всем, что распласталось на ней. И поверх всего – светящееся пятно прицельной марки с уменьшающимися черточками дальности, расположенными по кругу…

Палец не сразу откидывает колпачок над боевой кнопкой на тыльной стороне ручки управления – дрянные перчатки!..Причем здесь перчатки? Он не точно выдержал траекторию. Исправляя, завяз в ошибке… Чувство неуютности, неудобства, как будто не на ту ногу натянул сапог… Еще можно исправить, еще целых три секунды… Марка прицела светящейся точкой ползет по земле, подбираясь к “пуговке”, разросшейся до размера чайного блюдца. Пунктир вокруг марочки уменьшается, словно тает…

– Огонь! – безмятежный женский голос речевого информатора заставляет Демина вздрогнуть, хотя, казалось, давно привык к дотошной “Рите”.

“Без тебя знаю…” – нажимая кнопку сброса, мысленно огрызается он.

Бомба ушла бесшумно. Самолет чуть дрогнул. Белый круг, юркнул под него, не давая увидеть место разрыва.

– 231-й. Сброс… – Демин почувствовал, как охрип его голос.

– Сброс подтверждаю, 231-й.

Выполнив маневр, набирая высоту для нового захода и пуска ракет, Демин напряженно ждал, когда выйдет на связь руководитель полетов. Гадал:

”Попал в крест в центре круга – не попал… Сейчас планшетист накладывает пеленги на карту-схему полигона… Чего медлят наблюдатели на корректировочных вышках, с данными тянут? Приморозились, что ли… Зато у меня – пекло, лоб в испарине… Пять секунд, десять… Чего они там – уснули?”

– 231-й, отклонение 120 – в простуженном голосе руководителя полетами явная усмешка. Или только кажется…

“Тройбан… – мысленно ахнул Демин. – Это я – летчик Первого класса, командир эскадрильи отбомбился на тройку!? Они там что – сдурели? Или я сам сдурел? Такого даже в училище не было… Стоп. Без нервов… Ведь чувствовал…”

Разворот… Взгляд прилип к ядовито-рыжему дымному пятну, растрепанному ветром. Пятно далековато от кромки круга. Что бы так промазать!..Такого не было и быть не могло… Но есть. Замороженная секунда тянется непростительно долго, застывая в душе продолжительной болью.

Что-то разладилось в автоматизме оттренированных, осмысленных движений. Машина словно отделилась от сознания, от физической сути Демина. Казалось, она неслась сама по себе, а он парил даже не в ней, а рядом, хотя перегрузка, еще державшая его тело, напоминала о слитности их судеб… Ощущение несовместимости было ново, неожиданно-пугающе, но, к счастью, недолго. Демин хотел смахнуть пот, стекавший со лба на ресницы. Не перегрузка, а то незнакомое, болезненное чувство мешало оторвать руку от рычага управления, и влага туманила взгляд.

Он мысленно обложил себя крепким матом, хотя в разговорах редко его употреблял, и вновь увидел все четко – цифры, стрелки приборов перед глазами, круто развернувшуюся землю и ощутил себя, опять слившегося с МиГом.

– 231-й. Маневр – “горка”.

– Маневр – “горка”, 231-й. Ваша цель – триста двадцать три. Ра-бо-тай-те, – резкий голос руководителя полетами, подчеркнуто раздельно произнесенное слово – Веслов угадал его состояние – встряхнули, как хороший тумак.

– Вас понял, “Полянка”. Выполняю, – Демин прищурился, солнце светило в лицо, мешая рассмотреть мишенную обстановку.

Перехватив ручку управления левой рукой, Демин потянулся к “бороде” – щитку под приборной доской и резко перещелкнул переключатель “Выбор оружия” с “бомбы” на ракеты – “НАР”, как бы отсекая сердитым движением первую часть посредственно выполненного задания и стирая все отрицательные эмоции, связанные с ним.

“Триста – значит группа БТР и танков, двадцать – второй ряд, третье слева – кем-то уже расплющенное что-то… Или эта груда металла ни в счет? С чего бы майору вредничать… Больше мазать нельзя”, – это даже не мысли, мозг занят основной работой… Задание лежит на поверхности сознания. Выполнение его – действие. Сейчас главное – выдержать режим полета по курсу, по времени, по ощущениям, усиленным интуицией. Размытая синева, да искаженная креном, завалившаяся на бок земля… Оранжевый дымок бомбового разрыва растянулся по ветру реденькой бородкой.

Подскок – “горка”… Резкий набор высоты. Уголок увеличить, еще покруче…

Крыло заслонило цель. “Мертвая зона” длится несколько тревожно долгих секунд. На мгновение, креня и тут же возвращая самолет в прежнее положение, Демин подсматривал цель, ту, единственную во втором ряду, третью слева в третьем квадрате. Дрянная цель, как бы не напортачить… Надо уловить эту невидимую, но ощутимую, когда-то вычисленную, осознанную и в памяти десятками полетов запечатленную относительно цели, точку начала ввода самолета в пикирование.

Не потерять ориентир – наблюдательную вышку… Впереди – кабина, фонарь, кусок неба неестественного морского оттенка… Высота полторы тысячи. Пора… Самолет, вздыбившись, почти ложится на спину.

Ломая траекторию полета, Демин переводит истребитель-бомбардировщик в пикирование на отдалившийся полигон. Солнечные блики от фонаря бьют в глаза, перегрузка сминает тело, тут же отпускает, земля летит навстречу. Покосившаяся вышка корректировщика… там же, где ее запомнил. Краем глаза он видит на траверзе командный пункт с горящими на солнце смотровыми окнами. Взгляд нацелен в верхний правый квадрат полигона, где среди продырявленных БТР и танков кем-то пришмякнутое прямым попаданием непонятно что третье слева во втором ряду…

Марка цели с точкой по центру накладывается неточно. Ногой чуток поддавить педаль… Скольжение – “Кайра” его не любит… Плевать, высчитает, для того и служит… Раньше без всяких “Кайр” в ручном режиме – надежнее было… А сейчас – до чего дожил!

Чуть круче опустить нос – высота тает стремительно, семьсот метров, шестьсот…

“Огонь!” – сейчас бесстрастно выдаст “Рита”. Разрешенная дальность пуска от максимальной до минимальной съеживается за доли секунды… Палец застыл на полуходе пусковой скобы. Еще чуточку… и, опережая “Риту” – пуск!

Ракеты ширкнули из-под фюзеляжа с шершаво-шипящим звуком, словно куском пенопласта мазнули по стеклу. Белые стрелы с лепестками раскрывшегося оперения оставили молочно-белые шлейфы. Демин не успел заметить вспышку…

– Опасная высота… – безмятежным голосом проворковала “Рита”. Предостерегающе замигал на прицеле светящийся крест. Но Демин уже выводил самолет на грани трехсот метров, гадая, черпанул за ограничение или на тестерограмме все в норме? Только еще предпосылки к летному происшествию не хватало…

– Четверочка, 231, – с явным ехидством заметил майор Веслов и уже строго: – Высота в нижней точке?

– Триста, – отрезал Демин.

– Повнимательнее… 231-й. – И с небольшим интервалом, словно выбирая что-нибудь посложнее: – Цель четыреста двадцать пять. Работайте…

– 231-й вас понял: четыреста двадцать пять, – Демин увеличил крен, стараясь разглядеть две шеренги самолетов, доставленных сюда, судя по их внешнему виду, сравнительно недавно. А может, руководитель полетами, невольно щадя, реже других мишеней приговаривает их к расстрелу. Но, скорее всего, работают истребители-бомбардировщики слишком мало для того, чтобы расколошматить все на полигоне, как бывало в прежние времена.

Посторонняя мысль отвлекла и, как ни странно, успокоила. Демин уже без напряжения, сковавшего его после неудачного сброса бомбы, красиво ввел освободившийся от груза МиГ в боевой разворот. Они снова понимали друг друга, и чувство облегчения, казалось, было обоюдным. Машина шла за рукой человека, и никакая автоматика и гидравлика не могли нарушить их чувственного слияния. Мощь двигателя в левой руке, оживальные крылья с пилотажной стреловидностью, рули на хвостовом оперении, весь самолет в невесомой своей громаде – в правой, и сам он – Юрий Демин в центре тела этого невероятного существа, в голове-кабине, насыщенной электроникой, но мыслящей его и только его мозгом!

Ощущение вдохновения, появлявшееся и раньше, но осознанное почему-то только сейчас, помогло сделать третий заход идеальным. Демин чувствовал это, и, сдерживал возбуждение, так хорошо знакомое ему с того, давнего времени, когда летали чуть ли не через день по три-четыре полета в смену, когда нацеленная на бои работа считалась нормой для военного летчика, и сам он был действительно мастером, асом – какие трудные, жесткие и прекрасные были годы! И отголосок их, пробившись сквозь время, прозвучит сейчас очередью из встроенной шестиствольной пушки, вооружившей истребитель ближнего боя.

Указательный палец на второй, невзрачной серой кнопке. Нос МиГа нацелен на самолетик внизу – Су-7 беспомощно распластался на земле. На мгновение становится жаль своего собрата, но кнопка вовремя продавливается под пальцем, и раскатистая очередь сотрясает истребитель-бомбардировщик, неся мощь огня бронебойных снарядов.

Когда видишь летящие впереди себя стрелы-молнии, замечаешь, как они впиваются в цель, когда сам истребитель в потоке пламени, в биении и дрожи такой силы, что может вырубить радиосвязь и оборудование, пустить трещины в планере и силовых элементах конструкции. Может…, а потому предусмотрительные оружейники вложили в патронный отсек всего десяток снарядов. Но хватило и этого.

Уже выходя на предельно допустимой высоте из пикирования, Демин успел заметить, как в темном дыму начал разваливаться поперек разрезанный самолет. Перегрузка – не больше положенной, скорость набора высоты – как учили, разворот, отработанный давно, казалось, навечно… Хотя, есть ли что-нибудь вечное?

– 231-й работу закончил. На точку, высота тысяча пятьсот, – Демин сам почувствовал, как окреп его голос.

– Отлично, 231-й, – не по уставу откликнулся руководитель полетами. – Выход разрешил. Работайте со “Стремянкой”.

“Не такой уж и вредный Веслов человек, – подумал Демин. – Просто его, как и всех, тоска заела. А сидя без дела и привычных удобств на полигоне вторые сутки в ожидании полетов и взбелениться можно”.

– 231-й, вам высота тысяча пятьсот, следуйте на точку, – почти сразу, на рубеже передачи управления, вышел на связь руководитель дальней зоны. Голос по-прежнему строго-веселый, значит, с нетерпением ждал, когда в его владения переберется светящаяся на экране локатора метка самолета Демина.

Впрочем, судя по времени, она уже не единственная: три минуты назад должен был взлететь командир звена второй эскадрильи майор Уваров.

“Как-то отстреляется мой подчиненный?.. – чувствуя, что искра нестойкой радости затухает, подумал Демин. – У него тоже Первый класс, но перерывы в полетах меньше и ровнее. Не нагрузил себя Уваров заочной академией, а значит, нет как у меня наложения: месяц на сессии, потом ВЛК в госпитале и как бывает нередко по закону подлости – срыв поставки топлива. По возвращению в полк еще месяц не летал… Вот и оказался перерыв в полетах на грани допустимого… Но если раньше я восстанавливался самостоятельно легко, без осложнений, вроде сегодняшнего казуса, то теперь как в фокусе собралось все: и то, что недолетал за последние три-четыре года, что приплюсовалось из-за вынужденного упрощения и сокращения заданий по времени, и вся эта мучительная наземная нервотрепка ожидания… Но так сейчас абсолютно у всех в части, пора бы к этому привыкнуть и не искать себе каких-то оправданий…”

Демин представил, как вернется из полета, зарулит на стоянку и, окопавшись в своем кабинете, будет маяться, дожидаясь, пока отлетаются немногочисленные другие. На послеполетном разборе станет прятать глаза от своих летчиков, сознавая, что он – командир эскадрильи, отлетал на полигон, словно зеленый лейтенант-первогодок… Возможно, и командир полка снимет стружку, но наедине, вызвав к себе в кабинет.

В кабине МиГа становилось невыносимо жарко, хотя Демин отрегулировал кондиционер и переключил на “холод”. Но солнечные лучи настойчиво и зло лупили в фонарь, отклониться от них не было возможности, даже светофильтр защитного шлема не спасал. Подшлемник, нательное белье, носки – все противно липло к коже. Перчатки приклеились к пальцам рук. Резиновая маска, вдавившись верхним краем в переносицу, подавала словно не кислородную смесь, а чистый азот. Если бы не микрофон, вмонтированный в нее, содрал бы к чертовой матери…

Но тяжко после сложного задания бывало и раньше, однако это не удручало, воспринималось как мелкие, не стоящие внимания издержки настоящего мужского дела, достойного и не таких жертв. Дела, которому мог и хотел служить, в котором преуспевал, как до сих пор был уверен, и как командование родного, пять лет тому назад расформированного полка, считало. Да и здесь никаких нареканий до сих пор не было. И вот – на тебе!..

Демин перевел систему автоматического управления в режим “Автомат”, чего обычно предпочитал не делать, испытывая ненасытное, с годами не увядающее желание быть водителем, а не пассажиром, доверившим свою судьбу датчикам, измерителям, проводам. Но тоскливое однообразие земли и неба, словно сговорившихся сегодня его окончательно допечь, провоцировало на тревожные, безнадежные размышления.

“Что происходит? Как долго может продолжаться?…Прозябая на земле, мы теряем летные навыки… Когда осторожно или в открытую жалуются другие летчики того же уровня подготовки, я всегда отмалчиваюсь, самонадеянно считая, что меня-то уж в летном мастерстве ни что, никогда не подкосит. И вот сейчас – глаза становятся не те, руки не тем концом вставлены и всего самого словно подменили? Или мозг усыхает, пропадает гибкость мышления? Тело устает жить без скоростей и перегрузок?…Исчезают, испаряются крупинки того, что годами нарабатывалось, горьким потом орошалось и нервами расплачивалось… В череде перерывов перестроечных лет этот – “крайний”, всего каких-то три месяца. А может целых три месяца, заполненных неизбежными, обязательными и случайными земными событиями и делами…” – мысли были тяжелыми. Они пробивались откуда-то исподволь, словно не свои, а общие, слившиеся, как капля ртути из мелких брызг, сформировавшиеся как негативное биополе из отрицательных эмоций.

… Небо пустынно и кажется угрюмым, враждебно холодным и совершенно чужим. Лишь тонкая связующая с внешним миром ниточка – краткий диалог руководителя дальней зоны, стандартно напутствующего майора Уварова, прежде чем передать его под наблюдение локатора на полигоне, который вряд ли работает, и под ответственность майора Веслова. Теперь ему уже некогда будет отогреваться возле печи.

Демин представил себе угловатое, с припухшими веками лицо начальника службы воздушно-огневой и тактической подготовки, как тот оттопыривает нижнюю губу и щурится, когда недоволен. На днях они слегка повздорили, обсуждая, кого из троих, почти год назад прибывших из училища лейтенантов стоит первым вводить в строй – на всех ни горючки, ни самолетов нет… Вспомнился полный надежды взгляд синих глаз лейтенанта Бакланова. Чем-то он напоминал Демину его самого в этом возрасте. Хотел лично вывезти парня…

“Но… Пока себя не реабилитирую, придется отмалчиваться. Только когда это еще будет? Нельзя же в ущерб своим подчиненным забить себе внеочередной полет в “плановичку”, – мысли опять завихрились вокруг “тройбана”. Сейчас Демин отчетливо видел цепочку, казалось, незначительных ошибок, помешавших уложить бомбу точно в цель.

“Надо будет изобразить все это на ватмане, пришпилить к доске в учебном классе и разобрать наглядно в назидание молодым летчикам, чтобы не повторяли чужих ошибок. Выпороть себя публично – это, пожалуй, единственно разумный ход…” – теперь Демина мало волновало, кто и как отнесется к его поучительному самобичеванию. Самому нужно во всем разобраться, а заодно и в себе самом…, но это уже останется “за кадром”.

…Было время, когда его – курсанта, потом лейтенанта и старшего лейтенанта гвардейского истребительно-бомбардировочного полка захватывала учебно-тренировочная игра в условного противника. Он самозабвенно включался в нее, почти реально представлял зенитно-ракетные комплексы, замаскированные вокруг объектов, обозначенных как цели. Его занимала и успокаивала та простота и скорость, с какой он просчитывал варианты облета или нейтрализации их. Хотелось придумать что-то свое – тактическое, маневренное, приносящее победу, простое и беспроигрышное, с соблюдением безопасности полетов и дерзкое в тоже время. Фантазии свои он ограничивал, к счастью, лишь разговорами с однокурсниками, позже – с однополчанами, которым доверял. С отцом – военным летчиком-испытателем – такими проектами делился с опаской и редко: уж очень четко и жестко, а главное, убедительно он их разбивал… Изредка откровенничал на предварительной подготовке к полетам. Терпел насмешки товарищей и поучения старших. Потом смирился и начал просто четко выполнять то, что предписывали наставления, инструкции, приказы. И все встало на свои места: восторги, опасения, поиски, азарт – все утихомирили знания, опыт и время…

Летное мастерство приобретается, формируется, совершенствуется только в небе, когда динамический скелет полета обрастает чувственной тканью. Его надо постоянно укреплять, подпитывать, иначе… Иначе случается то, что произошло сейчас на полигоне. И это не худшее… При выводе после пуска ракет запросто мог черпануть землю под бесстрастные увещевания “Риты”…

– Ваша высота, 231-й? – офицер боевого управления, явно скучая, придумывал себе работу. Ничего, скоро обвыкнется и начнет дремать на командном пункте как Ивашов. Тогда жди беды…

Демин ответил на запрос. Потом вышел на связь руководитель полетов, интересуясь, каков остаток горючего в баках. Предупредил, что приземный боковой ветер усилился и дует порывами – это то, чего двадцать седьмые МиГи с их солидной парусностью особенно не любят.

Вскоре запросил запуск 221-й. Демин узнал голос командира первой эскадрильи майора Кудрина. В этот день летает только командный состав, значит, хуже него – майора Демина на полигоне никто не отработает. Это факт… Развить мысль и снова сделать нелестные для себя выводы времени уже не осталось. Надо было привести стреловидность крыла, а заодно и себя, в соответствие с критериями, которые приемлемы для земных скоростей и требований.

– 231-й. Заход с рубежа, – испытывая чувство полного безразличия ко всему, Демин казался себе автоматом, который редко ошибается, но не застрахован от сбоев.

– 231-му заход с рубежа разрешил, – судя по голосу, подполковник Ивашов наконец-то проснулся.

– 231-й. На посадочном. Высота шестьсот, крыло, шасси, механизацию выпустил.

– 231-й, ваше удаление двенадцать. На курсе, глиссаде, – берет под жесткий контроль руководитель зоны посадки.

Летное поле уже обозначилось – бурое на таком же буром фоне земли, только взлетно-посадочная полоса отсвечивает празднично светло-серым бетоном. Командно-диспетчерский пункт сверкает на солнце стеклянными стенами, как осколок льда. На рулежной дорожке, возле полосы, дожидаясь посадки Демина, замерла спарка МиГ-23УБ – командир полка полковник Тимошин проверяет кого-то из своих замов. На опустевшей стоянке сиротливо сложил крылья резервный МиГ. Самолеты в открытых капонирах, да пара возле ТЭЧ в ожидании ремонта.

А в стороне, за границей аэродрома – скопище, сотни две сданных в утилизацию или на хранение “мигарей” и “сушек”, именуемых при жизни Су-17. Сколько их там, еще не отлетавших свой ресурс?… Самолеты поливают дожди, засыпает снег, летом прожаривает солнце – кладбище, на которое нет сил смотреть. Впрочем, смотреть уже некогда:

– 231-й. “Дальний”, к посадке готов.

– 231-му посадку разрешаю.

Теперь всего лишь точно выдерживать глиссаду, ту невидимую горку-линию, что незыблема и вечна. “Ближний” привод…

Все в Демине привычно сосредотачивается. Скользящий взгляд схватывает торец взлетно-посадочной полосы, “зебру”, несущиеся навстречу нескончаемые плиты бетона… Порыв бокового ветра отпарировать креном, посадка по “вороньи”… на оборотах, на оборотиках!.. заставляя работать двигатель, уже приготовившийся усмирить свою мощь…

Высота два метра, метр, РУД – на малый газ… Мгновение взвешенного состояния и – касание… Мягко опустить носовое колесо и по легкому биению его на стыках бетонных плит почувствовать, как устойчив пробег. А скорость еще далеко за двести… Парашют!

Удар потока воздуха в купол. Слегка повело в сторону, нога поддавила педаль ровно настолько, чтобы удержать нос самолета по продольной оси взлетно-посадочной полосы, выведенной жирно-белым, сливающимся от скорости пунктиром. Рука плавно поджала гашетку тормозов, приотпустила чуток и снова зажала уже настойчиво…

С момента отрыва МиГ-27К от взлетно-посадочной полосы и до касания колесами шасси бетона прошло не тридцать четыре земные минуты, а две тысячи сорок секунд летного времени…

МиГ, укрощая бег, приостановился там, где ответвляется рулежная дорожка, и с ходу свернул на нее.

– 231-й полосу освободил, – завершающий доклад, словно поставленная в конце длинной фразы точка.

Сброшенный парашют заполоскал ветер. Техник парашютно-десантной службы поспешил укротить и собрать его. Из теплушки уже бежал Васечкин, семафоря руками, помогая завести самолет на стоянку.

“Полет заканчивается не тогда, когда шасси касаются бетона, а когда выключается двигатель”, – расхожее наставление, запомнившееся с курсантских времен, пришло в голову как нельзя кстати. Демин заставил себя по-ученически старательно зарулить МиГ на отведенное ему место и дождаться, когда Васечкин, одобрительно кивнув, скрестит поднятые руки – шабаш!

Демин дожал рычаг управления двигателем до упора “стоп” – свистящим шелестом вздохнула труженица-турбина. Он не шепнул ей, как обычно: “Спасибо, голубушка”. Лишь безразлично отметил, что на сей раз “мигарь” не выдал ни одного, даже пустяшного отказа…

Руки механически отщелкивали вниз тумблеры, отчего подсветка приборов, огни табло гасли, и кабина мрачнела, погружаясь в сон. Движения были вялыми, время – растянутым. Вместо приятной усталости, какую ощущал Демин обычно после полетов, сейчас он испытывал лишь опустошение. Казалось, из каждой клеточки тела выжат жизненный сок, и душа поглупела, ослепла, выветрилась из дряблой оболочки его сущности.

“Вот и кончилась настоящая жизнь…” – мысль была пронзительной, как внезапная боль. Он понимал ее абсурдность, необоснованность, беспричинность, но она возникла, как предвестник неотвратимой беды, впилась словно клещ, и яд от укуса проник в сознание.

“Отставить, майор!” – приказал себе Демин, но властный внутренний окрик, спасавший от паники в самых отчаянных ситуациях, на этот раз не сработал, быть может, потому, что ЧП возникло не в воздухе, не на земле, а в нем самом, и разрасталось от дробинки до вселенских размеров.

Он чувствовал, как недоуменно застыл Васечкин на шаткой стремянке и, пригнувшись, старается рассмотреть, что делает летчик. Тень от его громоздкой фигуры неприятно придавила фонарь. Демин мотнул головой: не волнуйся, все – в норме, и, передвинув рукоятку, разгерметизировал кабину.

Промозглый ветер, охрипшие голоса, скрежет металла, шум и сигналы машин… Земная жизнь назойливо и грубо врывалась в неохотно открывающуюся кабину, и Демин со страхом подумал, что возвращается в нее с неотдохнувшей в полете душой.

Глава 2. День как день

Всю ночь Ларочка плакала. У нее болело ухо, и Демин с Аленой носили ее на руках. Трехлетняя девочка была уже тяжелая, и жена, сама простуженная, с температурой, быстро выдохлась и прилегла на кровать, с головой укутавшись одеялом. Демин вышагивал километры, меряя спальню из угла в угол, и даже тогда, когда дочь засыпала больным, тревожным сном, не решался опустить ее на кровать.

Маленькое горячее тело жалось к его груди, сонная головка склонилась на плечо, светлые, как у матери, волосы пухом липли к его шее. Он испытывал мучительное чувство нежности, жалости и смутной тревоги, как будто любимому человечку угрожает опасность, от которой трудно уберечь. Не потому что опасность непреодолима, а потому что неявна пока, скрыта.

Ритмичное движение в замкнутом пространстве рождало вялый поток бесцельных мыслей, неосознанное волнение не давало покоя, и чтобы избавиться от этого неприятного, несвойственного ему чувства тревожной неопределенности, надо было понять его причину. Хотя причин для беспокойства, скверного настроения, недовольства собой и всем вокруг в последнее время было предостаточно. А потому стоило выделить из недавних самую главную. Обдумать ее и устранить, если возможно, или, смирившись, принять все, как есть, и продолжать жить дальше, с учетом печально обновившихся обстоятельств.

Так было, когда расформировали вернувшийся из Германии полк. Из двух вариантов: списаться на гражданку или уехать служить в забайкальский суровый край, он без колебания выбрал второе. Согласился бы и на Заполярье или пустыню, если там можно летать. Даже не посоветовавшись с Аленой, потому что четырнадцать лет назад, предлагая девушке руку и сердце, он обозначил и возможные жизненные невзгоды. Она сказала, что готова на все. И словно в благодарность за это судьба подарила ей несколько лет райской жизни и сполна отомстила потом. Но Аленушка была нежной и стойкой, как девочка из сказки, а потому в маленьком семейном государстве царили мир и согласие. Пока… Сейчас было далеко не так безмятежно как раньше…

Демин присел на стул, давая отдых ногам, но Лара открыла глаза и захныкала. Пришлось снова вышагивать от окна к двери, но думалось уже о государстве большом, что было много сложнее и неприятнее.

Еще с юности, невольно подражая отцу, он старался воспринимать жизнь такой, какая она есть – просто, спокойно. И все шло естественно, с обычными радостями, очередными трудностями, которые преодолевались без особой натуги, как само собой разумеющиеся. В юности он не мечтал, как некоторые, о небе, потому что твердо знал, что будет там. Хотел хорошо летать и почти без труда достиг этого. Впервые увидев Алену еще в школе, был уверен, что она станет его женой. Был убежден, что родится сын и дочь, а потому это не было для него сюрпризом. Стремился стать, как отец, испытателем и все, что зависело от него, выполнил, даже заявление в Школу военных летчиков-испытателей успел подать, но тут жизнь пошла наперекосяк… Страну занесло на вираже, все в ней встало на дыбы, скособочилось, рухнуло. Земная жизнь понеслась каким-то непонятным, зигзагообразным путем, с провалами и тупиками. И только в небе еще существовали незыблемые естественные закономерности, которым, невзирая ни на что, требовалось подчиняться. А потому там, в небе, еще можно было чувствовать себя уверенно и свободно как всегда, несмотря на изношенную технику, нередкие отказы электроники и оборудования самолета, нехватку топлива; невзирая на риск – все это было приложением к летному труду и поэтому не выводило из равновесия, не выворачивало, не травмировало душу, пока… Пока не случился этот “крайний” полет, когда впервые почувствовал себя неуютно на предельно малых высотах, когда срезался на бомбометании, чего не случалось даже в курсантские годы. Когда…

Демин прислонился к косяку двери и, продолжая покачиваться всем телом, баюкал девочку. Но мысли уже не тянулись монотонной чередой. Мозг напрягся, сосредоточился. Надо было до конца разобраться в новом ощущении себя… Нет, это был не стыд, даже не обычное недовольство собой. Возникло тихое, перерастающее в хроническое отчаяние, приглушенное мыслями о текущих делах и обыденных мелочах. Тоска, как будто случилось неизбежное, хотя и неожиданное для него, но вполне закономерное в сложившихся жизненных обстоятельствах.

Дело даже не в самом злополучном полете. Мысленно он выводил “МиГ” в ту единственную точку, откуда развилась ошибка, которую с того момента было уже не избежать, и исправлял ее заблаговременно. Если бы через день, два можно было снова слетать… Но позволить себе полет он может не раньше, чем через месяц. Надо вытягивать эскадрилью, а не оплакивать и залечивать собственную беду. Беду, которая неизбежно перерастет в трагедию, потому что нет ничего страшней, чем ощущать, как уходит, теряется невозвратно твое летное мастерство. Те тонкости, приемы, собственные крохотные изобретения и открытия, осознанный автоматизм действий и подконтрольные рефлексы, – все, что вбиралось, впитывалось, наращивалось и закреплялось сотнями полетов и часов, проведенных в небе. То, что давало возможность чувствовать себя в воздушной среде вольной птицей, а на полигоне – действительно снайпером. Человеком, ощутившим на себе влияние невостребованных на земле энергий Космоса, уловившим смещение времени и пространства, понявшем и принявшем в себя гармонию нерукотворной Красоты вселенской… Небожителем, а не просто землянином, освоившим летательный аппарат.

Демин отстранился от косяка двери, и Лара завозилась у него на руках, не открывая глаз, попросилась на горшок. Он стал неумело разворачивать плед, в который она была закутана, но материнский сон чуток, и Алена, так же, почти не открывая глаз, сползла с кровати и занялась дочкой. Потом хотела положить ее спать рядом с собой, но девочка захныкала и потянулась к отцу.

– Ложись вместе с ней, – предложила Алена и снова накрылась одеялом с головой. Но Демин, плотнее завернув Лару в плед, опять начал мерить комнату неторопливыми шагами. Мысли пространные, излишне красивые и ему несвойственные больше не тревожили. Но вывод, вполне конкретный, давно известный напрашивался сам собой: летное мастерство, если его постоянно не подпитывать тренировкой, теряется, исчезает, не восполняясь ничем другим. И хотя это происходит не по его вине, но в итоге он сам за все в ответе.

Шесть “перестроечных” лет, пережитых страной, гнули, ломали, высасывали силы, которых, как Демину казалось, в нем неистощимый запас в совокупности с летным духом. Но вот сейчас что-то сдвинулось, сломалось. Было мучительно сознавать, что равновесие в душе, сохранявшееся с таким трудом относительно долго, нарушено. И хотя понятна причина этого и следствие, но все будет катиться в том же направлении, под уклон, потому что машиной с заглохшим двигателем и отказавшими тормозами управляет не сам.

…Только к утру девочка уснула крепко. Демин осторожно положил ее и с трудом распрямил спину. Подумал, что надо бы заняться гантелями, зарядкой, как в прежние годы, когда накачивал мускулы и укреплял брюшной пресс не ради красоты, а чтобы спокойно выдерживать перегрузки в полете. Но сейчас пошли перегрузки совсем иного плана, и бицепсы здесь не помогут.

До построения оставалось чуть больше трех часов. Уснуть не уснешь, но подремать нужно, чтобы в более ли менее работоспособном режиме дотянуть до вечера. Когда полетов нет, не все ли равно, как себя чувствуешь…

“Не забыть сказать Алене, чтобы вызвала врача – майора Федюшина”, – с этой мыслью Демин провалился в сон, но почти тотчас заверещал будильник.

Кровать колыхнулась, – это Алена вскочила, чтобы отправить в школу Димку, как будто взрослый пацан сам не может накормить себя завтраком. Хотя есть ли у них сегодня, чем позавтракать?..

– Тише! – громким шепотом крикнула в коридоре Алена, когда Димка хлопнул дверью своей комнаты. Потом они о чем-то заговорили на кухне. Алена доказывала что-то, настаивала, Димка огрызался.

Демин вспомнил, что давно не заглядывал в дневник сына. От этой мысли сон ушел окончательно, но он продолжал лежать и в расслабленной дреме даже увидел проявившиеся в полузабытьи знакомые лица, силуэты людей в летных комбинезонах. Люди что-то делали, говорили. Он не понял суть сновидения, уловил только ощущение чего-то приятного, радостного. Из прошлого. И уже проснувшись, понял, что это было мимолетное возвращение в родной, давно расформированный полк.

“Значит, этот полк еще не родной. мысль, которую он старательно от себя прятал, все-таки ударила исподтишка. Хотя, если разобраться, не по родному полку он тосковал, а по той летной жизни, которая была связана с ним: размеренной, загруженной настоящим, важным делом. По тому понятному времени, по себе – уверенному, без комплексов и муторных размышлений.

Лежать и о чем-то бесцельно думать Демин никогда себе не позволял. А потому решительно встал и старательно, без морщинки застелил постель, хотя, когда Ларочка проснется, они с Аленой снова устроят тут бедлам. Но день надо начинать с порядка.

Бриться не хотелось, именно поэтому он тщательно выскреб подбородок затупившейся бритвой. Струйки прохладного душа, жидкими ручейками стекая по еще расслабленному телу, окончательно смыли сонную пелену, отчего реальность приобрела ясность. Теперь тело и голова были готовы к работе.

– Пап, ты скоро? – Димка забарабанил в дверь ванной. Он еще не остыл после споров с мамой, в напористом голосе раздражение. – Я в школу опоздаю!

– Доброе утро, сын, – сдержанно сказал Демин, хотя так и хотелось дать пацану подзатыльник, чего ни разу не делал и, возможно, напрасно.

– Кому доброе, а кому – нет… У нас первым уроком контрольная по математике, а не все задачки решаются, – с зубной щеткой во рту басит Димка. Волосы у него всклокочены, брови насуплены, в серых глазах отчужденный холодок. На подбородке уже явно наметилась наследственная, Деминская ямочка. “Фирменный знак”, – как шутит Алена.

“Парень все больше становится похож на меня, – невольно подумал Демин. – Только не характером… Может быть, просто время, взгляды были раньше другими? И мировоззрение формирует сейчас не столько родительское воспитание, а все, что творится в мире и рядом – вокруг? А вокруг черте что, и взрослым не разобраться”, – промелькнувшая мысль оставила неприятный осадок.

– Вечером о задачках не мог сказать? – Демин вытер лицо и повесил полотенце на кособокую планку с крючками – вчера опять забыл ее перебить.

– Вечером ты занимался Ларкой и мамой. Вам всем не до меня, – отрезал Димка, полностью открывая кран. Кран фыркнул, окатив обоих крупными брызгами, и вода перестала течь. – Так и знал! Каждый день одно и то же…

– Юра, ты не мог бы выяснить, в чем дело? Утром – до восьми, вечером – после шести, только к вашему приходу воду дают, – крикнула из кухни Алена. – А нам как стирать, готовить?

Демин обещал узнать про воду и про электричество, которое тоже временами отключают. И почему хлеб в ларьке недопеченный, а в магазине из овощей только свекла? И цены бешенные, и когда, наконец, дадут деньги? – вопросов и просьб было много, каждый день почти одних и тех же. Ни на один Демин не мог найти в штабе вразумительный ответ, а потому одевался торопливо, и только на улице вздыхал с облегчением и смутным чувством вины.

Деловой день начинался, как все обычные дни без полетов, расслаблено, скучно, и казался Демину пустым. Раньше, когда этих дней было мало – ровно столько, сколько действительно необходимо, – тогда по насыщенности своей “пустышки” не уступали полету средней сложности, растянутому на восемь часов служебного времени. Здесь тоже должно быть все строго расписано и определено по уставной очередности, слова взвешены и действия обязательны. Все по сути своей имело единый смысл и цель – подготовка к предстоящим полетам. И промежуток между летными днями загружался у кого учебой и сдачей зачетов, у кого отчетами о произведенной летной работе и подготовке к будущим полетам – писанины всегда хватало.

“Весь наземный и летный труд в итоге должен быть нацелен в одном, конкретном направлении – на повышение боевого мастерства. Боевая готовность каждого летчика в обойме всего полка. Это святое. Ради этого существует аэродром и гарнизон со всеми подразделениями и батальоном авиационно-технического обслуживания. И этот небольшой авиационный городок, где живут семьи. Трудно, бедно, терпеливо и тоже ради боевой готовности полка, до конца даже не осознавая это… А есть ли она сейчас – боеготовность?.. – думал Демин, торопливо шагая по разбитому асфальту тротуара. – Готовность к бою… Каждое слово должно нести груз своего смыслового значения. Если этого нет, фраза становится пустой, и привычный оборот речи теряет реальную суть. Суть того, ради чего здесь я и все остальные…”

В последние годы промежуток времени между полетами, вместо одного, двух дней, стал длиной в неделю, две, а то и больше. Разбавленное, замусоренное не относящимися к полету делами время надо было как-то убить.

“Убить время…” До чего нелепо и… точно это расхожее выражение… Раньше времени всегда не хватало, и это была настоящая жизнь. Значит, убивая время, убиваешь жизнь…” – размышления Демина становились все более мрачными, но приземистое здание летной столовой уже распахнуло дверь.

В заставленном столиками зале было тепло и уютно. Вкусно пахло гречневой кашей и чем-то мясным. Так и есть – биточки. Отдельно капуста квашеная – витамины.

Поднося ложку ко рту, Демин вспомнил хрупкую Алену, худого Димку, прозрачную Ларочку, и аппетит пропал. В годы войны тыл голодал, потому что все – для фронта. Для борьбы, для победы, для жизни Родины, ценой неимоверного труда и даже собственной смерти. Невзгоды, лишения в тылу были естественны, неизбежны и переносились стойко, рождая гордость, уверенность в себе и в стране любимой… Что сейчас есть тыл, когда бурлит политический фронт? В городах – избыток продовольствия, денежный круговорот, возносящий кого-то на пики пирамид, кого-то низвергающий в обвалы. Одни изощряются в своей пресыщенности, другие погибают в ужасающей нищете. Закон джунглей в действии… Но армия не должна быть включена в политическую, экономическую, финансовую перепалку. Иначе – не дай Бог… В армии служат, находясь на твердом, законном довольствии, а не зарабатывают, объегоривая друг друга, выясняя, кто шустрей… Хотя… Если присмотреться, прислушаться к тому, что говорится не только в семьях и по техническим службам, а здесь и в штабе дивизии, и выше в открытую, не шепотком и помимо прессы… Всего три года осталось до конца века, а…

“Спокойнее! – одернул себя Демин. – Это разлагающее обывательское мышление. Ты что-то сегодня расфилософствовался, майор. Это не к добру…”

Он заставил себя съесть все, с удовольствием выпил в меру сладкий чай с куском хлеба, намазанным маслом. Перебросился случайными фразами с командиром первой эскадрильи майором Кудриным, круглолицым, симпатичным с лысиной на полголовы. Улыбнулся шутке подполковника Лапина – заместителя командира по летной подготовке, к слову вспомнившего что-то забавное про самолеты дальней авиации. В насмешку их называли “сараями”. А бомберы, в отместку, именовали истребителей “свистками”. Или “ручка, да ведро керосина”. Настроение вернулось к среднему уровню, и, забрав для Лары небольшую шоколадку, причитающуюся изредка по летной норме, Демин поспешил на построение.

Аэродром под серым, в дымке облаков, еще не освещенным солнцем небом, без МиГов на стартовой стоянке, без стремянок и разной технической утвари кажется не отдыхающим, а покинутым навсегда. У двухэтажного, давно не крашенного здания штаба на плацу, ежась от ветра, собирается полковой народ. Раньше процедура построения проходила торжественно и казалась необходимой. Создавалось особое настроение, которое сплачивало и бодрило. Сейчас вялое скопление дисциплинированных людей больше напоминало подневольную сходку…

Устыдившись пессимистических мыслей, Демин прибавил шаг. Подходя к своей эскадрилье, постарался придать лицу бодрое выражение. Это почти всегда удавалось и, как ни странно, поднимало собственное настроение, майор испытывал ощутимый прилив сил.

– Доброе утро, – он поздоровался за руку сначала с командирами звеньев, потом с остальными летчиками. Мгновенный контакт пальцев создавал странное ощущение, словно экспресс-методом выдавалась информация о человеке и его состоянии вообще и на сей момент.

У командира первого звена майора Уварова рукопожатие всегда крепкое, стремительное, но сейчас нервное, как будто он куда-то спешит. В карих глазах беспокойство. К летным делам оно отношения не имеет: у майора двое детей и постоянно болеет жена. И хотя все женщины и дети в городке не вылезают из хвори – климат дрянной, витаминов нет, питание скверное, но на Уварова это действует удручающе. Он уже не так, как раньше, рвется к полетам, хотя летчик – от Бога, и в эскадрильи только у него, у Демина и его зама майора Кедрова первый класс, который все труднее становится официально подтверждать.

Командир второго звена капитан Звездин на рукопожатие отвечает вяло, лицо у него сосредоточенно-несчастное. Когда закончится построение, будет проситься домой. Можно отпустить после обеда, когда делать действительно нечего… У него жена на сносях, ждут первенца, и все заботы по дому капитан взвалил на себя. Почти забросил звено, хотя под его опекой находятся молодые. Полеты планирует себе редко. Охотно уступая очередность, обставляет это как жертву во имя подготовки летчиков своего звена. Те ему искренне благодарны. Но Демин понимает, что это страх, Звездиным еще не осознанный. Страх не за себя. За того, кто еще не родился и, не дай Бог, останется сиротой. В режиме постоянных полетов такого беспокойства не было, и сейчас быть не должно. А если появилось, надо списываться к чертовой матери, от греха подальше и как можно быстрей. Если есть пенсия. У Звездина пенсии еще нет…

Увалень и лентяй капитан Шишов – командир третьего звена холост, точнее – разведен. Его жена-красавица уехала, не сумев прожить здесь и полугода. И капитан запил. Не так, чтобы очень… Вот и сейчас руку жмет с медвежьей силой, доказывая, что в отличной форме. Улыбка – до ушей, но глаза с припухшими веками прячет. Вчера, похоже, перепил в гостях у симпатичной официантки Зиночки из летной столовой. По тому, как щебечет девушка, обслуживая капитана во время завтрака, обеда и ужина, нетрудно понять, что чувства у них обоюдные, хотя вряд ли приведут к свадьбе. Надо подумать, не заменить ли Шишова кем-то посерьезнее, бодрее и дальновиднее. Терпеть командира, который приходит с похмелья, пользуясь тем, что нет полетов, означает тихо ждать, когда он сопьется окончательно. Один жесткий разговор с ним уже был, но, видимо, не встревожил. В глазах читалось: “Чего завихряешься, командир? В такой обстановке, когда слетать раз в месяц и то счастье, стоит ли особо на земле напрягаться?”

Капитан Тренев тоже со вторым классом и мог бы Шишова заменить. Надо будет только послать документы на присвоение очередного звания. Но после болезни, отпуска и по другим причинам у него большой перерыв в полетах. Надо сделать пару контрольных с ним… Всех отодвинуть, а его внести в Плановую таблицу ближайшей летной смены. Но инструкторского допуска у него еще нет, значит, придется давать провозные. А это опять ломает уже наметившийся график работы эскадрильи и очередность полетов на единственной спарке. И опять за счет введения в строй молодых.

Вот они стоят – неразлучная троица. Глеб Стогов – высокий, подтянутый, выражение лица немного надменное. В последнее время в нем появилось что-то озабоченно жесткое, словно лейтенант готовится к неизбежной драке. Александр Лузгин, а проще Шурка, балагур и остряк, показным весельем заглушает в себе нетерпение и горькое разочарование. Естественней всех держится Сергей Бакланов. Чувства и мысли легко отражаются на его лице. Временами во взгляде синих глаз появляется задумчивое удивление, как будто, рассматривая окружающий мир, он пытается что-то разгадать, сравнить и сделать собственную оценку. Демин ни разу не слышал, чтобы Бакланов роптал, хотя видно – переживает. Но когда удастся ввести молодежь в строй, не Богу известно, а высокопоставленным снабженцам, закупающим, распределяющим горючее в стране, а потому негласно вершащим судьбу боевой авиации.

Лейтенанты пришли из училища недоученными. На МиГ-23 их только-только выпустили самостоятельно. Боевые – МиГ-27 лишь в полку вблизи рассмотрели. Из боевого применения – на Л-39 с инструктором на полигон… Общий налет мизерный. С учетом того, что они почти год не летали, хлопот предстоит… Керосин – бесценный и трижды проклятый! Гго доставляют в авиационные части не как обязательное исходное условие для производства полетов, а словно снисходительный дар нерадивых и скупых хозяев, на которых сколько не работай, заботы и благодарности не жди.

Но не хозяевам, не политикам и не экономистам, даже не правительству или президенту летчик служит, а государству. Отечеству, которому он присягал: защищать “…не щадя живота своего”. Это не возвышенная фраза. За ней конкретная жизнь и реальная смерть. И клятва эта определяет смысл и суть существования, необходимости армии. Тем более воздушной, если учесть, что все войны второй половины двадцатого века начинались с авиации, достигшей сверхточной ударной мощи. Что, если…

Демин оборвал поток мыслей, стремительно и скопом, совсем некстати промелькнувших в голове. К чему задавать риторические вопросы? Лучше думать о том, что происходит рядом и сейчас, что зависит от собственных решений и действий.

А рядом сейчас – старшие лейтенанты… Командирский взгляд невольно примечает и вид одежды, и выражение лиц. По каким-то не конкретным, едва заметным признакам улавливает состояние души в момент рукопожатия.

У невысокого, щуплого Орлова холодок от руки ощутим. И на душе – штиль. В воздухе он на удивление спокоен. Как-то пошутил: “Я хладнокровен как лягушка. Это от маминой родни, они все поморы…”

У Медунова ладонь как теплая оладушка, и сам он толстощекий, немного медлительный. Пилотирует плавно, чисто, даже слишком старательно, словно не уверен в себе. Перерывы в полетах ему не просто вредны, а даже опасны.

Как всегда торопливо, рискуя опоздать, подходят друзья-соперники старшие лейтенанты Анин и Янкин. В нормальном режиме полетов тайное, но всем давно очевидное стремление к лидерству в их тандеме было бы даже полезно. Сейчас – рискованно и нужен за ними глаз да глаз…

Угловатый, некрасивый Анин кисть руки подает ребром, словно предлагая поспорить. В воздухе он резок, как будто каждый раз задается целью обуздать самолет. И это ему удается неплохо… Тьфу-тьфу, как бы не сглазить…

У дерзкого, напористого Янкина рукопожатие сильное, пальцы жесткие. Пилотирует резко, неряшливо, явно не инструкторская манера, а собственное изобретение. Это характер. Для земли – сойдет, но не в небе…

– Становись!.. Ровняйсь!.. Смирно! – раздается хорошо поставленный, командный голос начальника штаба подполковника Самарина. И озябшая, разношерстная толпа, кто в дубленках, кто в демисезонных летных, кто в черных технических куртках разом стекает за белую, затоптанную на асфальте прямую линию и выстраивается по эскадрильям, по звеньям, с замыкающими строй инженерами и техниками ТЭЧ. В голове шеренги – управление полка, старшие командиры. Все выровнялись, подтянулись. Теперь это действительно воинская часть, основная боевая единица воздушной армии.

Командир полка Тимошин выходит из штаба с лицом озабоченным и усталым. Дубленка скрывает худобу, а ростом полковник не обижен. Первый зам – подполковник Сорокин, неразговорчивый, хмурый, словно потерявший к жизни интерес, идет чуть сутулясь. Рядом с ним заместитель командира по летной подготовке подполковник Лапин кажется щуплым парнем, хотя ему уже под сорок. Форменная ушанка молодцевато сдвинута на правую бровь, молния куртки до конца не застегнута. И только подполковник Ивлев выглядит как образец заместителя командира полка по воспитательной работе – так именуются теперь бывшие замполиты. Он моложав, широк в плечах. На такие плечи можно нагрузить по полной мере. Только где сядешь, там и слезешь…

“Откуда и когда во мне появилось столько желчи?” – удивился Демин. Но копаться в себе было не время. Полковник ставил задачу на текущий и последующие нелетные дни осипшим от простуды голосом. Похвалил техническую службу, отметив инженера подполковника Тарасова. То, что полк не имеет пока серьезных летных происшествий, не в малой степени заслуга его. Это всем понятно, кроме него самого. Недовольство собой, подчиненными, всем своим сложным и ветхим хозяйством проступает в выражении озабоченного лица, в том, как он замирает, провожая тревожным взглядом взлетающий или заходящий на посадку самолет, как стоит, потупив глаза, и выслушивает сообщение летчика о случившемся в полете отказе. Очевидно, поэтому и идут дела в инженерно-авиационной службе полка по нынешним временам и возможностям пока более-менее благополучно.

Потом Самарин, уже не таким как в начале построения бодрым голосом, стал зачитывать приказ о предстоящем очередном сокращении Военно-Воздушных Сил. После того, как была упразднена третья, молодежная эскадрилья и удалось укрепить все звенья второй, это станет то ли новым ударом, то ли выходом из сложившегося положения – сразу и не поймешь. А потому кто-то оживился, кто-то поник. Ветер относил слова в сторону, так что начальника штаба не всем было слышно, и по шеренге шел громкий шепоток.

Под конец, и как бы сверх программы, комендант гарнизона зычным голосом объявил о безобразном происшествии. Молодые “технари” устроили групповую пьянку – явление достаточно частое в последнее время, но на сей раз излишне буйное, с дракой и увечьями. Посетовал, что гауптвахта, так славно отремонтированная, по приказу “свыше” необдуманно упразднена и теперь не понятно, как наказывать провинившихся. Последние слова и растерянный вид коменданта вызвали улыбки и смешки. На что тот явно обиделся и твердо пообещал что-нибудь придумать – в духе времени.

Усилившийся холодный ветер выбивал слезу и густо румянил лица. В теплых дубленках было еще ничего, а лейтенанты окоченели. Стогов сдержанно притопывал ногами, Лузгин откровенно выбивал чечетку, Бакланов охлопывал плечи скрещенными руками.

“Надо уводить ребят. Простудятся. Чего там командиры разговорились?” – Демин поймал взгляд полковника и выразительно мотнул головой в сторону лейтенантов. Тимошин нахмурился, но что-то сказал Ивлеву, начавшему рассуждать о дисциплине. Подполковник торопливо свернул свою речь, и Демин невольно подумал:

“Трагедия страны в том, что мы слишком много говорили раньше, и без пользы делу треплемся сейчас. К чему слова, если они забалтывают истину? Вот если бы за каждое официально сказанное слово руководители несли ответственность по нынешней моде рублем, еще лучше долларом…” – додумать майор не успел. Прозвучала команда “Разойдись!”, и полк снова превратился в разношерстную толпу озябших, сумрачно настроенных людей – будний день не сулил ничего интересного.

В штабе было относительно тепло. А в тесном кабинете командира эскадрильи, где парами, впритык стояли столы Демина, его заместителя майора Кедрова, зама по воспитательной работе и начальника штаба, даже жарко. Нижняя часть окна занавешена когда-то кремовой, а теперь просто пыльной занавеской.

“Надо забрать домой, чтобы Алена постирала”, – каждый раз, войдя в кабинет, думает Демин, но, уходя домой, забывает. Раньше чистота и порядок в штабе наводились как бы сами собой. Теперь все зависит от аккуратности каждого. Две пары одинаковых настольных ламп с дюралевыми головками, спиной к спине. Органайзеры из “летучего” металла. Изделие предприимчивых техников уже нашло сбыт, пока в пределах городка, но скоро и до Читы доберется. У Демина торчит авторучка и три карандаша основных цветов для вычерчивания схем полета. У майора Кедрова карандаши один к одному, как снаряды в пушечном блоке, полная обойма всех цветов, с острыми кончиками.

Точить карандаши, когда настроение скверное, любимое занятие Анатолия. В последнее время, заострив свои, Кедров принимался за командирские. Демин не возражал. Плохое настроение он старался подавлять волей и работой. Хотя неотложных дел, в которые можно влезть с головой, уже нет. Все текущие и те, что предстоят, выполнены. А дела необязательные вершатся сами собой.

Того, что “само собой”, в последнее время становилось все больше, и это было дурным признаком: плыть по течению времени всегда казалось Демину уделом ленивых или тупиц. Теперь само время казалось тупым и ленивым.

Демин распахнул куртку, но снять ее не успел. В комнату вошел майор Кедров, розовощекий, кудрявый, шумно бросил на стол завернутый в газету и перевязанный крест накрест объемистый пакет.

– Привет, – протянул руку, энергично сжал пальцы Демина, – как видишь, почти вовремя прибыл. И с новостями: слух идет, что будут нас сливать с ПВО. Хорошо ли плохо это, в Чите судачат по-разному. О новом сокращении уже знаешь? – от майора пахло хорошим мужским одеколоном и слегка коньяком.

Каждый год жена Кедрова с детьми уезжала на зимнее время к родителям. Он провожал ее до Читы. Весной семья возвращалась, и все были счастливы. Демин предложил такой вариант Алене. Она обиделась, даже всплакнула.

“Через неделю ты взвоешь, как одинокий волк. А я там буду метаться в неизвестности… Или хочешь, как Кедров, найти себе зазнобу? Нет уж.

Насчет “зазнобы” Демин не поверил. Хотя удивлялся стремлению Кедрова под любым предлогом съездить в Читу. И сейчас, проводив семью, на два дня задержался в городе с разрешения командира полка, выполняя какое-то лично его поручение. Демин считал, что не вправе вдаваться в суть командирских дел и внеслужебных утех своего зама. Но выводы сделал. Хотя ему почему-то казалось, что дело здесь не в женщине, а в деньгах. Кедров явно где-то и на чем-то подрабатывал. Деньги у него водились, и семья улетала самолетом, что Демины могли себе позволить лишь раз в два года, в отпуск.

– Пора на “читку”, – взглянув на часы, поторопил Демин своего зама, имея в виду чтение шифр-телеграмм, которое проводилось последнее время реже обычного.

– Будем считать, что я еще не прибыл… Командир ждет, я письмо ему привез, неудобно таскать в кармане. А тебе, – Анатолий кивнул на пакет, перевязанный крест накрест, – то, что просил: журнальчики. В дивизии выклянчил, там их все равно никто не читает.

Насколько приятнее было бы идти сейчас на послеполетный разбор, детальный анализ проведенных накануне полетов.

Там вновь, словно воздухом неба дышишь. Душа успокаивается, и до конца дня хорошее настроение. Его приносишь домой, тихим отголоском подлинной радости заражаешь жену, детей, соседей.

А шифр-телеграммы о тяжелых летных происшествиях и опасных инцидентах, имевших место за определенный период времени в воздушных силах Российской Федерации, вызывали у Демина тягостное чувство горечи и досады. Отказы техники в последнее время составили достаточно длинный и поучительный список. В том случае, когда пилот справляется с экстремальной ситуацией, это всего лишь наглядное доказательство того, что, кроме боевого задания, в обязанность и возможность летчика входит спасти себя и самолет. Этому учат, это – побочная, но самая яркая и конкретная сторона летной профессии. Мастерство и то необъяснимое, что называется летным везением. И что-то еще глубоко личностное, вкрапленное в энергетическую систему Вселенной и ощущаемое в полете, как тайный оберег. Не для всех…

Но вот летчик не справился с взбунтовавшейся или захандрившей техникой, не смог понять причину отказа прибора, агрегата или ошибся, пытаясь обуздать стремительно развивающийся опасный процесс… Даже мастерство, подчас, не страхует от ошибок. Когда одно накладывается на другое, беда переходит в трагедию. Все в своей исключительной неповторимости, все – только твое.

“…Сразу заметить отказ, тотчас понять его причину, успеть отреагировать действием, исправить положение. И не прозевать тот миг, когда остается единственное – покинуть самолет… Как все четко, ясно и… непредсказуемо”, – думал Демин, слушая монотонный голос первого заместителя командира полка подполковника Сорокина. В его обязанности входит в первую очередь следить за безопасностью полетов.

…В Н-ском полку летчик третьего класса майор Сидоров, выполняя на самолете Су-17М4 горизонтальный полет, не понял причину нарастания скорости и, пытаясь поддерживать истинную заданную, изменял режим работы двигателя до малого газа, что привело к сваливанию самолета. Летчик катапультировался. Причина – засорилась статическая магистраль проводки воздушного давления…

“Не обратил внимание на показания скорости и угла атаки, – подумал Демин. – На занятиях надо нацелить внимание летчиков на этот случай. В полете, когда все скоротечно, приборная информации при отказах противоречива и рекомендации по летной эксплуатации самолета волнением вышибает из головы… Казалось бы, элементарный сбой, а “купилось” на нем немало даже опытных летчиков. Так что не скажешь: сам лопух или недоучили… Скорее всего, долго не летал. А взгреют крепко…

…Отказ анероидно-мембранных приборов на разведчике МиГ-25РБ. Снижаясь с высоты шестнадцать километров, летчик первого класса майор Дементьев не понимает, почему падает скорость, хотя периодически включает форсаж и полностью отдает ручку от себя… Но скорость все равно уменьшается. Топливо расходуется стремительно, и летчик по команде руководителя полетами катапультируется…

“…Однако реальная скорость превышает допустимую для покидания самолета. Смятый перегрузкой и потоком воздуха летчик, естественно, гибнет… – Демин хмурится, невольно представляя себе страшную картину нелепой смерти. – Три слагаемых трагедии: отказ приборов, личная ошибка летчика в оценке ситуации и команды руководителя полетов – летчик расплачивается за все. Комиссия по расследованию тяжелых летных происшествий, очевидно, долго искала изначальную причину… Досадная гибель, жаль парня…”

…Задание – воздушная разведка из стратосферы… С высоты двадцать километров МиГ-25РБ, пилотируемый летчиком первого класса полковником Лариным, снижается на “форсаже” с нарастающей скоростью. Летчик на связь не выходит, на запросы руководителя полетов не отвечает. Через минуту скорость достигает предельно допустимую по прочности. Самолет разваливается в воздухе. Летчик гибнет… Ведется расследование.

“Почему летчик не вышел на связь, хотя радио было исправно? Потерял сознание? Но по какой причине здоровый, опытный человек может лишиться чувств? – Демин, мысленно прокручивая возможные варианты, остановился на вероятной неисправности кислородной системы высотно-компенсирующего костюма. – Вполне возможно. И если не определят быстро и правильно, если не устранят причину, в дальнейшем будут новые жертвы… Кто виноват? Конструкторская недоработка, промышленный дефект, техник по кислородному оборудованию невнимателен был или сам летчик допустил оплошность?”

Расследование причины катастрофы и поиск виновных – далеко не одно и то же, Демин это прекрасно понимал. Из чужого печального опыта знал, что нередко, особенно в прошлые, благополучные годы, когда авиатехника была поновее, а требования строже, козлом отпущения в авариях и тяжелых летных происшествиях становится чаще всего летчик. Жесткая схема – должен увидеть отказ, должен понять причину, должен справиться, должен… – вопреки научному подходу к понятию “человеческий фактор” самым жестоким образом работает против летчика… Но с погибшего не спросишь, если вердикт комиссии: виновен. Тогда наказывают семью, лишая вдовьей пенсии. А живым остался – плати за брошенный самолет. Были такие случаи, были… По крайней мере раньше, в советское время, возможно, и теперь. Хотя, учитывая изношенность самолетов, нерегулярность полетов и общее положение дел, отношение к летчику стало, судя по всему, немного мягче, снисходительнее.

Для себя Демин когда-то давно решил то же, что и многие другие летчики:

“В сомнительных, непонятных случаях буду тянуть до последнего. Сяду на полосу – там разберутся. Не получится – значит, так распорядилась судьба”.

Но, став командиром звена, тем более теперь, когда на плечах эскадрилья, постоянно вдалбливал и опытным, и молодым: “Знай свою грань, небо пижонов не терпит… Только испытатель должен беречь уникальный самолет больше, чем себя. И ты о себе забудешь, если война, или приказано атаковать реальную цель, чего бы это не стоило… А в обычном, тренировочном полете, да с нашей техникой, которая на ладан дышит, не корячься. Если что серьезное, а высоты надежной нет – сигай…” – говорил, а в душе зацементировалось то, юношеское отношение к самолету, как к живому существу, которое трудно бросить в беде. Как к свидетелю своей невиновности.

… Демин, сидя в среднем ряду, ближе к стене, видел лица летчиков своей эскадрильи сбоку. Как по-разному слушают они наполненную трагизмом, сухим, казенным языком изложенную информацию. Факты и никаких эмоций.

Старший лейтенант Миша Медунов чуть подался вперед, словно боится не расслышать или хочет понять больше, чем сказано в шифровке. Обязательно надо дать ему контрольные полеты по дублирующим приборам.

Стас Янкин скучающим взглядом уставился в окно, делая вид, что ему и так все ясно. Виктор Анин тоже воспринимает все с напускным безразличием, хотя перед полетом, надевая противоперегрузочный костюм, а потом, шагая к самолету, как будто вбирается сам в себя. Поднимаясь по стремянке в кабину, шепчет себе под нос, словно молится. Перерывы в полетах для него болезненны.

Валера Орлов, пригнувшись к столу, пишет, и хотя сведения не секретные, может заработать замечание. Но, скорее всего, это – стихи. В них хладнокровный помор – пылкий лирик. Невзрачный, низкорослый Валера, декламируя, вырастает, мужает на глазах. Его сильный, приятный голос завораживает. Стихи о полетах, о любви. О том, “…как смыкается в Небе пространство и время, как в душе оживает любви благодать. И на плечи ложится Вечности бремя, но судьбы нам своей все равно не понять…” Однажды признался:

“Лучшие строки приходят в голову в самый неподходящий момент. Чаще всего в полете”. Что же сейчас тебя вдохновило, “Орлико- Неразлучная троица лейтенантов сидит на “Камчатке”. На лице Глеба Стогова странное выражение: как будто хотел улыбнуться и внезапно забыл… Шурка Лузгин приоткрыл рот, на лице недоумение, любопытство и скрытое беспокойство. Сергей Бакланов напряженно свел брови, синие глаза потемнели.

Еще командиром звена Демин заметил в себе желание, превратившееся в потребность, оценивая своих летчиков, стараться не столько понять их мысли или желания, а предугадать поступки.

“Ищи первопричину поступка, своего и чужого… Суть человека не в том, что он говорит, и даже не как поступает в обычной обстановке. Главное, как он держит внезапный удар под-дых… В особых случаях полета это проявляется особенно ярко. Хотя, стойкость человека в небе и выдержка его в обычной жизни на земле не всегда адекватны”, – говорит отец. Ему можно верить. И хотя раньше Демин был с ним не во всем согласен, но жизнь приводила примеры, иногда больно бьющие по самому незащищенному месту – по душе. Хотя Бог знает, где она находится, и что собой представляет…

“…Заходя на посадку экипаж Су-24…– продолжает читать подполковник Сорокин. А в памяти Демина всплывает аэродром, не тот, что лежит сейчас за окном, а из далекого прошлого.

Заставленный экранами локаторов зал командно-диспетчерского пункта. Он, еще старший лейтенант, выполняя какое-то поручение командира эскадрильи, случайно оказался на КДП. Солнце, нестерпимо жаркое, льется с трех сторон в остекленные стены. Взлетно-посадочная полоса в муаровом блеске отраженных бликов, и заходящий на посадку МиГ-23УБ кажется окутанным солнечным сиянием. Вот он проходит “дальний” привод, “ближний”, увеличиваясь в размерах, словно вызревая из блеклой синевы неба. Идет на полутора метрах высоты, выравнивая у самой земли пологую глиссаду.

Крен вправо неожиданный, словно кто-то подтолкнул под крыло, и стойка шасси грубо сталкивается с бетоном. Самолет взмывает и тут же падает безвольно под углом, ударившись колесом шасси и правой законцовкой крыла.

Почти физическая боль, как будто сам ударился… Все цепенеет внутри от дурного предчувствия. Демин даже сейчас ощутил отголосок этой боли.

“Обороты максимальные, 114-й… На второй круг!.. – руководитель полетов подполковник Семин, отпустив кнопку микрофона, бросает в сердцах: – Раззява, и ветра-то нет…” – окончить фразу не успевает. МиГ, не убирая крен, на максимальном режиме начинает набор высоты.

“Что случилось, 114-й?” – уже понимая, но не веря в худшее, еще надеясь, что все обойдется, бросает в микрофон подполковник Семин.

“Отказ управления….” – голос командира звена Гринева натянуто спокоен.

МиГ на взлетном режиме словно отталкивается от полосы, непривычно кособоко, все больше опуская правое крыло и неестественно задирая нос.

“Угол атаки уменьши! Угол…” – руководитель полетов сдерживает крик.

Высота метров двадцать, самолет валится на крыло и медленно, чудовищно медленно, так, что на всю жизнь врезалось в память, неотвратимо скользит вниз. И так же кособоко врезается в землю за торцом взлетно-посадочной полосы. Без султана дыма, без вспышки пламени, почти беззвучно. Как-то обыденно, словно понарошку – “киношный” трюк…

Мгновение тишины. Приподнявшись со стула, застыл в неестественной позе подполковник Семин. Вытянутые шеи, лица, фигуры всех остальных, и продолжением, обретая вес – их взгляды, будто пытаются остановить, удержать мгновение, которое невозможно вернуть. В которое еще не веришь, потому что действительность ужасна.

“Это же “спарка”, разом – двое… Капитан Гринев и Славка…” – Демин зажмурил глаза… Он и сейчас помнит, как бухнуло, замирая, сердце.

Потом все пришло в движение. Промчались по полосе пожарные машины, потом “санитарка”, хотя непонятно было, зачем она?..

Подполковник Семин с окаменевшим лицом поднес микрофон к губам, но прежде, чем нажать кнопку внешней связи, замороженным голосом спросил руководителя ближней зоны: “Кто там у нас на подходе?”

“Я заведу их на полосу, Евгений Иванович”, – мягко сказал руководитель зоны посадки. В воздухе еще девять самолетов и надо ими управлять, аккуратно прерывая задания. Заводить на аэродром с учетом остатка горючего, высоты, дальности, летного мастерства и личной надежности. С учетом того, что происходит там, за дальним торцом полосы, на которую им предстояло садиться. Хотя летчики, кроме тех, кто был в дальней зоне или на полигоне, слышали краткий диалог и по тому, как внезапно он оборвался, уже все поняли.

Это было первое столкновение Демина с оборотной стороной летной жизни, хотя от отца не раз слышал, как тот попадал в разные переделки в воздухе, как гибли его друзья. И живя в авиагородке, видел, как хоронили в закрытых гробах. Все они – дети летчиков-испытателей – понимали много больше, чем их “штатские” сверстники. Но, поступая в летное училище, зная все, наивно и искренне верил: с ним такого не произойдет. С кем угодно может случиться, но только не с ним. Они все тогда так рассуждали. И Славка – тоже… В этом вызове судьбе был задор молодости и гордое чувство своей исключительности.

И лишь когда на глазах, за ничтожно малое время, Судьба провела тире между жизнью и смертью близких ему людей, только тогда Демин понял, что не застрахован, что смертен как все и Ангелы-хранители бывают бессильны…

“Несимметричный выход закрылков из-за усталостного разрушения вилки гидроцилиндра уборки и выпуска средней секции правого закрылка”, – гласило официальное заключение комиссии по расследованию летного происшествия. Случай не единичный, но впервые закончился трагично. Парировать крен было возможно, если бы… Что же вы, парни, перетянули ручку управления, завысили угол атаки? На чуть-чуть… невольно торопясь отойти от земли…

… Обед не такой сытный, как в дни полетов, и все равно словно незаслуженный. Демин прекрасно понимает несуразность своего смущения, но избавиться от него не может. Сознание того, что их, здоровых, сегодня не летающих, а, значит, не работающих мужиков кормят по первой категории, когда женщины и дети существуют впроголодь, доводила то до отчаяния, то до тихого бешенства, и все труднее становилось сдержать себя. И так же, как утром, как вчера и завтра будет мучить одна и та же мысль:

“Ведь не война, не стихийное бедствие… В областном центре продовольствия на любой вкус навалом и сюда дорогие продукты завозят. Но третий месяц не выплачивают денежное довольствие, а в кредит хозяин магазина, ставшего теперь частным, не дает…”

Майор Уваров, завернув в бумажную салфетку пирожок с мясом, прячет его в карман кителя. Тут же на его тарелке оказываются пирожки Тренева, Орлова и кого-то с соседнего стола. Официантка Зиночка, проходя мимо, кладет полиэтиленовый пакет. Это повторяется после каждого обеда и за ужином. Двое детей, жена не работает… Полковой врач майор Федюшин, ревностный страж питания летчиков, делает вид, что ничего не замечает, но по утрам с горькой иронией всем “провинившимся” выдает по три горошины поливитаминов вместо одной.

… В штабе эскадрильи никого нет. Столы, не заваленные бумагами, кажутся неприлично голыми. Майор Кедров еще в столовой предупредил, что по поручению командира и на его “уазике” отбывает в соседний полк по каким-то деликатным делам и вернется только завтра. Эти странные действия подчиненного, происходящие в обход него, командира эскадрильи, неэтичное поведение самого командира полка, которого всегда и за дело уважал, начинали раздражать. Демин понимал, что серьезный разговор неизбежен, не решил только, с кого начать, и ждал подходящего случая, который сам собой верно сориентирует. Посоветоваться не с кем. Прежний начальник штаба эскадрильи уволился, нового еще не назначили. Да неизвестно, кто еще придет?..

Заместитель по воспитательной работе капитан Сидорин все еще в отпуске. Судя по недавнему телефонному звонку на домашний телефон Демина и по прозрачным намекам, он прилагает все усилия, чтобы попасть в академию. Но, скорее всего, это лишь предлог зацепиться в столице кем-нибудь, где-нибудь… В Москве у родителей жены просторная квартира, и тесть достаточно высокий чин в отделе кадров Генерального штаба. Странно вообще, почему Сидорин, хотя и ненадолго, оказался здесь, как шутят, в £Скраю военных и зэков”? Возможно, нужен был трамплин для рывка по служебной лестнице… А жаль, парень неплохой, они даже сработались и строили планы, как поднять настроение в эскадрилье… О летном духе говорить не приходится, вытащить его из забвения могут только полеты… Вот и займемся сейчас этим.

Демин вынул из ящика стола чистый лист Плановой таблицы и взял самый отточенный карандаш. В соседней, проходной комнате, где стоят столы командиров звеньев, как всегда после обеда собираются любители шахмат, шашек, нард и их болельщики. В первой эскадрильи Кудрина, где народ постарше и посолиднее, то же самое, только меньше шума, потому что играют не на “щелбаны”. Учебный класс отведен строго для занятий. Куда же еще деться свободным летчикам, когда на улице мороз?

Священнодействие по составлению “плановичек” относится уже непосредственно к делам небесным и целиком зависит от погоды: полеты в простых метеоусловиях – одна таблица, для сложных – другая, по “минимуму” – третья. То в дневную смену, то для ночных полетов или с переходом в ночь.

Когда Демин пришел после училища в полк, эта работа командиров казалась ему чем-то вроде составления головоломного кроссворда. Все должно совпадать, отвечать требованиям документов и учитывать возможности летного состава, слагаемого из профессиональной индивидуальности каждого летчика: его класса, личных допусков, сложности упражнения или боевой задачи. Самостоятельный полет или контрольный с проверяющим. И многое другое…

Сейчас кроссворд существенно упрощается тем, что летать удается только днем, в основном при ясном небе, господствующем в этих местах. Зимой ненадолго наползают слоистые облака, из них сыпется снег, сухой и колючий. Снежинки как из стекла. Они превращают студеный ветер в режущий клинок, температура воздуха снижается до минус тридцати. И хотя полеты в сложных метеоусловиях позарез нужны, но кто же работает при нулевой видимости?

Командир сказал, что керосина, больше того, что осталось на полковой базе ГСМ, до нового года не будет. Если поделить скудные тонны горючего на пять летных дней – по одному в две недели, раздробить, увы, далеко не поровну на обе эскадрильи, учесть, что должны поддерживать боевую форму еще и командиры старшие, то получится в смену на его эскадрилью по три полета. До того, как поступит керосин – пятнадцать полетов. Расчет простой. Распределение сложное.

До конца года надо дать слетать Медунову, совсем засиделся старший лейтенант. Сопит, глаза несчастные, но молчит. А тут хотя бы духом воспрянет.

У Орлова класса пока нет. У остальных старших лейтенантов устойчивый и, похоже, уже до пенсии третий. Они это понимают. Утешаются тем, что летают раза два в месяц. О росте мастерства и разговора нет. А вот о безопасности этих единичных, сплошь на нервах и предельном напряжении полетов командир эскадрильи обязан помнить постоянно. И первым, случись что, отвечать…

У Янкина перерыв затянулся до предельного срока, не слетает на боевом сейчас, придется давать контрольные на спарке, а она на весь полк единственная. У второй окончательно вышел ресурс по двигателю и надежда только на то, что техники подберут пригодный от сданных на хранение МиГов.

Звездину и Анину, кровь из носа, а надо слетать на полигон. Треневу – два контрольных в зону, один на полигон – вводить в строй и заменять Шишова. Вот на кого керосин жаль, не в коня корм… Но пока капитан Шишов числится летчиком, в ответе за него командир, хотя выпускать его в небо ох! как не хочется, даже страшно. Разве что в зону на простой пилотаж и по маршруту, пока окончательно летную форму не потерял. А может, и терять уже нечего?

Старший лейтенант Ольхов в Чите, в окружном госпитале проходит врачебно-летную комиссию. Подошел срок. Но, судя по тому, с каким безмятежным настроением он уезжал, нетрудно догадаться, что решил старлей закончить свою так и не состоявшуюся летную карьеру. Раньше на ВЛК ехали с трепетом и тайной мольбой: только бы не списали из-за какой-нибудь внезапно объявившейся болячки, вроде гастрита, или, не дай Бог, язвы на нервной почве. Полет – это затянувшийся стресс для организма. Когда эмоции положительные – прилив сил и здоровье. Когда полет не складывается, когда глаза и руки не успевают, и мысль отстает от того, что выполняет машина, тогда сгорает все внутри, и душа поистине уходит в пятки… Но Боже упаси в этот момент позволить страху, загнанному в самые дальние и крохотные уголки души, хотя бы ненадолго вылезти наружу. Тогда тебе “крышка”… Не иносказательная, а реальная крышка гроба. С венком.

Да, еще Кедров… Он, правда, особого желания летать не проявляет, но подтвердить первый класс должен. Уваров не так давно уже отстрелялся на полигоне отлично. Остался еще полет. Кому важнее? Орлову, потому что ему надо выполнить пять полетов на упражнения по нормативам и можно посылать документы на третий класс. Зачеты он сдал давно, и на тренажере отлетал сверх положенного. Или добавить Медунову. В первом полете без дрожи в коленках не обойтись, но уже во втором душа распахнется… Лишь бы из дивизии не нагрянул инспектор, тогда все расчеты полетят к черту…

Думать о полетах “на себя” – строжайший запрет. Напортачил на полигоне, теперь терпи, хотя подчиненным в глаза смотреть до сих пор стыдно…

Лейтенантская троица опять остается не у дел. В этом году им вообще не светило. Дай Бог, провезти в начале будущего, когда керосин по новому отсчету пойдет. И опять морока – кого-то одного тянуть до вылета на боевом и дальше, или всем распределить понемногу, в утешение, но без толку?

Демин встал, потянулся, напрягая расслабленные мускулы. За окном было уже пасмурно, твердые снежинки бились в стекло, как белая мошкара.

Он задернул занавеску и зажег настольную лампу. Железный абажур очертил светящееся пятно, в котором белел черновик Плановой таблицы, где значились фамилии счастливчиков.

“Ну и времена пошли, – невольно с тоской подумал Демин, – обязательное дело почитаем за счастье – дожили… Хотя полеты всегда счастье, их никогда не бывает много, даже если у тебя по четыре заправки в смену, как бывало раньше. Даже когда не просыхает от пота комбинезон, и два килограмма собственного веса за день как не бывало. Вечером валишься на кровать без сил и мыслей. Но проходят сутки, и снова тело требует перегрузок, нервы – напряжения, мозг – работы, а душа – свободы, необъятного простора и радости преодоления…

Из Главкомата пришел приказ на будущий год активнее летать ночью. Это больше первой эскадрильи касается. А для моих надо бы заострить внимание на слетанности парами. Командир полка, похоже, того же мнения, значит, свое решение мне отстоять будет проще. О слетанности звеном и мечтать не смей… Эскадрильей – даже думать смешно… до слез. Самолетов не хватит. Летно-тактические учения… Когда их проводили, хотя бы по упрощенной схеме? Другое дело – раньше…

Стоп! Это закрытая тема. Она ничего не дает, кроме хандры и ноющей боли в сердце. Как после похорон близкого человека: суть трагедии уже осмыслена, мозг смирился перед невозвратностью утраты, а душа тоскует, и не знаешь, как дальше жить”.

Демин нарочито старательно расписал полеты на пять Плановых таблиц – на каждую летную смену в отдельности. Три заполненные клеточки сиротливо выделялись на белом листе. Ту “плановичку”, что на послезавтра, надо отнести подполковнику Лапину. Заместитель командира по летной подготовке объединит ее с более щедрой “плановичкой” первой эскадрильи, где сосредоточен костяк полка – летчики первого и второго класса.

У майора Кудрина дела идут немногим лучше. Не всем летчикам удается подтвердить класс, хотя относительная боеготовность полка держится на первой эскадрильи. Но через два-три года уйдут “старики”, а они уже постепенно списываются, кого медицина “подловила”, кто сам решил подать в отставку – выслуга лет есть, летная пенсия обеспечена. И только небо еще пока держит… А кто будет учить “желторотиков”? Кто передаст младшим таинство летного мастерства, которое ни в одной инструкции по производству полетов никогда не опишешь?…И образуется провал, в котором не один десяток парней погибнет… Какой труд надо приложить, сколько пройдет времени, пока не почувствуют себя молодые в небе уверенно, пока не отточится, не отшлифуется техника пилотирования летчика и не закалится характер воздушного бойца…

Можно ли было предположить такое в конце восьмидесятых, когда он, Демин, окончил училище, когда истребительно-бомбардировочная и вся военная авиация была в расцвете своего могущества и славы?

По ту, дальнюю сторону временного рубежа все, что касалось авиации, было Демину предельно ясно, логично, как-то убедительно-выпукло. Потом все оказалось в тумане – зыбко и сомнительно. Туман, сгущаясь, становился непробиваемой тучей. Она здесь, сейчас, а то, что впереди, дальше и потом скрывается в кромешной тьме.

На мгновение Демину показалось, что он ощущает все это каким-то странным внутренним видением. Он даже тряхнул головой, заподозрив себя в минутной послеобеденной дреме. Да нет, мысли были четкими и назойливыми, от них не избавишься просто волевым запретом. Ну что же, Демин, валяй, позволь себе чуток пораскинуть бесконтрольно мозгами…

Как же все это так получилось?…В начале девяностых, когда выводили войска из Прибалтики и Германии, когда скопление людей и техники напоминало возвращение в отчий дом родственников-погорельцев, тогда еще можно было укрепить армию, тем более строевую авиацию. Укомплектовать полки самыми опытными и преданными летному делу людьми. Отобрать все ценное, нужное для полетов и ведения аэродромного хозяйства. Списанные самолеты продать как сырье, полученные средства направить целиком на нужды авиации. Возможно, так и планировалось… Но, как всегда, на пожар сбегаются мародеры. Все, что вынесено из дома и, казалось бы, спасено, исчезает в их бездонных мешках и карманах…

Тогда была еще мощная авиационная промышленность, испытательные институты с летными центрами, сотни боевых полков и десятки летных училищ… Незачем задавать бессмысленный, мучительный вопрос: “Где это сейчас?” Тогда все, что творили со страной политики, казалось чудовищной, но временной ошибкой. Заблуждением не долгим, исправимым, стоит только кому-то взяться за ум… Спаситель не появился, за ум никто не взялся. Страна сначала умирала под звуки “Лебединого озера”, потом отцы Отечества и самозванцы пытались, кто реанимировать ее, кто развалить окончательно, согласно наставлениям заморских “мудрецов”, не забывая мимоходом решать собственные шкурные интересы.

“Мой внутренний “светофор”, регулирующий крамольные мысли, слишком легко перемигнулся с запрещающего красного на предупреждающий желтый, и теперь окончательно загорелся зеленым, давая размышлениям свободный ход, – с тревогой подумал Демин. – Бесполезные думы опять начнут сминать и мучить душу, мозг будет задавать риторические вопросы непонятно кому и зачем.

Можно сколько угодно вспоминать, сопоставлять и гадать, что было бы, если бы… Теперь это дело историков – разбираться кто, когда, какие совершил ошибки? Оценивать последствия их. Определять, где недальновидность была, где ротозейство, а где бездарность выскочек? Где себялюбивый расчет, где преступная халатность, а где и преднамеренное предательство…

К чему сейчас бессильно сжимать кулаки? Время для драки ушло. Время суда еще не наступило. Страну превратили в истоптанное, загаженное поле, где когда-то выращивали хлеба, хотя и вперемежку с сорняками и ядовитыми травами… Стоял пусть неказистый, но крепкий дом дедов и прадедов. И грех сейчас разбирать его до основания по кирпичикам с целью построить дворец чуждой архитектуры, где придется иноземные песни петь, в странные игры играть, в чужие одежды рядиться.

Теперь хоть плечами подпирай родные стены, чтобы не рухнул окончательно отчий дом. Хоть голыми руками очищай, вспахивай и засеивай священными семенами оставшуюся часть былого бескрайнего поля, превращенного в проезжий тракт. И как защитить, сохранить тот клочок земли, где смогут вырасти, заколоситься всходы будущего Авиации?..

“Твой участок поля – эскадрилья. Вот и паши на нее, вытягивай ростки новых всходов – своих недоученных лейтенантов, умудрись в это тяжкое время поставить их на крыло”, – Демину казалось, что он улавливает даже легкую, добрую иронию в голосе отца. Видит его глаза с прищуром, твердые губы и ямочку на подбородке.

… Сквозь тонкую переборку слышны голоса летчиков, скрип стульев, хлопанье двери, иногда смех. Это капитан Шишов забавляет всех анекдотами, которые только для мужских ушей. Ему по остроумию наступает на пятки Шурка Лузгин, с более тонкой, колоритной и общедоступной программой.

Когда все запланированные занятия проведены и у старших командиров не хватает фантазии загрузить летчиков до окончания рабочего дня, приходится самим изобретать себе забавы. Шахматно-шашечные баталии, хитроумные нарды сейчас единственная утеха и повод для выхода эмоций.

Шум не отвлекал, он даже помогал сосредоточиться, создавая живой фон и незаметно выравнивая настроение. Возникало своеобразное ощущение душевного уюта и что-то вроде чувства крыла, как в хорошо слетанной паре, когда знаешь, что ведомый слепо верит тебе – ведущему, твоим разумным действиям с учетом его безопасности.

Внезапная тишина словно ударила по ушам, как если бы разом прервался шум водопада. Демин насторожился, показалось даже, что в соседней комнате никого нет – испарились. Не задремал же он в конце-то концов… О чем шел разговор, который, не отслеживаясь специально, все же откладывался в памяти?

Сердито о чем-то рассуждал Станислав Янкин, ему противоречил Егор Тренев. Потом прозвучало: “Хочется взять автомат и…” – это сказал Олег Анин. Тогда и наступила мертвая тишина. Впрочем, тишины уже не было.

– За чем дело встало? У тебя же ракеты есть… – в голосе Янкина явная издевка. – Только при твоем нынешнем мастерстве – мазанешь…

– За такие мысли раньше – к стенке, – задохнулся в тихом вскрике Миша Медунов. Ему с мрачным ехидством возразил Виктор Шишов:

– Извиняюсь, но у нас демократия, свобода слова и мыслей… И действий для тех, кто нахрапистее и шустрее. Тебя, Михаил Топтыгин, это не касается.

– В армии нет свободы слова и выбора. Есть приказ. Генералам виднее… – не совсем уверенно начал было Тренев, но его перебил Анин не своим, высоким и сдавленным голосом, как будто удерживаясь, чтобы не сорваться на крик:

– Генералы просрали армию… Авиацию – это уж точно…

– А зачем нам армия? – вкрадчиво и зло заметил Шишов. – Вокруг нас одни друзья, партнеры по бизнесу и советчики двуличные… Сплошь миролюбивые, добренькие страны. Особенно Штаты… Были им бельмом в глазу, теперь бельмо сняли вместе с глазом. С их старанием и по собственной дури… А дураков не сеют у нас и не пашут – так родятся и за умников слывут…

– Хватит, парни, далеко зашли… Это слишком болезненная тема, – попытался прервать тяжелый разговор Валера Орлов. В голосе его сквозило беспокойство. – Возможно, мы слишком мало знаем, а потому не стоит…

– Нет, погоди, я хочу понять, куда бы ты, Олег, своей ракетой долбанул? – ровным, натянутым, как струна голосом спросил Янкин. – В Кремль или Верховный Совет? Может, в дачу немощного, пьющего президента? А дальше что? Спикировал бы в землю сам, потому что до границы горючки не хватит…

– Если выступит армия, тогда – гражданская война… Вы сдурели, что ли, ребята? Эта не для трепа тема… – в тихом вскрике задохнулся Орлов.

– Никуда я не полечу, ясно, – подавленно огрызнулся Анин. – И за границу деру не дам. Здесь на свет родился, созрел, испекся, и помирать на Родине буду. Потому что нет места краше, чем плесы Волжские. Вот скоро уволюсь к черту из армии и двину туда лещей ловить… Только зачем тогда в небо рвался, лучше бы уж на сухогрузе каком-нибудь, по волнам… Обидно сознавать, что по большому счету мы никому не нужны. Что нас так подло кинули… Предали…, – Анин замолчал, и снова повисла тишина.

– Гражданская война – это трагедия, – с тоской проговорил Тренев. – Бедные на богатых или наоборот под лозунгами демократии или другими… Всякой сволочи на забаву и обогащение… Все это мы уже проходили, и снова – мордой о стол… Нет, это не путь… Понять бы до конца, кому это нужно?

– Как говорят детективы: “Хочешь раскрыть преступление, пойми, кому это выгодно”, – снова подал голос Шишов. – А выгодно всем, кроме россиян, которые еще совестью живут, на чужой беде не жируют и доллару не молятся.

– Зачем государству армию ослаблять? Авиацию хоронить?…Училища закрывают. Знаменитую Качу, я ее окончил – в расход!.. – с тоской сказал Медунов. И в тон ему – Орлов по-детски растерянно и пылко:

– Так дальше жить нельзя… Надо что-то делать… Делать! Но что?..

Ему никто не ответил. Крутить по новому кругу тему, измотавшую всех, сил не было и не хотелось. Сколько не сотрясай риторическими вопросами воздух, ни одна песчинка с горы навалившихся бед не сдвинется.

Демин сидел не шевелясь. Надо было выйти и что-то сказать парням, которых, казалось, знал, как облупленных, и только сейчас понял, если не до конца, то на шажок глубже. Хотя понять летчика можно, наверное, только слетав с ним парой на реальный воздушный бой или хотя бы в сложном, аварийном полете на спарке.

Что он, командир, может сказать им, когда сам ни в чем до сих пор не разобрался? Они честнее, смелее, они выплеснули спонтанно то, о чем он сам не позволял себе так обнажено думать… Но стоит начать сейчас вкапываться в суть, и появятся сотни “почему?”, на которые нет ответа. Или они слишком мрачны и тоже ведут в тупик? А потому поиск бессмыслен…

Надо иметь конкретную цель, знать очередность четких действий, как на полигоне, где все реально, ясно и зависит от мастерства и выдержки… Но если поле боя растянуто на всю страну, а цель не определенна и размыта, если понятия “свой – чужой” переместились, замаскировались, трансформировались непонятными действиями, извращенным сознанием богачей и правителей?..

“Летчикам необходим был этот разговор, – думал Демин, – иначе негативная энергия могла пойти в иное русло. Или замкнулись бы парни в своем внутреннем протесте совсем. А это все равно, что у парового котла перекрыть регулирующий давление клапан… Если держать все мысли и чувства постоянно в себе, психом станешь, либо пришибешь кого-нибудь ненароком… Или… Спокойнее, когда подопечные на виду и с душами, вывернутыми как карманы”.

Демин застегнул китель, прихватил журналы, черновик Плановой таблицы и вышел в соседнюю комнату.

– Товарищи офицеры… – капитан Шишов встал первым, все остальные поднялись вяло, задвигали стульями, тесно стоящими возле стола с забытой шахматной доской и строем фигурок неоконченной партии.

– Почитайте на досуге, – Демин выложил стопку журналов на стол. Движение получилось резким, и журналы заскользили, рассыпались веером. Взгляды всех устремились к пестрому глянцу обложек, крылатых и праздничных, чем-то напоминающих иллюстрации к новогодней сказке.

Орлов протянул, было руку к журналам, но Демин остановил его:

– Потом… Сейчас хочу познакомить вас с полетами на ближайшее время, – и положил поверх журналов “плановичку”.

Взгляды летчиков прильнули к ней, лица посветлели. Из дальнего угла комнаты выбрались лейтенанты. Чувствуя себя младшими и как бы не равноправными еще, они не принимали участие в споре, но взволнованные лица их выдавали недавнее смятение и внезапно появившуюся робкую надежду.

Вопрошающие взгляды серых, карих и синих глаз. Нет, ребята, пока ничего не ждите. Все – на будущий год…

Демин опустил ресницы, избегая синих глаз Сергея Бакланова. Он всегда был против любимчиков, а к тем, кому симпатизировал, относился строже, чем к остальным. Но сейчас испытывал чувство вины и почти отцовскую нежность.

Дождавшись, когда все расселись по местам, Демин дал краткий расчет выделенного им горючего и свои соображения по поводу его распределения. Он никогда не посвящал подчиненных в свои планы, не обосновывал решения, хотя прислушивался к просьбам летчиков и советам старших командиров. Но всегда делал по-своему. Однако сегодня был случай особый. И, заканчивая импровизированный разбор еще не осуществившихся полетов, заметил:

– Это в небе, где дефицит времени, решения надо принимать и действовать незамедлительно. А на земле, когда не знаешь, как поступить и понимаешь, что от тебя ничего не зависит, надо без истерик и глупостей, достойно смутное время переждать… Особо унывать причин нет. Будем жить надеждой на разумное будущее, придерживаясь мудрости: “Господь терпел и нам велел”.

Раньше Демина раздражало своим призывом к покорности это расхожее библейское наставление. Сейчас как никогда он понимал: за внешним смирением должна стоять Надежда. Терпеть, не сдаваясь внутренне, терпеть, чтобы окрепнуть, набраться сил. Терпеть, чтобы потом возликовала победа…

Он думал, что летчики поймут его. Но, уходя и закрывая в свою комнату дверь, услышал, как Анин сказал кому-то:

– Похоже, совсем плохи наши дела, если командир Господа Бога вспомнил.

– А я надеюсь… – резко возразил Орлов. – Без надежды лучше не жить…

… На ужин дали омлет с колбасой и сдобную булочку. Омлет Демин съел с удовольствием, а булочку завернул в бумажную салфетку и положил в карман. Она не жирная и китель не испортит. Последнее время Лара часто жаловалась на живот, и хотя жена считала, что это что-то инфекционное, был уверен – от плохого питания.

Он думал об этом всю дорогу домой, пока не поймал себя на мысли, что его уже меньше волнуют дела службы. Далеко не так, как раньше, когда даже дома, ложась спать, размышлял о полетах, об эскадрильи. Вспоминал разговоры, переживал, когда что-то не получалось, строил планы на будущее… Но когда будущее в тумане, любые планы – абсурд.

Почти у подъезда его нагнал майор Кудрин. Он начал издалека и говорил о том, что не стыкуется у него в “плановичке”. Пошутил:

– Это как у экономистов: дебет не сходится с наличными, придется брать в кредит.

– Если ты насчет полетов клинья подбиваешь, то имей совесть. Я лейтенантам ни одного инструкторского сейчас дать не могу. А остальным – чтобы только летать не разучились.

– Я же не спарку у тебя прошу… Дай полетик на боевом, для меня лично. На тот год два отдам, в том числе спарку для утешения твоих лейтенантов.

Демин подумал о Медунове, у которого придется забрать один полет. Но зато потом будет спарка… И печально вздохнул:

– Ладно, один бери, только в первую же смену после Нового года – два…

– В ближайшие, но по одному… Спарку первой, – Кудрин хлопнул Демина по плечу. – Выручил, дружище, век не забуду.

– Да уж не забудь… – насторожился Демин, но майор уже свернул по дорожке к соседнему подъезду. Ох, не прост человек… Демин не раз наблюдал, как эффектно Кудрин ставил на совещании у командира толковые задачи и под благовидным предлогом заставлял решать других. И сейчас хитрит что-то…

На душе стало окончательно скверно. Идти с таким настроением домой означало опять поссориться с женой. Как всегда из-за ничего и не серьезно, но выматывая друг друга, она – мелочными упреками, он – молчанием.

Все кончалось ее слезами, его поцелуем и обоюдными обещаниями не ссориться из-за пустяков. Когда песчинка становится камнем преткновения, кто-то должен быть мудрым и снисходительным. Раньше это у них получалось поочередно, не сговариваясь. Просто чувствовали, кому хуже в данный момент, и отдавали тепло, те светлые энергии жалости, заботы и нежности, что в целом составляют любовь. Сейчас все чувства подменились сосредоточенной заботой о том, как выжить в небе и на земле. Как выстоять достойно.

Демин открыл дверь ключом, но свет зажечь не успел. С воплем “Папа плишел!” Лара выскочила из кухни. Он подхватил ее на руки. От ее головы, закутанной в шарф, пахло камфорным маслом и чем-то таким трогательно детским, что внезапно увлажнились глаза.

– А ко мне доктол Айболит плиходил! – радостно сообщила Лара. – И ушко больше болеть не будет.

– Ты насчет электричества что-нибудь узнал? Опять днем отключали, – спросила Алена, как только он вошел в кухню. – Конечно, забыл. Вы все, доблестные командиры о нас забываете, потому что ничего, кроме… – она хотела сказать “полетов”, но вовремя поняла, что это будет удар ниже пояса.

Демин вытащил из кармана булочку и шоколадку. Алена с укором взглянула на него, но он твердо проговорил:

– Это Ларисе, – и, заметив Димку, остановившегося в дверях, сказал: – Там в кармане куртки трубочкой журнал свернут. Почитай, есть кое-что интересное.

– Спасибо, – Димка отвел взгляд от стола. – Только нам по внеклассной читалке столько всего задали… Но я посмотрю, будь спок.

– Где там твои непробиваемы задачки? Сейчас переоденусь, умоюсь, и будем их атаковать, – Демин пошел в ванную.

– А у нас до сих пор воды нет! – крикнула вдогонку Алена. – Ту, что запасали, израсходовали, только в чайнике осталась. Если надо, возьми…

– Мишка говорит, что мотор на водокачке от перепадов напряжения сгорел, – деловито пояснил Димка.

Демин только выругался про себя.

Глава 3. Заботы земные

– Ди-им-ка-а!.. Де-ми-ин!.. – пронзительный голос Мишки Васечкина пробился сквозь заклеенные двери балкона и привычную скороговорку телеведущей, которая печально сообщала об очередной болезни президента.

Зная настырную натуру друга, Димка отбросил книжку о мореплавателях и, стараясь не грохнуть горшок с цветком, залез на подоконник, ежась в предчувствии холода, открыл форточку:

– Сей-час… Жди-и!

– Куда собрался? – простуженным голосом крикнула из спальни мама. – Холодина, а у тебя горло болело. С Ларой надо посидеть, я в магазин наведаюсь.

– Я скоро… У Мишки буду. В магазин гляну, чес-слово… А с Ларкой сама сиди, – Димка нахлобучил шапку, накинул на плечи старую, еще дедову куртку на собачьем, как уверяет Мишка, меху, схватил рукавицы и последние слова прокричал уже на лестничной площадке в надежде, что мама их не услышит.

На улице было ослепительно солнечно, морозно и безлюдно как всегда.

– Сначала в маг заскочим, я обещал. Потом – к тебе… – Димка глянул на раскрасневшееся от холодного ветра лицо Мишки и стал торопливо застегивать пуговицы, пришитые вдоль сломавшейся “молнии”.

Длинный мех на воротнике куртки щекотал шею, но не кололся. И вовсе он не собачий, а волчий. Собак Димка любил и одна только мысль о том, что их убивают ради того, чтобы шить унты и куртки, приводила в негодование. Но куртка была хотя и большой, однако уютной, невероятно теплой и расставаться с ней даже из солидарности с четвероногими друзьями не хотелось. Тем более что подарили куртку деду полярники, когда он летал на Севере. А дед, узнав, что сына переводят в Забайкалье, отдал ему. Но у отца была своя форменная дубленка, и, провисев в кладовке почти без дела года три, дождавшись, когда Димка подрастет и раздастся в плечах, куртка перешла по наследству к внуку. За одно и унты, которые слетают с ног, даже если одеть с шерстяными носками.

– Чего в магазин-то ходить? Только дразниться… – вздохнул Мишка, но когда Димка, шаркая унтами по тонкому слою снега, сбившемуся у обочины, зашагал в сторону продмага, поплелся за ним.

Улица с символическим названием “Проспект Авиаторов” была самой длинной в авиагородке, где насчитывалось десятка два жилых и общественных зданий когда-то сливочно-розового цвета, а теперь в серых, словно камуфляжных разводах. Одним концом улица упиралась в котельную с черно-белой трубой. Невдалеке высилась водонапорная башня, окрашенная тоже в клеточку, что требовалось для безопасности полетов. На переднем плане красовался Гарнизонный офицерский клуб. Широкая лестница в пять ступенек. Козырек над массивными дубовыми дверями подпирают стройные, порядком облупившиеся колонны.

По другую сторону образовавшейся площади – двухэтажная школа с просторными классами, широкими коридорами и высоченным спортивным залом. Все казалось таким большим, быть может, потому, что училось в школе последнее время с первого по одиннадцатый класс всего сорок пять мальчишек и девчонок, считая дошколят. Их стали принимать в “подготовишку” после того, как закрылся детский садик из-за каких-то фиктивных смет, как уверяла мама, и уплывших непонятно куда денег. Она только-только, с большим трудом устроилась туда нянечкой, потому что больше работать было негде, а тут и Лара была бы наверняка сыта, под материнским присмотром, и зарплата, хоть мизерная, но далеко не лишняя. Однако радоваться пришлось недолго…

В центре небольшой площади возносился на полусогнутой стеле истребитель-бомбардировщик Су-7, от копоти и ржавчины превратившийся из серебристого в желтовато-серый. Каждый год ко Дню авиации его собираются покрыть серебрянкой, но то ли краски нет, то ли руки не доходят. А может, просто перестали замечать.

Второго конца у застроенной пятиэтажными ДОСами улицы не было, потому что она превращалась в неширокое шоссе. Шоссе стекало в сторону летного поля и вливалось в него как река в море без берегов. Время от времени по его глади, то взлетая с отдаленным ревом, то почти бесшумно садясь, скользили пестрые самолеты, чем-то напоминающие Димке странных морских птиц. Хотя ни таких птиц, ни самого моря он не видел ни разу. Там, где он жил раньше, в Германии, была сказочно красивая река, белые чайки и белые пароходики, тенистые деревья в садах и скверах возле высоких зданий, и двухэтажные коттеджи на окраине города, увитые цветами и кружевом зелени.

А здесь за спинами голых, однообразных, как коробки из-под обуви, домов офицерского состава ютились избы местных жителей, тоже заселенные военными. Теми, кому в больших домах места не хватило, потому что куда же деться пенсионерам, отслужившим свой летный стаж, если по всей России их никто нигде не ждет и приютить не собирается…

В той, сказочной жизни Димкиного детства всегда, даже зимой казалось тепло, и кушать можно было сколько угодно, чего захочешь. И отец был веселым, разговорчивым, а мама красивой, всегда нарядной, а не замуфтаной, как сейчас, в теплый халат и кофту-самовязку… Каким недобрым ветром занесло семью в эту “несусветную глушь”, как любила выражаться соседка по лестничной площадке Наталия Львовна, Димка понять не мог, и тайно ненавидел короткое, как удар молотком по пальцу, слово “приказ”, которому беспрекословно должны подчиняться все военные. Димка еще не решил, кем будет, когда вырастет, но то, что не военным – это “железно”.

Мишка, напротив, твердо знает, что станет военным и только летчиком, а не как отец – вечный технарь, но непременно в транспортной авиации, потому что… Мишка может долго перечислять преимущества жизни и работы транспортников перед истребителями и бомберами, особенно сейчас и в недалеком будущем. Он всего на год старше Димки, но знает про всех и про все, что происходит в гарнизоне, и любит рассуждать о том, как здорово было здесь раньше, лет восемь тому назад, как гудело небо от непрекращающихся полетов, как людно и весело жил городок, и почему сейчас так круто все изменилось.

Поглощенный какими-то своими секретными делами, Мишка учился плохо. Благодаря этому, отстав на год, он оказался в седьмом классе с Димкой. С того момента, как они уселись на одну парту на “Камчатке” в почти пустом классе, жизнь Димки обрела новый смысл.

Мишка – выдумщик и проныра, как говорят о нем взрослые. Но взрослые постоянно говорят чушь или нравоучения, на то и другое внимания обращать не надо, хотя и в споры вступать смысла нет – себе же обойдется дороже. Так думает Мишка, и Димка с ним совершенно согласен, а потому подчиняется охотно. Но только ему и никому больше, потому что Мишка знает то, о чем даже не догадываются другие мальчишки, и по “чуть-чуть” подогревая любопытство, откровенничает с другом, ревниво оберегая Димку от его бывших товарищей. Тайна хороша, когда она только на двоих. На одного – это скучно, а на троих – это уже не тайна.

Магазин, объединивший под одной крышей бывшие промторг, продмаг, военторг и называемый теперь супермаркет “Авион”, сиял новым крыльцом из плит отполированной мраморной крошки. Двери сделаны, наверное, из брони, окна затейливо завили железные решетки. Большой зал, получившийся после сноса внутренних перегородок, облицован кафельной плиткой, как в санузлах жилых домов, давно не видавших ремонта. Под потолком сияют светильники, явно авиационного происхождения, пол из листов нержавейки, а прилавки…

На прилавки лучше не смотреть, потому что за выпуклым стеклом томятся копченые колбасы, от запаха которых набегает слюна, сыр с янтарной и красной кожицей, благородная соленая рыба. Но цены!..На конфеты и сухие ореховые торты тоже желательно не заглядываться. А вот на платья, коротенькие и до пола, на куртки разных фасонов и сногсшибательную обувку, расположившуюся во второй половине торгового зала, смотри, сколько хочешь, только руками не трогай.

“Когда папа получит зарплату, куплю тебе с Ларой по большой шоколадке”, – эту фразу мама произносит уже три месяца подряд – на такой срок задержали выплату денежного довольствия военнослужащим. А так как в городке проживают в основном они, да пенсионеры, то не понятно, кому предназначены аппетитные яства, шикарные наряды? И как еще не разорился явно терпящий убытки хозяин “Авиона”…

Муки и круп, какие мама брала в последнее время, пока не завезли. В овощном отделе, стыдливо прячась за полки с банками огурцов, дорогим зеленым горошком и томатами загнивала в открытых ящиках свекла, завезенная вместо обещанной картошки и капусты. Но от свекольных котлет, борща без мяса и винегрета у Димки уже судорогой сводило живот, от одного вида грязно-бордовых корнеплодов и неприятного запаха тянуло на рвоту.

Он поспешил сбежать из безлюдного супермаркета на такую же безлюдную улицу с чахлыми прутиками деревьев, которые никак не могли прижиться, хотя их привозили из сопок и сажали каждую весну – единственное время года, когда появлялась сочная зелень, и степь местами покрывалась ковром алых тюльпанов. Еще раньше, когда солнце только начинало топить неглубокий снег, зацветал багульник. Розово-лиловые облака окутывали склоны сопок, и это было так красиво, что Димка, увидев впервые, подумал: “Наверное, ради этого не сказочного волшебства и селятся здесь люди”. После багульника и тюльпанов наступала пора одуванчиков. Солнечное сияние их разливалось по городку, по летному полю и всей степи, потом его сменяла летучая седина.

Позже начиналась сухая жара, степь меркла, трава становилась упруго-жесткой. Но стоило пролиться нечастым, однако обильным дождям, как появлялись шампиньоны, луговые маслята и мелкие “зеленушки”. Грибы росли за территорией гарнизона, на пустырях и даже в городке на газонах. Их заготовляли на зиму – сушили, солили, мариновали все, кому не лень. А ближе к сопкам, там, где растет кустарник, трава приобретала голубоватый оттенок от ягод голубики – земля-труженица спешила одарить каждого тем, что была в силах родить в скупо отведенное ей время. И потому здесь обитали зайцы, на которых охотились лисы, а волки преследовали кабанов – степь жила.

Мишкина семья выходила и выезжала на сборы грибов, ягод, иногда к ближней речке на рыбалку всем составом в шесть душ, включая по выходным дням главу семейства. В будни Васечкин-старший допоздна пропадал на аэродроме, а вернувшись домой, в меру выпивал, расслабляясь. И тетя Клава не сердилась, только заставляла его сытно есть.

Димка, прихватив корзинку или полиэтиленовое ведерко, присоединялся к походам шумного семейства, втайне завидуя Мишке. Отец, хотя летал последнее время редко, свободен был лишь в выходные дни. Но дома всегда хватало дел: то что-нибудь прибить, то заделать щели в рассохшихся рамах окон, то починить электроплиту, которая часто перегорала. Не приглашать же мастера, которому надо платить… На поделки, которыми отец увлекался раньше – самолетики, зверушки, человечки из коры и дерева, времени уже не хватало. Да и материала в степи подходящего не было, а может быть – желания?

Мама нянчилась с постоянно болеющей Ларой, сама прихварывала, жаловалась на климат, на инфекции, распространяющиеся с чудовищной быстротой. Но Димке казалось, что обе заражаются друг от друга обыкновенной хандрой. Он старался вытащить женщин на природу, но мама соглашалась сдвинуться с места лишь тогда, когда на приятное мероприятие выделяли автобус. Однако в последнее время бензина не хватало даже на служебные поездки, а потому особо активные отправлялись в ближайший лес километров за сто на пригородном дизель-электропоезде.

“Вся надежда на сына-кормильца”, – любила подчеркнуть мама, угощая нечастых гостей местными дарами, которые умела приготовить не хуже других.

Но когда еще будет весна, тем более – лето!

… Мишка появился на ступеньках супермаркета значительно позже друга. В руке – пакетик с чипсами. Он бережно вытаскивал прозрачные лепестки картофеля, аккуратно клал в рот и с хрустом, от которого у Димки сводило скулы, жевал.

– Чего умотал, погрелись бы… На жратву, да шмотки смотреть кайфово. – Заметив, как старательно отворачивается от его жующего рта Димка, великодушно протянул другу полупустой пакетик. – Там осталось немного…

– Спасибо. Я сыт… А деньги откуда? Сам говорил, что уже ни копейки нет. – Димка все же вытряхнул из пакетика маслянистые крошки себе в рот.

– Оттуда, откуда надо… Я тебе в прошлый раз предлагал. А ты: “Папу спрошу, маму…” Кто ж разрешит? А так и себе в кайф, и своим подмога. Сегодня-то хоть пойдешь?

– Может, и пойду… – Димка понимал, что когда-нибудь придется сдаться, и невольно оттягивал этот день. – Только сначала – к тебе домой… Матери позвонить надо.

Мишка жил в небольшом, обстроенном клетушками, сараюшками и загончиками, собственном доме. Дом был почти не виден за живописным забором из разнообразных деталей самолетного планера и фюзеляжа. Самые длинные были врыты в землю, те, что пошире, скреплены друг с другом и с теми, что служили как столбы. Верхняя кромка изгороди торчала угрожающе острыми краями, надежно защищая от жуликов. В калитку был врезан внутренний замок. Мишка отомкнул его ключом и провел друга мимо хрюкающего загона и клетью с курами, укутанной сверху самолетным чехлом.

В доме было солнечно и тепло от большой печи, и хотя топили ее углем, все вокруг сияло чистотой. Широкие подоконники в комнате именуемой гостиной были заставлены не горшками с цветами, а ящиками с зеленым стрельчатым луком, кудрявой петрушкой и душистым укропом. За большим столом сидели братья-близняшки. Они что-то вырезали из цветной бумаги, видимо учительница по труду задала первоклашкам складные фигурки – оригами. Маленькая Ксюша, завидев брата, замахала руками и едва не вывалилась за решетчатый борт кровати. Мишка подхватил ее, подкинул вверх, а когда она засмеялась, чмокнул в щеку и посадил обратно. Подсунул близняшкам по Чупа-Чупсу, подождал, когда они развернут бумажки и, хоронясь от матери, засунул улики себе в карман.

Процедура эта повторялась не единожды, и тетя Клава, что-то заподозрив, каждый раз входила в комнату, сверлила взглядом Мишку, но при Димке сына не ругала. Она была широколицей и объемистой, не то, что стройная Димкина мама, – ту ветром снесет, если он посильнее подует, как любит шутить соседка Наталия Львовна.

– Чего шибошитесь? – у тети Клавы и голос подстать фигуре. – А, это ты, Дима… Отец сегодня летает? Рад, поди… Это моему Петруше, как полеты, мороки больше. Да все на ветру, да в стужу… Радикулит уже нажил…

– Димке позвонить надо, – Мишка привык к материнским причитаниям, не слишком с ней церемонится, считая себя в отсутствие отца главным в доме.

– Звони, раз надо, – улыбнувшись, тетя Клава выплыла в кухню, где у нее стояла электроплита, и постоянно что-то варилось. Мишка вышел в сени.

Димка не спеша набрал номер. Когда мама ответила, доложил о состоянии дел в супермаркете, вернее, отсутствие таковых, и пообещал, что на этот раз вернется домой засветло.

В доме у Васечкиных было расслабляюще уютно, а потому, скинув куртку, Димка присел рядом с Петей и Павликом и начал помогать близняшкам складывать бумажный кораблик. Но вскоре появился Мишка. Он переоделся в старую отцовскую куртку, засаленную, с облезлым воротником, но еще достаточно теплую. На плече его висела противогазная сумка, где хранился слесарный инструмент, позаимствованный у отца скорее всего без его ведома.

На улице было по-прежнему солнечно, ветрено и морозно, но Димке показалось, что потеплело. Или стало жарко от одной только мысли о том, куда они идут? Он давно знал, чем занимается Мишка, догадывался, откуда у него деньги, но ни о чем детально не расспрашивал, понимая, что, узнав все подробно, станет как бы соучастником. А за это…

– Ничего за это не будет, – Мишке не сложно понять направление мыслей друга. – Знаешь, сколько взрослых там ошивается? И какие барыши гребут… Мне бы напрямую на заказчиков из Читы выйти, а то Фомич – жмот, за лишний рубль удавится.

Димка не спросил, кто такой Фомич. Надо будет, Мишка сам скажет. И знакомиться, а тем более иметь какие-то дела непонятно с кем, он не собирался. Немного поколебавшись, решил, что и на сей раз проводит друга как всегда до запретной черты, которую мысленно определил себе в тот первый раз, когда Мишка доверил ему свою тайну. А Димка влезать в нее до конца не захотел.

Хотя деньги… деньги были очень нужны. Он видел, как радовалась мама, когда дед присылал отцу денежный перевод. Она сразу же отдавала долг соседке, на остальные деньги накупала круп, мясных и рыбных консервов, и они полмесяца ели вкусно. И отцу не надо было тайком приносить из летной столовой сдобную выпечку для Лары, потому что от свеклы у нее начался понос, и ничего, кроме мучного, она не ела…

При Димке ни личные, ни бытовые проблемы родители не обсуждали. И о службе своей в последнее время отец почти не рассказывал, а когда мама робко спрашивала о полетах, только усмехался и неопределенно пожимал плечами.

Этой ночью, непонятно от чего проснувшись, Димка услышал негромкий разговор в спальной. Родители спорили о чем-то, но слова было трудно разобрать. И только расслабившись, вновь засыпая, уловил:

… – Слава богу, хоть ты сыт. А мы как-нибудь перебьемся…

– Кусок в горло не лезет…

– Помни, если с тобой что-то случится… – мама всхлипнула. Отец заговорил тихо, потом засмеялся. Мама тоже засмеялась, но неуверенно. С этим смехом сквозь слезы Димка уснул и утром проснулся. До сих пор он звучал в памяти, хотелось предпринять что-то серьезное, мужское. Надо посоветоваться с кем-нибудь, но кроме Мишки с его прозрачными тайнами рядом никого нет.

И о чем советоваться? Все в авиагородке живут также бедно, скучно и терпеливо, надеясь на какие-то перемены к лучшему. Но бензовозы с керосином приходят на аэродром все реже, разбитый “уазик” командира авиаполка все чаще мотается в Читу, в штаб армии. Все меньше и меньше летают истребители-бомбардировщики, хотя “…учебно-боевая работа авиаполка должна идти независимо от государственно-политических катаклизмов”. Так сказала однажды соседка Наталия Львовна – женщина рассудительная и расторопная, повторяя, очевидно, слова мужа – заместителя командира полка подполковника Лапина.

… Дойдя до недостроенного здания, замыкающего шеренгу старых ДОСов, Димка не остановился, как всегда, а молча прошел мимо опешившего Мишки.

Тот ничего не спросил, догнал, и они зашагали, огибая свалку бытового мусора, где в поисках пищевых отходов паслись три коровы и несколько собак. Собаки были обыкновенными дворняжками, а таких коров как здесь, в Забайкалье Димка никогда не видел. Они были низкорослыми, короткорогими и мохнатыми. Длинная редкая шерсть клочьями свисала со спины, боков, она была даже на животе, казалось, что и вымени нет. Коровы ели бумагу, жевали картон, лизали опилки и что-то еще, на вид совершенно не съедобное.

Пройдя свалку, Мишка свернул в сторону аэродрома, и они приблизились к проволочному заграждению. Покосившиеся столбы с провисшей “колючкой” в несколько рядов отрезали территорию авиагородка от летного поля. Вокруг нет ни души. Друзей могли заметить лишь из окон крайнего жилого дома, но кто обратит внимание на двух мальчишек, идущих неторопливо по каким-то своим пацаньим делам.

Неширокая траншея перегородила путь. Димка поискал взглядом, где бы ее перейти, но Мишка спрыгнул на дно и пошел, задевая плечами глинистые стенки. Димка без колебания спрыгнул за ним – пути назад уже не было.

Они шли довольно долго. Траншея была вырыта, видимо, давно, местами стенки ее обвалились, и приходилось перебираться через завалы, почти целиком вылезая на поверхность земли. Тогда Димка видел в стороне здание ТЭЧ с покатой крышей, пустынную дорогу и заднюю часть полуоткрытых капониров, в которых стояли самолеты. Остальное Димка рассмотреть не успевал, потому что Мишка снова нырял в траншею и сердито оглядывался на друга.

Наконец траншея уперлась в стену фундамента недостроенного здания. Мишка сноровисто выбрался и побежал, хоронясь за кирпичной кладкой. Димка зацепился неуклюжими унтами за ком мерзлой земли, едва не свалился в траншею, а когда, наконец, вылез, Мишки уже нигде не было.

Димка торопливо обогнул угол дома, в надежде догнать друга, и едва не стукнулся головой обо что-то остро-округлое, с торчащей вперед тонкой трубкой, прилепившейся сбоку. От неожиданности он присел, увидел массивное колесо, глубокое отверстие – сбоку и выше, тоннелем уходящее вглубь металлического тела, и нижнюю часть крыла, нависшую скошенной крышей.

Он никогда не видел истребитель-бомбардировщик так близко, не представлял себе, какая это грозная громада, а потому почувствовал себя рядом с самолетом маленьким и ничтожным. Ни восхищения, ни желания залезть в крылатую машину, а тем более полететь на ней, Димка не испытывал.

Неприязнь к самолетам была давней, с раннего детства. Их семья с другими семьями перебазирующегося полка перелетала из Белоруссии в Германию на огромном транспортном самолете, и по рассказам мамы его весь полет тошнило. И когда три года тому назад летели из Москвы в Читу на пассажирском самолете, его тоже мутило. Наверное, лицо было таким зеленым и несчастным, что сидевший рядом с ними полковник – друг отца с сочувствием сказал: “Не летун твой сын, а жаль. Такая блестящая родословная: прадед в Отечественную – штурмовик, дед – летчик-испытатель, сам – ас, каких мало”.

Отец промолчал, а мама вздохнула: “И, слава Богу…” “Как не страшно отцу подниматься в небо на таком тяжелом, холодном и мертвом…” – раньше такая мысль Димке в голову не приходила, быть может, потому, что Демин-старший сыну о своей работе ничего не рассказывал и на аэродром никогда не брал. А Димка и не просил. Маме редко удавалось выудить подробности какого-нибудь события или ЧП, случившегося в полку. Она узнавала все от жен более откровенных летчиков. Возможно, поэтому мама ревновала мужа к полетам, о чем сама не раз полушутя признавалась.

Димка гордился отцом привычно, как Славка и Толик, как Татка, Вадим и другие дети летчиков, которые слегка задавались перед “технарями”. Но стать инженером, строить самолеты, а не летать на них – такая перспектива Димке нравилась больше. Впрочем, строить можно и морские корабли…

– Ты че, очумел? Чего выставляешься? – громкий Мишкин шепот раздался откуда-то сзади и, как показалось, издалека. Димка вздрогнул, резко обернулся, стукнулся-таки о выступ на носу истребителя-бомбардировщика и, потирая вспухающую на лбу шишку, пригибаясь, пошел на голос.

Теперь можно было рассмотреть все, что окружало его. А были это лишь самолеты. Сначала они показались Димки все на “одно лицо”, как кажутся люди чужой, незнакомой расы. Одни стояли кучно, крылом к крылу, другие – в недлинных шеренгах. Были и одиночки со снятыми крыльями и носами, а то и с разобранным нутром, откуда извлекли двигатель. Кое-где на самолетах не было обшивки, словно с тел их и крыльев содрали кожу, и солнце высвечивало кости, ребра и внутренности. Но особенно неприятно было смотреть на истребители со сложенными шасси. Они лежали, уткнувшись носами в землю, как подбитые птицы. Один самолет рухнул на бок – подломилась правая стойка, и задранное к небу крыло напоминало вскинутую в агонии руку.

Мишка снова выскочил внезапно как из-под земли и, схватив Димку за рукав, затащил его в неглубокую ложбинку, разделяющую скопище самолетов на две неравные части.

– Там, – Мишка кивнул в ту сторону, где они уже были, – зона хранения. “Мигари” и “сушки”, которые еще летать могут. Или техники хотят взять с них то, что можно на “живую” машину поставить. Только пока руки дойдут, заржавеет все, разве ж под открытым небом сбережешь?…А все равно охрана. Как собака на сене: ни себе, ни другим… В зону разделки идти тоже риск есть, хотя там все наружу вывернуто, бери, на что глаз глянет. И цветмет есть, провода разные. Шастают туда и свои, и чужие. На технарей напороться можно, или на добытчиков – с теми разговор посерьезнее будет. Не любят, когда в их огороде козлы пасутся…

– Какие козлы? – шишка на лбу вспухала и, наверное, поэтому в голове у Димки творился полный кавардак.

– Козлы – это мы с тобой, – засмеялся Мишка. – Что ты козел однорогий, это уж точно. – И уже на полном серьезе: – Ближе к кладбищу пойдем. Там, правда, все самое ценное уже раскурочено и давно уплыло. Но я в прошлый раз кабинку присмотрел – целехонькая. Чудом убереглась, нас дожидается, – Мишка засмеялся. И хотя Димка его ни о чем не расспрашивал, пояснил: – У меня тогда сподручного инструмента не было, сейчас – самое время…

Димка не стал уточнять, о каком кладбище идет речь – и так все понятно. Ощущение тлена и смерти витало в воздухе, хотя над всем этим пространством невозмутимо сияло солнце, и самолеты, те, что еще не тронула ржавчина, отсвечивали яркими, живыми бликами. Высокое, безразличное небо уже не пересекали изредка идущие на посадку истребители-бомбардировщики. Значит, полеты закончились и можно не опасаться, что кто-нибудь заметит с высоты нарушителей запретной территории.

Мишкин “мигарь”, как он его назвал, был пятнисто-камуфляжной расцветки. На борту под фонарем кабины красовалась, выведенная желтым с черной каемочкой, цифра тридцать один, а на хвосте – красная звезда с белой окантовкой. Самолет стоял на отшибе, словно хотел сбежать, да не вышло. От летного поля, откуда могла грозить опасность, его отделяло десятка два других самолетов, поэтому Мишка, не таясь и непонятно, за что, держась, добрался до кабины по левой стороне фюзеляжа, вставляя носки зимних ботинок в выемки-лючки, прикрытые сверху уходящими вовнутрь пластинками.

Обняв узкую часть фонаря, и прилепившись к кабине, как большая темная улитка, он нащупал какое-то место, надавил большим пальцем, но кабина не открылась.

– Фиксатор, кажись, заржавел. Оттого и ручку, что фонарь запирает, не вытянешь, – то ли Димке, то ли себе пояснил Мишка и, вытащив из кармана куртки большой согнутый гвоздь, начал ковырять им. Скребущий металлический звук в тишине, царившей вокруг, казался пугающе резким. Димка подумал, что вот-вот могут нагрянуть солдаты с автоматами, на него и Мишку как в криминальных фильмах и боевиках наденут наручники, и поведут в полицейский участок – нет, это за границей, а у нас – КПЗ. Хотя камера предварительного заключения – это для гражданских преступников. А у военных – комендатура и гауптвахта, хотя можно ли там держать штатских, к тому же несовершеннолетних?…Но то, что родителям и в школе все станет известно, в этом можно не сомневаться.

Что-то щелкнуло, скрипнуло, и фонарь кабины откинулся назад под несильным нажимом Мишкиной руки.

– Залазь… – скомандовал Мишка и, перекинув ногу через борт, исчез в кабине. Немного погодя голова его в ушанке, съехавшей на бок, высунулась. – Пригласительный билет надо аль пропуск? Сигай ко мне, пока не засветился…

Димка зацепился рукой за лючок что повыше, встал левой ногой на переднее колесо, как делал это Мишка, но так же ловко подтянуться не смог. А когда, изловчившись, достал-таки ногой нижний лючок на фюзеляже, оказалось, что широкие носы унтов в него не лезут. Мишка, наблюдавший сверху за мучениями друга, даже сплюнул с досады.

– Скидай… – видя, что Димка его не понимает, приказал: – Унты в кабину забрось. Носки, небось, шерстяные, к металлу не приморозятся.

Когда унты один за другим оказались в кабине, и Димка с опозданием понял, что их теперь не вернуть иначе как, забравшись в самолет, откуда и силы взялись, и ловкости хватило. Он перелез через высокий, отороченный мягкой резиной борт и очутился на пилотском кресле, откуда был убран парашют. В глубокой металлической чаше уже разместился на корточках Мишка. Места хватило обоим. Сидеть, тесно прижавшись друг к другу, было даже теплей.

Мишка подождал, когда Димка справится с унтами, и закрыл прозрачный фонарь. В кабине стало уютно, как в маленьком, от всех напастей защищенном домике, и Димка смог оглядеться уже спокойно.

Везде, куда ни падал взгляд, были приборы, вернее, их внешняя часть в основном круглая, как у часов, с разнообразными надписями, буквами, цифрами и черточками делений, с разноцветными двойными, одинарными, длинными и короткими стрелками и без них. Между циферблатами – бугорки темных лампочек, какие-то рычажки, переключатели, кнопки. И все это – на передней панели кабины и по обеим стенкам от пола до верхнего среза. Даже на ободе лобового стекла прикреплена какая-то штуковина. А из дна кабины торчала массивная ручка управления. Наростами на ней были тоже кнопки, железная скоба и что-то еще, чему трудно было придумать название.

– И отец все это знает? – невольно ахнул Димка.

– Чего ж не знать, коль летает, – пренебрежительно отмахнулся Мишка. – За стрелками следи, да не зевай: вовремя газ давай, да шибче ручкой шуруй, когда надо. Или замри и не дыши – мне один летчик сказывал… Приборов и штуковин разных тут за три сотни будет. Мой батяня все это хозяйство изнутри понимает. Там в проводах да тягах черт ногу сломит. Один двигатель чего стоит!..А технарь кумекать во всем этом должен, иначе летчику – кранты.

Мишка достал отвертку, плоскогубцы с обмотанными синей изоляционной лентой ручками, небольшой молоток и принялся для начала изучать крепление приборов, которые Димке казались намертво впаянными в матово-серую панель, разделенную белой разметкой на неравные прямоугольники.

– Ежели разобраться – железки все это, электричество. А сам самолет – из стали, да алюминия, как мамкины кастрюльки, только сплава специального, с добавками. О движке особый разговор, там я мало что знаю, не долез пока… Еще горючка – керосин особый. И вот ежели все это вместе головасто собрать, такая фартовая штука как самолет получается, – Мишка бормочет себе под нос, а голые руки его сноровисто что-то ощупывают, подковыривают, откручивают. Пальцы, украшенные старыми и только-только поджившими порезами, покраснели. Он отогревает их дыханием, время от времени прячет в рукава куртки, но варежек не надевает.

– Дай, помогу… – не выдержал Димка, чувствуя странный зуд нетерпения. Он не надеялся что-либо понять в этом продуманном нагромождении и желания подключиться к разорению так торжественно-красиво оформленной кабины тоже не было. Мальчишеской сутью своей он ощущал неосознанное восхищение техническим совершенством, с которым так близко и странно столкнулся впервые. Впервые почувствовал магическое притяжение его, а потому испытывал неловкость. Но если такому богатству все равно суждено погибнуть… Да и трудно сидеть без дела, когда рядом друг сопит, пыхтит, старается, а то и ойкает, когда инструмент срывается с железа на палец.

– Вдвоем разве развернешься тут? – Мишка работу не прерывает и на Димку не смотрит. – Я ж тебя для чего взял? Для компании. Одному – интереса нет, и чуток боязно. С парнями пойдешь – все себе заграбастают. А так поделим, что заработаем, по справедливости.

Наконец, сняв часть панели, один из приборов Мишка вынул. Не трудно было догадаться, что это часы. За ними из темного нутра под приборной доской потянулись разноцветные провода. Мишка отщелкнул их кусачками. Небольшой магнитный компас свинтился легко. А вот с прибором, в центре которого, красиво распахнув тонкие крылышки, разместилось условное изображение самолета, еще крест из стрелок и разные значки и черточки по кругу, пришлось повозиться. Мишка назвал прибор командно-пилотажным, а когда Димка спросил, кому же он может понадобиться на земле, неопределенно пожал плечам:

– Кому-нибудь сгодиться. Сейчас все хапают, не в дело, так для красоты. Богатенький чувак, может, на яхту себе поставит, иль в кабинете, для понту.

Димка окончательно замерз и Мишка, дав ему запасную отвертку, посоветовал попробовать снять часть панели с правого борта, где тоже размещались лампочки, кнопки и ряды маленьких, похожих на восклицательные знаки, тумблеров. Пришлось стянуть варежки. Руки вскоре окоченели, пальцы перестали гнуться и отвертка, выпав из них, скатилась на пол. Теперь надо было ее искать, шаря ногами под сердитые причитания Мишки.

Между тем солнце сползло за горизонт незаметно и осенние сумерки, подобравшись крадучись, накрыли городок, летное поле, всю степь и кабину самолета серым, еще беззвездным покрывалом.

– Шабаш, – сказал, наконец, Мишка, потягиваясь. Потом достал из-за пазухи большую брезентовую сумку и стал складывать в нее снятые приборы. – Самое время смываться: пересменок сейчас у охраны, в дежурке все. И ближе к ночи бродячие собаки в стаю сбиваются – злющие. Рыщут по степи. А может и волки… – он передернул плечами, и Димке тоже стало не по себе.

Он только сейчас вспомнил, что обещал вернуться домой засветло. И если мама позвонит Мишке, а там выяснится, что они куда-то ушли и до сих пор их нет… Отец в день полетов возвращается позже обычного, но кто знает, как будет на этот раз?

Разоренная кабина, словно череп, зияла пустыми глазницами, и друзья-добытчики поспешили покинуть ее. Это было легче, чем взобраться. Димка просто прыгнул, хотя видел – высоковато, и земля словно обожгла ступни ног. Но унты смягчили удар, длинная куртка надежно защитила спину и копчик.

Мишка, прежде чем покинуть самолет, передал другу брезентовую сумку с приборами. Она была тяжелой, Димка едва не выронил, когда принимал. Невольно подумал, сколько же они заработают, и что достанется ему? Мысль о том, что это воровство, уже не приходила в голову. Все казалось забавным, полезным мероприятием, чем-то схожим с походом по грибы. Те тоже, если вовремя не собрать, зачервивеют, сгниют, но… на пользу будущему урожаю.

Взяв сумку с обеих сторон за ручки, ребята поспешили к городку, уже загоревшемуся вдалеке окнами высоких зданий. Над всеми огнями, как маяки, сияли рубиновые звездочки на трубе котельной и на водонапорной башне. Заблудиться невозможно, и Мишка, срезая путь, пересекал самолетную территорию по диагонали. Но истребители-бомбардировщики стояли местами так плотно, что приходилось петлять, обходить их. За фюзеляжами и высоко расположенными крыльями не то, что огней домов, даже красных сигнальных видно не было. Давно пора бы добраться до недостроенного здания, откуда берет начало траншея, но вокруг были лишь самолеты и разобранные части их.

Небо, становясь темно лиловым, засеивалось звездами. Сначала крупными кое-где, потом щедро, россыпью. И, наконец, туманным шлейфом лег Млечный Путь. Казалось, бесконечность дневного неба укротили звездным потолком. И безмерность голубой высоты превратилась в конкретные километры и парсеки волнующе-черных космических глубин. Осенний вечер плотно лег на землю, лишь на западе, по кромке горизонта, отсветом потухшего заката спокойно розовел краешек степи.

Ничего этого ни Димка, ни Мишка не видели, потому что земля была уже совсем черной и, чтобы не спотыкаться о кочки и обильно разбросанные железяки, смотреть приходилось только себе под ноги.

Вечерним небом любовался заступивший в наряд лейтенант Сергей Бакланов. Теперь, когда солдат срочной службы в гарнизоне было наперечет и нарасхват, а сверхсрочников еще меньше, охрану аэродрома и прилегающей к нему территории приходилось нести самим офицерам – техникам, инженерам и летчикам, в основном тем, кому в ближайшие дни полеты не планировались. А уж трем лейтенантам, год после училища прослужившим в строевой части, но почти не летавшим в здешнем небе, сам Бог велел потрудиться на земле.

В это дежурство Сергею достался самый ненавистный летчикам объект – Зона хранения и утилизации списанных с вооружения истребителей-бомбардировщиков и разведчиков. Они пригонялись из разных мест после расформирования воинских частей, прилетали своим ходом. Парами, звеньями, чаще одиночно, без прощального круга – горючего заправляли строго на перелет, а то, что оставалось, бережно сливали в чистые емкости – бывший воздушный боец покорно заходил на посадку. Как обреченный на заклание конь, который не знает еще своей участи, но чувствует по поведению людей, по каким-то только ему понятным признакам, интуитивно свою судьбу. Но если животное может сопротивляться, упираться, храпеть, по-своему выражая страх и негодование, то что может сделать хотя и талантливое, но искусственное творение человека? И когда, подцепив водило, самолет стаскивали с бетона, в душе Сергея что-то вздрагивало, переворачивалось.

Он спешил отвести взгляд и думал горько, с отчаянием о том, что столько времени они – лейтенанты не могут не то что вылететь самостоятельно на боевом, но даже на спарке их вывозили всего по два раза. Не столько для того, чтобы вновь почувствовали себя в Небе, а для проформы, иначе стаж службы не будет идти как летный. Но молодым не стаж нужен – полеты… А истребители-бомбардировщики – вот же они!..Есть среди них еще не отлетавшие свой ресурс. Но самолеты бросают на разделку, сняв парашют, прицел, в лучшем случае несколько приборов. Да и те исчезают со склада непонятно, куда… И двух лет не пройдет как растащат приезжие и доморощенные мародеры-добытчики богатство, оставленное на произвол судьбы.

Дефицит керосина – не просто головная боль, а муки сердечные… И это нелепое, кощунственное, даже преступное происходит в нефтедобывающей стране!..Стране, где топлива для самолетов было всегда, хоть залейся. Как же надо ненавидеть военную авиацию в своем Отечестве, чтобы посадить ее на голодный паек, чтобы заставить закрыться почти всем военным летным училищам, чтобы приковать к земле боевую крылатую технику. И бесстрастно, а может со скрытым злорадством, следить за тем, как хиреет без полетов, как умирает в людях, преданных Небу и Родине, летный Дух. Как исчезают профессиональные навыки и нравственные летные традиции. Как стирается, уходит из лексикона и памяти многозначное слово-понятие патриотизм.

Патриотизм… Последнее время, особенно после того памятного разговора, вспыхнувшего между летчиками эскадрильи, Сергей все чаще задумывался об этом чувстве, пытался рассматривать само слово-понятие отчужденно, от греческого patris, испокон века пришедшего на Русь и ставшего исконно и священно русским. Родина, Отечество, земляк… С веками приобретая глубинное и чувственное значение, оно срасталось с трепетным понятием – любовь. Любовь к Отечеству, ради него – в бой и на тяжкий труд. Самоотверженность, бескорыстие – все лучшие чувства на благо тебе – Отчизна. И жизнь, если так случится.

“Но вот я – молодой, сильный, чему-то уже обученный, хочу отдать свои руки, голову, сердце тебе – Отечество. Отдать преданность и смелость, то лучшее, что есть во мне. Искренно и бескорыстно. И… не могу. Не потому, что это никому не нужно, но где оно, это Отечество, которому можно верить, любить его и защищать? Часть земли, которая сохранилась после развала Союза?…Бог с ним, с Союзом, он остался там, за подростковой чертой. Сейчас я принимаю Россию такой, какая она есть, в неразберихе действий и хаосе чувств, с обывателями, политиками и учеными, с бомжами и олигархами. Со многим не соглашаясь в душе, страдая и надеясь на лучшее, я готов защищать страну, потому что она моя, со всеми ее трагедиями и победами, слабостями, болезнями. Потому, что я здесь родился. Потому что еще в училище дал Присягу на верность. “… Не щадя живота своего… И если потребуется…”

Я готов, я хочу, я могу… Но я, оказывается, не нужен! В стране, где реками льется нефть, на меня – смешно сказать – нет керосина… Прав был Олег Анин, когда говорил, что нас – военных летчиков предали. Кто конкретно и почему?…На что осталось теперь надеяться?…Командир советует терпеть и уповать на Бога… Но сколько терпеть? Не может, не должно быть все так глупо, так безнадежно плохо долгое время, потому что… Как в опасно затянувшемся пикировании наступит момент, когда уже будет поздно дать рули на вывод…”

Мысли были сумбурными, как будто плыл на утлой лодчонке по взбудораженной переменными ветрами реке и никак не мог пристать ни к одному берегу. А течение-время уносило все дальше от исходного пункта маршрута к конечному, завершающему жизнь.

Тоскливо размышляя, Сергей брел по той стороне заставленной самолетами территории, что граничила с летным полем.

Под ногами, обутыми в осенние ботинки, то шуршали мелкие камушки, то поскрипывал снег. “Слонов” – высоких кожаных ботинок с “унтятами” из овчины, положенных на зиму летчикам, Сергею и другим, вновь прибывшим в часть, не досталось. Не выдали на складе и форменных дубленок. “К тому времени, как начнете летать, может, что и появится, – туманно сказал прапорщик, – а пока в “деэсках” перебьетесь”. И если бы не дежурный тулуп, одетый прямо на демисезонную ватную куртку, пришлось бы два часа бегать трусцой, пока не сменит напарник – лейтенант Шурка Лузгин, что отогревается сейчас в караульном помещении.

В пропахшем табаком и спиртом тулупе было тепло, да и ветер стих, а без него и небольшой мороз словно пошел на убыль. Автомат оттягивал плечо, не привыкшее к ношению оружия. Каждый раз, беря его в руки, Сергей думал, что, вряд ли сможет нажать спусковой крючок, наведя ствол на человека. Другое дело атаковать с воздуха наземную цель. Хотя там тоже наверняка будут люди… Вероятный противник. Пока не конкретный, не реальный, еще не нарушивший мир и покой… Откуда же взяться сейчас боевому духу?

Совсем стемнело. Все аэродромные огни, кроме дежурных, погашены. Ярко светится вдалеке лампочка над входом на командно-диспетчерский пункт, фонари вдоль дороги горят в полнакала. На площадке возле ТЭЧ лужицей растекся призрачный свет. Время от времени раздается приглушенный стук – техники меняют пневматики, разрушенные сегодня во время неудачной посадки. И угораздило же подполковнику Ивлеву – заместителю командира полка по воспитательной работе!..

Все понятно: порыв бокового ветра в момент касания бетона колесами шасси и истребитель начинает сносить с взлетно-посадочной полосы… Если нажать гашетку тормозов на повышенной скорости и резко дать ногу, за милую душу разуешь колесо… А чтобы не слететь с полосы, тот час разувай для симметрии и другое. Снопы белых искр, скрежет, черные ошметки резины – зрелище не для слабонервных, хотя есть в нем какая-то дикая красота… Надо было видеть лицо подполковника, когда он пришел после полетов в штаб. Не трудно представить, как после разбора полетов, уединившись в кабинете, долбал его командир полка. А чего метать громы и молнии? И ежу понятно: летая с такими перерывами, от ошибок никто не застрахован.

На что уж Демин, и тот недавно подмочил свою репутацию безгрешного аса. Но как умно, толково извлек пользу из своего “прокола” наш командир! На разборе полетов вышел к доске и, повесив на нее лист ватмана с вычерченной собственноручно схемой, дотошно разобрал свою работу на полигоне.

Вспоминая все, что говорил тогда комэска, Сергей мысленно представил себе полигон. Перед внутренним взором возник истребитель-бомбардировщик, кабину которого он изучил давно и так основательно, что снилась по ночам. И хотя раньше десятки полетов на тренажере не помогали переключиться с искусственной картинки, которую выдавал монитор, фиксируя работу с оборудованием кабины, хотя и трудно было воссоздать в воображении процесс бомбометания, пуска ракет, стрельбы из пушек, но сейчас случилось невероятное… Припоминая схему и пояснения Демина, Сергей почти физически испытывал те ощущения, которые были бы неизбежны в реальном полете, ставшем на короткое время словно собственным. И он с наслаждением отлетывал его мысленно, со всеми тонкостями пилотирования, ошибками и исправлениями, которые могли бы произойти в небе уже с ним самим…

… Неожиданно в динамичную зрительную “картинку” в небе вплелось что-то инородное, земное. Сергей не сразу понял, что это – голоса. Кто-то шел между самолетами, негромко перебрасываясь словами и чертыхаясь.

– Стой! Кто идет? – дежурный окрик вырвался раньше, чем Сергей сообразил, что один с мародерами вряд ли справится и, хотя скинул автомат с плеча, стрелять ведь все равно не будет.

На размышления – секунда, и он уже бежит, лавируя между самолетами. Две темные фигуры метнулись в разные стороны. Что-то звякнуло, тяжело ударившись о землю, и Сергей едва не упал, споткнувшись о брошенный предмет. Удержав равновесие, глянул себе под ноги и тут же потерял из виду воришек. Они шмыгнули куда-то, словно растаяли в темноте.

Сергей вытащил электрический фонарик. Луч света уперся в брезентовую сумку, набитую трофеями вечерней охоты. Так и есть – приборы. И что делать с ними теперь? Тащить в дежурку доказательством того, что он – растяпа и не умеет бегать? Другое дело – препроводить задержанных, вызвать начальника охраны и составить рапорт. Пожалуй, стоит подождать парней, возможно, вернутся за своей добычей.

Присев на колесо шасси ближайшего самолета и плотно прислонившись спиной к стойке, Сергей замер, испытывая легкое волнение от мысли, что, возможно, предстоит потасовка, которую, говоря по правде, следовало бы избегать. Но очень уж тоскливо, однообразно тянется время. И хотя набить кому-то морду и самому получить под глаз синяк не лучший способ для ощущения полноты жизни, но это докажет хотя бы ему самому, что он – лейтенант Бакланов еще на что-то годен и существует на этой планете.

Ждать пришлось недолго. Сначала прошуршали крадущиеся шаги, потом из-за фюзеляжа, лежащего на земле, выдвинулась фигура достаточно объемистая, но низкорослая. Постояла, прислушиваясь, и направилась к сумке.

Теперь Сергей уже не стал окликать, понимая, что автомат бесполезен и только помеха в руках. Не снимая его с плеча, он сделал длинный рывок в два шага и ухватил наклонившегося человека за меховой воротник.

– Стоять! – прошипел угрожающе и только хотел повернуть человека к себе лицом, как тот выскользнул из полушубка, словно мышонок из варежки, и побежал на четвереньках как таракашка, пытаясь спрятаться за шасси соседнего самолета.

От неожиданности Сергей оторопел, но тут же, отбросив полушубок, ринулся за воришкой. И только когда его пальцы сжали костлявое плечо, лейтенант понял, что поймал подростка, щуплого, дрожащего то ли от холода, то ли от страха.

– Надень, а то простудишься, – сдерживая смех, Сергей, подтолкнул пацана к полушубку. – И не вздумай бежать. Все равно поймаю и уши надеру.

– Не имеете права, – постукивая зубами, пробормотал Димка и стал влезать в полушубок, натягивая его через голову как свитер, потому что возиться с пуговицами в темноте было бессмысленно.

– А мародерствовать, беззащитные самолеты обдирать – право есть? – Сергею уже не хотелось смеяться. Он чувствовал раздражение и брезгливую жалость, понимая, что не от хорошей жизни занялся пацан таким ремеслом.

Он дождался, когда мальчишка надел полушубок, подобрал упавшую шапку, и крепко сжал его руку в варежке-самовязке.

– Где твой дружок? За сумкой послал, а сам удрал с реактивной скоростью.

Димка промолчал. Он был уверен, что Мишка где-то рядом и придумает, как его спасти. Нельзя же, чтобы сына летчика Демина привели, словно вора, нет, хуже – мародера в комендатуру, а потом судили в присутствии всего гарнизона. Эта мысль, лишь сейчас так ясно пришедшая в голову, была настолько ужасна, что ноги ослабли и не могли сдвинуть с места унты.

Сергей подобрал увесистую сумку и, не отпуская руки пацана, направился к дорожке, по которой до этого шел, обходя самолетное кладбище. Где-то вдалеке, собираясь в стаю, лаяли собаки. Ветер, проснувшись, студил лицо. Пацан тащился, едва переставляя ноги. Таким темпом они будут плестись к дежурке не меньше получаса.

“И на кой черт я с ним связался? Тоже мне, вора поймал! Страну на миллиарды разоряют, а тут никому ненужное пытаемся сберечь. И только потому, что так положено…” – думал Сергей, но отпустить пацана казалось нелепо. Еще сумка оттягивала руку, на которой к тому же висел автомат.

– Давно промышляешь? – Сергею хотелось, чтобы мальчишка поканючил, прося прощение. Тогда можно его пожурить в воспитательных целях и отпустить, взяв клятву, что больше никогда… Хотя в это смешно поверить.

– В первый раз…

– Хочешь сказать, что в первый раз попался?

Димка уже понял, что Мишка его не спасет, а потому ни на что не надеялся. Вспомнил совет: “Ежели схапают, молчи. Ни фамилии не говори, ни адреса, а то соври что-нибудь жалостливое, может, отпустят”. Но придумывать жалостливое было стыдно, назвать себя – страшно, лучше всего молчать.

– Что ж допоздна дотянули? Все казалось, что мало?.. – с издевкой спросил Сергей. Впервые за свои двадцать два года он чувствовал себя человеком, который мог распорядиться чужой судьбой. Сознание этого удовольствия не доставляло. Даже в училище, где случалось разное, он не испытывал такой неопределенности – как быть? Со взрослым вором было бы проще.

– Мы заблудились… – Димка прерывисто вздохнул. Они действительно глупо сбились с пути и, чтобы сориентироваться, Мишка рискнул подойти ближе к летному полю. Этого делать было нельзя. Нельзя было вообще залезать в самолет, идти на кладбище, прыгать в траншею и переступать черту, которую сам же себе определил. Почему невозможно повернуть время вспять?

– Как тебя зовут? И дружка, который дал деру?

– Про него – не скажу. А меня – Димкой. Только фамилию не спрашивайте. Пожалуйста… – очень хотелось шмыгнуть носом, но Димка сдержался.

Достав электрический фонарик, Сергей посветил в лицо пацана сбоку, старясь не слепить глаза. Но тот повернулся и посмотрел, открыто, не щурясь, словно пытался увидеть в темноте лицо человека, вершившего его судьбу.

Сергей торопливо выключил фонарик. На несколько мгновений яркая вспышка сделала освещенное лицо плоским как на фотографии. Бакланов мог бы голову дать на отсечение, что не видел этого пацана лет тринадцати никогда, что их пути-дороги не пересекались, разве что где-нибудь в городке случайно. Но эти широко поставленные глаза, брови, слегка сведенные к переносице, правильной формы крупный нос и подбородок с ямочкой, обозначившейся еще не так явно как на том, взрослом лице, которое ему хорошо знакомо…

– Майора Демина сын?

Димка кивнул и почувствовал облегчение: говорить правду проще, чем врать, хотя жаром наливаются щеки, шея и весь он пылает как сухое, нестойкое деревцо. Так стыдно не было никогда.

“Товарищ майор, я поймал вашего сына на воровстве, но не придал этому делу огласки, потому что…” – Сергей понимал, что никогда не сможет нанести такой удар человеку, которого уважал с каждым днем все больше.

– Отцу сам скажешь?

– Сам, – Димка едва шевельнул губами.

– Тогда иди… Подожди, провожу. Не лезть же тебе снова через “колючку”.

Они шли и свет фонарика, бегущего по неровностям мерзлой почвы, то нырял в неприметные ямки, то взбегал на бугорки, о которые Димка все равно спотыкался. Ноги, казалось, в чугунных унтах были ледяными.

Сергей испытывал чувство неловкости и смятения, будто его самого уличили в некрасивом проступке. Он не мог понять, как могло случиться, что сын командира его эскадрильи…

– Самолетами интересуешься? Хочешь летчиком стать, как отец? – Сергей пытался наладить контакт, надеясь, что парень раскроется и прояснит что-то.

– Нет.

Сергей даже споткнулся.

– Не понял… Почему?

– Не “летун” я, в самолете укачивает. Весбуляторный аппарат в голове…

– Вестибулярный, – механически поправил Сергей. – Его тренировать нужно. И дело, мне кажется, вовсе не в этом… Может, смелости не хватает?

Димка молчал. Он хотел есть, он устал, его била нервная дрожь, болело горло, и не было сил ни о чем говорить, даже думать. Охранник, шедший с ним рядом, что-то доказывал, удивлялся, спрашивал, но Димка плохо его понимал.

Он не заметил, как они прошли мимо здания ТЭЧ, как подошли к воротам. Возле контрольно-пропускного пункта кто-то стоял. Димку о чем-то спросили, и сопровождавший охранник за него ответил.

Потом Димка бесконечно долго плелся один по дороге в сторону городка холодно мерцающего огнями, а тот все не приближался. И когда, наконец, из темноты, разбавленной жидким светом от фонаря, выдвинулся торец его дома, едва не прошел мимо своего подъезда. Он не сразу заметил отца, стоявшего прислонившись к входной двери. Лишь когда тяжелая рука легла на плечо, пробормотал то, что в разных вариантах твердил всю дорогу:

– Я был там, где много самолетов. И больше никогда… Обещаю.

Он ясно услышал, но не понял, почему отец, промолчав, тяжело вздохнул.

– Марш домой… Мама волнуется, – Демин пропустил сына, но сам задержался. Впервые не хотелось идти к семье, в душную квартиру с задраенными окнами, запахом лекарств и трав, которыми жена лечит от простуды дочку и себя. Иногда ей удается заставить что-то выпить и Димку.

Надо сегодня же починить утюг, и ножка у стола расшаталась. До передачи теленовостей можно управиться. А потом?…Смотреть в экран, где с бесконечными жалобами на кризис, инфляцию и бизнес-проблемы маячат ухоженные, сытые предприниматели, политики и государственные чины. И очередной премьер-министр, беспомощно разводя руками, мямлит что-то о жестких законах рыночной экономики… Говорливые журналисты подначивают выступающих и строят унылые прогнозы, вопреки лучезарным обещаниям не унывающего хворого президента и свиты его… Угнетающе мрачный сарказм оппозиции… А на юге страны террористы снова захватили заложников, в Чечне боевики опять подорвали дом, напали на блокпост и обстреляли колонну БТР и машин с продовольствием – столько-то солдат убито… Почему не прикрывают дорогу боевые вертолеты? Где прославившие себя в Афгане Су-25 “Грачи”?…Хотя по прошествии семи лет вряд ли остались снайперы с той, реальной боевой подготовкой, а вырастить смену им уже не удается…

Обворожительные девицы с телереклам предлагают наряды, недоступные обывателям, парфюмерию, всевозможные лакомства и нижнее белье, вплоть до средств интимных… А простоватый мужичок с хитрыми глазками все строит и строит финансовые пирамиды – карточные домики несбывающихся надежд…

Хотелось курить, хотя, попробовав пацаном, получил от отца взбучку и бросил. Ради жизни в небе. Ради мечты. Что от нее сейчас осталось?

– Пап! Мама зовет. Ларку купать надо… – Димка стоял на подоконнике и кричал в открытую форточку. Его тень в светлом квадрате окна отпечаталась на асфальте перед домом и казалась упавшей с высоты.

“Может и лучше, что нет у пацана мечты, – с тоской подумал Демин. – То, чего нет, терять не страшно”.

Глава 4. Пустите в небо!

Дискотека была в полном разгаре, когда три молодых лейтенанта, наглаженные, начищенные, благоухающие одним и тем же одеколоном, вошли в просторный зал, где уже гремела музыка, и цветные всполохи волшебно преображали стены тоскующего по ремонту помещения Гарнизонного офицерского клуба.

Народа было предостаточно, увеселительное мероприятие, организованное по случаю начала Нового года, собрало почти весь личный состав полка, да и остальную часть гарнизона. Даже пенсионеры тихо расселись на стульях, расставленных вдоль стен, украшенных за неимением еловых веток сосновыми, привезенными издалека.

Шурка Лузгин сразу же ввинтился в круговорот джазовой музыки, в ритмичное дергание тел, мелькание голов, локтей, коленок. Он тут же оттер от миловидной девушки зазевавшегося партнера и завихлял бедрами, тощим задом. Получалось у него, впрочем, очень даже симпатично, и Шурка это знал. Девушка оживилась, пытаясь подстроиться под его сумасшедший ритм, и они вскоре оказались в центре внимания и небольшого круга отвоеванного ими пространства. Олег Анин и Стас Янкин попробовали соперничать с Лузгиным, да куда там! Ни прыти, ни огня, ни дыхания не хватало…

Глеб, кивнув Сергею: извини, мол, но у меня свои дела, двинулся по периметру зала, стараясь не наступать на ноги сидящих в первом ряду. Нетрудно догадаться, кого он ищет, как всегда, последовательно изучая все возможные варианты. Но Вита, конечно, среди танцующих или совсем не пришла, потому что у нее болеет мама.

Сергей встал возле колонны так, чтобы не мешать вновь приходящим и не толкали те, кто уже нацелился в буфет, где по случаю праздника разрешено было продавать пиво и шампанское. Все, что покрепче, офицеры приносили с собой, а потому веселье принимало спонтанный характер, хотя закуска была отменная, из закромов супермаркета “Авион”, что явно отразилось на ценах.

С того места, где обосновался Сергей, хорошо виден был весь зал, разделившийся как бы на две части. Ближе к сцене, где, вибрируя от напора звука, надрывались динамики, кипело в упоительной расслабленности и свободе молодое поколение гарнизона. Средний возраст занимал промежуточное пространство, присоединяясь в зависимости от музыки то к молодежи, то к “старикам”, которым едва перевалило за сорок. Но звезды на погонах и командные должности не позволяли выходить за положенные по негласному моральному уставу рамки веселья. И “старики” умудрялись ритмы ламбады превращать в фокстрот, а латиноамериканские композиции в танго или медленный вальс, в зависимости от габаритов своих и партнерш.

Худощавый, плечистый майор Демин танцевал чуть в стороне от всех, уверенно ведя свою белокурую жену, одну из самых красивых женщин в гарнизоне. На ней было немного старомодное, но очень шедшее ей платье из светлого шелка, удлиненное и сильно расклешенное книзу. Когда она кружилась, становились видны стройные ноги выше колен, и вся она в разноцветных бликах светомузыки была похожа на порхающего мотылька. Правда, майор никак не тянул на цветок, скорее, на надежный сучок защитного цвета – на танцы не принято было надевать синюю парадную форму. Он не сводил с жены влюбленных глаз и казался лет на десять моложе.

Подполковник Ивашов, став штатным руководителем полетов, располнел, но рядом со своей женой с пышными формами, казался лишь упитанным. Они ритмично пританцовывали, переминаясь с ноги на ногу. Ивашов то и дело поглядывал в сторону молодежи, где было немало приятных молодых женщин. В том числе и заведующая столовой Лидия Павловна, с которой, если верить слухам, у него был затянувшийся тайный роман. Зато подполковник Лапин кружил свою раскрасневшуюся Наталью Львовну с упоением бывалого танцора, и заглядываться на хорошеньких женщин при жене не решался.

Командир полка полковник Тимошин тоже был в зале, но не танцевал, а беседовал о чем-то с подполковником Ивлевым, отойдя в самый дальний от сцены угол. Беседа была, видимо, не из приятных, потому что на лице заместителя по воспитательной работе, кроме цветных пятен от мигающих лампочек, появились и свои собственные – красные.

– Почему вы не танцуете, Сережа? – тихий голос показался громче ударников, выбивающих оглушительную дробь. Бакланов резко обернулся, чувствуя, как губы сами собой растягиваются в улыбке.

– Здравствуйте, Виталия. Как здоровье мамы?

– Спасибо, не очень… Но она прогнала меня в клуб, пригрозив, что иначе встанет и сама отведет за руку, – девушка тихо засмеялась. Она вся была тихая, в полутонах, в полуцвете. Сергей подумал, что когда-нибудь нарисует ее. На фоне бледного заката, в белом платье… А может, лучше в лиловых сумерках и только лицо, словно залитое лунным светом. Глаза… слегка треугольные, русалочьи. Светло-русые волосы струятся по плечам…

Глеб возник внезапно, он все-таки нашел то, что искал.

– Рад видеть вас, Вита. Разрешите пригласить на танец, – он умел быть галантно-настойчивым, и на танцах в училище не было девушки, которая сумела бы ему отказать. Он чем-то напоминал корнета старых времен: высокий, подтянутый, с идеальной выправкой – типичный правофланговый, плюс красный диплом и отличная летная характеристика.

– Извините, Глеб, но меня уже пригласил Сережа, – Вита положила руку Сергею на плечо, и ему ничего не оставалось как, виновато взглянув на Глеба, обнять девушку за талию и решительно ввести в круговерть жарких тел.

Сергей боялся, что его хрупкую спутницу тут же раздавят, собьют с ног, он топырил локти, пытаясь отвоевать рядом с девушкой максимум пространства. Но Вита, сняв руку с его плеча и выскользнув из танцевального объятья, легко и независимо повела свою партию, заставляя партнера подчиниться ей. Нет, она была не так беспомощна, как казалась. В напряженном, постоянно меняющемся изгибе рук, в гордом повороте изящной головки, в том, как отцокивали быстрый ритм каблуки ее туфелек, чувствовалась уверенность в себе и вызов.

Сергею казалось, что он движется так же легко, непринужденно и смело, что никогда его сердце не испытывало столько нежности и тепла. Что во всем зале только они вдвоем и это прекрасное продлится вечно…

Идиллия была недолгой. Высокая фигура Глеба мелькнула раз, потом второй… И вот он движется уже рядом, сосредоточенный, немного надменный и бледный по сравнению со своей раскрасневшейся партнершей – дочерью майора Веслова миловидной Алей.

Они так и танцевали до конца дискотеки вчетвером, перебрасываясь то случайными фразами, то многозначительными взглядами и словами, иногда подкалывая друг друга. Аля, ничего не подозревая, беззаботно смеялась, подтрунивая над всеми, кто попадался ей на глаза и острый язычок.

Наконец, трижды мигнул свет, цветные всполохи увяли, и музыка словно съежилась, лишившись замолчавших ударников. В динамиках зашуршало, пискнуло, и начальник клуба – молодцеватый капитан Уткин, поздравив всех с началом второго дня нового года, торжественно объявил, что уже полночь, и хотя завтра выходной день, но “…режим есть режим, и всем пора баиньки”.

Алю подозвал к себе отец, она о чем-то попросила его, но он отрицательно мотнул головой. Надев шубы жене и дочери, крепко взял обоих под локти. Аля с глазами полными слез махнула Глебу рукой, но тот, кажется, не заметил.

– Вита, разрешите, я вас провожу, – настойчивый тон друга показался Сергею излишне назойливым, но он сказал примиряюще:

– Мы проводим вдвоем, если вы, Вита, не возражаете.

– Втроем… Тем более, что они весь вечер танцевали с вами, Виталия, а я – нет, – Шурка только ему известным способом, когда хочет, умеет отделаться от своих многочисленных партнерш, и они на него не обижаются. В другое время Лузгин пошел бы прямиком домой – спать. Он обожал это занятие, наверное, потому, что слишком много энергии уделял остальному времени. Но, поняв, что между друзьями назревает конфликт, посчитал своим долгом вмешаться.

И они пошли. Неотразимый, дальновидный Глеб подхватил Виту под одну руку, шустрый, в меру нагловатый Шурка под другую.

“А я плетусь как всегда сзади. Не рыба, не мясо – кисло-сладкий фрукт с перцем”, – с досадой на себя иронизировал Сергей.

В офицерское общежитие, где обитали в большой, неуютной, но чистой комнате втроем, лейтенанты вернулись после часа ночи. Вахтер тетя Варя-хромоножка по случаю такого события – новогодней дискотеки, ворчала меньше обычного. Даже призналась, что сама забрела ненадолго “на огонек” послушать музыку и повздыхать, глядя на танцующих.

Лейтенантам очень хотелось есть. Шурка успел заглянуть в буфет, угостить себя и одну из самых симпатичных девчат соком, отчего теперь в животе бурчало. А Глеб и Сергей так были заняты друг другом и Витой, что пригласить ее с Алей в буфет им даже в голову не пришло.

Виталия, извинившись, что не может в такой поздний час позвать свой почетный эскорт домой на чай, скрылась в своем подъезде. С тех пор, как пять лет назад в сложных метеоусловиях разбился ее отец – подполковник Стрешин, мама Виты болела. Чем именно, врачи сказать затруднялись и настойчиво советовали уехать. Но если раньше семье не по своей оплошности погибшего летчика полагалась квартира там, где попросят, в девяностые годы это стало несбыточной мечтой. А так как родители и вся родня мужа жили на Украине, и у сестры в Подмосковье была своя большая семья, то Раисе Павловне ничего не оставалось, как коротать свой вдовий век под ненавистный гул турбин, сочувственные взгляды однополчан мужа, на неприятной работе в батальоне обеспечения, откуда ей вскоре пришлось уйти.

… Между окнами, куда обычно складывались выданные на воскресные дни и праздники сухим пайком продукты, залежалось немного крупы, пачка вермишели и кусок задубевшей полукопченой колбасы. Мясные и рыбные консервы вносились, как правило, в общий фонд еженедельных воскресных застолий, которые устраивались, то по случаю чьих-то именин или старых и новых праздников, то стихийно. А так как кроме холостяков в общежитии жили и бездетные молодые пары, а последнее время и семьи с ребятишками, то на всех трех этажах компактного, как прикроватная тумбочка, здания с полной нагрузкой трудились электроплиты, пыхтели кастрюльки, шипели сковородки, закипали чайники. Потом все это выносилось на столы, в бывший Красный уголок, именуемый теперь Комнатой отдыха, и дети, и женщины кормились общим пайком, бывало, что досыта и вкусно лишь раз в неделю.

– Завтра спим до обеда. Убью того, кто разбудит… – сбросив куртку, китель и ботинки, Шурка падает на кровать.

– Завтра – это уже сегодня. Значит мы ели только вчера, – неторопливо раздеваясь, начинает рассуждать Глеб. – И если мы не сварганим в самое ближайшее время на выходные дни собственный неприкосновенный запас, то к началу наших полетов протянем ноги.

– Ты еще надеешься?…Боюсь, состаримся и помрем, так и не узнав, чем пахнет здешнее небо… Зато, как пахнет шашлык в забегаловке Мусы… – Шурка начинает развивать гастрономические фантазии, а Сергей, достав пакет с вермишелью и огрызок колбасы, идет на кухню. Там непривычно тихо, чисто и даже прохладно. Кастрюльки хозяек стоят каждая на своем столе и, выбрав соответственно своему аппетиту, помноженному на три, Сергей наливает воду, кромсает колбасу и когда вода закипает, запускает вместе с вермишелью.

Когда окутанный волнующим ароматом Сергей появляется в комнате, дискуссия о том, что ждет лейтенантов в ближайшее время, только набирает силу пессимистических пророчеств.

– Ложки к бою! – заметив Сергея, командует Глеб и первый садиться к столу, застеленному клеенкой радужных оттенков.

– Вот так всегда, – притворно вздыхает Шурка. – Глеб командует, я треплюсь, а Серега делает дело.

Из заначки Глеба появляются две бутылки пива. Шурка выкладывает не скормленную девчатам плитку шоколада. Сергей разливает половником густое хлебово. Земная жизнь входит в обычную, благополучно-скучную колею, по которой никогда никуда не приедешь…

– Предлагаю, всем троим написать рапорта на имя командира полка, – разливая по стаканам пиво, говорит Глеб. – Просить и требовать, требовать и просить… чего бы это ни стоило. Ниже лейтенанта не разжалуют и дальше караулки не сошлют… Я не намерен проводить жизнь как штрафник в идиотских нарядах. Лучше бы в гражданское летное пошел. Друг недавно письмо прислал – вторым пилотом на “Тушке” летает. Папаша его расстарался: чтобы это дело ускорить, немалый куш кому-то отвалил… Черт меня, что ли попутал – сразу не сообразил, что здесь такая безнадега будет…

– И чего мы этими рапортами добьемся? – пропуская мимо ушей ворчание Глеба, пожимает плечами Сергей. – Лично для нас найдут керосин? “Старикам” на “поддержание штанов” едва хватает. Должен хоть кто-то еще уметь воевать.

– А мы? – вскидывает соболиные брови Глеб. – На “Элках” в училище самостоятельный налет по минимуму дали. На “мигарях” – только облизнуться.

– …И лишь простой пилотаж… Полигон – даже не нюхали, – вздыхает Шурка. – Мне бы только до сложного пилотажа и стрельб дорваться. Тогда…

– Не знаю, как ты теперь взлетишь, тем более сядешь… – перебивает Глеб, залпом выпив стакан пива. – Нет, парни, надо что-то предпринять. Напомнить, что мы существуем. А то на построении, на занятиях командиры сквозь меня смотрят и напрочь не видят. Самому кажется, что не существую уже.

– Предлагаю устроить бессрочную голодовку, – мрачно шутит Шурка.

– Почему в строевых полках нет Л-39? На него керосина по сравнению со сверхзвуковым – мизер. Техникам, конечно, работы прибавится, но это же реальный налет в общую копилку. И не только мы, даже “старики” рады будут, – Сергей собрал грязные тарелки и поставил их возле Глеба.

– Тогда уж точно на МиГах нам вовек не взлететь, – Глеб демонстративно отодвигает тарелки в сторону Лузгина, тот – к Сергею. Круг замыкается.

– На “Элках” нам бы только продержаться до лучших времен, летные навыки не утратить. Я тут кое-что рассчитал… – Сергей идет к своей тумбочке и начинает искать записи, сделанные на днях. Но Глеб говорит раздраженно:

– Сравнил! Приборы, кабина, скорости, высоты, маневренность, перегрузки – там же все не просто другое… О боевом применении уж молчу. И нечего отцам-командирам мозги пудрить. Пусть лучше всерьез нами займутся.

– Небо – есть небо! – мечтательно вздыхает Шурка и не понятно, на чьей он стороне.

– Пространственная ориентировка, чувство времени, ощущение земли… – Сергей запинается, не зная, какие еще привести доводы. – Тебе для вывозных полетов на “Элке” двадцать часов понадобилось, а мне – всего пятнадцать. Три инструктор приписал, чтобы не вылезать из курса учебно-летной программы. Потому что я на Як-52 в клубе успел полетать. И на планере небо почувствовал, какое оно живое, как дышит… Воздушные течения, бугорки восходящих потоков, впадины нисходящих – все нутром чувствовал, – голос Сергея дрогнул.

Он ясно представил себе длиннокрылый бесшумный планер, тонкий обод фонаря небом затопленной кабины. Ручка управления чуткостью своей сродни смычку скрипки, нежно зажатому в крепких пальцах. Рука выводит мелодию полета… Он сам не доиграл ее, променяв на музыку военного оркестра.

– Поступал бы в институт, летал на своих планерах, если они еще живы… Чего в военные лез? Здесь небо другое: без бугорков и впадин, без сантиментов, восторгов и этих… – Глеб небрежно кивнул в сторону кровати Сергея, где над календарем висел рисунок – красный диск заходящего солнца и окрашенная его отсветом распластавшаяся под крылом земля.

– И это тебя не волнует? – сдержав резкий ответ, Сергей заставил себя улыбнуться. – Никогда не поверю, что в полете только приборы видишь… А на земле лишь цели, по которым надо бить.

– Хватит вам, ребята… – Шурка зевнул. – Цели у вас одни, что в небе, что на земле и пока недоступные… В небе – самолеты, на земле – Вита.

Чувствуя, что на него обрушится удвоенный шквал негодования, Шурка плюхнулся на кровать. И уже из-под подушки, для страховки закрыв ею голову:

– В порядке информации и под строжайшим секретом: Вита мне тоже нравится. И когда двое дерутся из-за одной, ее спокойно может увести третий…

– Причем здесь Виталия? – растерянно пробормотал Сергей, не решаясь признаться даже себе, что Шурка, в общем-то, прав.

– Очень даже причем, – хмуро посмотрел на Сергея Глеб. – Я имею серьезные планы. Не сейчас, конечно, а когда что-то определится в моей судьбе. Надеюсь, Сергей, наше соперничество будет честным?

– Не будь, Глебушка, занудой, – Шурка, поняв, что бить его не собираются, выглянул из-под подушки. – Мужчины, как это не прискорбно, лишь предлагают себя, хотя им и кажется, что они выбирают. Выбирают женщины, это жизненная аксиома, а потому стоит учесть.

– Красивые женщины, ты хочешь сказать, – с вызовом произнес Глеб.

– А Вита, безусловно, красивая, – Шурик сел на кровать. – И выберет она того, кто увезет ее с матерью отсюда.

– Не пори чушь!..

– Не смей так думать!.. – голоса Глеба и Сергея слились в один.

– Даже мудрец, если он влюблен, – слеп… – насмешливо вздохнул Шурка. – А так как мне в силу нескладного характера и опрометчивых поступков меньше чем вам – краснодипломникам – грозит благоволение наших командиров, и вряд ли в ближайшем будущем я введусь в строй, то при первом же плановом сокращении наших доблестных Военно-Воздушных Сил, а оно не за горами, умотаю в свой родной Орел. Там тепло, много фруктов, друзей и родных. Они быстренько Раису Павловну с моим дядькой окрутят. Он еще мужик в силе и не так давно со своей скандальной благоверной развелся…

Шурка балагурил как всегда, и злиться на него было бессмысленно.

Глеб сделал вид, что не слушает товарища и занят чисткой зубов перед зеркалом над умывальником. Сергей тоже смолчал. Душа, устав сопротивляться тому унылому, безысходному, что копилось в мыслях, постепенно заполнялась безразличием. Он не пошел, как обычно сполоснуться под душем на ночь, не прочитал ни строчки из томика Блока, взятого в библиотеке, куда наведывался часто, потому что там после окончания школы начала работать Вита. Даже грязные тарелки принципиально не вымыл, и они остались стоять на столе.

Голова коснулась подушки, веки сомкнулись, тело расслабилось, но сна не было… В детстве Сергей часто видел один и тот же кошмарный сон: за ним гналась огромная грузовая машина “Всехдавишь”. В затененной кабине нет водителя, а потому машина слепа и беспощадна. Сергей прячется за стены зданий, за деревья, которые ломаются как спички, когда на них наезжает “Всехдавишь”. Он бежит, и когда машина настигает его, просыпается в холодном поту… Однажды путь во сне преградил широкий овраг, наполненный сумраком. Деться некуда и, обмирая от ужаса, Сергей бросился в него. Он упал плашмя, распахнув руки, и… полетел. Он летел потрясенный незнакомым чувством, поднимался все выше и выше, пока не оказался в чистом небе. С тех пор машина не снилась, а он летал по ночам с восторгом и упоением, испытывая ни с чем не сравнимое блаженство свободы и счастье ликующей души.

В эту ночь “Всехдавишь” приснилась вновь, но в образе камнедробилки. Только вместо камней золотые челюсти ее пережевывали людские судьбы. Судьбы выглядели как детские кубики разного цвета, с различными буквами, цифрами, надписями. Его кубик был чисто голубым. “Судьбодробилка” ползла к нему не спеша и неотвратимо, зная, что у кубика нет ног и рук, что он не может сдвинуться с места, как и другие судьбы-кубики, уже хрустящие на острых золотых зубах. И надо сделать сверхусилие, чтобы приподняться хотя бы на миг, на сантиметр оторвать себя от земли… Тогда голубой цвет сольется с небом, а он сам станет крылатым. Надо только отстраниться от земли…

В эту ночь Сергей снова летал, как в детских снах, и это было прекрасно.

… Вопреки всем приметам и всеобщему убеждению, что понедельник – день тяжелый, Сергей Бакланов любил начало недели. Первое утро ее словно открывало торжественный парад событий или печальную вереницу их – это уж как Бог даст, и как сам настроен будешь. Первое человеку неподвластно и неведомо, а вот настроение, состояние духа надо творить самому, желательно с рассвета, каким бы грустным не был предыдущий вечер. Это Сергей проверил давно. А потому, сделав пробежку вокруг котельной и еще пустой школы, он взобрался по вертикальной железной лестнице на водонапорную башню под приглушенный шум падающей воды и гул насосов. За это могло крепко влететь от коменданта, это плохой пример для подростков. И ветер пронизывает свитер, а железо ступенек прожигает кожу перчаток. И, вообще, все выглядит глупо. Но… это единственное утешение для души и отрада для глаз, обожающих смотреть на землю с высоты птичьего полета.

Лестница располагалась с тыльной стороны башни, наверху был приварен балкончик – жердочки и перила, где можно удобно стоять и наблюдать за тем, как выползает из-за горизонта огненно-белое летом, еще не слепящее весной, а осенью лишь краешком своим солнце. Городок, аэродром, подъездная дорога и железнодорожная ветка – все остается за спиной, а впереди расстилается степь, как бескрайнее летное поле, как бесконечная взлетно-посадочная полоса. И высота, на которой стоишь, это та точка на глиссаде снижения, когда надо уже чуток подбирать на себя ручку управления, внутренне готовясь к встрече с землей. На планере это место в воздухе отслеживается четко, на “Элке” отмечается мгновением, на истребителе съедается посадочной скоростью, которую Сергей еще не уловил в тех немногих полетах, что отработал с инструктором… А в парашютном прыжке на этой высоте надо сомкнуть ступни ног, чуть согнуть колени. Вот сейчас, еще чуток и – удар, рывок купола по ветру… Легко пробежать, не падая, подтягивая нижние стропы.

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию книги.