Рваная пелена низких туч ненадежно укрывала землю от света звезд и полной луны. Под самыми тучами над бескрайним лесом летела большая, похожая на ворона черная птица. Уже не первую ночь кружила она, и еще десятки таких же странных птиц над теми местами, которые давно забывшие сюда дорогу люди называли теперь не иначе как «глухолесьем».

Вот уже несколько месяцев каждую ночь в преддверии и сразу после полнолуний взлетали и без устали кружили над темным лесом черные птицы, высматривая в этом лесу что-то, одним им ведомое.

До сегодняшней ночи их поиски не увенчались успехом. Равнодушно пролетали они над убогими руинами величественных некогда замков, над заросшими развалинами городков, над разрушенными мостами. Над незарастающими пустошами, усыпанными проржавевшими насквозь обломками оружия и выбеленными временем костями тех, кому не довелось закончить свой земной путь в Возносящем Огне. Над зловещими долинами, в которых день и ночь клубился странный мерцающий туман…

Ощупывая землю цепкими взглядами, для которых не была помехой никакая тьма, птицы продолжали кружить. И сегодня одной из них повезло. Далеко-далеко на востоке в темном лесу блеснула светлая точка. Низкие тучи озарились отсветом земного огня. Всего на мгновенье… но птице хватило и этого – определив направление, она сильнее заработала крыльями, направив свой полет к источнику, казалось, угасшего уже света…

Всполох, который увидела птица, был вспышкой костра, горевшего в центре обширной поляны, поросшей короткой густой травой. Тесным кольцом обступали поляну высокие ветвистые деревья. Отблески неровно горящего пламени отражались бликами в их странной, будто отполированной до блеска, гладкой черной коре.

Костер горел урывками, будто пытаясь разорвать сковывающую его неведомую силу и время от времени добиваясь в этом успехов – пламя, пожиравшее совсем небольшую кучку толстых кривых веток, то опадало, бледнея, то, гудя и выбрасывая снопы искр, вздымалось к темным небесам, наливалось ослепительной белизной, которая просвечивала даже сквозь плотные кроны окружавших поляну деревьев. Одна из таких вспышек и выдала местонахождение костра внимательной черной птице.

Вспышки пламени следовали друг за другом в каком-то сложном, завораживающем ритме. И в такт им налетал резкими порывами невесть откуда берущийся ветер, заставлявший тревожно шелестеть листву чернокорых деревьев.

Странный костер окружали широким полукругом семь темных фигур. Отблески пламени выхватывали из тьмы то бурую ткань плаща, то бледное лицо с неподвижно застывшими чертами и возбужденно сверкающими глазами. Судя по этим лицам, проступающим и снова тонущим во тьме, собравшиеся в полночный час на поляне были людьми. Обычными или нет – другой вопрос, хотя, если подумать, откуда бы взяться в самом сердце Глухолесья обычным людям? В неровном свете костра можно было разглядеть, что головы всех семерых были обриты наголо, на груди у каждого из них тусклым золотом поблескивали одинаковые медальоны в виде свернувшихся в кольцо змей.

Все семеро сидели, поджав ноги, лицом к огню. Еще один, восьмой, расположился у самого костра. Его лицо было освещено ярче, чем у прочих, и хотя в чертах этого лица не было на первый мимолетный взгляд ничего необычного, приглядевшись повнимательнее, о нем уже точно никак нельзя было сказать, что оно принадлежит человеку.

Сохраняя каменно неподвижное выражение, лицо это непрерывно менялось так, как никогда не могло бы меняться человеческое лицо. Изменения эти плавно перетекали друг в друга, и на первый взгляд их можно было принять за игру света, бросаемого нервно пульсирующим костром. Однако внимательный наблюдатель – случись ему оказаться в эту пору поблизости – мог бы заметить, что на самом деле игра света была тут ни при чем.

Вот прошелестел в кронах обступивших поляну деревьев выпавший из ритма ленивый ночной ветерок, и лицо застывшего у костра существа налилось темной зеленью и глянцево заблестело, точно молодая омытая дождем листва.

Вот пискнула где-то в траве осторожная лесная мышь, и лицо это вытянулось, и будто бы проступила на нем мелкая серая шерсть.

Вот вскрикнул где-то неподалеку филин, и шерсть в пляшущем свете костра стала казаться уже не шерстью, а темными перьями, и нос сидящего выгнулся горбом, заострившись, точно птичий клюв…

А вот стихло все, и костер вдруг с громким треском выбросил к темному небу целую тучу сверкающих искр. И налились глаза сидящего красным светом, и озарилось лицо изнутри пламенными бликами так, будто было прозрачной маской, укрывшей горящий за ней огонь.

Но вот лицо существа потемнело, оно прикрыло веками светящиеся зловещим огнем глаза и низким, глухим голосом произнесло:

– Он здесь.

Над поляной прокатился приглушенный тревожный вздох. Гортанные выдохи сидящих вокруг костра слились в низкий вибрирующий гул. Пламя костра взбухло, с ревом взметнувшись сияющим столбом, едва ли не вровень с верхушками деревьев, и залив все вокруг слепящим светом. А когда оно опало, темных фигур на поляне стало на одну больше.

Возникшая из ниоткуда девятая фигура застыла по другую сторону костра в той же позе, что и остальные восемь. Лицо новоприбывшего полностью скрывала тень наброшенного на голову капюшона. Тем, кто смотрел на него сквозь струи горячего воздуха, поднимавшиеся от поникшего костра, казалось, что черный силуэт постоянно колеблется, будто бы не имея сил – или желания? – принять жесткие очертания.

Впрочем, всем остальным казалось то же самое…

Костер, будто израсходовав в яростной вспышке все силы, почти совсем угас. Лишь слабые язычки бледного, почти не дающего света пламени пробегали время от времени по рдеющим угольям. Поляна погрузилась во мрак, особенно густой и непроницаемый после только что угасшего ослепительного всполоха.

– Х-хоурс-с… – свистящим эхом пронеслось над поляной, и стих ветерок, и замерли в страхе лесные обитатели. – Эс туэ минрэ…

– Я звал тебя, Урлан, – подтвердил тот, кто сидел ближе всех к костру. Он говорил на одном из человеческих языков. В последних отблесках угасшего огня его лицо стало похожим на вырезанную из темного дерева маску. Тот, кого он назвал Урланом, склонил укрытую капюшоном голову и проговорил, медленно и четко выговаривая слова:

– Я слушаю тебя, Хоурс.

– Я сделал все, как ты сказал, – негромко, с расстановкой проговорил Хоурс. – Ты оказался прав: они не готовы.

Урлан медленно покивал головой.

– Мы отступились слишком рано, – продолжил Хоурс. – Слишком рано мы предоставили их своей собственной судьбе.

– Они утратили связь с Неведомым, – проговорил Урлан низким шелестящим голосом.

– Увы, это так. Они сбились с пути. Они не стали теми воинами, которые нам нужны. Они поддались страху и предпочли свободе ложную надежность. Они отгородились от Мира Верой и Знанием и променяли живое Чувство на мнимое Понимание. В них нет силы. – Хоурс покачал головой. – Они не готовы.

– Время Великой Битвы близится… – Урлан вскинул голову, и в тени капюшона сверкнули две желтые искры. В полном безветрии угли угасшего костра в мгновенье ока раскалились до бела и выплеснули из себя жаркое пламя. – Лонринги сильны как никогда, и они не упустят благоприятного для себя момента. Нам нужна эта раса. Мы не отдадим ее лонрингам. В грядущих битвах люди должны быть с нами. Или их не должно быть совсем…

Услышав последние слова Урлана, сидящие за спиной Хоурса зашевелились. В их сдержанных жестах, в том как они переглядывались друг с другом, сквозило тщательно скрываемое беспокойство.

Урлан медленно повел головой, будто обводя семерых внимательным взглядом. Под этим взглядом те, один за другим, снова замерли в напряженной неподвижности.

– Кто они, те, кого ты привел с собой? – спросил Урлан, закончив осмотр.

– Они те, кто ближе всего стоит к предначертанному людям Пути. Они те, кто готовы принять нашу помощь, чтобы вернуться на Путь.

– Они воины? – Ни удивления, ни радости не прозвучало в холодном голосе Урлана.

– Они могут ими стать.

– Таких, как они, много?

– Мало, Урлан. Очень мало.

– Времени осталось немного. Человеческая раса может вернуться на нужный нам Путь?

По бесстрастному лицу Хоурса пробежала мимолетная тень неуверенности.

– Я не знаю, Урлан. Я посеял в мире людей семена Силы, но те, в ком они прорастают, считают их проклятьем. Большинство из них просто не способно контролировать наш дар. Даже смутное ощущение близости с безграничной Неизвестностью приводит их в отчаяние и толкает на безумие. Неуправляемая Сила пробуждает в них лишь злобу и ненависть ко всему живому…

– Таковы они все? – Урлан расспрашивал без пристрастия, но сила, звучавшая в его низком голосе, не давала даже помыслить о том, чтобы оставить его вопрос без ответа.

– Нет, – Хоурс едва заметно качнул головой. – Не все. Немногие способны сохранить себя, если и не управляя Силой, то по крайней мере сдерживая ее. Некоторые из тех, кто не стал избранником, находят в себе силы помочь другим удержаться на грани безумия…

– Как? – по тону чувствовалось, что безразличие Урлана дало трещинку.

– Укрепив их волю своим духом.

– Как? – терпеливо повторил Урлан.

– Ценой собственной жизни.

– Ценой собственной жизни… – эхом отозвался Урлан и добавил, не дожидаясь дальнейших пояснений: – Что ж, возможно, мы еще не потеряли этот мир. Возможно… ты пробыл здесь дольше других, Хоурс. Мне видны твои мысли. Но тебе известно так же, как и мне: нет ничего более далекого от истины, чем ясная и четкая мысль, какой бы она ни была. Что говорят тебе чувства? Какова судьба этого мира?

Хоурс смежил веки. Его лицо прорезалось глубокими резкими морщинами, в свете костра кожа его стала похожа на кору дерева, а потом разгладилась и почернела. Ни единый порыв ветра не нарушил неподвижности воздуха, и все же зашелестела листва, заскрипели ветви обступивших поляну деревьев…

Прошло немного времени, и Хоурс открыл глаза.

– Судьба людей еще не решилась, но распутье близко. На переломе времен люди сами изберут свой путь. Выбор, как всегда, будет уделом немногих, остальным не останется ничего иного, как следовать новому Пути…

– Да будет так, – Урлан согласно склонил голову. – Что с другими?

– Они не хотят прихода Лонрингов, но и возвращение людей на путь Воинов их не радует. Они боятся повторения нашей прошлой неудачи…

– Люди не Схаты, – подал голос Урлан. – Мы не повторяем своих ошибок. Человеческий разум способен выдержать бремя Силы. Люди могут стать Истинными Воинами… – И, помолчав, добавил: – Теоретически.

– Древние сомневаются, в этом и, учитывая, что им пришлось пережить, их можно понять, – заметил Хоурс. – Однако это не имеет большого значения. Древние Народы слишком стары для того, чтобы ощутить Изменения и стать реальной силой в грядущей Войне. Они не способны ни помочь нам, ни помешать. Мне кажется, они не способны даже определиться – пока ими правит лишь бессильное раздражение и глухая зависть к избранникам.

– И все же они должны сделать выбор. Их колебания могут быть на руку Лонрингам. Не стоит недооценивать Силу, какой бы малой и косной она нивыглядела. Тот, кто кажется тебе слишком слабым, чтобы стать твоим союзником, может оказаться неожиданно сильным врагом…

– Да будет так, как ты говоришь, Урлан. – Хоурс расправил плечи и поднял лицо к темному небу. – Да станет известно наше решение Древним Народам! Да сделают они свой выбор: либо следовать за людьми по обретенному Пути, либо исчезнуть на веки вечные с лица этого Мира! И пусть решение наше не покажется им слишком жестоким, ибо слишком многое поставлено на карту!

Хоурс опустил голову. Его лицо вновь почернело и на несколько мгновений покрылось жесткими черными перьями, заострившийся нос блеснул в свете костра стальным блеском.

Урлан молча склонил голову, остальные поклонились в ответ.

Костер вспыхнул последний раз и угас окончательно. Полная луна, выглянувшая через несколько минут в прорыв туч, осветила пустую поляну. Покрывавшая ее ровная густая трава нигде не была примята, и лишь холодное пепелище в центре не давало поверить в то, что все только что случившееся было пустым мороком.

Под налетевшим порывом холодного ветра тревожно зашелестели листвой окружавшие поляну черные деревья. Из кроны одного из них бесшумно вылетела большая черная птица и, раскинув широкие крылья, полетела над бескрайним лесом на запад…

«…и настали Великие Сумерки, и Повелители Ужаса воцарились над людьми. И не было в их правленье ни правых, ни виноватых, ни мудрых, ни безумных, ни добродетельных, ни низких, ибо зиждилась власть Повелителей на Законе Хаоса.

И никто не мог знать своей доли. И никто не мог угадать, чем обернутся для него слова и дела его.

И никто не мог выбирать между добром и злом, потому что не было в мире ни добра и ни зла, и не было ни света и ни тьмы, а один только Ужас, объявший собой все сущее.

И было так, пока не зажглась в сердцах людей Истина, дарованная им Светлыми Богами…» «Воцарение Светлых Богов», первая Книга Священного Девятикнижия

Глава 1

Перевалившее за полдень солнце жарким слепящим светом освещало мощеную белым камнем дорогу, невесть кем и когда проложенную через дремучие Восточные Леса – кое-как обжитую людьми окраину Глухолесья. Плотно подогнанные одна к другой плиты размером примерно полтора на полтора аршина были окаймлены по краю полуистершейся вязью рун незнакомого никому из живущих ныне людей языка. Знойный воздух зыбкими потоками поднимался вверх от разогретого камня. Легкий ветерок, чуть слышно шелестевший листвой вековых дубов, не приносил прохлады. Несмотря на то, что лето не перевалило еще и за середину, трава вокруг дороги уже успела пожелтеть и скукожиться от непрекращающейся вот уже несколько недель редкостной жары. Птицы затихли, пережидая полуденные часы, и лишь кузнечики, не умолкая, ошалело стрекотали в жухлом травостое.

По дороге ехал одинокий всадник. Копыта идущего неспешным шагом гнедого коня выбивали из каменных плит глухой стук, который, слетая с дороги, тут же тонул в обступивших ее зарослях медвежьей ягоды.

Конь не был обременен ни седлом, ни даже уздечкой – похоже, всадник не испытывал в них нужды. Свободно выпрямив спину и небрежно бросив ладони на бедра, он мерно покачивал в такт конским шагам наголо обритой головой и без особого интереса озирал подступивший к дороге лес. Во внешности всадника не было ровным счетом ничего примечательного, за исключением, разве что, его лица. Мало кому из единожды в него взглянувших хотелось увидеть это лицо еще раз.

В отличие от изнывающего на жаре коня, седок, казалось, совершенно не замечал палящего зноя – на его загорелой коже не было заметно ни единой капельки пота. И когда, изредка поднимая голову, всадник с одобрительной улыбкой поглядывал на ослепительное дневное светило, он, как ни странно, совершенно не щурил глаза.

Наряд всадника даже самому внимательному наблюдателю ничего не сказал бы о роде его занятий. Одетый просто, но не бедно, он мог бы быть и охотником, и наемным охранником, и небогатым торговцем, но определено не был ни тем, ни другим, ни третьим. При нем не было ни оружия, ни поклажи, только тощая кожаная сума на плече, да продолговатый сверток за спиной – вот и все добро, которое всадник вез с собой.

Конь тревожно всхрапнул и, невпопад ударив копытом, остановился. Всадник разочарованно вздохнул – так ведь хорошо все шло! – и, наклонившись, похлопал коня по шее.

– Спокойно, спокойно. Я его тоже чую. Ничего страшного, сейчас разберемся.

Соскользнув с конской спины на дорогу, седок постоял, прислушиваясь, потом сделал шаг по направлению к подступившим в этом месте вплотную к дороге кустам. В залитом солнцем переплетении ветвей не было совершенно ничего подозрительного. На взгляд неискушенного наблюдателя.

Вот при стихшем ветерке слегка шелохнулась ветка. Вот чуть заметно дрогнул куст. Сквозь тени листьев проступило на мгновенье что-то еще более темное, чем сами эти тени. Лениво шевельнувшийся ветерок донес едва уловимый кисловатый запах.

Человек на дороге укоризненно покачал головой.

– Ведь вот сам напрашиваешься! – попенял он кому-то скрытому от него стеной придорожного кустарника. Обернувшись через плечо, человек коротко бросил коню:

– Стой тут, я скоро.

Конь скосил черный глаз, прянул ушами и, фыркнув, тряхнул головой. Так, будто ему и в самом деле был понятен смысл человеческой речи.

Человек снял с плеча суму и опустил ее в придорожную траву. Потом поправил сверток за спиной и, недолго думая, нырнул в заросли. Продравшись через кустарник, он оказался в царстве зеленоватой тени, которое охраняли от солнечного света тесно сомкнувшиеся кронами могучие дубы. Человек повел головой и втянул носом воздух. К обычному лесному запаху прели и живого дерева примешивался слабый животный дух.

Человек, бесшумно ступая, неспеша побрел по толстому ковру палой листвы. Ни единый звук не сопровождал его движения, он шел не тревожа опавшие веточки, и даже сухие листья не шуршали у него под ногой. Человек шел, рассеянно помахивая сорванной на ходу веточкой и беспечно поглядывая по сторонам, и если бы не его бесшумный шаг готового ко всему хищника, могло бы показаться, что он вышел на приятную прогулку, не грозящую ровным счетом никакой опасностью. Однако, не пройдя и двух десятков шагов, он остановился, и от его мнимой беспечности не осталось и следа.

Путь ему преграждал лежащий на земле трухлявый ствол толстенного дерева. Снисходительно усмехнувшись, человек присвистнул и негромко хлопнул в ладоши.

Мгновенье спустя из-за поваленного дерева показалась волчья голова. Угрожающе рыкнув, зверь одним прыжком легко перемахнул через ствол и встал перед человеком. Теперь стало ясно видно, что волком зверь не был.

Похожий на волка мордой и очертаниями тела, он был черен как смоль и размерами превосходил самого крупного из серых лесных разбойников само малое раза в два. Не спуская с человека горящих злобным огнем желтых глаз, зверь оскалил вершковые клыки и издал звук, похожий одновременно на яростный рык и приглушенный вой. Человека обдало волной кислого смрада, и он брезгливо поморщился. Звук, исторгнутый звериной глоткой, пробирал до самых печенок и был полон такой лютой злобы, что у того, кто хоть однажды его слышал и умудрился остаться после этого в живых, долго еще шевелились волосы на голове от одних только воспоминаний.

– А не слишком ли обнаглел ты, братец? – ласково поинтересовался человек, глядя на зверя с насмешливой улыбкой. – Неужто не видишь: день на дворе.

Зверь утробно заворчал, недовольный тем, что его знаменитый рыко-вой не произвел на человека никакого впечатления, и без дальнейших препирательств прыгнул, намереваясь, очевидно, одним махом покончить с несговорчивой добычей.

Но не тут-то было. Не ожидавший ничего подобного охотник сам в одно мгновенье превратился в беспомощную жертву. Увернувшись в последнее мгновенье от бестолково щелкнувших клыков и отклонившись в сторону, человек с неожиданной для его худощавого склада силой схватил летящего зверя за загривок и, быстро присев, со всего маху шмякнул того оземь. И, прежде чем зверь успел опомниться, человек коротко ударил локтем и, переломив ему хребет, сразу же отскочил в сторону.

Зверь взвыл и, бессильно щелкая клыками, бешено заработал пока еще послушными ему передними лапами, разрывая лиственный ковер и силясь подползти к человеку. Тот присел на корточки и спокойно заглянул зверю в глаза. Встретившись взглядом с человеком, волк-переросток неожиданно замер. В его желтых глазах, вытесняя ненависть и злобу, вспыхнул запоздалый страх.

– Не признал меня сразу-то? – человек со вздохом покачал головой. – Бывает…

Неуловимо быстро ударив зверя костяшкой указательного пальца в область между глазом и ухом, человек прекратил его мучения. Зверь уронил проломленную башку на изрытую лесную подстилку и затих. Желтые глаза, еще мгновенье назад горевшие злобным страхом, потухли и остекленели…

Человек посидел немного на корточках, задумчиво глядя на черную тушу убитого им зверя, затем, удивленно покачав головой, поднялся во весь рост. Неожиданно откуда-то сверху, из переплетения дубовых ветвей, до человека донесся звук, похожий на растянутое воронье карканье. Победитель мгновенно подобрался, и тут со стороны дороги раздалось короткое испуганное ржание.

– Ах ты ж… – человек стремглав кинулся на звук. Выскочив на дорогу, он увидел, что опоздал: коня нигде не было видно. С противоположной стороны дороги слабо колыхались изломанные кусты. Человек, не раздумывая, нырнул в заросли и почти сразу наткнулся на своего коня.

Несчастное животное, вытянув шею, неподвижно лежало на правом боку. Из разодранного живота на окровавленную землю вывалилась груда дымящихся кишок. На этот раз человек шел, не скрываясь. Конь, услышав шаги, судорожно всхрапнул и, дернувшись, поднял голову навстречу хозяину. Его наполненные слезами глаза с мольбой смотрели на человека.

Тот с досадливым вздохом опустился на колено, и, подхватив одной рукой голову коня, положил другую ему промеж ушей.

– Не успел я, ты уж прости…

Конь протяжно, со стоном вздохнул.

– Спи, – приказал человек, сосредоточенно нахмурив брови. Конь слабо дернул копытом, глаза его потускнели, дыхание остановилось. Человек осторожно опустил потяжелевшую конскую голову на землю и, поднявшись на ноги, повернулся лицом к лесной чаще. Туда уводила рваная цепочка кровавых следов.

– Беги, беги, – мрачно усмехнувшись, пробормотал человек. – От меня не убежишь. В живых я тебя не оставлю, уж можешь не сомневаться.

Выбравшись на дорогу, бывший всадник подобрал свою суму и со вздохом перекинул ее через плечо.

– А так хорошо все начиналось, – пробормотал он без особого, впрочем, сожаления и добавил громче, обращаясь к кроне ближайшего дерева: – Видать и правда недобрые здесь места, коль уж волколаки средь бела дня караулят путников у дороги.

Ответом ему стало согласное воронье карканье.

Глава 2

Деревня замерла и притихла, придавленная и оглушенная захлестнувшим ее страхом.

Люди избегали произносить вслух слово, нагнавшее на них смертный ужас, но изгнать его из своих мыслей были не в силах.

Это страшное слово помнил каждый, помнил каждое мгновенье, независимо от того, чем был занят и о чем говорил вслух. Помнил днем, когда с подозрением вглядывался в лица соседей (и – чего уж там! – собственных домочадцев), пытаясь разглядеть в них то, чего никогда до этого не замечал. Помнил ночью, когда, запершись в своем доме, в ожидании лютой смерти с замиранием сердца прислушивался к каждому шороху за стеной. Помнил на людях, в семье, наедине с самим собой…

Шестнадцать человек, четыре двора за два неполных месяца – такую дань собрал с деревни не знающий жалости кровожадный выродок. Он не щадил никого – ни женщин, ни стариков, ни детей. Не брезговал он и животиной, перерезав уже чуть не половину деревенского стада.

Собственно, с животины все и началось. В одну не самую прекрасную ночь накануне полнолуния к востоку от деревни, со стороны недалекого Глухолесья, слышался странный вой – вроде как волчий, но не совсем. Деревенские, покумекав сообща, решили, что так выть мог, пожалуй, только волколак. И хотя до сей поры эти твари обходили деревню стороной, решено было, что на следующую ночь в ночное с лошадьми пойдут не мальчишки постарше, как обычно, а взрослые мужики. Сказано – сделано. Идти вызвались четверо и, прихватив с собой собак, рогатины да колы покрепче, добровольные пастухи с вечера отправились стеречь табун.

На следующее утро лошади с рассветом в деревню не вернулись. В общем-то ничего страшного в этом не было: ну мало ли, задержались немного, раньше, что ли, такого не бывало? Беспокоиться было как будто бы не о чем, тем более, что ночь прошла тихо, и со стороны выгона до деревни не донеслось ни единого подозрительного звука. И все же у жены деревенского бортника, который среди прочих ушел караулить лошадей, сердце чуть не с полночи было не на месте. Вскоре после рассвета женщина хватилась младшего сына и не смогла его найти. Со слов старших братьев она узнала, что малец еще до рассвета потихоньку выскользнул из избы – не иначе как побежал проведать, как дела у отца.

Жена бортника пообещала в сердцах выпороть сорванца как сидорову козу за своеволие, но особого значения его исчезновению не придала. Вернется с отцом, куда он денется! Несмотря на неотпускающую тревогу, ей и в голову не пришло, что средь бела дня в двух шагах от деревни с мальчишкой может случиться что-то недоброе. Знала б она, как все повернется..

Не дождавшись до полудня ни мужа, ни сына, встревоженная мать всполошила родню и соседей. Те, впрочем, и сами начали уж волноваться о судьбе табуна и караульщиков. Несколько мужиков, ругаясь, бросили работу и отправились искать пропавших, благо до выгона, где деревенские обычно пасли лошадей, было недалеко.

Первым нашелся сын бортника. Мальчишка, сжавшись в комок, сидел под кустом возле тропы саженях в двадцати от выгона. Белый как полотно, он молчал в ответ на все расспросы и, казалось, вообще не узнавал никого из соседей и родственников. Один из ушедших на поиски понес мальчишку обратно в деревню, остальные двинулись дальше. И вскоре им стало ясно, что именно приключилось с мальчонкой.

Зрелище, которое открылось их глазам на выгоне, вполне могло напугать до потери чувств не то что шестилетнего пацана, а и взрослого, матерого мужика.

Места, в которых стояла деревня, хоть и были глухими, но, вообще-то, испокон веку считались спокойными и безопасными. От воров да грабителей деревню надежно стерегли княжеские дозоры. Хоть и далеко стояла деревня от замка, но князь – да хранят его Боги! – вотчину свою не давал в обиду никому.

Нелюди в этих краях почитай что и не было. Точнее быть-то она, само собой, была – куда ж без нее! – но держалась скромно и носа лишний раз не высовывала. Бывало, конечно, покуражится иногда леший над заплутавшими грибниками, водяной пощекочет купальщикам пятки, аль кикимора пугнет расшумевшихся девок с дальнего болота, так ведь нелюдям тоже скучно в лесу-то, вот и воюют они со скукой, кто как может. Однако до сей поры забавы их, если разобраться, были вполне безобидными и особого вреда никому не причиняли.

Что до нежити, то она если и водилась в окрестностях деревни, то людям на глаза и подавно старалась не попадаться, жилья сторонилась и вообще существования своего никак не проявляла. Поговаривали, что в том была большая заслуга княжеского жреца, который как никто другой умел склонить Богов к благосклонности и упросить их взять под защиту княжьих подручников.

Да что говорить – деревню и волки-то почти не тревожили! Разве что в совсем уж лютые зимы, когда животина деревенская становилась для серых разбойников единственной надеждой на выживание. Но даже и тогда, забравшись в хлев либо овчарню, серые без меры не безобразили, брали столько, сколько нужно, и без толку скотинушку не резали.

В общем, не жизнь была в деревне, а малина. Девки, что ходили по грибы да ягоды, без страха пропадали целыми днями в лесу. Матери не боялись оставлять на речке без присмотра совсем малых детей, а пастухи приглядывали за пасущейся животиной в полглаза, да и собак с собой почитай что никогда и не брали.

Теперь спокойному житью пришел конец.

Обширная луговина, служившая до того дня пастбищем деревенскому табуну, стала для того табуна страшным местом, где принял он лютую смерть. Лошади полегли почти все – стреноженные, далеко убежать они, само собой, не смогли. Туши были истерзаны так, будто трудилась над ними целая стая взбесившихся волков. Плохо было то, что убившие лошадей сделали это не ради пропитания: ни одна из разорванных туш не была даже слегка обглодана. Но не это было страшнее всего. Вперемешку с останками лошадей по бурой от застывшей крови траве было разбросано то, что осталось от их пастухов…

На самом краю луговины, прямо у того места, где кончалась ведущая на выгон тропка, лежала в траве окровавленная голова бортника. На лице его застыло выражение такого несказанного ужаса, что у людей, при взгляде на него, мороз продирал по коже. Над поляной висел тяжелый запах крови и чего-то еще, чего-то незнакомого, но вызывающего в душе самые мрачные предчувствия.

Завернув страшную находку в рубаху и собравшись немного с духом, мужики осмотрели выгон и ближайшие кусты в поисках следов ночного татя. В окрестных зарослях отыскался пяток обезумевших от страха лошадей. Собак сыскать так и не удалось, и в деревню они больше не вернулись…

Зато следов ночных изуверов нашлось в избытке, и очень странные это были следы. Странные и… нехорошие. Одолеваемые недобрыми предчувствиями мужики послали гонца в деревню за дедом Прохором. По молодости Прохор был пожалуй что лучшим охотником и следопытом во всей округе. Довелось ему повидать и иные края, когда был он с княжеской дружиной, еще при отце нынешнего князя, на последней войне с Уздольем. И хотя сейчас лет ему было немало, и на охоту Прохор давно уже не ходил, сохранил он до старости острый глаз да сметливый ум, а памяти его и молодым не грех было бы позавидовать. Часто обращались деревенские к Прохору за наукой да советом. Вот и сейчас нужно им было его мудрое слово.

И Прохор, осмотрев следы, сказал свое слово. И слово это было таким, что у всех жителей деревни кровь начинала стынуть в жилах, стоило им его услышать…

Глава 3

Остывшее за долгий летний день с белого каления до тусклого багрово-алого накала солнце медленно клонилось к далекому горизонту.

Бесконечный лес, начинаясь у самого рва, простирался по холмам от стен замка во все стороны, насколько хватало глаз, и, казалось, нет ему ни конца, ни края.

Молодой ратник, заступивший в ночную стражу, подставил лицо последим солнечным лучам и невесело вздохнул. Угораздило ж его попасть в караул именно сегодня! Из-за пологого холма, сносимые легким ветерком, чуть наискосок поднимались в синеющее небо тонкие дымные струйки. Деревня княжеских подручников готовилась к празднованию Солнцестоя. Самые короткие «воробьиные» ночи, самые длинные дни в году – время торжества Небесного Огня и всевластия Светлых Богов. Лучшее время для начала важных дел, время радости, время дарующего жизнь Света.

Празднование обычно начиналось с вечера и продолжалось всю недолгую летнюю ночь до самого рассвета, а потом и весь следующий день. Завтра утром ратник сменялся, и до вечера у него оставалась масса времени, чтобы как следует напраздноваться. Это, конечно, утешало, но не сильно – для молодежи, по понятным причинам, самой интересной частью праздника была именно предшествующая ему ночь. Э-э-эх, вот уж невезуха, так невезуха!

В другое время молодой ратник запросто мог бы поменяться дежурством с кем-нибудь из товарищей.

Но только не сегодня. Никакой особой нужды у него не было, а так, за здорово живешь, кто ж согласится в самую веселую ночь в году караулить вместо него ворота? И главное, чего их караулить-то? Ратник с досадой плюнул через стену в ров.

Конечно, не его ума дело обсуждать волю князя, но если все-таки подумать, то круглосуточная стража у ворот замка и на его стенах была пустой тратой времени. От кого, спрашивается, они его охраняли, если на сорок верст вокруг единственными людьми были жители подручной князю деревни? А охранялся замок так, будто стоял он не в лесной глуши, а на границе с Уздольем, где, по слухам, мирных людей и по сей день тревожили набегами недобитые хазры.

Замок, впрочем, и правда стоял на границе. Но граница-то была с чем? С Глухолесьем, где всех и обитателей-то было: нежить да нелюдь. Дальше к востоку люди уже не селились. А нежити, они, конечно, соседи малоприятные, но в замок наверняка не сунутся. Вот деревню – да, охранять надо. В особенности после того, что стряслось в последнее полнолуние. Стражник зябко поежился и втихаря порадовался тому, что его-то защищают по ночам крепкие замковые стены, ворота и ров с водой.

Так чего, спрашивается, еще и караулить? Запер на ночь ворота, и спи себе спокойно. Тем более, что жрец заговорил воду во рву, наложил на нее какие-то чары, отпугивающие любую нечисть…

То есть, конечно, не чары! Стражник прекрасно знал, что жрецы даже слова этого не любят, а все больше толкуют о «помощи Богов». Хотя, если честно, простому человеку было очень и очень непросто заметить большую разницу между… хм, «колдовскими» – а как еще назвать? – деяниями жрецов, и делами не слишком жалуемых ими колдунов.

С деревней у жреца получилось похуже, чем с замком. Он, конечно, и там просил Богов о помощи, но сразу предупредил, что наверняка обещать ничего не может. Рва вокруг деревни не было, и полностью перекрыть доступ туда нечисти было, похоже, не так-то просто даже для Богов. Да не услышит этого жрец!

В деревне вся надежда была на княжескую стражу. Хоть и говорили старики, что против оборотня обычному человеку нипочем не выстоять, стражник по молодости лет не очень-то им верил, наивно полагая, что в открытом бою ни одна нежить не устоит против десятка профессиональных дружинников.

Воевода Ильнар дело свое знал на зубок, и таких бойцов готовил для князя из деревенских парней, что и в царской гвардии поискать. Так по крайне мере говорил сам князь, когда бывал в хорошем расположении духа. Соглашались с ним и старики, которые помнили еще последнюю войну и не понаслышке знали, каковы в бою царские бойцы. Нынешней княжеской дружине воевать, конечно, не пришлось, но воевода держал бойцов в строгости и пренебрегать воинскими упражнениями не позволял. Наверное, поэтому они и были не хуже царских гвардейцев?

Так, может, тогда и правильно, что в замке держали такую дисциплину, будто вокруг шла война?

Запутавшись в своих мыслях, стражник прислонил к стене алебарду, стащил с головы шлем и, взъерошив пятерней льняные кудри, выглянул в бойницу. Ничего нового он, естественно, не увидал. Заросшая зеленой ряской вода во рву, подъемный мост, который в последние годы поднимался хорошо если раз в пару недель, да и то лишь для того, чтобы проверить и смазать механизмы. И не единой живой души…

Редкий лес вокруг рва почти насквозь просвечивался косыми лучами низкого солнца. Воевода приказывал деревенским рубить деревья для своих нужд поближе к замку. Люди, конечно, ворчали для виду – таскать, дескать, далековато, а про себя тихо радовались, что не заставляют их, как положено по всем правилам оборонного искусства, вырубать на пол-полета стрелы вокруг замка всю растительность подчистую. Хотя Ильнар, будь его воля, наверняка так бы и сделал. Но тут, по всему видать, сказал свое слово князь. ушедшим за ним в глухие леса подручникам и без того хватало забот, чтобы валить на их плечи еще и эту, бесполезную, в общем-то, в этих краях повинность. Ведь даже бдительный воевода вряд ли смог бы внятно ответить, против кого в этих безлюдных краях можно было бы держать осаду!

Ратник вздохнул. Вода во рву упала против обычного почти на треть. И это несмотря на то, что со дна били многочисленные, круглый год не иссякающие ключи. И чего с погодой творится? Минувшей зимой стояли такие морозы, что лопались стволы вековых дубов, а речка в деревне промерзла чуть не до самого дна. Теперь вот с ранней весны такая жара стоит, что бабы в поле, бывает, не выдерживают – валятся без чувств. Но вот что странно: греча да рожь прут ввысь на удивление споро. Все-таки места здесь, что и говорить, изобильные прямо таки на диво.

А все ж таки гиблые…

От ворот замка уходила на запад широкая дорога, по прямой прорезавшая лес почти на версту. Дорога хорошая, что и говорить. Что за люди (да и люди ли?) ее мостили, стражник не знал, но дело свое они делали на совесть. Даже сейчас, спустя неведомо сколько лет после того, как эту дорогу проложили через эти леса, ни единая травинка так и не смогла пробиться к свету между плотно подогнанными друг к другу каменными плитами. Наполовину истершийся узор неведомых рун на этих плитах иногда, в самые глухие ночи, начинал светиться слабым красноватым светом, и тогда над дорогой слышался едва уловимый шепот, будто кто-то невидимый медленно повторял слова незнакомого языка. Было это, конечно, жутковато, но жрец уверял, что опасности в этом нет никакой, и на дорогу можно выходить в любое время без всякой опаски. Сам он, бывало, так и делал: бродил среди ночи по отсвечивающим древним письменам и вроде как вслушивался в странный шепот. Все остальные, несмотря на заверения жреца, предпочитали по ночам на дорогу не выходить. Да и днем все больше пользовались проложенными через лес обходными тропами.

Ратник вздохнул: что ж, строить раньше умели, с этим не поспоришь. Взять хоть этот замок – ведь не одна сотня лет ему, это уж как пить дать, а стоит почти как новенький. Кем он был построен, для кого, не мог доподлинно ответить даже жрец. Судя по высоте потолков и размерам дверных проемов, существа, построившие замок, статью не сильно отличались от нынешних людей, и это, пожалуй, было все, что можно было о них сказать хоть с какой-то долей уверенности. От прежних владельцев остались лишь голые стены, да странные узоры на потолках и полах. Узоры, похожие на те, что украшали дорожные плиты, но, по счастью, не светящиеся и не шепчущие.

Конечно, и князь не поскупился: несусветную уйму деньжищ вбухал в ремонт и внутреннюю отделку. Мастера приезжали аж из самого Стольграда, таких за гроши не наймешь. Раскорчевка места под деревню да под поля для своих подручников тоже обошлась недешево. Пришлось нанимать батраков, а то своими-то силами ковырялись бы, пожалуй, до… долго, в общем. Но Рольф, он был такой – если уж что в голову втемяшилось, стену каменную лбом проломит, а своего добьется.

Благо была у него возможность в деньгах не мелочиться. Владел он немалыми состояниями, да и земли свои на старом месте продал не за дешево. Умел Рольф складывать денежку к денежке, но и для людей своих никогда монет не жалел. Заботился воистину как отец о детях и платил за службу по-царски. Был, правда, князь крут нравом, и попасться ему под горячую руку было, порой, все равно, что сесть голой задницей на горящие угли. Но зато и отходил Рольф быстро и зла подолгу ни на кого не держал. А уж если обижал кого несправедливо, так потом и вину свою заглаживал так, что обиженному еще и завидовали.

Стражник замер и прислушался. Ему показалось, что тишину нарушил посторонний звук. Вроде как конское копыто стукнуло о камень. Парень снова выглянул в бойницу. Нет, дорога пуста, на мосту никого. Точно, показалось. Да и кто, на ночь глядя, мог подъехать к замку по дороге? Незваных гостей в этих местах отродясь не случалось.

Оно и понятно: по доброй воле нормальные люди редко заходили так далеко на восток. Как ни убеждал жрец, что бояться нечего, а на душе у княжеских подручников было неспокойно. Неспроста ведь не селились люди в Глухолесье. Старики да редкие заезжие торговцы (а такие, по счастью, бывали, поскольку богатство и щедрость Рольфа еще не успели забыться в обжитых местах), сказывали, что по всему Тридолью леса вырубались да выкорчевывались под пашни да города. И только на востоке не люди наступали на лес, а наоборот. И догнивали в глуши брошенные деревни, и ветшали облюбованные нежитью пустые замки.

И вроде не было в этой части Глухолесья никаких явных опасностей, а только жилось здесь людям неспокойно. Просто душа была не на месте. Без всяких на то причин. Иногда стражник думал, что если жрецы правы и грозит людским землям новый Сумрак, то придет он определенно с востока.

И чего Рольфу взбрело в голову поселиться в этих краях? Подручник, конечно, не может просить у своего князя отчета о его решениях, но, как известно, шила в мешке не утаишь, и кое-какая правда о мотивах князя в народ просачивалась.

Старики говорили об этом неохотно, но иногда из них все же удавалось кое-что вытянуть. Поговаривали, что над родом Рольфа висит какое-то страшное проклятье. Будто бы это проклятье и убило его жену. А князь после ее смерти, решил бежать из обжитых мест, чтобы в лесной глуши укрыть от злой напасти своих детей.

Стражник слышал эту историю с разными подробностями не один раз, но, если честно, не очень-то верил. В колдовстве он разбирался плохо, но в одном был уверен наверняка: если уж на тебе висит проклятье, от него не убежишь и не спрячешься ни в какой глуши. Да и что это за проклятье такое, что даже их жрец (а он хоть об этом и помалкивал, а среди своих явно был не из последних) не смог с ним совладать? Всякому ведь известно, что ни один колдун не сравнится в силе с тем, кто умеет говорить с Богами…

Из деревни даже через холм долетел звонкий девичий визг, следом нестройным хором забрехали собаки. Стражник с завистью вздохнул. Живут же люди! А тут торчи всю ночь у ворот. Да еще со жребием не повезло: выпало стоять над воротами первые полночи. Соха, напарничек, сейчас выдрыхнется внизу в караулке, и к утру будет как огурчик. А тут, если сон переборешь, так потом до утра так толком и не уснешь. А перед праздничком-то не мешало бы как следует выспаться. Хоть и не тот, что всегда, будет в этом году праздник…

Стражник, нахмурившись, бросил мрачный взгляд на небесный свод, на котором уже робко пробивались сквозь вечернюю синь первые звездочки. У многих, ох, у многих в этом году совсем не праздничное вышло к празднику настроение! Однако ж и не показать Богам свою радость от того, что явили они людям свою светлую силу, было никак нельзя. Вот и жрец сказал: празднику быть. Только вот каким-то получится в этом году веселье?

Вот и ратники княжеские, которых отпустил из замка воевода, пошли на праздник, не снимая мечей.

Полнолуние, конечно, еще не завтра, однако ж беззаботно жечь костры, пить хмельную медовуху и бегать вдогон с девками по лесу ночь напролет, как всегда бывало на Солнцестой, в этом году мало кто отважится… Впрочем, сам стражник, будь у него такая возможность, пожалуй что и отважился бы. А может, и еще кое-кого уговорил бы составить компанию. Э-эх, не повезло! Хотя, если подумать да взглянуть на дело с другой стороны, то ничего еще и не потеряно. И если днем в праздничном настроении все удачно сладится, то пошептаться ночкой в лесу и завтра будет не поздно…

Солнце медленно опустилось за горизонт, дневной свет постепенно истаял и угас, по земле неторопливо, но уверенно расползлась ночная тьма. Ратник, как и положено, проводил дневное светило Благодарственным Словом и приготовился бороться со сном. Строго приказа зажигать на ночь факелы воевода не давал, и стражник решил обойтись пока без этого. Тем более что яркие звезды и чуть неполная луна давали достаточно света, чтобы можно было разглядеть и мост за воротами, и замковый двор.

Пользуясь тем, что в темноте из окон замковых башен его не было видно, ратник присел на корточки и, привалившись спиной к теплой стене, прикрыл глаза. Воздух понемногу остывал от ночного зноя, и приятная прохлада расслабляла и освежала одновременно. Почувствовав через какое-то время, что его все сильнее клонит в сон, ратник усилием воли стряхнул дрему и поднялся на ноги. Походил туда-сюда, разгоняя кровь, и решил, что садиться больше не стоит – того и гляди опозоришься, заснешь. По опыту стражник знал, что отогнать сон можно было, заняв голову чем-нибудь таким, о чем меньше всего думалось в лениво-дремотном состоянии. Опять-таки по опыту он знал, что лично ему в таких случаях хорошо помогают мысли… о девках. Ратник попробовал представить себе, что происходит (или, точнее, могло бы происходить, будь обстановка поспокойнее) сейчас в лесу вокруг деревни, и желание уснуть если и не улетучилось совсем, то уж, во всяком случае, значительно ослабло.

В приятно-возбуждающих грезах время ночного дежурства текло незаметно. Раззадоренная воображением молодая кровь взыграла так, что, глядя во все глаза на дорогу, стражник дорогу-то эту пожалуй что и не видел. А виделось ему сейчас нечто совсем иное…

Злой порыв холодного ветра неожиданно ударил замечтавшемуся стражнику в спину. Невесть откуда повеяло грозовой свежестью. Ратник обернулся и раскрыл рот от удивления: уже на доброй половине неба звезды потонули в непроглядной тьме. А передний край идущих сплошной массой черных как смоль грозовых туч уже совсем вплотную подобрался к луне. И когда только успели?! Ведь было яснее ясного…

Неслышно подкравшаяся – по-другому и не скажешь! – гроза будто почуяла, что ее обнаружили, и решила больше не таиться: где-то у невидимого во тьме горизонта сверкнула зарница, потом еще одна чуть в стороне от первой. Не прошло и минуты, как молния ударила уже на полпути от горизонта до замка. Над землей прокатился приглушенный расстоянием раскатистый гром. Налетевший ветер донес шум ливня, бросил в лицо мелкую водяную пыль. Стражник торопливо нахлобучил шлем и, покрепче сжав алебарду, выругался сквозь зубы: мало ему невезенья, так еще и погода сюрпризец подбрасывает!

А тучи были уже над головой. Свет ночных светил померк, тьма сгустилась до того, что не видно было пальцев на вытянутой руке. И тут на лес и на замок сплошным косым потоком обрушился злой, колючий ливень. Стражник едва успел развернуться спиной к ливню, как порыв ураганного ветра едва не сбил его с ног. Хорошо еще, что рядом была стена! Рубаха под кольчугой за считанные мгновенья промокла насквозь. И почему никто не догадался устроить на надвратной площадке навес от дождя?! Извилистая молния ударила совсем рядом с замком. Громовой раскат заглушил оглушительный треск разбитого небесным огнем дерева. У невольно сжавшегося ратника екнуло сердце. Задохнувшийся, наполовину ослепший от текущей по лицу воды, он выглянул в бойницу и обмер.

Рядом с дорогой горело расколотое надвое дерево. Яростное пламя, будто не замечая льющей с неба воды, жадно пожирало живую древесину и сырую листву, бросая вокруг зловещие, изжелто-белыеотсветы. Впрочем, долго гореть ему не пришлось: еще один ураганный порыв, еще один удар сплошного ливня, и на месте могучего дуба осталась лишь слабо рдеющая сквозь тьму, уродливая головешка. Ветер, который дул теперь, казалось, сразу со всех сторон, окатил ратника плотной волной запахов гари и водяного пара…

Испуганно ругнувшись, молодой ратник тут же возблагодарил богов за то, что пока еще жив, и собрался уже бежать вниз в караулку за щитом, чтобы хоть как-то прикрыться от хлещущего ливня – промок-то он уже до последней нитки в исподнем, но хоть дышать будет полегче, – как вдруг…

Снизу, от ворот, раздался громкий нетерпеливый стук. Поначалу ратник не поверил своим ушам – показалось, поди, в грохоте-то. На всякий случай он выглянул в бойницу, но разглядеть что-то в кромешной тьме было мудрено. Неподалеку сверкнула молния, и ратник с изумлением понял, что ему не послышалось: у ворот и правда кто-то стоял. Принесла же нелегкая! Во вспышке новой, на этот раз совсем близкой, молнии ратник успел разглядеть обритую наголо голову, и к его удивлению примешалась изрядная доля тревоги. Человек у ворот был не из местных. Во всей округе стражник не знал никого, кто носил бы подобную «прическу».

Улучив момент между двумя ударами грома, парень заорал, пытаясь перекрыть шум ненастья:

– Эй! Чего надо?!

В следующую секунду он с криком ужаса отшатнулся от стены. Услышав оклик, пришелец поднял голову, и очередная молния на мгновенье выхватила из мрака его лицо. Этого мгновенья оказалось волне достаточно, чтобы увидеть жуткую правду: у ворот стоял не человек!

– Соха!!! – проорав имя напарника в идущую в сторожку переговорную трубку, парень трясущимися руками достал из закрытой ниши пузатый светильник. Порадовавшись мельком, что не забыл подлить в светильник тягучей «подгорной крови», ратник, моля всех Светлых Богов о том, чтобы ливень не затушил слабенький язычок огня, с третьей или четвертой попытки запалил конец пропитанного той же горючей смесью шнура. Голубоватый огонек, которому, на самом деле, были нипочем ни ливень, ни ветер, весело пробежал по шнуру за стену, и через полминуты над воротами вспыхнул специально для таких случаев установленный «факел» – оглобля в мужицкую руку толщиной, на которую намотали чуть не пуд пропитанной все той же «подгорной кровью» пакли.

Увидев отблески разгоревшегося за стеной факела, стражник справился с первым испугом и немного пришел в себя. Вот тебе и стены, вот тебе и заговоренная вода! А нежить-то чихала и на жреца, и на все его заговоры! И ведь даже не полнолуние сегодня… Стиснув челюсти, чтобы не стучать зубами от знобкой дрожи, и в который уже раз проклиная про себя свое невезенье, стражник снова выглянул за стену. Превозмогая себя, он еще раз глянул на незнакомца – тот, к счастью, остался на месте – и тут же облегченно перевел дух.

В рвущемся по ветру неестественно белом свете факела, парень увидел, что ошибся: чужак был страшен, с этим не поспоришь, но он несомненно был человеком. Просто вся левая половина его лица представляла собой сплошной уродливый шрам – будто неведомое чудище полоснуло его наотмашь когтями…

И, пожалуй, что не один раз.

Немного приободрившийся ратник успел еще мимоходом подивиться везенью – если это можно так назвать – незнакомца, который умудрился при таком увечье сохранить целыми оба глаза.

Сейчас эти глаза с легким прищуром внимательно смотрели на ратника. Нибьющий в лицо ливень, ни ослепительный свет факела, казалось, не доставляли чужаку ровным счетом никакого неудобства. А вот ратник вдруг почувствовал себя неуютно.

Факел над воротами был пристроен таким образом, что большая часть света от него падала на мост. Ратник был уверен, что в темноте, в дождь, против света пришелец не может его видеть. Он знал это совершенно точно. И все же каким-то образом ощущал, кожей чувствовал: видит. И ощущение это было не из приятных…

По-хозяйски пристальный взгляд незнакомца заставил ратника зябко поежиться. Он только сейчас, будто очнувшись, всей шкурой ощутил принесенную грозой прохладу, особенно ощутимую после стоявшей весь день удушливой жары. Да еще на ветру в липнущей к телу насквозь промокшей одежде.

– Так чего надо-то? – неприветливо осведомился ратник.

– Это замок князя Рольфа? – в свою очередь поинтересовался чужак.

– Ну, а если и так? Тебе-то что за дело?

– Н-да, – чужак покачал головой. – Неласково вы тут гостей встречаете.

– А ты гость? – прищурился ратник.

– А что, не похож? – чужак криво усмехнулся, отчего его физиономия стала еще неприятнее. – Ваш князь посылал за мной. Я ведун.

– Опаньки… – пробормотал вполголоса ратник. Веселенькое ему выпало дежурство, ничего не скажешь! Да где же этот напарничек?! Чтоб его… Стражник приложил ладони к переговорной трубке, и, приблизив к ним губы, рявкнул во всю мощь легких:

– Соха!!!

Вот ведь дрыхнет, паразит! Ни гроза его не разбудила, ни предыдущий окрик. Ратник с опаской подумал, что криками своими, поди уж, и в замке всех переполошил, а этому хоть бы хны! Конечно, вряд ли кто-то в башнях смог не проснуться при таком-то грохоте, а все ж таки хорошо, что окна княжеских покоев выходят на другую сторону, а то поутру не избежать бы им обоим выволочки! Князь-то ведь даже и сегодня не вышел из замка, так жрец один в деревню и пошел.

Хвала Богам, на этот раз подействовало: снизу, из сторожки, донесся металлический грохот и забористая матерщина. Проснулся, голубчик!

Заспанный Соха, с фонарем в руке, запнувшись о порог сторожки, вывалился во двор замка. Чудом удержав равновесие на скользкой от дождя брусчатке и огласив двор новыми ругательствами (ох, не слышит воевода!) парень задрал голову и, прикрыв рукой глаза от хлещущего ливня, отыскал взглядом едва видимый на фоне встающего из-за стены слабенького зарева силуэт напарника и на всякий случай уточнил:

– Фрол, ты?

– Нет! – раздраженно бросил стражник.

– А кто? – тупо поинтересовался туго соображавший спросонья Соха. Вот же дубина!

– Дед Пихто! – медленно закипая, отрезал второй стражник.

– А чего ты орешь?! – неожиданно вызверился проснувшийся наконец окончательно Соха.

– Тише ты! – цыкнул на него первый стражник. – Перебудишь всех!

– А то ты всех уже не перебудил! – чуть тише, но все еще с вызовом буркнул неласковый спросонья Соха.

– Поогрызайся мне еще! – осадил его напарник. Разница в возрасте у них была всего ничего, но Соха попал в дружину на полтора года позже, и, значит, должен был относиться к более опытному товарищу с должным почтением. Ох, и борзая молодежь пошла!

– Ведун к нам в гости пожаловал, ясно? – со значением сообщил первый стражник.

– Да ты че? – лица Сохи в темноте было не разобрать, но в голосе звучало искреннее удивление. – Правда, что ль? – И без долгих разговоров направился к лестнице, ведущей к площадке над воротами.

– Ты куда прешь? – удивился такой наглости первый стражник.

– Так глянуть хочу, интересно же!

Нет, ну совсем обнахалился молодняк! И ведь не боится ничего: лезет смотреть на ведуна, будто это ручной медведь на ярмарке, а о том не думает, во что такие «поглядушки» могут ему обойтись! Не понравится вот ведуну, как на него глянули, и мало ли чего он потом попросит в награду за свои труды? Жить-то, конечно, будешь, но лишних забот можешь огрести полон рот!

– Я вот те щас гляну! – грозно пообещал старший стражник. – Глянет он! А ну живо дуй за воеводой, пока зубы целы!

О том, чтобы побеспокоить самого князя, стражник даже и не подумал. Мало ли: может, никакой это не ведун, да и не звал его никто. Объясняйся потом, из-за чего поднял переполох! Нет уж, пусть лучше Ильнар разбирается. Хотя, конечно, если дело пустое, воевода тоже по головке не погладит… Эх, жаль, жрец ушел в деревню! Ну, да ничего не поделаешь, не самому ж ему с незваным гостем разбираться.

– Да ладно тебе, – неуверенно протянул Соха, остановившись на всякий случай на середине лестницы. – Я ж по быстрому, только одним глазком.

– Кому сказал, дуй! – стражник шагнул вперед и сжал кулаки. Злость на молодого напарника немного потеснила беспокойство, по-прежнему заполнявшее его душу. – Не зли меня!

Молодой по тону догадался, что это уже серьезно, и больше препираться не стал. Развернувшись, он, ругаясь втихомолку, нарочито неторопливо спустился по лестнице и, огибая разбиваемые дождем зеркала луж, ленивой рысцой припустил к ближней башне, которую князь отдал в распоряжение своим ратникам. Стражник над воротами проводил взглядом мерно покачивающийся фонарь в руке Сохи и клятвенно пообещал себе, что сегодня же поутру полной мерой отвесит напарничку на орехи. Вот в сумраке расширилась вертикальная светлая полоса, в падающем из раскрытой двери свете Фрол увидел, как Соха все так же лениво, по-собачьи, стряхнул с себя дождевую воду и лишь после этого соизволил наконец нырнуть в башню, аккуратно притворив за собой дверь. Ох и раздолбай!

Порывистый ветер умерил свою злость, дождь понемногу стал стихать, сопровождавшие уходящую грозу молнии теперь все больше били где-то вдалеке, и непроглядную темень немного разбавляли лишь отсветы горящего за стеной факела. Завывания ураганного ветра и оглушительный грохот грома сменились негромким шелестом слабеющего ливня.

Нечего сказать, веселенькой выдалась самая короткая ночь этого года… Стражник зябко передернул плечами и вздохнул: удачно начинается праздник!

Воевода соображал гораздо быстрее Сохи (ну, на то ведь он и воевода!), и вскоре Фрол увидел сквозь моросящий дождичек, как в стражевой башне вновь открылась дверь. В освещенном проеме стоял сам Ильнар в кольчуге (интересно, он, что же, и спит в ней?) и с мечом на поясе. В руке воевода держал яркий светильник с зеркалом в задней части. Такой светильник бросал свет не во все стороны, а только туда, куда хотел державший его в руке. Очень удобная штука, когда хочешь кого-то или что-то рассмотреть, сам оставаясь невидимым. Рядом с Ильнаром, виновато опустив голову, переминался с ноги на ногу Соха – видать, уже получил от воеводы за нерасторопность. И поделом!

За спиной Ильнара толпились остальные ратники. За то короткое время, что воевода стоял на крыльце, то ли прислушиваясь, то ли обдумывая следующий шаг, Фрол успел их пересчитать. Восемь. Воевода вел с собой всех, кто остался на эту ночь в замке, за исключением таких же, как Фрол, стражников на стенах. Видать, дело и вправду серьезное.

Новость была не самая лучшая, и все же у Фрола отлегло от сердца. И от того, что он не оплошал и все сделал как надо (а ведь промелькнула мысль – после того, как он убедился, что незваный гость все же человек, – послать этого гостя подальше и до утра никого не тревожить). Но, главное, от того, что теперь можно было переложить ответственность на плечи тех, кому положено лучше знать, что и как надо в таких случаях делать.

А воевода уже шел через двор напрямик по лужам к воротам. Фрол расправил плечи и втянул живот, стараясь выглядеть бравым воином, а не мокрой замерзшей курицей. Хотел было спуститься навстречу, но вовремя опомнился, сообразив, что вряд ли дождется от воеводы благодарности за то, что оставил пост и подозрительного чужака без присмотра.

Елки, палки! У стражника противно екнуло в груди: как же это он про гостя-то забыл?! А ну как тот уже сбежал? Или еще того хлеще: взобрался по отвесной стене и уже готовится сигануть во двор замка? Ведь если чужак и впрямь ведун, от него можно ожидать всего, чего угодно! А уж если нежить…

Стражник метнулся к стене и, снова забыв об осторожности, быстро выглянул в бойницу. Запоздало выругав себя за такую безалаберность, стражник с облегчением убедился в том, что гость – хвала Богам! – остался на месте. Хотя и заметил его Фрол не сразу. Чужак отошел к стене рядом с воротами и теперь, лениво привалившись к ней спиной и сложив руки на груди, равнодушно пялился куда-то в темноту. По крайней мере Фролу показалось, что равнодушно, потому как увидеть сверху выражение лица гостя он, само собой, никак не мог.

– Голова на плечах надоела? – Воевода был уже рядом, и голос его был неласков. В нем не было ни гнева, ни раздражения, но тон был таков, что у Фрола по спине побежали мурашки еще крупнее и холоднее тех, что остались от грозы.

– Ну и что ты на меня уставился? – строго спросил воевода. – Кто тебя учил вот так высовываться в бойницу, когда у ворот неизвестно кто стоит?

– Так ведун там… – промямлил Фрол первое, что пришло ему в голову.

– Так тем более! – по-прежнему негромкий голос Ильнара зазвенел от сдерживаемой ярости. Он приблизил свое лицо к лицу Фрола, и тому стоило большого труда остаться неподвижным и не отвести глаз. Глаза воеводы горели яростным огнем, усы топорщились, на скулах ходуном ходили желваки. Но даже в ярости Ильнар, надо отдать ему должное, головы не терял и про осторожность не забывал: фонарь он держал так, что свет его падал во двор замка.

– Да хоть Повелитель Ужаса! Эка невидаль – ведун! Ты воин или баба деревенская, чтоб, раскрыв рот, пялить на него зенки, как на ярмарочную диковину? Да с такой дисциплиной ты из первого же настоящего боя не вернешься! Еще и до дела не дошло, а у тебя уж весь ум из башки улетучился! Тьфу! – воевода зло сплюнул и раздраженно оттолкнул сникшего Фрола в сторону. – А ну, дай сам посмотрю, что там за ведун такой!

Фрол с невольным уважением отметил про себя, что и тут воевода не сплоховал: не сунулся очертя голову в бойницу, выставляя лоб напоказ чужаку. Сунув фонарь в руки Фролу и отобрав у стоявшего рядом ратника копье с широким, отполированным до зеркального блеска плоским наконечником, Ильнар выставил его в бойницу, сам оставаясь под прикрытием стены. Повертев наконечник, чтобы поймать отражение гостя, воевода замер на время, вглядываясь в то, что открылось ему в отражении. Наглядевшись, воевода поглубже нахлобучил снятый с того же бывшего копьеносца шлем и осторожно выглянул в бойницу.

– Эй, гость дорогой! – не слишком приветливо позвал воевода. – Каким ветром занесло тебя в наши края?

– Совсем еще недавно я думал, что попутным! – из-за стены донесся приглушенный смешок. Стражники, поднявшиеся на надвратную площадку, замерли, напрягая слух. – Но теперь я в этом сомневаюсь.

– Так ты, говоришь, ведун? – недоверчиво поинтересовался воевода.

– Точно, – согласился гость. – Именно так и говорю!

– А чем докажешь?

– А какие доказательства тебя устроят? – в свою очередь полюбопытствовал чужак.

– Ну, хоть медальон ваш змеиный покажи! – чуть помедлив, раздраженно бросил воевода.

– Не дорос я еще до медальона! – усмехнулся чужак и, в голосе его послышалась неприкрытая насмешка.

– Та-ак… – вынырнув из бойницы, воевода задумчиво подергал себя за ус. Его тяжелый взгляд уперся во Фрола. – Так откуда, говоришь, он взялся?

– По всему видать, из леса вышел! – с готовностью доложил стражник. – С дороги я глаз не спускал, по ней к замку никто не подходил!

Ильнар вытер с лица дождевую влагу и, покачав головой, проворчал:

– Глаз он не спускал! Как же… Ладно, пойдем поглядим, что за гость к нам припожаловал!

– Так он это… – нерешительно подал голос кто-то из стоявших рядом ратников. – И правда ведун, аль нежить какая?

– А вот сейчас и разберемся, – буркнул воевода, спускаясь по лестнице. – Открывай ворота!

Потянувшиеся следом ратники беспокойно крутили головами: разобраться-то следовало бы до того, как открывать ворота. Жреца неплохо было бы позвать, да подмогу из деревни. Дело-то недолгое, протрубить в рог, а там и глазом моргнуть не успеешь, как окажется странный гость в надежном окружении. Опять же, если с ним что не так, то со жрецом-то оно сподручней было бы. Так или примерно так думали почти все стражники, однако высказать свои сомнения вслух никто из них так и не удосужился. Все знали: если уж воевода что решил, его не своротишь – в этом они с Рольфом два сапога пара.

Оставшиеся внизу стражники споро взялись за исполнение приказа. Коротко лязгнул отодвигаемый засов…

– Луки наготове держать! – на ходу скомандовал воевода. – Отворяй!

Тонко скрипнули воротные петли, двинулась тяжелая створка, пропуская внутрь свет факела… Еще миг, и воевода с копьем в руке решительно шагнул наружу. Следом за ним на мост выскользнули четыре стражника с оружием наготове. Остальные остались внутри, на подхвате.

Фрол оказался среди тех, кто вышел за воеводой на мост. Караулить над воротами остался Соха, так что на этот раз все правила были соблюдены. В одной руке Фрол сжимал алебарду, в другой – врученный ему воеводой фонарь. По эту сторону стены толку от фонаря было как от козла молока: ворота и мост по прежнему освещал зажженный Фролом факел. Ветер почти стих и теперь факел горел ровно, разливая вокруг свет, немногим уступавший по силе солнечному.

Чужак отлепился от стены и окинул слегка удивленным взором решительно нахмурившихся ратников. Теперь, когда Фрол видел лицо гостя с близкого расстояния, его увечье еще сильнее бросалось в глаза. Четыре толстых бугристых шрама наискось пересекали лицо чужака, начинаясь с середины лба и заканчиваясь под левой скулой. Прошлись бы когти неведомого зверя (в том, что шрамы оставлены именно когтями, Фрол почти уже не сомневался) чуть ниже, и чужаку в клочья разорвало бы шею, прошлись бы чуть в стороне – и вытек бы глаз. «Повезло парню…», – мрачно хмыкнув про себя, подумал Фрол. Приглядевшись к гостю повнимательнее, Фрол с удивлением отметил, что, если бы не шрамы, в лице чужака, пожалуй, и не было бы ничего страшного или отталкивающего. Нормальное человеческое лицо – по виду никогда и не скажешь, что ведун. Поди, и девкам нравился до того, как приобрел эти свои… «украшения».

– Вот так гостеприимство… – начал гость, с усмешкой скользнув взглядом по алебарде Фрола и граненым наконечникам наложенных на тетивы стрел…

Закончить фразу он не успел. Ильнар прянул вперед, тонкое копье метнулось из его ладони точно живое, посеребренный и заговоренный жрецом наконечник молнией прочертил воздух и клюнул гостя в шею.

Ильнар продемонстрировал блестящее владение оружием: останови он копье мигом позже, и гость сейчас бы уже умирал, захлебываясь собственной кровью. А так наконечник лишь слегка проколол кожу рядом с кадыком, неглубоко, но вполне достаточно, чтобы пустить кровь.

Чужак замер с открытым ртом. Он не дернулся, не отшатнулся, не сделал даже робкой попытки уйти от удара – он вообще не шелохнулся. Руки так и оставил сложенным на груди. В первое мгновенье после выпада воеводы даже насмешливое выражение его глаз не изменилось. А потом по шее чужака медленно поползла крохотная красная капля…

Ратники, затаив дыхание, не спускали с этой капли глаз. Мгновенье уходило за мгновеньем, но ничего необычного не происходило – ни характерного шипенья, ни пузырей с паром, ни запаха горелой плоти. Ничего. Фрол едва сдержал облегченный вздох. Слава Богам, на этот раз пронесло! Кем бы ни был чужак, он, по крайней мере, был не из нежити.

Теперь оставалось выяснить два вопроса: был ли гость ведуном и… (Фрол почувствовал, как в душе вновь зашевелилось беспокойство) не огорчила ли гостя проверка, устроенная ему воеводой. И если огорчила, то каким боком это может выйти тем, кто вместе с Ильнаром вышел этого гостя встречать?

Тем временем гость, не меняя положения головы, скосил глаза на все еще упертый в его шею наконечник.

– Радушно, ничего не скажешь, – бесцветным тоном проговорил гость, и губы его скривила недобрая усмешка.

Ратники невольно потянули тетивы луков. Когда чужак вновь поднял глаза, Фрол как-то сразу догадался, что он таки огорчился. Стражник через силу сглотнул и покрепче сжал рукоять алебарды. Ох, лучше бы они дождались жреца!

– Ты, говорят, из лесу вышел? – воевода, не растерявшись, брал быка за рога.

– Вышел, – спокойно подтвердил гость, сопроводив свои слова едва заметным кивком.

– Что ж, так всю дорогу лесами и шел? – мрачно уточнил воевода.

– Ну почему же, – чужак пожал плечами. – Я ехал на коне.

Гость, казалось, уже свыкся с приставленным к его шее копьем. Во всяком случае, держался он свободно, даже слишком свободно для человека, который рискует в любой миг обзавестись сквозной дырой в шее.

Глядя в лицо гостя, Фрол попытался определить, куда тот смотрит. Попытался, но так и не смог. Фролу почему-то показалось, что это недобрая примета.

– И где ж теперь этот твой конь? – не скрывая недоверия, поинтересовался Ильнар.

– Верстах в десяти отсюда мы повстречались с парочкой волколаков…

– «Мы»? – зацепился за слово воевода.

– Мы, – невозмутимо подтвердил чужак. – Я и мой конь. Одного волколака я убил, второй задрал коня и ушел.

– И когда же это случилось? – в голосе воеводы прозвучала холодная усмешка.

– Сегодня, точнее уже вчера, после полудня.

Судя по движению головы Ильнара, он обвел гостя с ног до головы нарочито медленным и наверняка убийственно-недоверчивым взглядом. Фрол стоял позади и не видел выражения лица воеводы, но чувства Ильнара были ему понятны. Одежда чужака – кожаная куртка из тонкой кожи и заправленные в короткие сапоги промокшие насквозь холщовые штаны – была хоть и поношенной, но чистой и идеально целой: ни прорехи, ни дырочки, ни разорванного шва. И на самом чужаке ни одной свежей царапинки. Да и оружия при нем никакого не заметно: ни лука, ни копья с поперечиной, которое обычно брали с собой на «дичь» вроде волколака. Ножа на поясе – и того нет, а говорит: «волколака я, мол, убил»! А потом еще и десять верст лесами протопал за полдня пешкодралом… Уж врешь, так хоть ври складно!

Хотя… Фрол почувствовал, как в душу змеей заползает сомнение: ведь если гость и вправду ведун…

– Может, еще скажешь, что ты волколака голыми руками уложил? – воевода хмыкнул с нескрываемым ехидством, давая понять, что не верит ни единому слову чужака. Ратники поддержали Ильнара неуверенными смешками. – Оружия-то при тебе я что-то не вижу!

«А за спиной-то у него что?!» – чуть было не ляпнул вслух Фрол. Тонкий длинный сверток, конец которого торчал из-за правого плеча чужака, выглядел на взгляд Фрола весьма подозрительно. Хотя… Для копья вроде коротковато, для меча пожалуй что тонковато, да и перекрестья с навершием вроде не видать…

– Вообще-то, так оно и было, – помедлив, сообщил чужак. – Голыми руками я его и уложил. Хотя оружие у меня есть.

– Правда, что ли? – съязвил воевода. – И где же оно?

– Я покажу. Если позволишь, – предложил гость, и взгляд его наконец уперся в лицо Ильнара. Фролу как-то сразу стало ясно, что ничего хорошего для воеводы этот взгляд не предвещает. Не было в этом взгляде ни ненависти, ни угрозы, ни презрения к простому смертному, дерзнувшему целить копьем в одного из ведовского братства, а было только холодное равнодушие ко всему на свете, и больше всего к воеводе. Но почему-то равнодушие это нагоняло куда больше страха, чем самая лютая злоба. Фролу подумалось, что если бы это на него вот так смотрел ведун, он нипочем не разрешил бы ему доставать свое оружие. Только вот остановило ли бы это чужака?..

Фрол увидел, как напряглись плечи Рольфа, и, стараясь действовать незаметно, поудобнее перехватил алебарду. В то же время он расслабил руку, в которой держал фонарь, чтобы при первых признаках неладного, не теряя времени, уронить его на землю и двумя руками схватиться за оружие.

– Ну, давай, – разрешил, чуть помедлив, воевода и медленно кивнул. В его голосе прозвучала неприкрытая глухая угроза. Слабая надежда Фрола на то, что благоразумие в душе Ильнара возобладает над гонором, рассеялась, как дымок от лучины.

– Только не вздумай дурить! – предупредил воевода. – А то ведь, если что…

Воевода слегка повернул приставленный к шее гостя наконечник, демонстрируя тому, что его ждет в случае «если что».

– Да какая уж тут дурь, – с усталым вздохом проговорил гость. Затем он нарочито медленно поднял правую руку и стер с лица капельки дождевой влаги. Так же медленно отвел руку в сторону и, коротко дернув кистью, стряхнул с нее воду. Ратники как завороженные проводили взглядами отлетающие в стороны капли. Державшая легкое копье рука воеводы заметно напряглась.

Дождь совсем стих, лишь редкие капли, падая с темного неба, светлыми нитями прочерчивали освещеное факелом пространство. О том, что случилось дальше, у Фрола остались смутные воспоминания – слишком уж быстро все произошло.

Рука ведуна, не останавливая движения, неуловимо резко рванулась к плечу, раздался короткий шелест рассекаемого воздуха, и в тот же миг копье воеводы пробило шею чужака…

Точнее, пробило оно пустое место там, где долю мгновения назад была эта шея. Потому что сам чужак оказался чуть в стороне и ближе к Ильнару. В его вытянутой руке застыл… все-таки меч, язви его! Меч с длинным и непривычно узким клинком и рукоятью без всякого перекрестья. Острие светящегося недобрым зеленоватым светом клинка было вжато справа в шею воеводы.

Ратники не успели и глазом моргнуть, как жизнь их командира повисла на волоске. Фрол запоздало выронил фонарь. Звон от его удара о мост громом ударил по ушам. Фрол вздрогнул и ощутил, как в мгновение ока болезненно сжались внутренности: ему показалось, что неожиданно раздавшийся звук заставил дернуться державшую меч руку чужака и Ильнар…

Но нет, к счастью, только показалось!

Назвавшийся ведуном чужак и бровью не повел, казалось, он вообще не услышал звона разбитого фонаря. Зато стоявшие рядом с Фролом ратники тут же вскинули натянутые до предела луки, нацелив граненые наконечники стрел в лицо чужака. Хорошо хоть стрелять никто не стал! Незваный гость застыл неподвижно, как истукан, ни один мускул не дрогнул на его лице, а в устремленном на воеводу взгляде по-прежнему плескалось ледяное равнодушие.

Чужак ждал. И ратники, стиснув зубы и сжав в руках оружие, тоже, затаив дыхание, замерли в ожидании. Броситься на чужака сейчас, без приказа, скорее всего означало бы обречь воеводу на верную смерть. Все понимали это, как и то, что в эту минуту все зависело от того, как поведет себя Ильнар.

А Ильнар… воевода медленно перенес вес с ноги на ногу и, будто потеряв от напряжения на мгновенье равновесие, чуть качнулся навстречу прижатому к шее клинку. Как воевода и ожидал, чужак слегка ослабил нажим – убивать он никого не хотел. Пока… Воспользовавшись этим, воевода с коротким вскриком нырнул вниз и в сторону, одновременно подставляя под клинок чужака древко своего копья. Защита, конечно, никудышная, но ведь не перерубит же он ее без всякого замаха!

Чужак не стал и пытаться. Вместо этого он молниеносно вычертил своим клинком широкую зеленоватую дугу, и обоюдоострое (как успел заметить Фрол) лезвие его меча встретилось с шеей уклоняющегося воеводы теперь уже с другой, левой, стороны. Чудом успевший остановить свое движение, Ильнар замер в нелепо перекошенной позе и… снова остался жив.

Хотя на этот раз у чужака появился уже более веский повод для того, чтобы укоротить на голову негостеприимного воеводу. И спасибо за это Ильнар должен был сказать своим же ратникам. Услышав вскрик воеводы, двое вышедших на мост лучников разом выпустили стрелы. И лишь потом до них дошло, что воевода крикнул: «Нет!». У мужиков не выдержали нервы, и спасло Ильнара лишь то, что чужак, как видно, сразу понял его правильно.

Одна из впущенных в чужака стрел попросту исчезла в темноте у него за спиной. И ведь промахнуться с такого расстояния лучник не мог – ну, никак не могла его рука дрогнуть настолько сильно! А сам чужак вроде и не сдвинулся с места… Но против очевидного не попрешь. И хотя языку иногда случается переспорить глаза, здесь явно был не тот случай.

Вторая стрела и вовсе неведомым образом застряла между пальцами левой руки, которую чужак незаметным глазу движением выставил перед лицом.

Такого дружинникам князя Рольфа видеть еще не приходилось…

Несколько бесконечно долгих мгновений воевода оставался столь же неподвижным, как и атаковавший его чужак. Рука Ильнара, по-прежнему державшая древко копья, подрагивала от напряжения. А потом ратники услышали хриплый голос воеводы:

– Ну что ж, – Ильнар покашлял, прочищая горло, и медленно выпрямился, сопровождаемый клинков чужака. – Впечатляет, ничего не скажешь! Может, ты и правда тот, за кого себя выдаешь.

– Тот, – гость кивнул, и по губам его скользнула холодная улыбка. – Можешь быть уверен!

Одним плавным, нечеловечески точным движением гость бросил меч в привязанные за спиной ножны и, выжидательно глядя на воеводу, отступил на шаг назад. Фрол смотрел на рукоять чужого меча и никак не мог понять: когда и как тот успел развязать завязки на ткани, в которую этот меч был завернут? Ильнар покрутил головой, проверяя, цела ли шея и, опустив копье, хмыкнул.

– Н-да… Ты не из нежити, и ты не простой человек – простому я бы уж точно успел проткнуть глотку! Да и меч у тебя… – воевода досадливо цокнул языком. – Что ж, коли так, прошу в замок! Только, если не возражаешь, я все же пошлю за жрецом. Он-то уж точно не ошибется…

– Я не возражаю, – не замедлил с ответом чужак, протянув воеводе стрелу, которую все еще держал в руке. – Буду рад развеять те сомнения, что у тебя еще остались.

Воевода, раздраженно дернув головой, взял стрелу и, не оборачиваясь, через плечо бросил своим людям:

– Савва, Игнат, живо дуйте в деревню за Инциусом!

Названные ратники, не убирая мечей в ножны, резво припустили по мосту и скрылись в обступившей замок темноте. Воевода постоял немного, медленно покачиваясь с пятки на носок, потом, пересилив себя, снова обратился к чужаку. На этот раз голос его звучал почти равнодушно:

– Ты уж не взыщи, мил человек. Неспокойно у нас тут, сам понимаешь. Потому и чужих так встречаем. На Богов надейся, а сам не плошай…

– Понимаю, – кивнул гость.

– Я Ильнар, – запоздало представился воевода. – Воевода князя Рольфа. А тебя как величать?

Гость удивленно приподнял бровь.

– Как, ты сказал, тебя зовут?

– Ильнар, – с вызовом повторил воевода. – Тебе что-то не нравится?

– Нет, нет! – гость одновременно пожал плечами и покачал головой. – Все нормально. Просто это староуздольское… имя.

– Ну и что? – набычился воевода.

– Да ничего! – отмахнулся чужак. – Просто не похоже, чтобы у тебя в роду были уздольцы. Но величальное имя каждый выбирает по собственному усмотрению, так что вольному воля. И прости, если в моем вопросе ты услышал что-то оскорбительное.

– Самого-то тебя как величать? – немного расслабившись, поинтересовался Ильнар.

– Ведуном, – равнодушно бросил гость.

– Ведуном? – воевода понимающе усмехнулся. – Ну, коли так, проходи внутрь… ведун! Негоже гостя у ворот держать. Только, мил человек… – Ильнар наставил на чужака указательный палец. – Ты уж до прихода жреца от фокусов своих воздержись. Одного—двух ты, может, и положишь, но со всеми нами тебе все равно не совладать. Кто-нибудь да дотянется!

– Как скажешь, господин воевода, – без улыбки кивнул ведун. Ильнар перехватил поудобнее копье, развернулся и сунул стрелу в руку одного из лучников.

– Спасибо, хоть не мне в загривок, – негромко, но с душой поблагодарил воевода. Ратник съежился и втянул голову в плечи. Ильнар, недовольно поморщившись, первым вошел в ворота. Проходя мимо Фрола, воевода скользнул взглядом по остаткам фонаря и, почти не разжимая губ, бросил вполголоса:

– Раззява косорукий…

Фрол виновато опустил голову. Ведун двинулся вслед за воеводой. Ратники нервно посторонились, освобождая ему проход, потом потянулись следом. Оставшийся последним Фрол, перед тем как войти в ворота, оглянулся зачем-то на дорогу. Ему показалось вдруг, что на самой границе освещенного факелом пространства над дорогой что-то промелькнуло. Темная тень, взмах крыльев, пожалуй, слишком больших для летучей мыши. Филин?

– Ну, ты чего там?

Фрол подхватил то, что осталось от фонаря и, зябко поежившись, нырнул в закрывающиеся ворота. Снова скрипнули петли, лязгнул вставший на место засов. Проводив мрачным взглядом двинувшихся к стражевой башне товарищей, Фрол оглядел двор. Небо уже успело очиститься от туч. Сами по себе они, что ли, уплыли? Ветер-то как будто стих…

В многочисленных лужах отражались яркие звезды. Весь двор был завален оборванными листьями и обломанными ветками, которые грозовой ветер умудрился накидать внутрь замка даже через стену. Фрол отыскал взглядом половинчатую луну и досадливо сплюнул – для кого как, а для него завтрашний праздник был безнадежно испорчен: настроение было уже не то. Ратник тяжко вздохнул и толкнул дверь сторожки – настроение настроением, а переодеться в сухое не помешает.

Шагая рядом с гостем по двору замка в окружении угрюмых ратников, воевода мысленно обругал себя последними словами. Нечего сказать – нарисовался в полный рост! Тьфу ты, ну ты… да и воины его тоже хороши! Впрочем… подавив тяжкий вздох, Ильнар напомнил себе, что их-то как раз корить и не за что. Учил-то их он сам! Даже тех, кто поступил в княжескую дружину вполне уже зрелым наемником, Ильнар постарался переделать на свой манер. Если не в манере ведения боя, то уж в настроениях – точно.

До сегодняшней ночи Ильнару казалось, что он неплохо справляется с обучением княжеских воинов, но… Видать, недаром говорил Хиен, что есть мастерство без боя, и есть мастерство в бою. Хорошо, если они совпадают, беда, если нет. И научиться настоящему бою можно только в настоящем бою, а иначе все «мастерство» воина, каким бы совершенным оно ни казалось, может рассыпаться в прах в первой же кровавой стычке.

Знать-то Ильнар это знал, да только где возьмешь в этой глуши «настоящий» смертный бой?! Да еще с таким противником, как этот… И как, скажите на милость, можно научить других сражаться с ведуном, если сам никогда в жизни с ним не сталкивался?!

Хиен вопреки собственным же словам ухитрился как-то научить Ильнара этому самому смертному бою, что называется, «на голом месте». Ну так ведь где Хиен, а где Ильнар…

– А скажи, мил человек, – с угрюмым видом заговорил воевода. – Вот если б дрогнула у меня рука и остановилось бы копье на пару вершков дальше, чем следовало, что тогда?

– Тогда бы мы с тобой сейчас не разговаривали, – не раздумывая, ответил чужак.

Воевода усмехнулся, но потом, покосившись на спутника, посерьезнел. Что-то в тоне гостя подсказало Ильнару, что тот вложил в свои слова совсем не тот смысл, который в первое мгновенье пришел бы на ум всякому, кто их услышал.

Чужак был на полголовы ниже воеводы и раза в полтора уже его в плечах, худощавый, со скупыми движениями и отрешенным, даже скучающим взглядом, он не производил впечатления грозного противника. Но после того, что случилось у ворот, Ильнар готов был поверить в то, что в этом неказистом теле и впрямь кроется сила, с которой ему, если что, пожалуй, и не совладать.

Воевода нахмурился. Он был совсем еще не стар (добрая половина бойцов княжеской дружины была постарше него) и по праву гордился тем, что, набрав медвежью силу, все еще, несмотря на изрядную стать, умудрялся сохранять юношескую подвижность. Ильнар привык быть сильнее всех. Неважно – в борьбе ли на руках, в кулачном ли бою или во владении оружием, в княжеской дружине ему не было равных. Конечно, где-то там, в городах и весях необозримого Тридолья, возможно, и нашлись бы богатыри, которые одной левой уложили бы воеводу на обе лопатки, но до сего дня Ильнар таких не встречал. Его ратники смотрели на него с уважением и невольной завистью, и ему казалось, что так будет всегда.

И вдруг тщедушный чужак выставил его неуклюжим слабаком перед его же людьми. И, что самое неприятное, сделал это не хитростью, не обманом, а действительно по праву лучшего. И ведь Ильнар сам полез на рожон, чужак лишь отплатил ему той же монетой. Все было правильно и обижаться, вроде бы, не на кого. И все же…

Вообще отношение Ильнара к ведунам было довольно сложным, и на то были свои причины. В детстве, слушая рассказы стариков об этих нелюдимых, таинственных и страшноватых охотниках на нежить, будущий воевода втайне им завидовал. Да, ведунов не слишком любили, да, многие их побаивались, но при этом все признавали их непревзойденную силу, храбрость и… Назвать ведуна благородным вряд ли у кого-то повернулся бы язык, но все же какое-то подобие этого качества было им присуще. Никто и никогда не слышал о том, чтобы ведуны разбойничали, насильничали и вообще вмешивались в людские дела без того, чтобы их об этом загодя попросили. Другое дело, что плата, которую ведуны требовали за свои услуги, зачастую была, мягко говоря, необычной. Впрочем, иногда они вообще не брали никакой платы или просили за труды чистую безделицу. Но бывало и так, что заламывали они непомерную цену, забирали у людей самое дорогое, а то и вообще уводили кого-то из спасеных с собой. Когда на время, а когда и насовсем. Кто-то пытался с ведунами торговаться, но быстро понимал, что ждать от них уступок – все равно, что дожидаться рачьего свиста. Кто-то бежал за помощью к жрецам, но те, как только речь заходила о ведунах, враз теряли всю свою отзывчивость и предпочитали угрюмо отмалчиваться, ссылаясь только на волю Богов. А поскольку звали ведунов на подмогу лишь в самых крайних случаях (и чаще всего именно по совету тех же жрецов), людям волей-неволей приходилось идти на их условия – помирать-то никому не охота, особенно если видишь способ спастись, пусть и немалой ценой! Народной любви ведунам это, конечно, не прибавляло, но им, похоже, было наплевать.

Ведуны, вообще, всегда держались особняком, но Ильнар был уверен, что любой из них – с их-то талантами! – мог бы стать для людей одним из тех героев, о которых слагали передаваемые из поколения в поколение легенды. Было бы желание…

А потом в их дом пришла беда. Беда, которая перевернула жизнь Ильнара. Беда, после которой он уже не смог стать прежним. В душе будущего воеводы навсегда поселился страх. Страх, с которым Ильнар ничего не мог поделать, кроме как стараться не выдавать его окружающим. Воевода ненавидел этот страх и ненавидел себя за неспособность его одолеть. И хуже всего было то, что Ильнар постоянно ощущал спиной насмешливо жалостливые взгляды окружающих, и ему все время казалось, что, не смотря на все его старания, каждая собака чует этот его страх…

А ведь жили где-то ведуны, которые никого и ничего не боялись! И Ильнар, едва достигнув отроческого возраста, сбежал из родной деревни и подался в Синегорье. Мальчишка решил во что бы то ни стало стать ведуном. Но его мечте не суждено было сбыться. Его не взяли. Вышедший из ворот в скальной стене ведун просто посмотрел ему в глаза и покачал головой. И, ни о чем не спросив, не объяснив причин отказа, вообще не сказав ни единого слова, ушел обратно. И ворота закрылись за ним, отрезая Ильнара от последней надежды.

Но он не сдался. Рядом со страхом в его душе поселилась упрямая злость на равнодушных, высокмерных ведунов. Ильнар решил сам для себя, что все равно станет великим воином, таким, который шутя заткнет за пояс любого ведуна! Только вот как это сделать? Этого Ильнар не знал. Возвращаться в родную деревню не было никакого смысла, да и гордость не позволяла после первой же неудачи бежать назад, как побитая собака, и Ильнар решил идти на юг. Туда, где пограничные с Уздольем заставы все еще жили в состоянии войны, регулярно отражая набеги непокорившихся царю хазров. Ведь где еще учиться воинскому искусству, как не там, где идет война?

И упрямый мальчишка двинулся на юг. Идти пришлось долго: по прикидкам Ильнара – больше месяца. Продвигался он медленно, поскольку точной дороги не знал, а лишь старался по мере сил придерживаться выбранного направления. На юг вело множество дорог, и большинство из них приводили совсем не в Уздолье, но язык, как известно, доведет куда угодно, и Ильнар понемногу приближался к своей цели. Припасы, захваченные им из дома, закончились еще по дороге в Синегорье, и теперь Ильнару приходилось перебиваться случайными приработками, а где и воровством.

Каким-то недобрым чудом он проскочил мимо царских кордонов и сам того не заметил, как оказался на землях хазров. Попади он к ним в руки, мальчишку наверняка ждала бы верная и мучительная смерть, но Ильнару повезло. Первым его нашел не отряд воинов, а одинокий древний старик. Неизвестно, чем ему приглянулся голодный оборванец, но старик привел Ильнара в свою юрту и предложил ему кров и пищу за помощь в работе по хозяйству. Когда Ильнар узнал, где оказался, он не на шутку струхнул и решил при первой же возможности без оглядки бежать обратно к своим, но…

Вышло так, что он прожил со стариком почти три года и не ушел бы от него и дальше, если бы даже тот вздумал гнать его палкой. Лишь много позже Ильнар сумел по достоинству оценить, какой подарок преподнесла ему судьба.

Старик со странным именем Хиен оказался мастером хентая, древнего воинского искусства, которое в своем первозданном виде давно уже забылось во всех людских землях. Он потомок тех, кто когда-то обучал искусству боя гвардейцев Всеслава Объединителя. Нынешние хазры считали тех мастеров предателями и переносили это отношение на всех уцелевших до сих пор знатоков хентая и на само это искусство, оскверненное, как они считали, «бледнозадыми червями» (то есть славичами, соплеменниками Ильнара). Старый Хиен был последним в роду изгоев, не пожелавших забыть искусство предков. В нынешние неспокойные времена его не трогали лишь потому, что считали сумасшедшим и, честно говоря, немного побаивались – ведь когда-то хентай считался сродни колдовству, и до сих пор многие верили, что владеющий поганым искусством способен отомстить обидчику и после своей смерти.

Хиен не хотел, чтобы его знание умерло вместе с ним. При этом он не мог рассчитывать на то, что найдет ученика среди своих. Поэтому, когда Духи Степи послали ему мальчишку бледнозадых, он принял их дар без колебаний.

Ильнар всего этого, разумеется, не знал, но когда старик предложил научить его драться, согласился без колебаний. Особенно после того, как Хиен заверил его в том, что ни один хазр в здравом уме не подойдет к его юрте ближе чем на десять полетов стрелы. Ильнар не очень-то верил в то, что немощный кочевник, который с трудом, неимоверно коверкая слова, говорил на нормальном, человеческом языке, может научить его чему-то стоящему. Но ведь надо же было с чего-то начинать! Вот так обычный паренек из северной деревни и стал Ильнаром. Мальчишка не знал, что означает это слово (а на старо-уздольском, которого и хазры-то нынешние, не говоря уж об остальных, почти не помнили, это означало «сосунок»), но Хиен упрямо обращался к нему именно так. И мальчишка сначала привык, а потом, после смерти учителя, и сам стал называться новообретенным величальным именем.

Совсем немного времени понадобилось Ильнару, чтобы понять, что он ошибался насчет старика. Того, что в свои немалые годы выделывал этот степной дед, Ильнар не мог себе представить даже в самых смелых своих фантазиях. А уж о том, чтобы самому такому научиться – это вообще было сказочной мечтой.

Немощный с виду и далеко уже немолодой Хиен легко без разбега перескакивал через спину взрослого жеребца, раскалывал голой ладонью камни, не глядя сбивал стрелой летящую саранчу, мог сутками обходиться без пищи, воды и сна и выделывал еще много чего такого, чему Ильнар даже и название не всегда мог подобрать.

Молодой славич стал учеником степняка. Самым преданным и самоотверженным учеником, какого только можно было сыскать на свете. Ильнар ловил каждое слово учителя, старался в точности исполнить любую его волю, не обращая внимания на синяки, ссадины и ушибы (которых по первому времени было ох как немало!). У нового ученика от усталости частенько дрожали руки и ноги, постоянно хотелось есть, но Ильнар, несмотря ни на что, был счастлив, как никогда в жизни – детская мечта понемногу становилась явью. А все остальное было не так уж и важно! Ильнар понемногу привык к запаху прогорклого жира и научился есть жареную саранчу, от которой его поначалу с души воротило, приноровился сам доить кобылиц из небольшого табуна Хиена. Выучился скакать верхом и пить знаменитый араз-хыз – дурманящий отвар из степных трав и корешков – как самый заправский степняк.

Хиен умер через три года после того, как Ильнар поселился в его юрте. Умер тихо, незаметно, во сне. Ильнар оплакивал его смерть, как не оплакивал родного отца. Хиен успел научить его многому. Многому, но – как был уверен Ильнар – далеко не всему, что знал сам. Того, что узнал от старого мастера Ильнар, хватило бы на десяток отменных бойцов, но теперь Ильнару было этого мало. Однако поделать ничего он не мог, и ему оставалось лишь гадать о том, каких высот мастерства он мог бы достичь, проживи его учитель хоть на пару лет дольше. Жаль, что Судьбе неизвестно слово «если»…

Сделав над собой усилие, Ильнар схоронил учителя так, как это было принято в степи: зарыл его тело в землю. Это, конечно, было неправильно – то, что после смерти человек оставался гнить в земле, но… Хиен поклонялся иным Богам, а жрецы всегда говорили, что у Богов много имен, и потому следует уважать чужую веру, какой бы странной и нелепой она ни казалась на первый взгляд.

Схоронив учителя, Ильнар отправился обратно на север. На этот раз дойти до царских земель без приключений ему не удалось. Однако первая же стычка с разъездом хазров наглядно показала, что молодой славич не зря потерял три года в обучении у старого Хиена. Расправиться с тремя матерыми степняками оказалось для совсем еще зеленого юнца немногим труднее, чем утопить выводок слепых котят. Ощущение новообретенной силы наполнило его душу восторгом и… вновь обострившимся сожалением о том, без всякого сомнения великом, знании, которое было навсегда утеряно со смертью учителя.

Вернувшись в царские земли, Ильнар, недолго думая, нанялся охранником в торговый караван. Ему хотелось повидать белый свет, посмотреть на людей, помериться силой с другими бойцами.

И дни пошли за днями, складываясь в недели, месяцы и годы… Ильнар немало побродил по Тридолью, совершенствуя, как наказывал учитель, свое воинское мастерство беспрестанными упражнениями и шлифуя его в бесконечных схватках – на жизнь где-нибудь в лесной глуши или на спор с такими же бродячими наемниками. Ильнар повидал немало сильных бойцов, но ни разу не встретил такого, который мог бы сравняться с Хиеном. Судьба не спешила посылать будущему воеводе нового учителя…

Впрочем, со временем, благодаря собственному терпению и усердию, Ильнар и без учителя стал бойцом, каких встретишь нечасто. Не раз ему предлагали службу в княжеских дружинах, а однажды звали и в царское войско. Ильнар отказывался. Что-то говорило ему, что рано еще переходить к оседлой жизни, рано бросать поиски. Только вот поиски чего? На это вопрос Ильнар и сам себе не мог толком ответить. Что он искал? Силу? Смертоносное уменье воина? Душевный покой?

Пожалуй, Ильнара толкали вперед два стремления: встретиться однажды с ведунами, чтобы доказать им на деле, как они ошиблись, не приняв его в свое братство, и… Столкнуться однажды носом к носу с одной из тех тварей, что наводили ужас на все Тридолье, чтобы, расправившись с ней, избыть наконец тот зябкий детский страх, что до сих пор гнездился в душе грозного бойца.

Ильнар хотел этого, но где-то в глубине души не был пока уверен, что к этому готов.

Годы сменялись годами, и однажды судьба занесла заматеревшего Ильнара в родную деревню. Тут он узнал, что его старшие братья отошли в Вышний Мир (один утонул, другого загрыз волколак), и старуха-мать при живом сыне доживает свой век на милости у чужих людей. Ильнар без колебаний – но не без уговоров и ругани – взял расчет у купца, которого в ту пору охранял и, проводив караван, остался в родной деревне. Поначалу он хотел лишь помочь матери и не планировал оседать в деревне навсегда, но когда убедившийся в его воинском мастерстве Рольф предложил ему службу – да не рядовым ратником, а сразу воеводой! – Ильнар неожиданно для самого себя взял да и согласился!

Характер у нового хозяина был не из простых, да и сам Ильнар был не подарок, однако со временем они с Рольфом кое-как притерлись друг другу. Тем более, что щедрость князя была выше всяких похвал, и при всей своей вспыльчивости и горячности, он был отходчив и справедлив, так что назвать его самодуром вряд ли у кого-то повернулся бы язык.

Мать умерла через шесть лет, и Ильнар, который так и не обзавелся собственной семьей, подумал было снова пуститься в странствия. Но вдруг почувствовал, что уже привык к оседлой жизни с ее определенностью и относительным покоем. Однако же мечты, которые когда-то гнали его в бесконечную дорогу, хоть и потускнели, но совсем не испарились. В глубине души Ильнар по-прежнему желал встречи с ведунами и их извечными противниками. Чтобы доказать. Может быть, в первую очередь самому себе…

И вот сегодня Ильнар с удивлением и неудовольствием убедился, что, по крайней мере, одной его мечте пока (пока?) не суждено сбыться: померившись силами с ведуном, он был вынужден признать, что вряд ли сможет тому что-то доказать. А тут еще скрипучий голосок сомнения начал нашептывать из глубины души, что раз уж он, Ильнар, не совладал с ведуном, то с тем, другим, ему и подавно нечего тягаться – как пить дать, сложит он головушку ни за что, ни про что. Воевода усилием воли глушил этот противный голосок, но он прорезывался вновь и вновь, все больше вгоняя воеводу в мрачно-раздражительное состояние духа.

Покосившись на чужака, Ильнар тряхнул головой: что ж, пусть будет так, как есть! Все равно ведь ничего не изменишь… Пока. А дальше – жизнь рассудит.

До прихода жреца гостю предложили обождать в трапезной дружины. Чужак скромно присел на скамью у стены. Воевода занял место у стола напротив, ратники разбрелись по трапезной, не спуская глаз с гостя и не убирая рук с рукоятей мечей. Их вера в то, что вместе они сила, хоть и была поколеблена виденным у ворот, но еще не рассеялась безвозвратно.

– А скажи, мил человек, – по-хозяйски подбоченившись, начал воевода. – Как это жрец тебя вызвал? Ведь не посылали ж никого в город!

– Не знаю, воевода, – глядя в сторону, равнодушно ответил гость. – И, если честно, то и знать не хочу. У меня и без жрецов забот хватает. Мне сказали – я пошел.

– Не знал, что жрецы могут приказывать ведунам, – усмехнулся Ильнар. – Я думал, ваша братия давно уже сама по себе.

– Не жрецы, Хранители, – поправил ведун. – Наши Хранители. И не приказывали. Сказали.

– Хранители, говоришь? – воевода склонил голову набок и прищурился. – А чего ж они хранят, эти ваши хранители?

– Знание, – коротко бросил ведун.

– А-а-а… – воевода решил сделать вид, что понял ответ гостя.

Жрец прибыл на удивление быстро. Стражники, которых за ним посылали, говорили потом, что весь путь до замка он проделал чуть ли не бегом. Знать, дело и правда было неотложным. Жрец молча прошел через трапезную и остановился перед чужаком. Тот медленно поднялся со скамьи и встал лицом к лицу со жрецом, глядя тому прямо в глаза. Ратники замерли, напряженно сжав оружие в ожидании приговора жреца.

Минуту они молча стояли друг напротив друга. Седой старик-жрец и непонятного возраста чужак, выдававший себя за ведуна. Жрец спросил что-то на незнакомом языке. Ведун ответил.

– Медальон? – спросил жрец уже на понятном всем языке. Гость молча покачал головой.

– Ищущий… – пробормотал жрец с оттенком разочарования в голосе. Потом пристально вгляделся в чужака и вдруг поднял перед собой руку с разведенными пальцами. Ведун незамедлительно сделал то же самое. Кончики их пальцев соприкоснулись, и воздух в комнате дрогнул, загудев, будто туго натянутая гусельная струна…

Ратники напряженно замерли, воевода подался вперед, но все уже закончилось. Жрец опустил руку и раздраженно поморщился, глянув на рукоять меча, торчащую из-за плеча чужака, потом обернулся к Ильнару и кивнул:

– Это он.

Ратники облегченно перевели дух. Все-таки ведун – это еще не самое худшее, что могло случиться. Этот, по крайней мере, на их стороне.

– Князь примет тебя завтра, а пока отдохни с дороги, – жрец посмотрел на воеводу. – Ильнар, будь добр, покажи гостю его комнату.

По лицу воеводы прошла тень недовольства, но он быстро совладал с собой и даже изобразил радушную улыбку.

– Ну, раз так, добро пожаловать, господин ведун!

Глава 4

Поутру в дверь отведенной ведуну комнаты осторожно постучали. Это был мальчишка из тех, что крутились в замке, помогая иногда слугам, а в остальное время исподтишка наблюдая за воинскими упражнениями ратников. Их особо не приветствовали в замке, но и со двора не гнали, поскольку по прошествии немногих лет именно из таких мальцов и получались лучшие бойцы княжеской дружины.

Не успел мальчишка опустить руку, а дверь уже отворилась. Ведун стоял на пороге с таким видом, будто всю ночь просидел под дверью, ожидая, когда же, наконец, за ним придут.

Мальчишка испуганно отшатнулся, но быстро совладал с собой и почти без запинки произнес:

– Там это… Князь тебя, значит, требует. То есть просит, – мальчишка смутился под пристальным взглядом ведуна. – В общем, велено привести тебя в трапезную.

– Ну, раз велено, веди, – кивнул ведун.

Мальчишка облегченно перевел дух и, неловко вытянув руку в приглашающем жесте, первым пошел по коридору, показывая дорогу. Закрыв комнату, ведун незаметно зажал между дверью и косяком сухую былинку заслон-травы. Защита, конечно, немудреная, но простой человек, не знающий заветного слова, в комнату теперь не попадет. И то ладно…

Княжеская трапезная располагалась на втором этаже башни. У дверей ведуна встретили два дюжих ратника и совсем еще молодой парень с бляхой десятника на груди.

– Вот, привел… – пробормотал, опуская глаза, провожатый ведуна.

Десятник шагнул вперед и с достоинством поклонился, исподтишка окинув ведуна оценивающим взглядом.

– Князь ждет тебя, – десятник сделал знак ратникам, и те посторонились, освобождая ведуну проход в трапезную. Гость, не говоря ни слова, толкнул дверь и вошел.

Просторная комната была ярко освещена солнечным светом, льющимся через два выходящих на юго-восток окна. Обстановка в княжеской трапезной была небогатая. Во всяком случае, ведун не заметил и тени той роскоши, которую – если верить слухам о его несметном богатстве – вполне мог себе позволить хозяин замка. Простые, без всякого узора, занавеси на окнах, пол устлан плетеными циновками, на обшитых дубовыми панелями стенах – пара щитов с гербами, да лосиные рога над дверью в дальней от ведуна стене. Ни огромного камина, ни драгоценной люстры, ни развешенных по стенам гобеленов с портретами хозяев, как это было принято в столице, – ничего этого не было. Очевидно, будучи весьма небедным человеком, Рольф тем не менее предпочитал жить по старинке и не гнался за столичной модой.

Посредине стоял длинный стол, за которым вполне могли бы без особого стеснения разместиться десятка три гостей. Сейчас за столом сидели четверо.

Во главе стола расположился сам хозяин замка, князь Рольф. Мужчина в годах, он все еще сохранял недюжинную стать, правда, богатырской ширины плечи были уж скорее опущены, чем свободно развернуты, а взгляд скрытых под кустистыми бровями черных глаз хоть и сохранял еще властность и силу, но стал каким-то неустойчивым и… мутным. И ведуну показалось, что виной тому были не только прожитые года. Густую, едва тронутую сединой шевелюру князя охватывал тонкий витой серебряный обруч – символ дарованной ему королем власти над людьми и землями. Князь был гладко выбрит на столичный манер, его тонкие губы кривились в улыбке, которую лишь с большой натяжкой можно было назвать гостеприимной.

По правую руку от князя расположился уже знакомый ведуну жрец – тощий седой старик с длинной белой бородой и в белом же полотняном плаще с вышитым на плече знаком жреческой касты: семиконечной звездой с неравными лучами.

Напротив жреца сидел юноша лет двадцати. Коротко остриженная редкая еще бородка обрамляла волевое лицо с четко очерченными, может, даже чуть резковатыми чертами. Юноша был настолько похож на князя, что с одного взгляда становилось ясно: сын.

Рядом с княжичем сидела молоденькая девушка в простеньком – на первый взгляд – темно-бирюзовом платье без всяких украшений. На самом деле платье это было сшито из краснодольского шелка и стоило баснословных денег. Такое платье не стыдно было бы надеть и царской дочери. Когда ведун вошел в трапезную, девушка бросила на него быстрый любопытный взгляд, и тут же отвела глаза. Ведун успел заметить, как при взгляде на его лицо у девицы расширились зрачки и отхлынула кровь от щек.

Черты лица девушки были тоньше и мягче, чем у сидевшего рядом парня, и все же определенное сходство между ними просматривалось. Девушка не была писаной красавицей – ладная фигурка, большие глаза, но в целом ничего особенного, – однако лицо ее было из тех, на которые, глянув раз, почему-то непременно хочется взглянуть еще раз. Глаза у нее были почти того же цвета, что и платье. Для северных славичей такой цвет глаз был редкостью. Длинные темно-русые волосы девушки были заплетены в толстую косу. В маленьких ушках не было даже простеньких сережек, бледная кожа чуть тронута легким золотистым загаром. Тонкие пальцы девушки нервно сжимали ножку стоявшего перед ней на столе высокого бокала.

– Н-да… – пристально глядя на гостя, тоном судьи, начинающего оглашать смертный приговор, проговорил князь. – Ну, здравствуй, гость дорогой. Проходи, присаживайся.

Ведун учтиво поклонился и, придвинув свободный стул, сел за ближний к двери конец стола лицом к Рольфу.

– Спасибо, не заставил себя долго ждать, – чуть более дружелюбно, но все еще с изрядной долей желчи в голосе произнес князь. – Угощайся, чем богаты. Уж не побрезгуй!

Ведун окинул равнодушным взглядом накрытый для раннего завтрака стол: горка вареных раков на серебряном подносе, объемистая плошка с рубленой зеленью в сметанной заправке, нарезанный тонкими ломтями копченый олений окорок, тушки жареных перепелов на позолоченном блюде, сыр, свежий хлеб, жбан с квасом да пара объемистых стеклянных кувшинов (судя по запаху – с вином) – вот и все. Не сказать, чтобы царское угощение, но ведь и от столичного привоза, щедрого на приморские фрукты, морские дары да диковинную дичь, замок Рольфа стоял, мягко говоря, далековато.

Собравшиеся в трапезной начали завтрак, не дожидаясь ведуна. Не сказать, чтобы трапеза их была веселой. С аппетитом – судя по горке рачьих панцирей и птичьих костей – ел один только сын хозяина замка. Тарелку его соседки украшал лишь искрошенный ломтик сыра. На тарелке жреца ведун увидел несколько зеленых листиков в размазанной сметане, прибор хозяина замка был девственно чист.

– В чем дело? – хмуро поинтересовался Рольф, заметив, что гость не спешит приступать к еде. – Угощенье не по нраву?

– Спасибо, князь, – ведун вежливо поклонился. – Я не голоден.

– Да? Ну, тогда, может, вина выпьешь?

Ведун молча покачал головой. В глазах Рольфа на мгновенье вспыхнули недобрые огоньки.

– Нет? – князь нахмурился. – Что так? А, впрочем, как знаешь. Тебе ведь, поди, запрещается пить вино.

Ведун смолчал.

– Ну раз так, давай знакомиться. Как тебя зовут, не спрашиваю. Кто я такой, наверное, уже догадался?

Ведун коротко кивнул.

– Это Инциус, – князь указал на старика в жреческом плаще. – А это мои сын и дочь. Отмир и Илана.

Жрец едва заметно склонил голову. Княжеские дети по очереди кивнули. Илана – не поднимая глаз, Отмир – спокойно встретившись взглядом с ведуном.

– Знаешь, зачем зван? – спросил князь, осушив свой кубок и вновь наполнив его из стоявшего рядом кувшина. Ведун внимательно вгляделся в лицо князя. То, с какой легкостью тот как бы между делом, без здравиц и тостов, одним махом опрокинул весьма внушительный кубок, наводило на определенные мысли. Либо вино у князя было не слишком крепким, либо…

– Ну? – Рольф нетерпеливо воззрился на гостя. Взгляд ведуна мгновенно расплылся, потеряв остроту.

– В общих чертах, – глядя куда-то сквозь князя, пожал плечами ведун. Рольф с неодобрением покосился на жреца.

– У нас здесь объявился оборотень, – вступив в разговор, жрец соизволил наконец взглянуть на гостя.

Рольф бросил цепкий взгляд на своих детей. В выражении лица Отмира не случилось никаких перемен. Илана слегка побледнела.

– Уверен, что именно оборотень? – спокойно, по-деловому уточнил ведун.

– Уверен, – кивнул жрец.

– Давно объявился? – без особого интереса в голосе поинтересовался ведун.

– В позапрошлое полнолуние он убил первый раз.

– Кого?

– Это имеет какое-то значение? – раздраженно спросил Рольф. Ведун окинул князя пустым, ничего не выражающим взглядом.

– Как знать…

– Одного из подручников князя, – ответил ведуну жрец. – Деревенского кузнеца.

– Как он его убил? – продолжал допытываться ведун.

– Загрыз! – хватив кулаком по столу, зло рявкнул князь. Ведун спокойно кивнул. Илана вздрогнула и сжалась. Отмир дотронулся до ее плеча и, нахмурившись, глянул на отца.

– Растерзал он его! – продолжал яриться князь, прожигая ведуна гневным взглядом. – Размотал кишки на три сажени вокруг, а потом обглодал до косточки! Доволен?!

Илана побледнела и прижала ладонь к губам. Ведун внимательно посмотрел на жреца.

– Обглодал? Это точно?

– Да, обглодал! – подал голос Отмир, с сочувствием глянув на сестру. – И прошу тебя, ведун, давай кончим этот разговор.

– Ты сам это видел? – ведун перевел взгляд на молодого князя.

– Да, – Отмир нехотя кивнул. – Мы с сестрой случайно оказались поблизости, когда… когда его нашли.

Илана, совладав с накатившей дурнотой, убрала руку от лица и, благодарно кивнув брату, слабо улыбнулась. Ведун заметил, что Рольф не спускает с детей внимательного взгляда. И еще ему показалось, что реакция княжны на рассказ о зверствах оборотня произвела на князя благоприятное впечатление.

– Кто еще это видел?

– Еще? – Отмир удивленно пожал плечами. – Да много кто видел! Деревенские, ратники…

Ведун перевел взгляд на жреца.

– Ты сказал, это случилось в позапрошлое полнолуние, и это был первый случай. Кто еще?

– Дом на краю деревни, – покосившись на Илану, негромко ответил жрец. – Старик со старухой и внучка их. Пса дворового… напополам разорвал. Внутри дома все в щепочки разнес, а соседи за забором уверяют, что ночью ни единого лишнего шороха не слыхали.

– Полагаю, нет смысла спрашивать, что говорят по этому поводу Боги? – помолчав, осведомился ведун. Жрец мрачно нахмурился и наставительно изрек:

– Боги посылают нам вести, когда считают это нужным. Они помогают тем, кто чтит Их волю, но полагается при этом больше на собственные силы.

– Понятно, – кивнул ведун. – Вы хотите, чтобы я убил этого оборотня?

Инциус поджал губы и помрачнел еще больше. Рольф окинул ведуна тяжелым взглядом.

– Ты можешь избавить нас от него иным способом?

– Нет.

– Тогда к чему спрашивать? – раздраженно буркнул Рольф. И снова залпом осушил свой кубок.

– Хорошо, – ведун повернул голову и посмотрел в окно. – Я сделаю это.

Лицо Иланы просветлело. Жрец, стиснув челюсти, поиграл желваками.

– Что касается оплаты… – начал Рольф.

– Мне сказали, что вопрос с оплатой решен, – перебил его ведун.

– Да? – на этот раз бесцеремонность ведуна не разгневала князя. – Значит, ты возьмешь золотом?

– Если таков был уговор.

– Именно таков и был, – кивнул слегка повеселевший князь, переглянувшись со жрецом. Глаза князя заблестели нетрезвым блеском, его лицо обмякло и разгладилось, утратив угрюмую резкость черт. Ведун заметил, что Отмир время от времени бросает на отца неодобрительные взгляды. Ему было понятно недовольство княжича: негоже было владетельному князю начинать день со столь обильных возлияний. Тем более в такие времена, когда подручники особенно нуждались в его защите и наставлении. Ведун заметил также, что сам Отмир – равно как и все остальные сидевшие за столом, за исключением хозяина замка – ни разу даже не пригубили из своих бокалов.

– С чего думаешь начать? – поинтересовался князь, с прищуром воззрившись на ведуна. Тот безразлично пожал плечами.

– Похожу пока вокруг, посмотрю.

– До полнолуния осталось всего ничего, – напомнил князь. – Времени хватит?

– Хватит для чего? – вопросом на вопрос ответил ведун. Рольф нахмурился.

– Я слышал… – князь покосился на Инциуса. – Слышал, что ведун может учуять оборотня и в человеческом облике. Это правда?

Инциус демонстративно отвернулся в сторону. Отмир бросил на ведуна заинтересованный взгляд.

– Иногда такое случается, – не стал отпираться ведун. – Но не всегда. А уж узнать в человеке оборотня наверняка – такое и подавно случается очень и очень редко. Всегда надежнее дождаться превращения.

– Но ты мог бы сказать Инциусу… – осторожно начал князь. – Даже если будешь не совсем уверен…

– Э, нет, князь! – усмехнулся ведун. – Не мне мешаться в дела Богов! Если уж они решили, что жрецу не надо знать оборотня, значит, так тому и быть.

– Не ерничай, ведун! – одернул его жрец. – Оставь Богов в покое. Если уж тебе так нравиться убивать, поищи этому другое оправдание.

– Убивать? – ведун задумчиво вздохнул. – Я видел людей, на которых указали Боги. Людей, над которыми жрецы провели обряд очищения. Они, конечно, не умерли. И стали неопасны для окружающих… Но, положа руку на сердце, пожелал бы ты, Инциус, такого «очищения» кому-нибудь из тех, кто тебе по-настоящему дорог?

Жрец молча сжал в кулаки лежавшие на столе руки.

– Так не лучше ли сразу умереть, чем так жить? Я уж не говорю о том, что многие из этих несчастных, как потом выяснялось, вообще не были оборотнями! То ли ваши Боги указывали не на того, то ли сами жрецы неверно понимали их указку, а только…

– Ведун! – одновременно воскликнули князь и жрец.

– Остановись, – зловеще тихим голосом посоветовал Инциус. – Пока не договорился до беды. Наша вера терпима, но у всякого терпения бывает предел!

Встретившись взглядом с ведуном, жрец незаметно для остальных показал ему глазами на княжеских детей. Ведун с пониманием склонил голову.

– Прости, жрец. У меня не было намерения оскорбить твою веру.

Жрец мрачно кивнул.

– Ну вот и поговорили, – не спуская с ведуна тяжелого взгляда, сурово подытожил князь. – Впрочем, ничего другого я и не ожидал. Но, раз уж без тебя никак…

Рольф угрюмо глянул на Инциуса, тяжко вздохнул и вдруг рявкнул так, что княжна вздрогнула от неожиданности:

– Влад!

Илана нервно шевельнула рукой. Ведун бросил на нее быстрый взгляд, и от его внимания не укрылось, как дрогнули ресницы девушки, и слегка порозовели ее щеки. Ведун, блюдя приличия, уставился рассеянным взглядом на спинку стула, на котором сидела княжна. В зал быстро вошел давешний десятник.

– Я здесь, князь!

Ноздри княжны едва заметно расширились, вдох получился чуть более глубоким, чем обычно. Со стороны, если не следить нарочно, никто ничего бы и не заметил. Ведун перевел рассеянный взгляд со спинки стула княжны на лицо вошедшего десятника.

Высок, широк в плечах, красив лицом. И молод. Пожалуй, даже слишком молод для того, чтобы вести в бой опытных, видевших кровь бойцов. И все-таки уже десятник. Конечно, здесь, в глуши, жизнь меряют другими мерками, но все равно, без причины воевода не поставил бы этого юнца командовать десятком. Очевидно, не по годам силен, смел, сообразителен или и то, и другое, и третье сразу…

Десятник по-дружески переглянулся с молодым княжичем и замер, устремив внимательный взгляд на князя.

– Ты у нас, Влад, вроде как второй человек в дружине после воеводы, – одобрительно проговорил князь. Молодой ратник расправил плечи, гордо сверкнул глазами. – Вот тебе и поручаю помогать во всем нашему гостю! – по лицу княжны скользнула неуловимая тень недовольства.

– Все о чем попросит, исполни, как должно. Людей ему дай посообразительнее да попроворнее, чтобы показали, что тут у нас, да как. Ну и сам…

– Прости, что вмешиваюсь, князь, – снова не к месту встрял ведун. – Но провожатые мне не нужны. В лесу я и так не заблужусь, а в замке найду, у кого спросить дорогу. Спасибо, что помочь хочешь, да только помощь мне пока не требуется.

Влад смерил гостя ледяным взглядом. Княжич нахмурился, Илана бросила на ведуна удивленный взгляд. Рольф, которого бесцеремонно оборвали чуть не на полуслове, стиснув челюсти, поиграл желваками, но и на этот раз сдержался.

– Мне бы пока походить одному, посмотреть, послушать. А уж потом, если понадобится что, я скажу.

– Ну, будь по-твоему, – процедил сквозь зубы князь. – Слышал, Влад? Гостю не помогать, но и препятствий ни в чем не чинить. Куда бы ни пошел, везде пропускать, все двери отворять. Такова моя воля! Пусть смотрит, у меня секретов нет.

– Все исполню, князь, – молодой десятник с достоинством поклонился. – Не сомневайся.

– Ну, так ступай! – голос князя чуть смягчился. Дождавшись, пока десятник выйдет, он перевел взгляд на ведуна.

– А, пожалуй, ступай и ты, гость дорогой. Угощение наше тебе не любо, помощь наша не нужна. А раз так, то иди. Ходи, смотри, делай то, зачем пришел. Покажи нам, на что ты годен!

Жрец скорбно вздохнул. Ведун, не говоря ни слова, поднялся из-за стола и вышел из трапезной. Проводив его испепеляющим взглядом, Рольф скрипнул зубами.

– Ну и сыскал ты мне избавителя, Инциус! Вот уж удружил, так удружил!

Жрец медленно поднялся и свысока печально посмотрел на князя.

– Он сделает все, что нужно, – тихо произнес жрец. – Не сомневайся.

С минуту Рольф сверлил жреца мрачным взглядом, но тот выдержал, и князь со вздохом отвел глаза.

– Ну что ж, поглядим…

Отмир украдкой переглянулся с сестрой и ободряюще ей улыбнулся.

Глава 5

После разговора с князем ведун вышел во двор замка.

Слуги и дворня бросали на него исподтишка косые, неодобрительные взгляды. Все в замке уже знали, какой гость пожаловал к ним ночью. Слышали кое-что и про то, что случилось у ворот. Сурового воеводу люди любили, и то, что пришлый ведун проучил его как мальчишку, эту любовь нисколько не умаляло. Скорее, даже подогревало, примешивая к ней малую толику сочувствия.

А вот ведуна люди невзлюбили, даже не успев на него взглянуть. Мало на них свалилось напастей, так еще и этот будет куражиться! Позвали тебя на помощь, так делай свое дело, раз уж согласился, бери плату положенную да и ступай восвояси! А удаль свою в другом месте показывать будешь.

Стоя у крыльца княжьей башни, ведун неспешно оглядел двор. Застигнутые врасплох слуги торопились поскорее пройти мимо. Те, кому посчастливилось заметить ведуна издалека, сразу поворачивали обратно, забыв обо всех своих делах.

Оглядев двор, ведун остановил взгляд на ближней стене башни, и губы его изогнулись в намеке на улыбку. Неподалеку вдоль стены неуклюже шествовал невесть как сюда попавший крохотный желтый цыпленок. Понаблюдав за ним, ведун чуть было не отвернулся, но тут из-под крыльца выбрался на свет божий здоровенный рыжий котяра. Сощурившись от солнечного света, он воровато зыркнул по сторонам, а потом, крадучись и припадая к земле, медленно двинулся навстречу беспечному желторотому путешественнику.

Ведун перестал улыбаться и устремил на кота тяжелый немигающий взгляд. Рыжий охотник сделал еще пару мягких шагов, потом раздраженно дернул хвостом и замер, прижав уши к настырно склоненной голове. Медленно, будто нехотя, кот повернул голову, и его желтые глаза встретились с глазами ведуна. Не спуская глаз с человека, кот пригнулся ниже к земле, точно в ожидании удара, а потом вскинулся, распушив хвост и выгнув спину, громко зашипел и опрометью кинулся обратно под крыльцо.

– Вот ты где! – девчушка лет четырех в красном сарафанчике подбежала к чудом избежавшему неминуемой смерти цыпленку и осторожно взяла его в ладошки. – Зачем от меня сбежал? А ну как Васька тебя споймает, что тогда? Думать же надо!

Почуяв неладное, девчушка подняла голову и, сжавшись под взглядом ведуна, как за минуту до этого рыжий кот, испуганно пролепетала:

– Дяденька, это мой…

– Вижу, что твой, – ведун улыбнулся. – Как звать?

– А у него имени нету… – растерянно пробормотала девчушка.

– Тебя-то как звать?

– Варей, – девчушка смущенно потупилась. – Можно, я пойду?

– Да иди, конечно. И сокровище свое безымянное от Васьки лучше стереги.

– Буду, – пообещала девчушка и, прижав цыпленка к груди, нерешительно глянула на ведуна. – Дяденька ведун, а ты не злой?

Ведун удивленно хмыкнул и поскреб бритую макушку.

– Да наверное не очень…

Девчушка важно, с понимаем дела, кивнула и, забыв попрощаться, со всех ног припустила в дальний конец двора. Туда, откуда ей давно уже делала грозные знаки бледная от волнения дородная молодая женщина – по всей видимости, мать.

Ведун проводил цыплячью покровительницу насмешливым взглядом, а потом шагнул навстречу неспешно бредущему по своим делам старику с пучком конских уздечек в руках.

– А не подскажешь, отец, где мне найти княжеских ратников? – вежливо поинтересовался ведун.

Старик сослепу не сразу разглядел, кто перед ним стоит, а разглядев, нахмурился и открыл уж было рот, намереваясь поведать гостю о том, что думает о таких вот незваных «сынках», но натолкнулся на взгляд ведуна и, неожиданно смутившись, отвел глаза в сторону и пробормотал:

– Дык это, знамо где. Те, кто не на страже да не в дозорах, те в закутке своем воинскую науку у воеводы перенимают. А больше-то им в этот час и быть негде.

– А где он, этот закуток?

– Дык это, знамо где. Вона за башней он…

– Спасибо… добрый человек, – поблагодарил ведун и двинулся в указанном направлении.

Старый конюх что-то сдавленно кхекнул ему вслед, неловко махнул рукой и, втянув отчего-то голову в плечи, засеменил прочь.

Место для разминки и воинских занятий княжеских ратников представляло собой обособленную от остального двора площадку в полсотни локтей в поперечнике. С двух сторон ее ограничивали княжеская и стражевая башни, с третьей – замковая стена.

Здесь воевода Ильнар часами гонял молодых бойцов, заставляя их до седьмого пота отрабатывать приемы кулачного боя и упражнения с оружием. Молодые ратники были в основном из деревенских, в отличие от ветеранов, которые почти поголовно были наемниками, которых Рольф заманил в эти глухие места тугой мошной. Эти опытные бойцы от ежедневных воинских правил были избавлены, но и им приходилось пару раз в месяц появляться на площадке, чтобы показать пример молодым товарищам и заодно подтвердить перед воеводой свое мастерство и силу.

Вот и сейчас воевода, по обыкновению, сидел на невысокой лавочке в теньке у стены и зорко следил за тем, как его выученики беззлобно молотили друг друга пудовыми кулаками или поочередно пытались увернуться от направляемых рукой сотоварища притупленной стрелы, меча или копья без наконечника. Не обходилось, конечно, без разбитых носов, порезов да ушибов. Но до серьезных повреждений доходило редко, а легкораненых княжеский лекарь быстро ставил на ноги. Да и то сказать – что это за воин без шрамов на теле?

Поодаль, в самом углу у стены, стоял объемистый пень, на котором ратники в охотку мерялись силой рук. Там же валялось полтора десятка валунов, от небольших, которыми бойцы перекидывались друг с другом, привыкая принимать на руки летящий навстречу удар, до таких, которые в одиночку и поднять-то было невозможно.

Там же стояло приспособление, наподобие того, на котором когда-то неподалеку от юрты старого Хиена набирался силы и ловкости сам Ильнар. Был это столб высотой в три человеческих роста, из которого, в разные стороны и на разной высоте, торчали вроде как ветки, разной же толщины. «Ветки» эти были до блеска отполированы руками ратников, которых воевода, загнав на столб, заставлял то просто на этих самых «ветках» висеть до одури, а то и скакать с одной на другую прямо, таки по-беличьи.

Не смотря на то, что камни двора под столбом были предусмотрительно устланы соломой, синяков и шишек под ним было набито преогромное количество. Были и такие, кто по невезению ломал руки-ноги да ребра, однако шею пока никто не свернул – и то ладно. Молодые ратники не жаловались – выдумка воеводы силу и ловкость прибавляла недюжинно, да и характер закаляла…

Появление ведуна, естественно, не прошло незамеченным. Незваный гость молча подошел к освещенной солнцем стене стражевой башни и, опустившись на корточки, замер, полуприкрыв глаза. Ратники бросали вопросительные взгляды на воеводу, но тот сидел с каменным лицом и, казалось, вообще не замечал ведуна.

Ратники продолжали свои упражнения, но теперь делали это без особого азарта, просто потому, что воевода не давал команды заканчивать. Бросая на ведуна косые взгляды, бойцы многозначительно кивали на него головами и перемигивались. При этом они понемногу, будто невзначай, приближались к тому месту, где он сидел.

Воевода по прежнему делал вид, что ничего не замечает, и его бойцы, приняв это за молчаливое одобрение, вконец осмелели. Двое из них, остановившись в трех шагах от ведуна якобы для того, чтобы перевести дух, завели меж собой нарочито громкий разговор:

– А вот слышал я, – начал один, – будто обладают ведуны силой немереной, с которой простому человеку нипочем не совладать.

– Бабкины сказки, – пренебрежительно фыркнул второй.

– Не скажи! – возразил первый. – Убить в одиночку волколака, а самому уйти без единой царапины – это тебе не хиханьки!

– А кто убил-то? – уточнил первый.

– Да говорю ж тебе: ведун!

– А ты сам видал? – не унимался второй.

– Видать не видал, а рассказ слыхал.

– Рассказ! Нашел, чему верить. Вона мне в детстве дед, как браги напьется, так и давай рассказывать, как сам по молодости поднимал за оглобли телегу с мукой да через себя перебрасывал. Язык-то, он у всех без костей, хоть у простых людей, хоть у ведунов! – Ратник снисходительно хмыкнул, потом сделал фальшиво-серьезное лицо. – Оно, конечно, если бы своими глазами поглядеть, тогда другое дело. Волколаков у нас тут, конечно, нету, но если бы тот ведун вон хоть с нашим Владом согласился силой померяться, к примеру, на руках, да одолел бы его, тогда еще можно и поверить…

Ратники, пользуясь попустительством воеводы, давно уже прекратили свои упражнения и теперь, переминаясь для приличия с ноги на ногу (вроде как все разом остановились передохнуть), выжидательно поглядывали на ведуна.

Ответит? Струсит?

Ведун вынырнул из полудремы и, открыв глаза, неторопливо оглядел площадку. В дальнем углу у пенька притопывал и поводил плечами десятник Влад. Он был без оружия и без рубахи. Под загорелой кожей перекатывались литые мускулы без единой лишней жиринки. Судя по выступившей на коже испарине, Влад успел уже (даром что пришел после ведуна) как следует размяться.

Ведун медленно, будто нехотя поднялся, покрутил шеей, расправил плечи.

– А что, – обращаясь вроде как сразу ко всем присутсвующим, заговорил он. – Не найдется ли здесь кого, кто не отказался бы со мной силой померятся? К примеру, на руках.

Ратники одобрительно зашумели. Влад, насмешливо хмыкнув, приглашающе хлопнул ладонью по пню. Потом, спохватившись, оглянулся на воеводу. Ильнар внимательно посмотрел на десятника, а потом стиснул челюсти и молча отвел глаза.

Ни за что иное, кроме как за разрешение, это принять было нельзя, и воевода это знал. Он чувствовал, что поступает неправильно: негоже было втравливать парней в дело, в котором сам уже оплошал. На то он и воевода, чтобы идти вперед и показывать остальным пример, а не выставлять впереди себя сопляков после того, как сам дал маху!

Однако уязвленная гордость упрямо перечила гласу рассудка. Против своей воли воевода упрямо выискивал во вчерашних действиях ведуна какую-нибудь подленькую хитрость, подвох, на который не стыдно словиться настоящему воину, помнящему свою честь. Да и потом, быстрота это одно, а сила – совсем другое. Из всей княжеской дружины одолеть Влада в борьбе на руках мог только сам Ильнар. И если Влад сейчас выиграет…

А если проиграет? Воевода упрямо отворачивался от этой мысли. Ну не мог худосочный ведун перебороть в честной игре богатыря Влада! Никак не мог.

Ведун не спеша приблизился к пню, примерился, поставил локоть на гладкий срез. Влад, пряча улыбку, встал напротив. Совсем не богатырская рука ведуна утонула в широченной ладони десятника. Ратники обступили рукоборцев, не забыв, впрочем, оставить проход с таким расчетом, чтобы было видно и воеводе, который не удосужился сдвинуться с места.

– Готовы? – один из ратников накрыл ладонью сцепленные руки ведуна и Влада. – Как скажу «три», ломите, что есть мочи!

Ведун бросил исподлобья быстрый взгляд куда-то наверх. На опоясывающем княжескую башню балконе появилась княжна Илана в сопровождении старой няньки. Глянув вниз, на то, что творилось во дворе, княжна остановилась. Старуха потянула было ее за рукав, но девица норовисто дернула плечиком, и няньке пришлось смириться. Княжна определенно желала знать, чем закончится поединок.

– Раз… Два… Три! – Ратник отдернул руку, и…

Ровным счетом ничего не произошло. Скорой победы Влада, в которой все присутствующие были почти что уверены, не случилось. Мускулы десятника вздулись, лицо покраснело от напряжения, на шее проступили натянутые жилы. И… ничего!

Рука ведуна ни на волосок не сдвинулась с места. Сам он стоял с таким видом, будто вообще не прикладывал никаких усилий и не ощущал чужого сопротивления.

Воевода нахмурился и досадливо скрипнул зубами. Все-таки надо было вмешаться! Да теперь чего уж – поздно. Ратники удивленно переглядывались. В повисшей тишине как Гром прозвучал тихий шепот одного из них: «Колдовство…»

Здоровенные парни с опаской попятились от пня. В глазах десятника промелькнуло беспокойство, однако он быстро совладал с собой и хватки не ослабил. Ведун снова стрельнул глазами наверх.

Неподвижно застывшая княжна, прижав к груди сжатые кулачки, не мигая смотрела на борющихся широко раскрытыми глазами. Губы ее слабо шевелились.

Напряжение нарастало. Воевода совсем уже собрался вмешаться, чтобы не дать опозориться еще и десятнику, но тут рука ведуна дрогнула. Очевидно, подвела его выносливость, а может, колдовской силы не хватило. Ратники замерли, не в силах поверить своему счастью: Влад медленно, но уверенно гнул руку ведуна к поверхности пенька. Еще немного, еще чуть-чуть…

Все!!!

Тишина взорвалась оживленными возгласами зрителей, Влад с победным выкриком припечатал пенек кулаком. Княжна, не в силах сдержать захлестнувшие ее чувства, подпрыгнула и захлопала в ладоши. Кроме ведуна, это заметил один лишь воевода. Заметил и, неодобрительно нахмурившись, покачал головой. Старая нянька решительно ухватила Илану за руку и потащила прочь с балкона.

Воевода перевел взгляд на Влада, и лицо его просветлело. Ратники без всякого почтения хлопали десятника по плечам и наперебой поздравляли его с победой. Ведун, потирая проигравшую руку, усмехнулся:

– Силен ты, десятник!

– Ну, ты-то тоже не из слабых, – великодушно признал Влад. – Разве что выносливости тебе не хватает.

– Ну да, ну да, – рассеянно покивал ведун, отворачиваясь от пня. Проиграв, он, казалось, разом потерял всякий интерес к воинским упражнениям княжеских ратников. Но теперь уже у них, вдохновленных потворством воеводы и победой Влада, пробудился самый живой и практический интерес к персоне незваного гостя.

Когда ведун уже направлялся к выходу с отведенной под воинские упражнения площадки, путь ему преградил еще один боец.

– А вот слышал я еще, что кроме силы своей богатырской (за спиной ведуна послышались ехидные смешки) славятся ведуны еще и тем, что в драчке кулачной уж больно сильны. Дескать, от стрел уворачиваться могут, а уж голым кулаком в них и подавно не попасть! – ратник с ехидцей глянул на ведуна. – Это-то хоть правда?

Ободренный победой товарища, парень держался уверенно, и в глазах его не было ни тени страха или сомнения. Да и то – чего бояться-то?! Ясный день, вокруг свои, а чужак… На пеньке хваленый ведун сплоховал, и это сильно уронило его в глазах молодых ратников: выходило, что и сам-то он не больно могуч, и колдовство его недалекий предел имеет. А раз так, то почему бы и не заехать ему разок в ухо для науки, чтоб сильно нос не задирал?

Ратник, конечно, слышал, что у ворот ведун поймал стрелу, да только не очень-то в это верил. Поди стрельнул горе-лучник с перепугу кое-как, а потом и напридумывал себе оправданий! О том, что жрец – который редко что делал наобум да на авось, – вызвал ведуна не забавы ради, а для истребления оборотня, ратник вспомнил как-то мимоходом, и мысль его на этом не застряла. Мало ли – может, супротив нежити да с колдовским мечом в руке он и герой, а вот устоит ли против доброго кулака?

Ведун со вздохом посмотрел парню в глаза и спокойно предложил:

– А ты испытай.

Ратник, которому только того и было надо, расцвел, но на всякий случай оглянулся на воеводу. На того победа Влада тоже произвела самое благоприятное впечатление. Ильнар добродушно усмехнулся и пожал плечами. Попробуй, дескать, если охота, только гостя дорогого ненароком не зашиби. Ратник кивнул в ответ: все, мол, будет в лучшем виде, и повернулся к ведуну.

– Ну дык, как биться станем?

– Да как хочешь, – пожал плечами ведун.

– Ну тада так, – ратник деловито потер ладони. – Кто первым другого наземь опрокинет, тот и выиграл. Идет?

– Идет, – равнодушно кивнул ведун.

Парень крутнул бычьей шеей, переступил с ноги на ногу, лениво повел плечами и… Мгновенно выстрелил ведуну в лицо растопыренную пятерню. Не для того, чтобы ударить, нет – перекрыть обзор, заставить дернуться, раскрыть свое движение. Ведун не шелохнулся, и это было его большой ошибкой. Ладонь ратника, не коснувшись ведуна, отдернулась вниз, освобождая путь пудовому кулаку, который по пологой дуге влетел в лицо чужака. Должен был влететь.

Ведун чуть склонил голову на сторону, малость развернул плечи и ласково подтолкнул ратника снаружи в плечо бьющей руки. Не успевший ничего понять парень кубарем полетел мимо ведуна на камни двора. Тут, вскочив на ноги, он растерянно закрутил головой в поисках обидчика.

– Ну что? – спокойно поинтересовался ведун. – Я выиграл?

– Ну уж нет! – побуревший парень набычился и сжал кулаки. – Так дело не пойдет. Не ты меня опрокинул – сам сплоховал. Давай еще раз!

Ильнар нахмурился: дело принимало нехороший оборот. А с другой стороны – первый раз парень только примеривался, шутковал, а уж теперь точно врежет во всю силушку да и осторожность соблюсти не забудет. По собственному немалому опыту воевода знал, что будь ты хоть каким увертливым, а уйти от того града ударов, который может в считанные мгновенья обрушить на противника хороший боец, у тебя примерно столько же шансов, сколько увернуться от настоящего града. Хоть разок да зацепит, и уж тогда ведуну мало не покажется! Только вот как на это посмотрит князь? Ильнар отыскал взглядом Влада и по его нахмуренному лицу понял, что десятника одолевают те же сомнения. А и шут с ним! Воевода тряхнул головой – сам напросился!

– Только ты уж не вертись, как вошь на гребешке, – попросил ратник снова приближаясь к ведуну. – будь мужиком!

– Ладно, – по губам чужака скользнула холодная усмешка. – Уговорил!

Нарочито глядя мимо гостя, ратник замахнулся кулаком, и тут же, рванув колено к груди, ударил согнутой ногой, метя носком сапога снизу в подбородок ведуна. Тот, не изменившись в лице, чуть прогнулся, пропуская удар мимо. Ратник, не останавливаясь, резко распрямил поднятую ногу, на этот раз целя каблуком в грудь. Ведун, крутанувшись, качнулся вправо. Ратник, провалившись в пустоту, глухо топнул сапогом о камни и тут же, дернув плечом, метнул правый кулак ведуну в живот… И попал! Только вот…

Ведун, вопреки ожиданиям, не отлетел в сторону, не согнулся, задыхаясь, от боли – он даже бровью не повел! А кулак ратника утонул у него в животе так, будто ведун был слеплен из болотной тины. Сообразив, что произошло, парень перевел удивленный взгляд со своей руки на лицо ведуна, надеясь по нему прочитать смысл случившегося. Не тут-то было! Пустые глаза ведуна на деревянном лице не выражали ровным счетом ничего. И не поймешь – то ли гость помирать собрался, то ли очередную шутку выкинул!

Воевода удивленно привстал, остальные ратники подались поближе к драчунам, напряженно всматриваясь в ведуна. Ратник дернул плечом… и не смог вынуть кулак из живота гостя! Да что ж это такое-то?! Это казалось невероятным, но выглядело все так, словно ведун, втянув в момент удара живот, как-то умудрился – им же, животом! – намертво зажать «внутри себя» бьющий кулак. Такого до сей поры не приходилось видеть даже Ильнару.

Удивление во взгляде пойманного парня быстро сменялось растущим беспокойством. Поудобнее уперевшись ногами, он дернул руку сильнее и снова без всякого толка – ведун даже не шелохнулся. Теперь на лице молодого ратника проступил самый настоящий страх. Воевода медленно выпрямился, остальные ратники попятились назад. Влад остался на месте, но по лицу было видно, что далось ему это нелегко.

– Хх-ха! – с резким выдохом ведун расправил живот, вытолкнув кулак. По напряженной руке толчок передался в плечо его незадачливого противника. И толчок, надо сказать, был хорош! Не ожидавший ничего подобного парень опрокинулся на спину и, ударившись затылком о камни, глухо застонал.

Хвала Богам, головой он приложился несильно – сразу сел, морщась от боли. Попробовал шевельнуть правой рукой, взвыл чуть не в голос – выбитое толчком плечо выпирало из-под тонкой рубахи неестественным бугром. Парень глянул на свою руку и, судя по побелевшему лицу, сделалось ему совсем худо.

Воевода в мгновенье ока оказался рядом.

– Доигрались, мать вашу… сиди, не шевелись! – Ильнар присел рядом на корточки. – Кто-нибудь, живо за лекарем!

Кто-то протопал сапогами в сторону выхода с площадки.

– Если не возражаешь, я мог бы ему помочь, – предложил из-за спины Ильнара ведун. Воевода наградил его убийственно-угрюмым взглядом.

– Валил бы ты отсюда! – сквозь зубы предложил Ильнар. – Ты свое дело уже сделал.

– Если плечо вправит ваш лекарь, парень еще самое меньшее неделю не сможет как следует владеть рукой. Если вправлю я, к вечеру он и думать забудет об этом досадном происшествии.

Воевода медленно поднялся, развернулся и посмотрел ведуну в глаза. И ведь опять не врет, чтоб ему пусто было! За спиной ведуна маячили мрачно-тревожные лица ратников.

– Ну, давай…

Ведун опустился перед ратником на колено, осторожно коснулся пальцами его плеча. Парень дернулся и зашипел от боли.

– Спокойно, сейчас все пройдет.

Ведун невесомо ощупал выбитое плечо, потом, коротко пробормотав что-то себе под нос, обхватил его ладонями и быстро сдавил. Ратник дернулся было снова, но, очевидно, ожидаемой боли не почувствовал и потому постепенно расслабился. Ведун поднялся.

– Все.

Ратник, недоверчиво хмыкнув, осторожно пошевелил пальцами, потом подвигал предплечьем, всей рукой и с удивленной улыбкой глянул на воеводу.

– Как рукой сняло. Будто и не было ничего.

Хмурый воевода протянул ему руку, помог подняться.

– Все, – скомандовал он своим бойцам. – Хватит на сегодня с вас упражнений. Расходитесь пока.

У кого дела – по делам. А кому делать нечего, тем отдыхать.

Разбирая рубахи и оружие, угрюмые ратники потянулись к выходу, бросая на ведуна тяжелые взгляды. Дождавшись, пока все покинут площадку, воевода повернулся к ведуну.

– Думалось мне, что бойцы из твоего братства не для того колдовские секреты осваивают, чтоб соплякам пыль в глаза пускать. Ошибался я?

– Да нет, – усмехнулся ведун. – Все правильно. Только знаешь, воевода, не всем думается так же, как тебе. Как только люди убеждаются в том, что я не очень-то отличаюсь от них – то есть по воде не хожу, в змея пернатого не превращаюсь и огнем по любому поводу не дышу, – у них, почему-то, сразу появляется желание проверить меня на прочность. Оно и понятно: знают, что убивать да калечить я их не стану, опять же, проиграть ведуну вроде как не зазорно, а уж если выиграешь – слава-то какая! Вот и лезут эти чудо-богатыри удаль свою на мне проверять. И если все время от схватки уходить, начинают они думать, что слабость во мне нашли.

– Самолюбие заедает? – мрачно усмехнулся воевода.

– Не без этого, – признал ведун. – Но главное в другом. Если в малом по носу им не дашь, так начинает им казаться, что они и на большее способны. Дескать, раз уж ведун нас опасается, то нежить-то и подавно убежит без оглядки. И суются эти незваные помощники туда, где им совсем уж делать нечего. Мне мешают, сами гибнут, других подводят. Вот и приходится мне, чтоб их упредить, давать некоторым наперед почувствовать, чего они на самом деле стоят.

– Затем и приходил? – недобро прищурившись, поинтересовался воевода.

– Да нет, – ведун кривовато усмехнулся. – Это как-то само собой вышло.

– Зачем тогда? – не отставал воевода.

– А вот посмотреть хотел на твоих бойцов! – помедлив, усмехнулся. – Не сгодятся ли они мне в званые помощники.

– Да уж какие мы, слабосильные, тебе помощники! – съязвил воевода. – Помеха только.

– Если без ума да без спроса в дело полезете – тогда помеха. А стали бы делать как говорю, глядишь, и помочь смогли бы. Что до слабосильности, – ведун заметил, как дернулся воевода, и по губам его скользнула слабая улыбка. – Так порой и песчинка ничтожная может чашу весов на нужную сторону склонить.

Разговоры о «ничтожных песчинках» окончательно вывели воеводу из себя, однако он нашел в себе силы сдержаться. Только зубами скрипнул да кулаки сжал так, что костяшки побелели.

– Ну и что, годимся мы тебе в помощники?

– Нет, – покачал головой ведун.

– Что так?

– Гонору в твоих бойцах многовато. Молодые они еще. Все хотят удалью выделиться, в герои метят. Не знаю, может, на бранном поле это и хорошо, а для охотника такое настроение – верная смерть.

– Так мы и не охотники, – свысока глянув на ведуна, надменно бросил воевода.

– Так я и говорю! – поддакнул тот. Воевода сам не понял почему, но это ничего вроде бы не значащее замечание ведуна задело его за живое.

– Не годятся тебе молодые, так возьми зрелых бойцов, – неожиданно для самого себя предложил он. Ведун в ответ снова покачал головой.

– У них опыт за плечами. Они на собственной шкуре испытали, почем фунт лиха, и теперь точно уверены, что плетью обуха не перешибешь. Не в пример молодым, они уже доподлинно знают, что человек перед оборотнем все равно, что мышь перед лисой. Такие помощники мне и подавно не подойдут. Придется уж одному.

Ведун с деланным сожалением цокнул языком и, развернувшись, пошел прочь.

– Не любят тебя люди, – подумав, бросил ему вслед воевода. – И есть за что.

Ведун, не останавливаясь, обернулся через плечо.

– Ничего, я привык.

Глава 6

Оборотень. Так сказал дед Прохор. И хоть расслабленным тихой жизнью людям трудно было в это поверить, никому и в голову не пришло сомневаться в словах старого следопыта. Деревенские доверяли опыту Прохора, да и луна была в самой силе… в общем, все сходилось.

Рассказы об оборотнях с малых лет внушали людям неодолимый ужас. В отличие от нелюдей, с оборотнями нельзя было договориться по-хорошему. И были они, пожалуй, пострашнее самой лютой нежити. Страшен и упырь, и василиск, и волколак, но те, по крайней мере, выступают открыто, не пряча волчий оскал под овечьей шкурой. С теми сразу видно, кто друг, а кто враг, кто охотник, а кто добыча. И если уж повстречался с таким, знаешь хоть, как себя вести и что делать.

С оборотнем не так. Оборотень это один из своих. Может, сосед, которого с детства знаешь, а может – что еще страшнее, – и кто-то из твоей собственной семьи. Днем он может тебе душевно улыбаться и вести разговоры за жизнь, а ночью без всякой жалости разорвет глотку и тебе спящему, и всем твоим чадам и домочадцам. Говорили, правда, что свою семью оборотень до поры до времени не трогает. Но так ведь это до поры…

Хуже всего было то, что имел оборотень силу дурманить человеческий разум, отводить окружающим глаза так, чтобы не замечали те очевидного. Мог оборотень и сон колдовской наслать, и морок наяву навеять. Не захочет он, чтоб ты его видел, так и не увидишь нипочем. Так бывало, что у тебя за стенкой смертоубийство лютое творится, детушки киком кричат, о помощи просят, а ты спишь себе сном младенца и ничегошеньки не слышишь. А если оборотень кто из твоих домашних, ни за что тебе не догадаться, кто он на самом деле. И узнаешь ты правду, хорошо, если одним из последних…

Вот ведь и на выгоне ночью шум немалый стоял, это уж как пить дать, а до деревни ни единого звука не долетело. Точнее, может звук-то и долетел, да вот никто его не услышал. И ни одна собака ухом не повела. Вот и дознайся после этого, кто тут оборотень!

Старики говорили, что и сам человек, которого проклятье настигло, далеко не сразу понимает, кем стал. Если, конечно, он не черный колдун, и не специально на себя звериную шкуру примерил. О таких разговор особый. А простой человек поначалу вместе со всеми дрожит от страха и от собственной тени шарахается. И понимает, в кого превратился, только когда почти ничего человеческого в нем не остается.

С каждым днем все труднее ему становится принимать прежний, людской облик, и со временем превращается он навсегда в зверя бессловесного. Поговаривали, что каждый волколак был когда-то человеком, который в свое время через оборотня превратился в обычную нежить, в чудище лесное. По счастью, вместе с душой человеческой терял оборотень и ту силу колдовскую, что давало ему черное волшебство, его сгубившее. И оставались ему лишь лютость да злоба звериная до конца его дней…

Когда страшная правда разошлась по деревне, первым делом решено было отправить к князю гонцов с просьбой о помощи. С таким делом как нельзя лучше справились бы братья Бочуны. Но они, лучшие охотники во всей деревне, как назло, ушли на дальнюю заимку и вернуться должны были не раньше чем через три дня. Однако ж деваться было некуда, и деревенские, скрепя сердце, решили подождать. Не отправлять же, в самом деле, с важным поручением кого попало, особенно когда по округе рыщет оборотень!

Когда братья—охотники не вернулись ни через три дня, ни через пять, ни через неделю, стало ясно, что дело неладно, и придется искать других гонцов. Идти вызвались четверо, все мужики не робкого десятка, из тех, что не побоялись бы выйти в одиночку с рогатиной на матерого медведя. Дождавшись, для пущей безопасности, новолуния и положив богатую жертву Богам, гонцы отправились в путь.

Для тех кто остался в деревне потянулись дни тягостного ожидания. Почти позабросив привычные дела, люди избегали без особой надобности выходить со двора. А уж за околицу вообще мало кто отваживался высунуть нос. С наступлением сумерек деревня замирала. Не горели костры по окрестным луговинам, не играли дудки, не разносился по округе девичий смех да строгие окрики разбуженных родителей.

По ночам не было в деревне ни одного дома, где до рассвета не горел бы огонь, и не сидел бы, пока остальные спали, возле двери караульщик с рогатиной или вилами. Все понимали, что против оборотня надежды на такую стражу мало, но все равно продолжали караулить.

А между тем тонкий серпик молодой луны с каждой ночью становился все шире и ярче. Приближалось очередное полнолуние…

Гонцы вернулись через девятнадцать дней, когда луна уже пошла на убыль. За время их отсутствия два деревенских дома стали могилами для своих неупокоенных обитателей. Оборотень лютовал не на шутку: злая смерть настигла девятерых человек, всю их скотину и даже кошек и собак. А в одном из двух злосчастных домов не уберегся и домовой.

Ближайшие соседи клялись всем на свете, что не сомкнули глаз до рассвета и не слышали при этом ни единого звука. Им, в общем-то, верили, но все равно поглядывали с неодобрением.

Подученный дедом Прохором, деревенский староста запретил чтобы-то ни было трогать в кровавых домах. Погода стояла жаркая, и теперь деревню помимо страха донимал еще и смрад, распространявшийся от наспех заколоченных изб.

Князь прислал в деревню малую дружину и своего жреца. Люди понимали, что от ратников толку будет немного, но вот появление жреца вновь разбудило в их сердцах угасшую было надежду на спасение.

Жрец похвалил старосту за то, что тот велел заколотить злосчастные дома и никого к ним не подпускать. Полдня провел он в этих страшных прибежищах смерти, а когда вышел, на него страшно было смотреть. Отдышавшись немного, жрец подтвердил слова деда Прохора о том, что в округе хозяйничает самый настоящий оборотень. Он разрешил предать Возносящему Огню останки погибших, а сам направился на выгон.

Три дня бродил он по деревне и окрестностям, расспрашивал людей, искал что-то в принесенных с собой свитках и с каждым днем становился все мрачнее и мрачнее. По ночам он жег что-то на стоящем посреди деревни Малом Жертвеннике. Тогда по деревне расползался незнакомый пряный запах, от которого слипались глаза и неодолимо клонило ко сну. Наконец, на рассвете четвертого дня, жрец собрал всю деревню и обратился к жителям с речью.

Жрец сказал, что сделал все, что было в его силах, но не знает точно, достаточно ли этого для того, чтобы остановить оборотня. Боги явно на оборотня не указали. Пока. Так что может статься, оборотень и не из их деревни. Нужно ждать, сказал жрец, ждать и верить в силу Светлых Богов. С тем он и убыл восвояси, прихватив с собой всех княжеских ратников. Напоследок он пообещал, что попытается испробовать еще один способ одолеть оборотня, а пока велел сохранять спокойствие и гнать от себя черные мысли.

Сказать, что люди были разочарованы, значит не сказать ничего. Жрец, которого они представляли себе всемогущим посредником Богов, оказался на деле всего лишь странным болтуном, от которого даже и глупо как-то было ждать избавления от страшной напасти.

Когда в первую же ночь следующего полнолуния оборотень подчистую разорил еще два дома, деревенские поняли, что ждать больше нечего. Пора было сниматься с насиженных мест и бежать из проклятой деревни куда глаза глядят. О том, что оборотень, если он и правда из деревенских, неминуемо последует вместе с ними, люди старались не думать.

Два дня хмурые мужики и причитающие бабы собирались в дальнюю дорогу, а на рассвете после первой ночи новолуния четыре десятка телег покинули опустевшую деревню.

К вечеру того же дня люди вернулись обратно. В семи верстах от деревни их остановила наспех возведенная застава, и княжеские ратники велели поворачивать обратно. Деревенские просили, умоляли, ругались, но все было напрасно. Ратники, хмуря брови, отводили глаза, но рук с потертых рукоятей мечей не убирали. В конце концов, деревенским не осталось ничего другого, как повернуть назад.

В родную деревню они въезжали с ясным пониманием того, что до следующего лета никто из них не доживет. Бабы потихоньку плакали, мужики сначала тихо, а потом все смелее и громче ругали князя, который, будучи не в силах совладать с оборотнем, обрек всю деревню на страшную участь. Досталось и жрецу, а кое-кто уже начинал роптать и на Богов. До полнолуния оставалось неполных две недели…

Глава 7

Выйдя за ворота, ведун сразу свернул с дороги в лес. Лес вокруг замка был не шибко густой да к тому же вдоль и поперек исхоженный княжескими подручниками. Ведун выбрал одну из едва заметных тропок и, не спеша, побрел по ней прочь от замка в обход недалекой деревни.

Просвечиваемый почти насквозь жарким солнцем лес выглядел мирно и приветливо. В этих местах листва на молодых дубках и березах не увяла от зноя, и прикрытые ее тенью редкие лесные травы тоже радовали глаз свежей зеленью. Очевидно, все дело было в близости воды – в окрестностях замка было на удивление много ключей и ручьев. Вот и сейчас ведун ясно слышал сквозь шелест листвы и птичий посвист, как в стороне от тропинки весело журчит вода.

Не верилось, что в этих самых местах в полнолунные ночи рыщет не знающее пощады кровожадное чудовище. И все же, прогуливаясь по лесу, ведун ни на мгновенье не забывал о том, что на самом деле именно так оно и было. Не пройдя и сотни локтей, он остановился и прислушался. Шелест листьев и птичий пересвист нарушал едва слышный посторонний звук. Звук человеческих голосов.

Ведун медленно потянул носом воздух, и его губы тронула чуть заметная усмешка. Нарочно наступив на сухой сучок, он громко кашлянул и пошел дальше, старательно задевая все попадавшиеся на дороге кусты. Через десяток шагов тропинка вывела его к небольшой лощинке, уютно укрытой меж двух пологих холмиков.

В тени молодых березок прямо на траве расположились трое княжеских ратников. Крепкие мужики в зрелых годах, из тех, что служили князю Рольфу не первый десяток лет, они не стали попусту дергаться в ожидании непрошенного гостя. Сложенные поодаль шлемы, отстегнутые мечи, небрежно-расслабленные позы – ни дать, ни взять усталые дозорные, застигнутые врасплох на коротком привале.

Ведуна, однако же, не обманула кажущаяся беспечность ратников. Мечи, будто бы небрежно брошенные рядом, лежали так, чтобы сподручно было в одно мгновенье обнажить смертоносную сталь. Да и взгляды, которыми ратники встретили ведуна, красноречиво говорили о том, что его услышали и приготовились к негаданной встрече. Разложенная на чистой тряпице нехитрая снедь – хлеб, сало, пучок зеленого лука да пяток яиц – осталась неубранной, а вот хмельное зелье ратники предусмотрительно припрятали. Остался только запах.

– Ну, надо же, – слегка заплетающимся языком недружелюбно проворчал один из ратников, увидев, кто к ним припожаловал. – Господин ведун на прогулку значица, вышел и случайно на нас набрел. Вот радость-то нам какая…

Ведун приветливо улыбнулся, делая вид, что не замечает торчащего из-за плеча ратника горлышка объемистой баклаги.

– Доброго дня вам и приятной трапезы, господа ратники.

– И тебе хорошего житья, – степенно ответствовал один из воинов. – Только ты, господин ведун, кислое-то с пресным не мешай. Вежливость соблюдать, оно, конечно, хорошо и очень даже приветствуется, да только какие мы тебе господа? Господа-то в замке сидят. А мы хоть по пол-жизни меча из руки не выпускаем, а все ж таки от сохи произошли и об этом не забываем, не в пример нынешней молодежи. Так что не обессудь, а только в господа-то мы рылом не вышли.

Чувствовалось, что ратники выпили уже немало и хмельное, ударив в голову, развязало им языки и придало пьяной храбрости. В другое время они вряд ли стали бы учить ведуна правильному обхождению.

– Ну, коли так, – с улыбкой проговорил ведун, подстраиваясь под манеру разговорчивого ратника. – То уж и вы, люди добрые, меня господином не величайте. Потому как мое-то рыло от вашего недалеко ушло.

– Чего так? – с ехидцей осведомился самый «хлипкий» (всего-то на треть помассивнее ведуна) и, наверно, потому казавшийся самым молодым и сильнее других захмелевшим ратник. – Рыла, говоришь, у нас одинаковые? Да ты, часом, уж не родня ли нам?

Ратник широко осклабился и толкнул товарища в бок, предлагая вместе порадоваться удачной, по его собственному мнению, шутке. Товарищ с бычьей шеей и деревянным лицом шутку не оценил.

– Ну, родня не родня, а отец-то мой тоже землю пахал, – ответил ведун, подходя поближе.

– Да ты че? – непритворно удивился младший из ратников. – Ты и отца своего помнишь?

– Ну да, помню, – ведун удивленно повел плечами. – А чего ж мне его не помнить?

– Вот те раз, – не на шутку растерялся ратник. – А я-то думал, ведуны деток своих из глины пополам с медвежьим дерьмом лепят, да волчьей кровью оживляют. Через то у вас и сила такая, и гонор звериный.

Минуту ведун молча смотрел на знатока ведовского происхождения, не в силах подобрать ответных слов, а потом не выдержал и расхохотался. Ратники тоже засмеялись. Сначала тихо и неуверенно, а потом разошлись и заржали в голос. С окрестных березок испуганно порскнули в разные стороны мелкие пташки. Тот из ратников, который прятал за спиной баклагу, опомнился первым и тычками да страшным лицом привел в чувство остальных.

– Цыц, вы! А то враз сейчас стража набежит, проверить, с чего это вдруг здесь посреди леса такое веселье!

Ратники послушно присмирели.

– Ну а ты, раз не господин, может, не откажешься с нами медовухи отведать? Или ведуны хмельным брезгуют?

– Отчего же, – ведун с готовностью присел на траву рядом с ратниками. – Когда хороший человек да от чистого сердца предлагает, можно и выпить.

– Да не косись ты, Михай! – отмахнулся радушный ратник, доставая из-за плеча без малого полуведерную баклагу. – На всех хватит, а набираться до поросячьего визга нам сейчас все одно не резон. Так что помощь-то и кстати. Только уж ты, гос… Да, как тебя величать-то, коли не «господином ведуном»?

– Так зови просто ведуном, без господина.

– Добро, – кивнул ратник, разливая тягучую, золотистую жидкость по невесть откуда как по волшебству взявшимся глиняным кружкам. – Ты про то, что с нами тут пил, языком уж в замке не чеши. А то ведь воевода наш, он этого дела не одобряет. А нам без лекарства сейчас никак нельзя. Головушка-то после ночи, ох, как гудит!

– Гуляет, значит, деревня? – уточнил ведун.

– Гуля-а-ет… – со вздохом протянул ратник. – Не шибко весело, но… – он пожал плечами. – Раз жрец сказал «праздновать», куда ж денешься? Чтоб тут у нас ни творилось, а Богов невниманием обижать негоже!

Ратник заговорщически подмигнул ведуну, тот понимающе улыбнулся в ответ.

– Ильнар-то наш, конечно, не велел шибко расслабляться. Ну так ведь мы ему и не скажем?

– А коли он сам унюхает?

– Не унюхает, – успокоил ведуна ратник. – Нам по лесу до вечера мотаться. К тому времени весь хмель уж выйдет. Ну, давай, что ли – бери кружку. Уж не взыщи, гостей мы не ждали, так что пить будем по очереди.

– Да чего уж, – ведун лихо чокнулся с новоявленными собутыльниками и залпом осушил налитую чуть не всклень кружку. Ахнул, зажмурившись, как полагается, утер губы тыльной стороной ладони и поставил кружку обратно на тряпицу. Закусывать не стал.

Ратники внимательно проследили за гостем, и лишь убедившись, что тот выпил медовуху до дна, разом шумно выдохнули и припали к своим кружкам. Разливающий плеснул себе в освободившуюся посудину кружку и, чокнувшись с баклагой, выпил вдогон за остальными.

– И-эх, хороша! – он отставил кружку, и потянулся за луковым пером. Потом подхватил с тряпицы яйцо, ткнул в тупой конец толстым коротким пальцем, причмокивая, высосал содержимое и отбросил скорлупу в сторону. – Одно название – медовуха, а на деле-то, считай, раза в два покрепше обычной будет!

– Да уж, – усмехнулся ведун. – Знатный напиток. В столичных кабаках и то, поди, такого не сыщешь. Где ж такой берете в тутошней-то глуши?

– Да знамо где, – невнятно буркнул Михай, пережевывая изрядный ломоть хлеба с салом. – У деда Филимона, как и все.

– У Филимона? – бровь ведуна удивленно дрогнула, но вопрос он задал абсолютно равнодушным тоном. Так просто спросил, для поддержания разговора.

– Ну, да. У Филимона, – кивнул ратник. – Знатный дедок. Ему уж почитай в обед сто лет, а брагу да медовуху с каждым годом готовит все крепче да забористее. Ни у кого больше так не получается. Знает, поди, какой-то секрет колдовской. Но нам-то что, – с невинным (насколько смог изобразить) видом пожал плечами. – Жрец молчит, а раз нам самим доподлинно не известно, что медовуха колдовская, то и пить ее не возбраняется. Да что там! – ратник махнул рукой. – У Филимона, бывает, что и сам князь хмельное заказывает!

– Да ты что? – удивился ведун, поднимая заботливо наполненную кружку. – А я уж думал, в замке только Приморские вина и пьют.

– Пить-то пьют, да не только, – многозначительно заявил ратник, нетерпеливо блестя глазами. – Об этом, конечно, трепаться не полагается, но князь, он, бывает, по неделе из опочивальни своей носа не кажет. – Ратник подался к ведуну и закончил громким шепотом: – Горькую пьет.

– Заткнулся бы ты, Гнат, – посоветовал товарищу угрюмый Михай. – А то метешь языком, точно помелом. Хуже сраной бабы.

– Так, а че я? Я ниче… – Гнат стушевался и потянулся за очередным куском сала. – Все и так знают.

– Все, да не все, – проворчал Михай, покосившись на ведуна. – Ты, Федул, погоди пока молодому наливать, а то что-то совсем нашего товарища на жаре развезло.

«Молодой» Гнат – на вид ему было никак не меньше сорока – мрачно засопел, но смолчал. Ведун бросил на неразговорчивого Михая пристальный взгляд. Федул наполнил кружки. Чокнулись, выпили.

– Ты б закусил, мил человек, – посоветовал ведуну хлебосольный Федул. – А то у Филимона медовуха коварная: пока сидишь, вроде как трезвей жреца, а как встанешь – так и ноженьки не сдержат.

– Ничего, – усмехнулся слегка захмелевший ведун. – Как-нибудь сдюжу.

– Гляди, – покачал головой ратник. – А то как бы не пришлось нам на хребте тебя в замок волочь.

– Не придется, – успокоил его ведун, но краюшку хлеба все ж таки отломил.

Обиженный Гнат ожесточенно жевал жилистое сало. Михай прилег, опершись на локоть, глаза его постепенно закрылись, и он, отвесив сковородником толстую нижнюю губу, стал клевать носом. Потом голова его окончательно свесилась на грудь, и он, перевалившись на спину, засопел носом.

– Вот те раз, – удивился Федул. – Глянь-ка, Гнат, на Михая. А еще на тебя говорил!

– А ну его, – отмахнулся Гнат. – Строит из себя невесть что. Можно подумать, я какую-то страшную тайну выдал.

– А с чего же это князь горькую-то пьет? – как бы невзначай поинтересовался ведун, удостоверившись, что строгого Михая сморило надежно.

– Неизвестно еще, как бы ты себя повел, если б над всем твоим родом висело проклятье, – с готовностью откликнулся Гнат.

Федул неодобрительно крякнул и укоризненно покачал головой.

– Погодите-ка, люди добрые, – ведун спохватился и внимательно посмотрел на Федула. – Вы не подумайте, что мне нужны секреты ваши. Совсем они мне без надобности. И простите, если по неразумению что не так спросил.

– Да с-секрета-то никакого вроде как и нет, – с трудом ворочая заплетающимся языком, пробормотал Федул. – Об этом с-секрете к-ждая с-собака в деревне знает. – Он свесил голову на грудь и задумался, потом ухватил ускользающую мысль и продолжил:

– А только негоже с-сподручникам про князя своего… такое говорить…

Федул окончательно выбился из сил и, широко зевнув, помотал головой, отгоняя навалившуюся дрему. Та оказалась сильнее, и вскоре он, откинув голову на траву, сладко похрапывал на пару с Михаем.

Гнат снисходительно махнул на товарищей рукой: слабаки, мол, чего с них взять. И предложил обращаясь к ведуну:

– Давай, может, еще по одной? Ты, я гляжу, пить-то здоров.

– А чего ж, давай! – пьяно улыбнувшись, согласился ведун. Приняв на себя обязанности виночерпия вместо выбывшего Федула, он наполнил две кружки. Чокнулся с Гнатом и одним махом выдул до дна. Гнат отхлебнул хорошо если половину и, отставив кружку, смачно рыгнул.

– Ф-фух, что-то мы сегодня перебрали…

– Да ниче, до вечера оклемаетесь, – успокоил его ведун.

– А скажи-ка, – Гнат, прищурившись посмотрел на собеседника. – Если вас не из глины колдовством делают, то откуда ж такие, как ты, берутся?

– Откуда? – ведун криво усмехнулся. – Да оттуда же, откуда и такие, как ты!

– Не понял! – набычившись, процедил ратник, видимо углядев в словах ведуна что-то нехорошее.

– Ну вот взять к примеру тебя и простого деревенского мужика, – продолжил ведун. – Как думаешь, сколько он против тебя в настоящей драке продержится?

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию книги.