Продлёнка
Ната Сучкова
© Ната Сучкова, 2016
© Творческая группа FUNdbÜRO, дизайн обложки, 2016
ISBN 978-5-4483-3198-5
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
«это очень тонкая красная линия…»
это очень тонкая красная линия оцарапанные колени и невозможность просто назвать по имени земляничное моё варение разливается-льёт радиола дедова ты выходишь щенка своего проведать а потом тебя позовут обедать и и меня позовут обедать укоризненно глянут на жаркий вид по карманам велят похлопать но в карманах моих и в карманах твоих только семечки от укропа «Большеротым птенцом, садоводом прожжённым…»
Большеротым птенцом, садоводом прожжённым, Я глотаю шмеля, как мохнатый крыжовник, И на вкус не могу узнать. И стою рядом с мамой, шмелём поражённый, Но гудит во мне шмель, он – живой, не прожёван, И в ладони мои, как крыжовник тяжёлый, Опускается благодать. «Дачник мой август – тетрадь на столе…»
Дачник мой август – тетрадь на столе, В ней по линеечкам ходят трамваи. Я к твоим буквам язык прижимаю, А за щекою поёт карамель. Тут, за щекою, поёт, говорю, Дырочкой хрупкой, стеклянной, глубокой, Яблочным розовым треснувшим боком, Как здесь вместиться ещё букварю?! Но на минуту всего повзрослеть — В сладкой слюне карамелька растает, Дачник мой август тетрадь пролистает, Встанут трамваи, и нечему петь. «Тёплое облако синее…»
Тёплое облако синее можно поймать за хвост, даже не нужно усилия — выпрямись лишь во весь рост. Солнце блестит на радужке, пар преломляет свет, синее облако – бабушка, белое облако – дед. Ты всё такая же вредина — прыгни – раз, два – и повис, вон от её передника свесился краешек вниз. – Бабушка, видишь, там радуга? Как мне достать до тебя? Только она, аккуратная, фартук уже прибрала. – Спи, мой хороший, полно-ка, я ведь и так с тобой, — и укрывает облаком с вышивкой набивной. «Ну вот они, твои поводыри…»
Ну вот они, твои поводыри: один – босой, худющий нестерпимо, расчёсывает сладко волдыри, ошпаренный кипящею крапивой. Вторая – слёз фасетный отпечаток, дороги эти поросли быльём — большая чёрно-белая овчарка, набитая, как ватою, репьём. Ведут: забор, увитый повиликой, колхозный сад, казённый небосвод, где ты когда-то воровал клубнику, хотя своей был полный огород! Наверняка – чтоб видели в сторожке, в земле и в сладком – липкая рука, и представлял, как остро пахнет кожей солдатский дедовый ремень из сундука. Петлял как заяц, забирал правее — брат чертыхнётся, бабушка – вздохнёт, — хотя бы так, раз не дадут примерить, хотя бы так – пусть пряжка обожжёт! Через забор, увитый повиликой, чтоб завтра предъявить всем на пруду синяк на правой белой половинке, похожий на солдатскую звезду. «С молочной дырочкой во рту, напичканной вареньем…»
С молочной дырочкой во рту, напичканной вареньем, я показать тебе иду сложение в примере, я говорю набитым ртом, кручусь вокруг волчком я, и смотрит на меня котом соседский кот учёный. Я говорю тебе: «Лови!», верчусь вокруг юлой, и скачет кошка – дух любви за маленькою мной. И кот – учёный, не простак, и кошка – дух любви — все подтвердят: да, было так. Как не было, увы. «Даже не волей – порывом отчаяния…»
Даже не волей – порывом отчаяния Вспомнить то время: меня ещё нет, Папа заходит и ставит чайник, Мама заходит и выключает Чайник и гасит свет. Вот они в сумерках непроглядных, Боже, ещё их мгновенье не тронь! Мама его по щеке погладит. (Время – короткое, как халатик.) Папа её поцелует в ладонь. Что с этим делать, увы, непонятно: Крикнуть, прижаться, бежать со всех ног? Я получился такой невнятный (Равно похожий? Ну, это вряд ли…), Ломанный, как цветок. Я им придумал за всё, что забыто, Вроде бы так отдаю должок. Вот и стою, как цветок, – раскрытый, Укоренённый, втоптанный, врытый — Там, где меня – не должно. «Стоит октябрь, стоит, как дошколёнок…»
Стоит октябрь, и небо многолико
А крикнешь в небо, и не слышно крика,
Лишь облышко, как перышко, парит
Над девочкой с медовым сердоликом
Во рту её язык, как земляника,
Такой же сладкий, что ни говорит…
Стоит октябрь, стоит, как дошколёнок, Застенчивый, веснушчатый и рыжий, А я по улице, неоном запалённой, Бегу мимо него, его не вижу! По улице Гагарина с продлёнок На улицу Гончарную, где праздник, Стоит октябрь, стоит, как дошколёнок, А я бегу, бегу, как второклассник! И с высоты своих, ну, пусть сто двадцать, И с высоты своих, ну, скажем, девять Я начинаю дошколёнку улыбаться Всем тем презрением, которым я умею, Всем тем умением, которым так гордятся, Читать, кривляться, перелистывать тетрадь И звёздочкой октябрьской – октябрятской, Такой холодной, если целовать. Стоит октябрь, и улицы обломок Мелькнёт в пруду, и завидно признать, Что это я – всего лишь октябрёнок — Здесь пробегу, а он останется стоять. «Путь к реке такой скользкий, что ты осторожно ступаешь…»
Путь к реке такой скользкий, что ты осторожно ступаешь, Подминая траву неуклюже: соцветья, колосья, Слово кажется польским, но, кажется, ты понимаешь — Это первое слово, которое ветер приносит. В погремушке сухой перезревшие зёрна зашиты, Перед тем как скатиться, на миг замерев на откосе, Ты сломаешь стручок и рассыплешь горошек мышиный На глухие и звонкие, что тебе ветер приносит. «Есть города, которые меняют имена…»
Есть города, которые меняют имена, Проходят разные над ними временами времена: Сегодня он прозрачен, завтра – в дымке, Отечества казбеками прокурен, Изменчивый, как на переливной картинке, Вы вряд ли, впрочем, помните такую. Нет-нет, не анимация, 3D И розового дыму напустили, А как, допустим, крутишь диафильмы — И буквы на помятой простыне. Или выводит медленно рука Индиру Ганди и Джавахарлала Неру, И видишь мелко надпись Кишенеу На кожаной обложке дневника. Или посмотришь мельком в небеса, Качнёшься и замрёшь от изумленья, И видишь, как растёт стихотворенье, И самолёт летит – поверь, так надо, — Из города летит, из Ленинграда, И солнце бьёт, и пыль слепит глаза, А он летит себе, летит всё выше, Протянешь руку и сорвёшь четверостишье — Стихотворенья нежного росток, Ещё зелёного совсем стихотворенья. И чушь напишешь в школьном сочинении И сдашь её учителю на стол. И ждёшь-пождёшь заслуженный свой кол. …… …… … … … … … … … … … … … … …… Я думаю, сейчас они сидят Небесное винишко попивают, И в города забытые играют, И стюардессой импортной дымят. И проплывают мутные от слёз Каракули из тоненькой тетради Над дядею, живущем в Ленинграде, И папкою, уехавшем в Свердловск. «Катят, и катят, и катят…»
Катят, и катят, и катят по воде мороженой, засахаренному льду. (Гипотенуза и катет, кроличья шапка на лбу, Гипотенуза и катет, а между ними – пунктир, В ранце тяжёлом тетради, яблоко и транспортир, В клетку тетради, в полоску — много чего в них пиши.) Катят твои двухполозки, точно карандаши, Катят по белой бумаге северной тихой реки… а потом ты живешь во праге или как собака на сене или на другой воде например на эльбе читай на лабе иногда и вовсе везде раз в году приезжаешь к маме тыща верст на её могилу и идёшь к реке через силу
| 
