Юлия Удалова

Миткаль

Глава 1. Первый день

Мне давно не снились кошмары.

– Хогошая, догогая, я тебя юбью! – говорил он высоким голосом, сжимая в своих влажных красных ладонях мою руку. – Носью я не могу уснуть, потому сто постоянно о тебе думаю!

Он стоял так близко, что я могла хорошо рассмотреть катышки на его синтетической майке цвета серой спаржи. Беспокойные пальцы нервно поглаживали моё запястье.

– Неузеи ты совсем меня не юбишь? – глаза цвета кока-колы с выдохшимся газом, простоявшей на солнцепеке как минимум неделю, смотрели жалобно и внимательно. – Я так юбью тебя… моя богиня… моя звезда…

Давно не стриженые пегие волосы обрамляли лицо неопрятными патлами. Левое плечо он держал заметно выше другого.

– Моя! Моя! Моя! Моя! Моя! Моя! – повторял он громче и громче.

Я попыталась вырвать руку, но не смогла: ломкие корявые пальцы сжались с неожиданной силой, и он потянул меня к себе.

Вздрогнув, я проснулась, потирая запястье. Поднеся его к глазам, увидела красноватые следы пальцев, отпечатавшиеся на коже. Пригляделась – никаких следов на руке нет.

Виновато тусклое освещение… И дурной сон… Передо мной продолжало стоять это плоское лицо, умоляющее и одновременно агрессивное.

Ну что за наваждение? Я вытащила мобильник из кармана джинсов. На экране светились цифры 03.25. В темноте за стеклом автобуса стремительно сменяли друг друга огромные деревья. Свет в салоне был притушен до максимума. Вокруг все спали.

Сон, сон, сон. Я не услышу этого голоса, перевирающего больше половины согласных в словах, и не увижу этого лица, которое было бы у Петрарки, если поэт страдал олигофренией в стадии дебильности. Я больше не испытаю щемящей гадливой жалости. Выдохнув, я откинулась на удобную спинку сиденья, испытывая чувство, граничащее со счастьем. Моя история очень глупая, но выход, который я нашла, кажется единственно возможным. Наверное, это неправильно, но постепенно я прихожу к тому, что жалость – самое отвратительное чувство на свете. В первую очередь – для самого жалеющего.

Я включила плеер и закрыла глаза.

Не живет на воле зверь из зоопарка.

Наше прошлое исправить не дано.

Мы когда-то все замешкались на старте.

Беги! Беги!.. *Здесь и далее в тексте использованы стихи К. Ш. Меладзе на песни В. Ш. Меладзе. Данные стихи являются собственностью их автора

В сон я провалилась, словно в чёрную дыру. Даже плеер не выключила.

Мне снился сумрачный осенний лес, которому не было конца и края. А больше ничего.

Ровно в 9.00 автобус въехал на небольшую отгороженную площадку и замер, а я вдруг подумала, что мне не хочется из него выходить. С одной стороны виднелось небольшое полукруглое здание вокзала, на крыше которого большими зелёными буквами было написано название города. С другой стороны наступал лес: голубоватые лапы елей свешивались сквозь тонкие прутья забора.

Вот я и приехала.

Почему утро кажется таким бессолнечным и душным?

Подхватив сумку с вещами, я выпрыгнула из автобуса последней и в нерешительности замерла, оглядываясь по сторонам. Интересно, встретит ли меня дядя? Я говорила ему и о дне и о времени своего прибытия. Но что-то подсказывает, что добираться до его дома придется самой. Хорошо хоть, есть адрес.

Прежде, чем толкнуть мутную стеклянную дверь здания автовокзала, я оглянулась на автобус. От города, в котором я родилась и выросла, меня отделяет теперь почти полстраны. Я усмехнулась. Чтобы пересечь такое значительное расстояние, нужны действительно веские причины. Очень-очень веские.

С трудом разузнав, какой нужен троллейбус, дождалась его и села у окна в обнимку с сумкой. Город мне нравился – улицы с невысокими домами утопали в колючей темной зелени елей и сосен. Несмотря на раннее утро, было сумрачно, сумрачно и жарко. И довольно безлюдно. Вылинявшее, точно старые джинсы, небо выглядывало из-за домов. Когда я ехала сюда, то прочитала, что зимы здесь не столько холодные, сколько очень длинные. И почти каждый день идет снег.

Но сейчас лето. Очень жаркое лето.

Дом моего дяди, если он дал мне правильный адрес, а я его правильно расслышала, искала я долго. Сумка вдруг стала очень тяжелой, накатило ощущение глухой бесприютности. Зачем? В родном городе в моем доме любимый кот смотрит в окно на сквер, в котором скамейки выкрашены в нежно-розовый цвет и плафоны фонарей кажутся большими жемчужинами. А на одной из скамеек сидит обращающий внимание прохожих своей нелепостью человек и повторяет: «Где моя звезда? Где моя юбимая? Посему её давно не видно? Она зе не мога бгосить меня?». Я тряхнула головой, отгоняя картину, которую увидела почти наяву.

Сейчас главное – чтобы дядя оказался дома, иначе придется неизвестно сколько торчать под забором, ожидая его. Я уже не говорю о том, что может выйти какая-нибудь ошибка с адресом. Что делать тогда?

Дом был большой, и какой-то надменный. Возможно, так казалось из-за того, что он стоял на склоне холма немного на отшибе, а возможно из-за того, что находился ближе всех к черте темного леса. У дома был и второй этаж, но что больше всего меня удивило – мезонин с крышей, поддерживаемый четырьмя колоннами и украшенный резными деревянными перильцами. Необычный дом. Что можно сказать о его владельце? Какой-нибудь любитель старины… Который не встретил собственную племянницу.

Странно и по-чужому затренькал звонок. Открывать мне не торопились. Я уже прикидывала, куда лучше пойти, чтобы попытаться разыскать дядюшку, когда крашеная зелёной краской деревянная дверь отворилась, и на пороге возник мужчина в синем бархатном халате и синей бархатной феске. На вид ему было лет сорок пять, невысокий, светловолосый, с глазами, словно затянутыми пленкой, надежно скрывающей это зеркало души от посторонних. Банальное «Вам кого?» даже не прозвучало. Судя по всему, этот человек далек от банальностей. И его высокомерно-вопросительный взгляд красноречивее слов.

– Здравствуйте, дядя, – скромненько сказала я. – Я – Ева. Я вам звонила. Я – ваша племянница, – последнее предложение вышло совсем тихо и неуверенно.

Я видела его всего лишь раз, и то в детстве, поэтому совершенно не помнила. Когда три недели назад я, найдя в отцовской записной книжке номер, накарябанный выцветшими чернилами, позвонила, то совершенно не надеялась, что кто-то вообще возьмет трубку.

И вот сейчас он стоял и смотрел на меня, как смотрит швейцар при входе в дорогущий ресторан на явно неплатёжеспособного клиента, пытающегося проникнуть в его вотчину. В его святая святых.

Молчание затягивалось.

– Приехала-таки, – резюмировал дядя вместо приветствия и посторонился, пропуская меня в дом, из чего я сделала вывод, что и неплатежеспособным клиентам иногда везет.

– Это плохо? – поинтересовалась я, внедряясь в коридор с бежевыми стенами и сияющими люстрами.

Дядюшка ничего не ответил. При светлом цвете волос и бровей у него была рыжая бородка жабо. Я видела его от силы минут десять, но уже могла сделать вывод, что с ним придется несладко.

Чёрт, может, не всё ещё потеряно?

– Итак? – промолвил дядя тягуче, усадив меня за старинный круглый стол, стоящий в центре огромной кухни, пол которой был вымощен синими и красными плитками.

Сейчас на столе сиротливо примостилась коробка кексов с вишней, которую я купила по дороге, и две чашки. Фарфоровая, с кофе – дядина. Керамическая, с чаем – моя. На ней было крупно выбито: «Попили? Боле не задерживаю!»

Боже, мне уже все до такой степени ясно, что и говорить ничего не хочется. Хочется лишь спросить, почему он разрешил мне приехать. Что я и сделала.

Дядюшка медлил, крупными пальцами постукивая по гладкой поверхности стола. Я крутила на среднем пальце правой руки тонкое кольцо с небольшой жемчужиной. Я всегда делала это, когда нервничала.

– Что заставило тебя позвонить мне и попросить о помощи и крове, – начал дядюшка и толстые пальцы его удобно взялись за изящно выгнутую ручку чашки, – мне абсолютно безразлично. Даже более того, я не задумываясь, отказал бы тебе, потому что терпеть не могу глупеньких беспомощных расбор-клоунесс, считающих себя акулками. Если б не одно крохотное но. В моём доме надолго не задерживается ни одна уборщица. Последнюю я выгнал как раз перед твоим звонком. И я подумал, раз ты вынуждена обращаться ко мне, то у тебя нет выхода. А раз у тебя нет выхода, то ты стерпишь все, что угодно, и мне не надо будет мучиться с поиском все новых и новых помоесосалок. Опять же, ты уже приедешь, настроишься, потратишь деньги на билет… Куда ты пойдешь? Некуда!

Странно, но эта откровенность мне даже понравилась. Дядя не стал строить из себя доброжелательного родственника, и пошел напрямую. А ведь он прав. Я в далёком незнакомом городе, где единственный человек, которого я знаю – вот этот дядюшка, собирающийся использовать меня в качестве обслуживающего персонала. Я даже на нормальную работу устроиться не могу, потому что только месяц назад окончила среднюю школу и ещё несовершеннолетняя.

На что я надеялась? Боже, какая дурочка! Аплодисменты.

Но надо что-то решать и притом прямо сейчас.

– Хорошо, – хмуро кивнула я, скрипя сердце. – Уборщица – так уборщица. Не надейтесь, что это продлится долго – при первой возможности я от вас съеду, но ладно. Так и быть. Единственное, чего я прошу – не говорите со мной в подобном тоне. Вам не очень приятно моё общество, а мне, честно говоря, ваше, поэтому давайте соблюдать нейтралитет.

Пока я это все говорила, дядюшка сидел с каменным лицом, вроде бы внимательно вслушиваясь в мои слова. Левая половина его рта медленно ползла вверх, и, наконец, он, уже не сдерживая себя, расхохотался.

– Нет, ей богу, ты забавная зверушка! – заявил дядюшка, вытирая батистовым платочком уголки своих непонятного цвета глаз. – До такой степени забавная, что мне даже стало интересно, почему ты приехала. И откуда знаешь такое умное слово «нейтралитет»?

Будет оскорблять, подумала я. Будет целенаправленно, специально втаптывать в грязь, так, чтобы я четко уяснила, что являюсь никем. Угораздило же меня. А ведь по телефону был вежливый такой, доброжелательный. «Да, конечно, приезжай, дорогая», – сказал. Может, я правда адресом ошиблась? Может, на какой-то другой улице стоит какой-то другой дом, где другой дядюшка, добрый, настоящий, ждет меня не дождется?

– Вы сказали, что вам наплевать, значит, не буду смущать вас подробностями, – спокойно проговорила я. – И я ещё много других слов знаю. Например, «снобизм».

– То, что ты умеешь зубрить, как мартышка, не делает тебе чести, – сказал дядюшка презрительно. – Так что там у тебя?

– В Интернете я прочитала, что в вашем городе есть академия «Согинея», – отозвалась я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Я хотела попытаться туда поступить. Я хочу учиться.

– Ах, да, – протянул дядюшка, поднеся костяшки пальцев к носу, – ты же несовершеннолетняя. Я ещё ведь должен по идее нести за тебя ответственность. Сколько тебе там? Семнадцать? И до какой степени ты безмозглая в свои семнадцать лет! Да будет тебе известно, что эта академия частная и учеба там не из дешевых.

Это правда. В том же Интернете была указана общая цена обучения за пять лет. Сумма впечатляла. Я знала, что таких денег мне не собрать. Но было там указано и кое-что другое.

– Да, обучение платное и дорогое, – произнесла я медленно, потому что хотела сказать о своей главной надежде. – Но есть ещё четыре бесплатных места. На которые берут по результатам конкурса.

– Опомнись, дурочка! Эти четыре места для лучших, для избранных. Для блестящих. Ты не сможешь, расборка. Провалишься на первом же экзамене. Для тебя безнадежно даже говорить об этих четырех местах. Так куда ты пойдешь после провала? В официантки? Массажистки? Впрочем, и там нужно умение. Может, в проститутки? Учти, я предоставляю тебе только кров. Ты должна иметь свои деньги, потому что кормить тебя я не собираюсь.

– Сравнивая меня с аквариумной рыбкой, вы делаете преждевременные выводы, дорогой дядюшка. Хотите показать, какой вы умный по сравнению со мной, безмозглой дурочкой? Вы не знаете меня. Неужели думаете, что после всего, что вы мне наговорили, ваш кусок полезет мне в горло?

Я все заметнее крутила на своём пальце кольцо и это не укрылось от его глаз. В них читалось презрение пополам с равнодушием.

– А никто тебе этот кусок и не даст. Ни крупинки сахара. Ни пакетика чая, – процедил сквозь зубы дядя и неожиданно выдал вот что, – Если сможешь поступить, я разрешу тебе выбрать себе для жилья любую комнату в моём доме. Абсолютно любую, кроме, конечно, той, в которой живу я. Но не надейся, что тебе удастся сменить бывшую людскую на более комфортабельные апартаменты. Поступай, поступай! Пробуй. Чем круче будет твой провал, тем, в конечном счете, будет веселее мне. Расборка, – добавил он и отвернулся, давая понять, что разговор окончен и мне следует выметаться из кухни.

Дядя даёт мне один процент из ста. Или даже одну десятую процента. Иначе он бы не стал обещать такое. Ну что ж, когда я поступлю, пусть только попробует не выполнить своё обещание, данное в абсолютной уверенности того, что я глупая аквариумная рыбка.

Внутреннее убранство дядиного дома напоминало интерьер дворянской усадьбы восемнадцатого века с блестящим паркетом, пушистыми коврами, стенами, обитыми зелёными, красными и синими тканями, старинной мебелью и картинами в багетных рамах. Похоже, это действительно был каким-то чудом не тронутый революцией 1917 года дом, а не искусно воссозданный современными дизайнерами интерьер. Самой темной и холодной в дядюшкином доме была маленькая угловая комнатка, отведённая мне, с голыми серыми стенами, желтым диванчиком прямо напротив окна и консервативным комодом. Больше ничего в комнате не было, даже ковра.

Бросив сумку у дивана, я подошла к единственному окну без занавески. Прямо перед ним росла огромная ель с шершавым красноватым стволом. Из-за занавеса густых еловых ветвей мало дневного света проникало сюда. В отдалении росло несколько елей поменьше. Метрах в пятидесяти плотной стеной начинался лес.

Да, уютно. Особенно приятно мне будет смотреть ночью на лес из этого голого окна. Не то что бы я чего-то боялась, однако все же передвинула диван в угол.

Дядюшка без стука появился в дверях, когда я раскладывала по комоду свои немногочисленные вещи.

– Ну, как? – поинтересовался он нарочито бодро. – По душе рыбке её аквариум?

Я сочла за лучшее ничего не отвечать. Он молча наблюдал за мной. Это страшно раздражало. Остановившись с платьем в руках, я повернулась.

– Вы что-то хотели?

– Я прибуду только вечером. Ко мне сегодня придут гости, а ты должна нам прислуживать, как настоящая горничная. Не в твоих интересах случайно, – он поставил ударение на последнем слове, – как бы ненароком пролить на кого-то кипяток из чайника. Или уронить тарелку с салатом.

– Я, в отличие от вас, играю по правилам, – бросила я, повернувшись к нему спиной.

– Глупая аквариумная рыбка, – покачал головой дядюшка и со всего размаха хлопнул дверью.

Не буду скрывать – когда за ним захлопнулась и входная дверь, дышать мне стало намного легче.

Зачем-то выждав минут двадцать, я выскользнула в коридор, двинувшись по анфиладе комнат. Странно, но тогда, как многие люди пытались сделать своё жилище современнее, дядюшка, наоборот, пытался сделать его старомодным. И если мне не изменяют скромные познания, то некоторые вещи здесь, например, диван, обитый тканью в крупную сине-белую полоску в гостиной, или статуэтка гончей собаки на туалетном столике в дядиной спальне, действительно старинные и дорогие.

Побродив по первому этажу, я засомневалась в наличии здесь ванной комнаты, пока не наткнулась на невзрачную белую дверку. За ней и оказалась ванная, которой, к моему сожалению, сто лет никто не пользовался. Здесь горела только одна тусклая лампочка, освещающая уходящие вверх стены, обложенные старинным кафелем грязно-розового цвета, и сизый от подтёков потолок. Посредине комнаты на высоких ножках в виде львиных лап стояла старая-престарая ванна, не похожая на такие, которые делают сейчас. Внутри она была вся жёлтая от извести и грязи. Из края ванны торчали два загнутых латунных крана с горячей и холодной водой, которые не работали. Больше тут ничего не было, даже зеркала.

Лампочка качнулась, и тени разбежались по кафельным стенам. На мгновение мне показалось, что они живые, а стены уходят в бесконечность. Я щелкнула выключателем и отступила назад, в свет коридора. По сравнению с этой комнатой людская показалась мне номером vip. И почему дядюшка не поселил меня прямо здесь? С него бы сталось.

Удивляясь его доброте, я по деревянной лестнице направилась на второй этаж, где было всего две комнаты, объединённые балконом. Миновав высокую ступеньку, я подошла к резным деревянным перилам. Дом дядюшки стоял на холме, и отсюда город был как на ладони. Смешно сказать, но я на мгновение почувствовала себя словно на картинке из детской книги сказок.

К полудню выглянуло солнце и сейчас заливало своими яркими лучами город. Он казался пестрым островом, плывущем в душном зелёном океане леса, со всех сторон его омывающем. Правильно ли я сделала, что приехала сюда? Не была ли это глупая детская блажь, неспособность решить, казалось бы, пустяковую задачу? Один умный человек, лицо которого я уже забыла, говорил, что бегством ты только множишь силы того, от чего бежишь, чтобы потом сойтись с ним лицом к лицу. Банальные слова, хотя в глубине души я с ними согласна. Но так же я знала и то, что не буду жить спокойно в своём родном городе. Я не могла выйти на улицу, потому что он сидел на лавочке и поджидал меня. Куда бы я ни отправилась, он шел за мной, как уродливая тень, к которой я не привыкла бы никогда. Уж лучше буду выдерживать ужасающий цинизм дядюшки, чем слушать ночью стук в дверь и громкие крики, будящие весь подъезд: «Пусти, юбимая! Откгой! Обними меня! Я хосю к тебе! Юбимая! Юбимая! Юбимая!».

Ещё немного побродив по дому, я взялась за мытьё полов. Площадь пыльного паркета была весьма обширна, и к тому же мыть его надо было аккуратно, потому как от большого количества воды паркет мог разбухнуть. В довершение всего после мытья дядюшка велел натереть его мастикой, чтобы блестел, как зеркало. С мытьём я справилась медленно, но без особых затруднений, несмотря на то, что приходилось таскать воду из колонки. Натирать же мастикой пол оказалось однообразно и тяжело. И в три раза медленнее, чем мыть полы.

Я очень устала, зато полы стали зеркальными. Мне осталось осилить только небольшой кусок паркета в коридоре перед самой кухней – и все!

Стрелки явно антикварных часов с кукушкой подходили к цифре VIII.

В глазах рябило от бесконечных узоров «елочкой», а в носу стоял специфический запах мастики. В глупой вязаной шапочке, которую я надела, чтобы на волосы не оседала пыль, под конец уборочных действий стало очень жарко. Так же как и в старом дядином спортивном костюме, который висел на мне мешком. Так же как и в заскорузлых садовых перчатках.

Увлекшись, я поздно услышала голоса за входной дверью, которая как-то слишком внезапно открылась. В это мгновение я вспомнила, что у дядюшки сегодня гости. Почти сразу зажегся верхний свет, и я увидела на пороге дядю в компании трех мужчин и двух женщин, у одной из которых в руках были чайные розы. Они уставились на меня, стоящую на четвереньках с резиновыми губками на руках, как-то слишком уж удивлённо. Словно диковинного зверька увидели.

Почему-то первое, о чем я подумала – у девушки с розами сегодня день рождения. Короткие светлые волосы, крупные красные бусы на шее, вся какая-то утонченная, она так и светилась. Мгновением позже до меня дошел весь комизм ситуации, потому что сейчас, в вязаной шапочке и, главное, в классической позе Золушки, я сильно отличалась от этих праздничных и нарядных людей.

Но самое, пожалуй, интересное заключалось в том, что, приди они десятью минутами позже, я бы встретила их умытая и переодетая.

Казалось бы, что тут такого? Ну, убирается человек, не в бальном платье же ему убираться? Зачем смотреть на меня, как на что-то крайне удивительное? Я чувствовала, как внутри собирается раздражение.

– Это моя новая уборщица, – сообщил дядя, отвечая на вопросы типа «Где ты её откопал?» и «А это не бомжиха?». – Не пугайтесь, господа, она не грязная и не заразная! Проходите, проходите! Бери пакеты, накрывай на стол, – последнее он прошипел мне.

– Мне надо переодеться, – так же тихо прошипела я. – Это грязная рабочая одежда. Неужели вам не неудобно перед гостями?

Его глаза блестели как-то слишком уж предвкушающее. Плевать ему было на гостей, вот что. Зато унизить меня – это ни с чем несравнимое удовольствие.

– Только попробуй переодеться! – с ухмылкой прошипел в ответ дядюшка. – Мой руки и быстро на кухню! И если ты думаешь, что, переодевшись, ты бы выглядела приличнее, то я должен тебя разочаровать. Ты выглядишь маленькой безмозглой бомжихой.

– Да мне плевать, кем я выгляжу. Так же, как плевать на вас и ваших друзей. Лучше подумайте о том, кем будете выглядеть перед ними вы!

Дядя задумался над последним предложением и не успел ответить, а я взяла тяжелые пакеты и понесла на кухню. Гости уже рассаживались за столом.

Им неловко было на меня смотреть. Что за дурацкий цирк? Я хотела развернуться и уйти, но что-то меня удержало. Какой-то маленький благоразумненький голосок, говорящий, что не стоит ссориться с дядюшкой.

Засучив объёмные рукава спортивной куртки, я накрывала на стол. Салаты аккуратно выложила из контейнеров с маркой магазина, где они были куплены, на тарелки. Нарезала два вида ветчины, сыр, хлеб. Даже украсила мясную нарезку листьями салата и оливками. Из разговоров я поняла, что все эти люди – сослуживцы дядюшки, и что у одной из женщин действительно сегодня день рождения, который дядюшка предложил отметить у себя.

По сравнению со всеми за столом, кроме именинницы, один из мужчин был молод – лет тридцать, а может, даже меньше. Одетый во все черное, с бледным цветом лица, который особенно бросался в глаза на фоне стоячего воротника его черной рубашки, он сидел прямо напротив кухонной стойки, где возилась я. Прихотливый рот его был чуть болезненно сжат, а прозрачные глаза взирали на мир насмешливо и высокомерно. Вместе с этим что-то угловатое, неуверенное было в его образе. Дядюшка называл его Владом и вообще, по-моему, души в нем не чаял.

С накрыванием стола управилась я довольно быстро. В довершение ко всему, налив в зелёную вазу воду, я поставила туда розы, конечно же, при этом уколовшись. От них шел восхитительный запах, а капельки воды лежали на лепестках, как осколки стекла.

Я на мгновение замерла. Я очень люблю цветы, но эти розы – не мои.

– Я могу идти, дядюшка? – устанавливая вазу в углу стола, спросила, скромно потупившись.

Молчание.

– Дядюшка? Значит, это твоя племянница? У тебя есть племянница? – сразу спросил кто-то. – А ведь говорил, у тебя вообще нет родственников. Наш одинокий волк оказался не таким уж и одиноким! И как её зовут?

Как же это противно, когда о тебе говорят в третьем лице. Дядя помалкивал. Может, он забыл моё имя? Ну, я напомню.

– Ева, – громко произнесла я таким тоном, что присутствующие не могли не обернуться на меня. – Меня зовут Ева.

– Браун? – послышался спокойный холодный голос, словно ледышки друг о друга ударились.

Не знаю, чего этот черный, как ворона, Влад ожидал. Может быть, того, что я вытаращу глаза и спрошу: «А кто это?».

– Мое отношение к Гитлеру несколько иное, чем у Евы Браун, – покачала я головой в своей лыжной шапочке. – Впрочем…

– Хочешь выглядеть умнее, чем на самом деле? – бесцеремонно перебил Влад.

– Ты видишь меня от силы двадцать минут, – парировала я. – Какое ты вообще можешь составить обо мне представление за это время? И, раз уж тут вы все, как я вижу, претендуете на комильфо… Тебе никто не говорил, что перебивать собеседника – признак дурного тона?

– Поверь, достаточное, – даже как-то устало произнесла ворона по имени Влад. – Тебе ли мне рассказывать о дурном тоне? Ты приехала сюда из глухой деревни, прочитав пару книжек Юлии Мыловой, и считаешь себя очень умной и образованной. Да, ты сильная, ты поборешь все преграды, и будешь счастлива в конце с нежным, чутким и любящим героем, – с наигранным пафосом произнес он и тут же снизил тон. – Ты выслуживаешься перед дядей в надежде, что тебе от него что-то перепадет. И невдомек бедной глупой девочке, что её удел – какой-нибудь Федя-тракторист, и животный перепих в стоге сена под блеянье коз.

Мои зрачки расширились, словно в глаза резко ударил сноп света. Даже дядя не зашел бы так далеко. Но его школа, определённо.

Прозрачные глаза Влада смотрели на меня в упор холодно и уверенно.

Напряженное молчание за столом.

Это было даже смешно, потому что я могла ответить ему, на языке даже крутились какие-то слова про доморощенных психологов, про людей простых и высокомерных, столичных, провинциальных и деревенских, да и просто слова непечатные. Но я не могла собрать их воедино, потому что никогда раньше не сталкивалась с подобным обращением.

Не могла – и промолчала. Черный Влад вопросительно вскинул брови, как бы желая сказать: «Ну что, нечем крыть?» и безразлично отвернулся.

Я вышла, ударившись локтем о дверной косяк. Щеки горели, словно меня по ним отхлестали. На ходу скинула дурацкую лыжную шапочку, рванула молнию спортивной куртки, высвободилась из неё и швырнула на добросовестно натертый пол. Туда же полетели спортивные штаны, и я шагала по коридору в одном белье.

То, что кто-нибудь может выглянуть из кухни и все увидеть, меня не волновало. К чертям собачьим и дядюшку и его гостей! А так же его дурацкий спортивный костюм. И мастику. И чайные розы. Я подошла к двери своей комнаты и рывком дернула её на себя. Дверь открылась, но прежде, чем войти, я все же оглянулась.

Уже начиная жалеть о сделанном, я понадеялась, что никто не видел моего демарша. Коридор был пуст. Слава богу! Из кухни падала полоска света, и слышались оживленные голоса, обсуждающие произошедшее. Я не стала прислушиваться, отвернулась и затворила дверь.

Ладно, ничего страшного не произошло. И зря я устроила стриптиз, хорошо хоть, его никто не видел. Если разобраться, я сама виновата – должна была помнить, что дядюшка придет с гостями, и до этого времени закончить уборку. Как можно меньше контактов с дядей – и все будет хорошо. А что эти гости на меня смотрели, как на пустое место, или вернее, как на какую-то провинциальную матрешку, так это они не знают, что я приехала из города втрое больше этого.

Интеллектуалы, черт бы их побрал! Встречают по одежке, и давно уже пора с этим смириться. Так же, как и с дядюшкой и с его гостями, которые, судя по всему, из его дома просто не вылезают. Я здесь всего лишь первый день. Чуть-чуть осмотрюсь, и сбегу из этого бонтонного дома, обязательно сбегу!

Я совсем успокоилась и, не включая света, подошла к окну.

В этих краях смеркалось рано. Передо мной стоял лес. В почти сгустившейся темноте казалось, что он намного ближе. По кронам деревьев пробегало легкое движение, но страха оно у меня не вызывало. Я слышала, что в здешних лесах водятся дикие звери, но какими бы дикими они не были, они не станут ломиться в дом. Вскоре на траву легли ночные тени, а я легла в постель.

Из гостиной слышались голоса и звуки вальса. Кажется, они устроили танцы. Надо же, просто какое-то светское общество. Я вставила наушники плейера в уши и закрыла глаза.

Прости меня именно

За то,

Что я выменял

Тебя на одну минуту прошлого.

За что на мою свалилась голову

Внезапная эта ностальгия?

Действительно, за что? Мой дом не был похож на музей. Это был просто… дом. И там была настоящая ванная. Мои любимые книги. Мой кот Манчкин. Он такой беззащитный и, наверное, страшно по мне скучает. И он не дома, а у знакомых. Когда я чуть-чуть освоюсь в этом городе, то обязательно заберу его. А дома сейчас пусто, темно и тихо. На тумбочке стоит фотография мамы. Как последняя свинья, я её забыла. Слишком в большой спешке уезжала.

Лишь по одному я не испытывала никакой грусти. По одинокой фигурке, сидящей в сквере напротив моих окон. Он отнюдь не глуп и скоро поймет, что я сбежала. Если уже не понял.

Ну что ж, ему давно пора осознать, что мы не пара.

Глава 2. Академия «Согинея»

Июль перевалил за средину, и уже ни о чем, кроме конкурса в академии «Согинея», я думать не могла. Родители хотели, чтобы я получила высшее образование, да и сама я чувствовала потребность учиться дальше. А ещё очень хотелось показать дорогому дядюшке, что выиграть конкурс в моих силах. Дома, просматривая в Интернете информацию об этом городе, я наткнулась на сайт академии и удивилась, что такое престижное учебное заведение есть в таком, казалось бы, захолустном городишке. Но городишка оказался городом, и, кстати, весьма небедным. Это позволило какому-то состоятельному бизнесмену открыть здесь академию с красивым, но непонятным названием «Согинея», да ещё и объявить конкурс на четыре бесплатных места. Почему-то именно название меня подкупило, и я решила, что нужно попытать свои силы. К тому же, не подгадывая, в город я прибыла к началу конкурса, состоящего из трех испытаний.

Я знала, что отлично выдержала два первых экзамена, и не менее отлично хотела выдержать третий, когда неожиданно удача отвернулась от меня.

Стены обшиты панелями вишневого цвета. Окна распахнуты, но в них не видно ничего, кроме верхушек деревьев. Аудитория забита до отказа – человек сто тут точно есть, и это только первая группа сдающих экзамен по литературе. Претендентов на четыре благословенных места в «Согинее» много. Здесь призеры всяких олимпиад и вообще различные умники. Я жду, когда члены жюри дадут мне листок с темой сочинения, и стараюсь не пасовать перед призерами и умниками.

Меньше всего я боялась последнего экзамена, потому что читать любила, и в школе сочинения ниоткуда не списывала. Всегда имелись какие-то свои мысли. Учитель по литературе даже находил их оригинальными.

Но всё рухнуло, когда я увидела надпись на своём листке. «Л.Кэрролл. Алиса в Стране Чудес».

Льюис Кэрролл не вызывал у меня даже малейшей симпатии. Так же, как и его знаменитая книга, до которой мои руки дошли очень поздно, а именно в автобусе по дороге в этот город.

Знаменитую «Алису» я не дочитала. Просто не выдержала этого мрачного бреда с претензией на занимательность и своеобразие, с бессмысленными диалогами и противными героями. Полистав в конце биографию Кэрролла, я отнесла эту книгу в разряд дурацких, и засунула в карман на спинке сиденья передо мной, к парочке журналов и газет, которые можно было почитать, если в автобусе станет совсем уж тошно ехать.

Тошно мне стало не от автобуса, а почему-то именно от «Алисы». Прямо перед отъездом я положила её в спортивную сумку со своими вещами машинально. Дойдя до сцены, где разумная девочка то увеличивалась, то уменьшалась, я даже почувствовала головную боль и захлопнула книгу в надежде более её не открывать. И вот – такая незадача. Что писать в сочинении по оной, я совершенно не представляла, так как даже не узнала, чем там закончилось дело.

В общем, на этот раз мысли не нашлись. До конца экзамена оставалось около пятнадцати минут, когда я наконец-то выжала из себя первое предложение. Я пыталась быть объективной, но понимала, что из сочинения получилась лишь одна злостная критика.

Не люблю переживать раньше времени. Однако, кладя свой мало исписанный листок на толстую стопку сильно исписанных листков, я подумала, что этот экзамен, скорее всего, бесславно провален. Стало втройне обидно, потому что мои результаты за первые два испытания были одними из лучших. И кто придумал включать в третий экзамен сочинение по бестолковой детской книжке, которая все испортила? Я была согласна даже написать критическую статью на сатиры Антиоха Кантемира.

Но этот неадекватный Кэрролл?

Посоветовав себе не злиться и философски отнестись к этому фиаско, я заспешила, так как дел на сегодня запланировано было много. Дядюшка признавал свежие натуральные продукты, которые продавались, как он считал, только на рынке. Два раза в неделю я ездила туда с пересадкой, возвращаясь усталая, с тяжеленными пакетами, от которых потом крутило руки. Поэтому мои мысли быстро переключились на то, чтобы ненароком не забыть взять какой-нибудь несчастный чек.

Внезапно внимание привлекла деревянная дверь, вернее, даже не дверь, а коричневые буквы, выбитые на золотой табличке рядом с ней. Там говорилось, что за этой дверью скрывается кафедра словесного искусства, рядом же с должностью заведующего кафедрой стояли фамилия, имя и отечество дяди.

Новость о том, что мой милый, доброжелательный и простой в общении родственничек возглавляет в «Согинее» кафедру, да ещё и является профессором, радости не доставила. Скорее, наоборот.

Мои шансы, и без того значительно уменьшившиеся после третьего экзамена, окончательно упали. Даже если невероятным чудом у меня получится взять одно из четырёх бесплатных мест, дяде стоит только шепнуть – и моя победа превратиться в поражение.

Весь оставшийся день больше ни о чем, как о своём фатальном невезении и дядюшкином необыкновенном коварстве, я думать не могла. Когда, протолкавшись на рынке около двух часов, я, нагруженная тяжелеными пакетами, стояла на остановке, до меня вдруг дошло, что я все-таки забыла взять чек за пакетик специй. Идти за чеком уже не было сил, и я махнула на него рукой, прекрасно зная, что дядюшка будет рвать и метать. Я должна была отчитываться, что не присвоила ни копейки из его денег.

Содержимое пакетов было тщательнейшим образом сверено с предъявленными чеками и со списком, врученным мне дядюшкой сегодня утром. Отсутствие чека за специи позволило дяде предположить, что они стоили меньше названной суммы, а разницу я присвоила. Я стояла перед ним, вольготно рассевшимся в кресле в гостиной, и мне очень хотелось тоже сесть и просто закрыть глаза, не слыша того, что он мне сейчас скажет.

– Я ничего не присваивала. Если не верите, езжайте на рынок и посмотрите сколько стоят эти ваши… – пытаясь сдержаться, я замолчала, но не выдержала и повысила тон, – чертовы специи!

– Так-так-так, – нехорошо улыбаясь, покачал головой дядя. – Мне кажется, ты забыла, как выглядит вся ситуация. Позволь же мне напомнить. В этом доме ты никто. Поэтому делай, как тебе велели, и не думай даже мечтать, что в этой жизни ты имеешь или заимеешь в будущем какой-то вес. Если же ты будешь это воображать, так и на вокзале оказаться можно.

Такое обращение со мной было для него самым обычным делом. Со временем оскорбления становились более изощрёнными, а эпитеты, которыми он меня награждал, более красочными. И все же, прожив в этом доме две недели, я очень мало знала о личной жизни его хозяина. Например, я до сегодняшнего дня не догадывалась, где он работает. Он же и не думал поинтересоваться, что заставило меня приехать в этот город, или что с моими родителями или на какие деньги я покупаю себе продукты.

В тот день я рано легла спать, но уснуть не могла, всё ворочалась и гадала, что же мне делать, если я не выиграю одно из стипендионных мест. Ничего путного в голову не пришло, а будущее представлялось тёмным и безрадостным.

Так я промучилась около двух недель. Я понимала, что, скорее всего, о «Согинее» следует забыть. Две недели – слишком большой срок и о положительном решении я бы уже знала. Поэтому, обнаружив одним прекрасным утром в почтовом ящике среди рекламных проспектов письмо, адресованное мне, я удивилась. От кого оно? Ведь дядюшкиного адреса я нигде не указывала.

Нигде… Кроме анкеты, которую заполняла при подаче документов в «Согинею». Рекламки, столь тщательно прочитываемые дядюшкой, разлетелись пёстрым веером по крыльцу. Я разорвала конверт и на красивой мелованной бумаге прочитала о том, что по результатам трёх испытаний, в ходе которых я обнаружила «творческие способности, острый ум, а так же способность отстаивать своё мнение», я зачислена в академию «Согинея».

Сказать, что я была счастлива – это ничего не сказать. Черт возьми, у меня все-таки получилось! Не могу поверить! Не могу поверить… А ведь правда, как мог дядя допустить моё поступление в академию и этим практически признать своё поражение в первом раунде нашего противостояния? И ещё… ему ведь придётся выполнять своё обещание – разрешить мне переехать из серой душной комнаты без занавесок туда, куда я захочу. Это уж совсем фантастика.

А вдруг дядюшка не так уж и плох, и просто кажется таким мерзким снобом, а сердце у него доброе и чуткое? Но, глядя, как он мнет уголок письма, еле сдерживаясь, чтобы не порвать лист в клочья и швырнуть их мне в лицо, я поняла, что новости он рад несильно.

– Ну, что ж, племяннушка, – с каким-то непонятным подтекстом сказал дядя, первый раз назвав меня этим словом, – можешь собирать свои жалкие вещички и перебираться на второй этаж! По крайней мере, я видеть твою мордашку буду реже…

Хотя я и не могла отделаться от ощущения какого-то подвоха, но спрашивать его напрямую ни о чем не решилась. И дело тут было не в кристальной честности дядюшки, это точно. Он уже показал, каким подлым может быть. На всякий случай, съездив в «Согинею», я убедилась, что действительно зачислена на первый курс и первого сентября меня в академии с нетерпением ждут. Сама я тоже с нетерпением ждала первого сентября, потому как надеялась, что с началом учебы что-то в моей жизни изменится в лучшую сторону.

Я покинула серую душную комнату с облегчением и под дядюшкины недовольные взгляды перенесла свои немногочисленные вещи на второй этаж. Деревянный потолок со скатом, пол, устланный тонким ковром теплого персикового цвета, тяжелые синие ночные занавески, полки с разноцветными книгами и разными фигурками, кровать с белым тюлевым пологом и большой балкон с потрясающим видом на город – после тёмной серой клетки эта комната показалась мне раем.

Переселение состоялось накануне первого сентября, и на следующий день я, одетая в свое самое хорошее платье, подходила к дверям академии «Согинея».

Фасад – прямая стена благородного цвета беж без всяких украшений, четыре этажа под крышей из тёмно-зелёной черепицы, узкие длинные окна с коричневыми стёклами… Кажется, у меня даже ёкнуло сердце, когда я потянула на себя коричневую пластиковую дверь. Конечно, я уже бывала в этом здании, но как-то особо к нему не приглядывалась. Теперь же, когда я пришла сюда учиться, то смотрела вокруг немного другими глазами. Мимо проходили молодые люди, возможно, некоторые из них были моими будущими одногруппниками. Надеюсь, они окажутся хорошими ребятами, потому что в этом городе мне пора уже завести если не друзей, то хотя бы приятелей. От общения с одним только дядюшкой у меня может развиться комплекс неполноценности.

На третьем этаже, где находился мой факультет, меня встретили и препроводили в большую аудиторию, расположенную амфитеатром и примерно на четверть заполненную. Я заняла место где-то в средине «лесенки», и от нечего делать принялась разглядывать своих сокурсников. Ровно в 10.10. двери аудитории закрылись, и слово взяла декан факультета – статная женщина в синем шелковом костюме.

– Совершенно необразованный человек может разве что обчистить товарный вагон, тогда как выпускник университета может украсть железную дорогу, – произнесла она и замолчала, давая нам возможность переварить услышанное. – Вы ждете от меня традиционных, набивших оскомину слов о том, что мы рады приветствовать вас, впервые переступивших порог этого здания в качестве студентов академии «Согинея». Конечно же, я должна вам сказать о том, что наша академия существует не так много времени, но уже успела зарекомендовать себя только с положительной стороны и о том, что наши выпускники высоко ценятся в Москве и Санкт-Петербурге. И о том, что многие мечтают учиться здесь, но сегодня их мечта стала вашей реальностью. Все эти слова направлены на то, чтобы вы почувствовали себя избранными. Я должна доброжелательно выразить надежду, что вам у нас понравится. Но я терпеть не могу все эти традиционные речи и скажу лишь одно… Первокурсники, добро пожаловать в вашу alma mater! Познакомьтесь с людьми, которые будут с вами на протяжении пяти лет.

Речь мне понравилась, особенно цитата Теодора Рузвельта про товарный вагон и железную дорогу. Тем временем декан стала представлять преподавателей, которые будут у нас вести. Преподаватели уже подходили к концу, когда двери аудитории распахнулась, и возник дядюшка. Выглядел очень благообразно, и, я бы даже сказала, добродушно. Не извинившись за опоздание, он уселся в центре преподавательского стола, мазнув по мне глазами. Добродушность мигом с него слетела, но благообразность осталась. А декан и сама уже разулыбалась, представив дядю по имени, фамилии и отчеству как «нашего дорогого, любимого, лучшего» профессора словесности. Который, к величайшему сожалению, читает лекции только у четвёртого курса! Такая подчеркнутая теплота декана в отношении дядюшки ещё раз навела меня на мысль о том, что он здесь человек не последний и мог без проблем сделать так, чтобы я сюда зачислена не была. Учитывая моё сочинение…

У доски объявлений в коридоре образовалась большая толпа, разглядывающая уже вывешенное расписание пар. Как странно звучит – у меня теперь не уроки, а пары. На мгновение оказавшись у заветной доски, я успела увидеть свою фамилию в списке двенадцатой группы. Сейчас должна начаться мировая литература в аудитории, из которой мы все только что вышли. Преподаватель – Змейский В.В.

Группа двенадцать, к которой теперь относилась и я, свободно рассаживалась на двух первых рядах амфитеатра. Друг на друга почему-то никто не смотрел, никто ни с кем не заговаривал, и здороваться не спешил. Глянув тёмными блестящими глазами, рядом уселась девушка с необычными волосами. Такой цвет называют пепельным. Достав из сумки тетрадь и ручку, она отвернулась к окну. Прозвенел первый звонок. Шум за закрытой дверью сменился тишиной.

Прошло пятнадцать минут, когда тишина и в нашей аудитории уже стала по-настоящему напрягать. Интересно, придет ли преподаватель? Может, о нас забыли?

– Вообще-то, если препода нет пятнадцать минут, то мы имеем право уйти, – раздался уверенный голос светловолосого кудрявого парня в первом ряду.

Не успела разрозненная группа двенадцать удивиться тому, что кто-то что-то сказал, а тем более осмыслить сказанное, как дверь открылась, и в аудиторию с ноутбуком в одной руке и папкой в другой вошел Влад.

Тот самый Влад, который пришел к дядюшке в гости и оскорбил меня в день приезда.

Ну, конечно же, между собой гости говорили так, как будто работают в одном месте. А я уже забыла и о нём и о том ужасном вечере вообще, только мельком подумалось однажды – как хорошо, что к дяде больше никто не приходит.

Передать не могу, как же я рада тебя видеть, дорогой ты мой! Просто счастлива, что ты ведёшь мировую литературу, и я буду видеть тебя два раза в неделю, а то и больше. И буду сдавать тебе экзамен. И зачет. И, вполне возможно, какие-нибудь курсовые работы…

Черт бы тебя побрал!

Однако пока в мою сторону он и не глядел. Аккуратно положив свой ноутбук и папку на преподавательский стол, он встал перед нами весь в черном. Даже рубашка и ботинки. Даже папка у него была черная. Может, Влад думал, что выглядит элегантно, но костюм сидел на нем как-то неладно. Он немного сутулился, и вообще вся его черная фигура была нелепа и угловата. Это резко контрастировало с высокомерным взглядом.

Группа смотрела на Влада, явно пытаясь прикинуть, что это за птица. Ворона, ребята, ворона. Уж я-то знаю.

– Меня зовут Влад Вячеславович, – раздался его арктический голос. – На протяжении этого и следующего семестра мы с вами будем встречаться на занятиях по мировой литературе.

В течение последовавшей паузы он неловко перебирал какие-то бумаги в своей черной папке. Наверное, искал список группы. Но вместо того, чтобы достать этот список и начать зачитывать фамилии, он заявил:

– Для начала хочу сказать, нахождение в вашей группе меня уже утомляет.

– Почему же это, интересно? – спросил парень, который проинформировал нас о праве уйти с пары.

В его голосе слышались неприязненные нотки.

– Я не люблю метать бисер перед свиньями, – произнёс Влад, оглядывая всю группу прозрачными глазами. – Я смотрю на вас и вижу лишь пустые лица мажоров, привыкших, что им все достаётся на блюдечке с голубой каёмочкой. Одежда, деньги, машины… А внутри у вас – пошлость, бессилие и ранняя опустошенность сердца. Я тяжело переношу таких людей.

– Какое многообещающее начало, – раздался в гробовой тишине чей-то шепот. – А мы будем тяжело переносить Влада Вячеславовича.

– Если я сейчас спрошу, кто это сказал, – продолжил Влад, – то ему даже не хватит смелости признаться. Так? Да, начало многообещающее. Ведь вы в принципе не можете воспринять и уложить в своих головах и четверть того, о чем я буду вам говорить. Но мне платят за это деньги, а я, в отличие от вас, свои деньги отрабатываю честно.

– А как насчет тех, кто выиграл конкурс стипендий и за кого не платят родители? Кто доходит до всего своей головой? Может, хотя бы такие люди заслужили ваше уважение? – неожиданно подала голос девушка с пепельными волосами.

– Амина Альбедиль, если я не ошибаюсь, – сощурился Влад. – Вы одна из победительниц этого конкурса…

Амина Альбедиль польщено кивнула. Наверное, подумала, что он будет её хвалить.

– Амина… – протянул Влад, словно пробуя что-то противное. – Вы, наверное, очень гордитесь своим необычным именем? А вашим родителям кто-нибудь говорил, что давать ребёнку подобное имя – дурной тон? При такой фамилии ещё было бы сносно, если вас назвали Леной. Амина… Такие имена обычно придумывают и берут в качестве псевдонима… Вам хватит ума сообразить, кто?

Ума всем, в том числе и Амине, хватило. Интересно, этот человек хоть понимает, что творит? Понимает, что с первых же минут настраивает дружелюбную в принципе аудиторию резко против себя?

– Вы хоть понимаете, – дрожащим голосом произнесла Амина, – что вы наговорили здесь столько, что… что вас уволят! Я могу подать в суд за оскорбление личности!

– Оскорбление личности… суд… Вы смешны, – презрительно бросил Влад. – Я разочарован, что мне придётся работать с таким материалом. Немного плебса, который считает себя достойным выйти в элиту, и немного плебса, который считает, что уже в элите.

Амина сидела, устремив взгляд в парту. Румянец на щеках странно контрастировал с пепельными волосами. В воцарившейся тишине стало слышно, как в коридоре две девушки оживлённо разговаривают о каком-то Стасике и о новых лаковых туфлях.

– Тоже плебс, – фыркнул Влад Вячеславович в полной тишине. – Вы говорите мне о победителях. Хорошо. Первое занятие мы посвятим разбору сочинения одного из них, а в конце пары я назову вам имя человека, написавшего опус, повеселивший почти всю коллегию, проверяющую конкурсные сочинения.

Я почувствовала холодок где-то в груди, ещё пока не понимая, откуда он взялся. А Влад как ни в чем не бывало объявил:

– Человек писал о известной, думаю, даже вам «Алисе в стране чудес».

И он отвратительным голосом принялся читать моё сочинение. Я противник чтения вслух сочинений, даже самых лучших, потому что это неправильно, когда личные мысли одного человека звучат в устах чужого человека. Влад Вячеславович не только читал, но так остроумно комментировал моё сочинение, что, несмотря на установившееся к нему негативное отношение, группа не могла удержаться от хохота. Он вывернул всё так, что даже полная Эльвира, переглянувшись со своей соседкой по парте, произнесла:

– Прям интересно, это кто же такое… такую муть написал, Влад Вячеславович?

Прозвучало насмешливо и угодливо. После того, как начался разбор грубейших ошибок по пунктам, авторство сочинения стало главной интригой пары. Большинство считало, что это неисправимый двоечник и недоумевало, как ему дали одно из конкурсных мест.

К концу пары я узнала о себе много нового – от того, что у меня поверхностное мышление и совершенно нет фантазии до того, что у меня злобный завистливый характер. Кто-то даже с тонким психологизмом высказал мысль о том, что автор сочинения, возможно, «подвергся насилию» и «закрыл ворота своей волшебной страны на засов» и «с тех пор живет в грубой реальности, где нет места воображению и чуду».

Помимо своей воли на протяжении всего времени, пока с азартом громили моё сочинение, я сидела и краснела. Никогда не замечала за собой такой особенности, впрочем, меня никогда и не подвергали подобному обсуждению. Если кто-то из группы посмотрел вокруг внимательнее, то догадался об авторстве по одному лишь моему виду.

За всю пару Влад Вячеславович так ни разу на меня не взглянул, даже для того, чтобы полюбоваться ярко-алым цветом моего лица. Наверное, это означало высшую степень его пренебрежения. Мой час приближался. По сути, тут нет страшного – ну, поругали, с кем не бывает? Но обидно и неприятно, что в новой группе на первой же паре тебя выставляют совершенной дурочкой.

– По-моему, – тихо проговорила Амина, в обсуждении не участвующая, – после того, что вы сейчас наговорили, называть имя этого человека подло. Я обращаюсь не к преподавателю, а к группе, – подчеркнуто добавила она.

– На моей паре, Амина Альбедиль – осадил Влад, – вы не имеете права обращаться к группе, пока я вам этого не позволю.

– Вообще-то да, – раздался с самой последней парты хрипловатый голос парня, чем-то неуловимо похожего на Железного дровосека. – Какая разница, кто совершил эти ошибки? Главное, что…

– Ева Ранг, – спокойно перебил дровосека Влад, и сразу воцарилась тишина. – Если такая здесь есть, то, будьте так добры, встаньте.

Я поднялась. Наконец этот подлый человек обратил на меня взгляд своих северно-ледовитых глаз. Под этим взглядом мне захотелось укутаться в шубу.

– Я могу задать вопрос, Влад Вячеславович? Если я такая бездарность, то почему получила за этот экзамен проходной балл?

– Это два вопроса, – заметил Влад и поморщился. – Кто проверяет сочинение, тот и ставит баллы, Ева Ранг. К сожалению, ваше позорное творение проверял не я.

– Получатся, что кто-то все же посчитал его достойным?

– Всего лишь один человек, – произнёс Влад. – И он не раз заставлял весь факультет сомневаться в своей компетентности. Вы пытаетесь сделать хорошую мину при плохой игре, плебейская девочка с претенциозным именем Ева и с ещё более претенциозной фамилией Ранг. Ты все равно кончишь так, как я тебе говорил, – перейдя на «ты», он отвернулся, обращаясь уже ко всей группе. – К следующему семинару вам нужно будет написать сочинение по «Алисе в стране чудес», соблюдая все каноны жанра, не допуская ошибок Ранг. А вы, Ранг, составьте себе труд дочитать книгу. Я буду спрашивать вас по содержанию.

Кажется, дядя и Влад создали небольшую, но вдохновленную коалицию против меня. Уж слишком увлечённо то один, то второй пытаются втолковать мне, что я никто.

Влад между тем забрал свой ноутбук и папку и, ни на кого не глядя, вышел из аудитории. Группа зашумела. Он оставил негативное впечатление о себе, что как ни странно, повлияло на сплочение группы.

– А мне твоё сочинение очень понравилось, Ева, – услышала я тихий голос соседки по парте. – Не понимаю, как ему удалось убедить всех, что оно ужасно?

Я поблагодарила, но призналась, что действительно не дочитала книгу до конца и написала сочинение за пятнадцать минут. Амина красноречиво показала на дверь, за которой только что скрылся преподаватель, и состроила до того выразительную мину, что я улыбнулась.

На следующем занятии мы снова сели рядом. К счастью, больше никаких неприятных сюрпризов день не преподнёс. Даже наоборот, плохой осадок от занятия по литературе развеялся, и из здания я вышла с почти легким сердцем. Оставалось ещё немного денег, которые можно потратить просто так, и меня ждало мороженое в компании Амины и ещё двух девчонок из группы. Только одно немного омрачало моё хорошее настроение – семинар Влада через два дня.

Когда в кафе зашел разговор о нём, мнения, как ни странно, разделились. Он по-настоящему не понравился только мне и Амине. Ещё одна девчонка, Лиля, не могла сказать о нём ни плохого, ни хорошего, сославшись на то, что мы его плохо знаем. А Эльвира заявила:

– Конечно, он странный. И плохо сделал, что выставил тебя полной идиоткой, Ева. Но согласись, как все же профессионально Влад разобрал твоё сочинение!

Соглашаться я не стала, так как случайно засунула в рот слишком большой кусок холоднющего мороженого и временно потеряла возможность говорить внятно. Когда же я вновь её обрела, разговор шел о другом.

Весь следующий день меня занимали какие-то хозяйственные дела, и о задании Влада я вспомнила только в вечер перед семинаром. Для того, чтобы это самое задание выполнить, нужна была «Алиса в стране чудес». Порыскав по дядюшкиному дому (благо он сам отсутствовал) и не найдя проклятущей книги, но зато разобравшись в одном из его книжных шкафов, я уже была готова впасть в отчаяние. И тут в одной из книг на третьей странице обнаружился библиотечный штамп с адресом. Выходило, что тут неподалёку есть библиотека.

Возликовав сердцем, я быстренько переписала адрес на бумажку, собралась и, захватив паспорт, отправилась на поиски здешней библиотеки.

Надеюсь, она работает до восьми часов!

Летом я почти каждый вечер выходила на коротенькую прогулку, впрочем, не отходя далеко от дядиного дома. Потому сейчас почти уверенно шагала по дорожке мимо леса, затем свернув в частный сектор. После некоторых плутаний и двух обращений к мудрости местных жителей я вышла, наконец, к приземистой жилой пятиэтажке, с торца которой и находилось нужное мне заведение. Маленькая бесцветная вывеска гласила, что библиотека работает с десяти утра до девяти вечера.

– Издалека ты к нам заехала, – заметила библиотекарша, заполняя чистый формуляр.

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию книги.