Игорь Николаевич Гриньков

Откровения судебного медика

Об авторе

Игорь Гриньков пришел в судебную медицину в 1980 году, пройдя путь от рядового врача судебно-медицинского эксперта до Начальника Бюро СМЭ Минздрава Республики Калмыкия, имеющего высшую квалификационную категорию, награжденного званием «Отличник здравоохранения Российской Федерации».

Богатый профессиональный опыт, контакты с лучшими судебными медиками страны позволили ему воссоздать на страницах своих книг многие необычные и интересные эпизоды прошлого. Первые две книги врача-писателя, выпущенные в Элисте в АПП «Джангар» в 2005 и 2006 годах («Очерки судебного медика, (опыты эксгумаций)», «Хроники судебного медика – 2»), были посвящены практической работе судебных медиков и описывали подлинные события, в которых автор принимал личное участие.

С 2007 года Игорь Гриньков перешел на создание художественной прозы (книга «Белый пиджак»), но во многих своих беллетристических произведениях он или прямо использует судебно-медицинскую и криминальную тематику, или берет за основу сюжета реальное уголовное событие.

В 2008 году Игорь Гриньков принят в Союз российских писателей. В этом же году его рассказ «Люди из тени» был включен в 6-томную антологию «Современная литература народов России» (издательство «Пик», Москва), охватывающую обширную литературную географию нашей страны.

В калмыцком книжном издательстве он опубликовал пять книг: кроме трех, перечисленных выше, – «Периферия, или провинциальный русско-калмыцкий роман», 2009 год, «Криминальная история», 2012 год. Регулярно печатается на страницах калмыцкого литературно-художественного и общественно-политического журнала «Теегин герл» – «Свет в степи», других газетах Элисты. Произведения Игоря Гринькова появлялись на литературной странице «Медицинской газеты» (Москва), в литературно-художественных журналах «Агизел» (Уфа) и «Дон» (Ростов-на-Дону).

В настоящее время врач и писатель Игорь Гриньков продолжает работать в двух своих ипостасях: врачом, судебно-медицинским экспертом КУ РК МЗ «РБСМЭ», а также готовит к публикации шестую книгу.

Перед вами реальные истории из практики судебного медика, которые будут интересны не только специалистам, но и широкому кругу читателей.

От автора

Человека всегда, в силу природного любопытства (стремления познать окружающий мир, а также самого себя), интересовало внутреннее устройство собственного организма.

Высочайшего искусства в этой сфере достигли древние египтяне, где бальзамированию царственных особ – фараонов придавалось ритуально-мистическое значение, но при этом не преследовались какие-либо научные цели. Были созданы уникальные технологии, не разгаданные и по сей день, секреты которых цепко держали в своих руках посвященные жрецы. Также хорошо было развито бальзамирование и у некоторых других древних народов, в частности у скифов.

Но, по общему мнению специалистов, родиной судебной медицины считается Древний Китай, где обнаружены выполненные на бамбуке около двух тысяч лет назад сведения судебно-медицинского содержания.

С приходом христианства на посмертное вторжение в человеческое тело было наложено строжайшее табу, вытекающее из религиозной догмы и идеологических доктрин.

Раннее христианство и средние века весьма надолго, но всего лишь притормозили стремление человека познать запретное, в эпоху Ренессанса (да и ранее) религиозно-идеологический диктат хотя и не стал мягче или либеральнее, но в его мощной крепостной стене запретов появились серьезные трещины и бреши.

Это было обусловлено в основном двумя причинами: бурным развитием естественных наук, в частности медицины, и стремлением художников и скульпторов постичь то непонятное и неизведанное, скрытое под покровом прекрасной внешней плоти. Поэтому часто эти побудительные мотивы возникали у опережающих свое время исследователей, каким был, например, великий Леонардо да Винчи – механик, инженер, естествоиспытатель, мыслитель, поэт, медик и художник.

Даже в мрачные времена инквизиции, когда за «секцию» (вскрытие мертвого человеческого тела) – еретическое вторжение в «обиталище души» – полагался костер, это суровое обстоятельство не останавливало энтузиастов-естествоиспытателей, среди которых – упомянутый Леонардо и Амбруаз Парре, Гален и Везалий и многие другие.

Из этого стремления – изучать внутреннее строение человеческого организма – выросло большинство медицинских наук, таких как нормальная и патологическая анатомия, естественно, хирургия и множество других.

Среди них особое место занимает судебная медицина – полиморфная дисциплина, стоящая на стыке многих наук: непосредственно медицины, антропологии, криминалистики, химии, физики, молекулярной генетики, уголовного права и других областей человеческих знаний. Недаром «эксперт» в переводе с латыни означает «сведущий».

Мне по мере своих скромных сил и возможностей хотелось бы показать в данных записках сложную работу врачей этой редкой специальности (хотя бы часть ее аспектов) и попытаться развеять множество мифов, сложившихся у читателя после некоторых опусов недобросовестных газетчиков – любителей «жареных» сенсаций. Ведь во многом благодаря их нечистому перу в перестроечную и постперестроечную эпоху сложились ложные стереотипы о судебных медиках, весьма далекие от действительности.

Безусловно, большая часть очерков, вошедших в этот сборник, – уже история, иногда, достаточно давняя. Казалось бы, кого могут привлечь воспоминания о некоторых криминальных делах, происходивших когда-то в далекой Калмыкии?

Но жизнь учит одной простой истине, что пренебрежение к собственному прошлому оборачивается неверным пониманием настоящего, ложной оценкой своего положения в этом настоящем, разрывает непрерывность времени. День сегодняшний не может существовать без «вчера», «позавчера», и знание этого «вчера» не только полезно, но и необходимо.

Годы, прошедшие с момента выхода первых двух книжек в местном Элистинском издательстве (2005 и 2006 гг.), принесли достижения и утраты. Трагически погибла в дорожно-транспортном происшествии Кема Бадмаева, называвшая меня своим учителем. Ушел из жизни светлый человек, ученый и эксперт-практик доктор медицинских наук профессор Сергей Сергеевич Абрамов. Многие мои коллеги-одногодки в силу обстоятельств и болезней отошли от активной экспертной деятельности. Врач ортопед-травматолог из Калмыкии Валерий Хонинов осуществил-таки свою мечту: он переведен в Элисту, на эндопротезирование суставов выделено финансирование и закуплено оборудование; теперь он ставит на ноги жителей Республики, насколько позволяют силы и время. Мы с экспертом Ткаченко Людмилой Ефимовной да еще экспертами-«биологами» Гулевской Элизой Пюрвеновной и Бачаевой Зинаидой Нохаевной вдруг оказались самыми возрастными специалистами в Бюро. Вокруг нас молодежь. Это нормально: течение жизни, ротация поколений.

С молодыми не соскучишься. Общение с ними заставляет забыть о грузе прожитых лет и не позволяет почувствовать себя мудрым. Ведь «мудрость», как я писал в свое время в «Белом пиджаке», – это, на мой взгляд, «дряхлость, когда немощь и физическая обветшалость не дают возможности творить глупости». Сейчас я добавил бы: не только физическая, но и интеллектуальная, и эмоциональная.

Я никого специально не учу по разработанной программе. Мне любопытны те из них, кто не считает себя самодостаточным в профессии, не считает, что уже знает все. С этой категорией я могу совместно изучать переломы костей, исследовать рентгенограммы, обсуждать те или иные экспертные вопросы, давать читать им старые, потрепанные тетради – лекции, записанные мной в Киеве, Барнауле, Москве, Красноярске, Ростове-на-Дону, Владимире, Пушкинских горах, Ярославле, Суздале, Новороссийске и в Астрахани.

Мой атеистический максимализм значительно смягчился. Это не означает, что я стал религиозен, но прежнего радикализма вы сейчас не увидите.

За эти годы в судебной медицине (а я пишу о ней) многое изменилось. Появились новые законы, приказы и нормативные акты, регламентирующие работу врача судебно-медицинского эксперта. Разработаны и внедрены в широкую практику методы, казавшиеся людям моего поколения пределом мечтаний: компьютерные технологии с пакетом сертифицированных экспертных программ; геномные, биохимические, микроостеологические исследования. От нового оборудования глаза разбегаются – были бы деньги на его приобретение. У нынешней молодежи, без сомнения, вызовет саркастическую или снисходительную усмешку эпизод идентификации личности по черепу и прижизненной фотографии с помощью допотопной павильонной фотокамеры, которую сейчас можно увидеть разве что в музее. Но я не устаю повторять: к любому, самому совершенному прибору требуется еще и голова, желательно – толковая, способная к анализу.

Голова, к счастью, по-прежнему остается самым важным и основным «инструментом» судебно-медицинского эксперта.

Это записки провинциального судебного медика, но в данном контексте прилагательное «провинциальный» не несет в себе отрицательного оттенка. В России семьдесят процентов судебно-медицинских экспертов трудится именно в провинции, и их высокая профессиональная квалификация не вызывает сомнений.

Читатель должен заметить, что первые четыре раздела книги относятся к эксгумациям трупов, остальные касаются других видов экспертной деятельности.

Под этим термином, дошедшим к нам из латыни (exhumatio; ex – из, humus – земля), подразумеваются исследования тел, извлеченных из могил, земли, других мест захоронений. Как правило, это наиболее сложные в экспертном отношении исследования, поскольку частое отсутствие мягких тканей в результате длительного пребывания трупов в грунте и разрушение костей крайне затрудняют эксперту возможность отвечать на многие вопросы, в том числе и на вопросы об отождествлении личности.

Исторические сведения об эксгумациях в судебно-медицинских целях в древние времена крайне скудны. Достоверен факт, относящийся к X веку н. э., о случае эксгумации тела царя Смбата II в средневековой столице Армении Аии. После смерти царя по всей стране стали распространяться слухи, что царь умер не естественной смертью, а был отравлен. Назначенная его наследником эксгумация установила, что смерть царя была не насильственная, а слухи, следовательно, ложными. Материалы об этом хранятся в библиотеке древних рукописей в Матенадаране в Ереване.

В дохристианскую эпоху у многих языческих народов существовал культовый обычай вскрытия могил (по сути – та же эксгумация), правда, не имеющий отношения к судебной медицине, а густо замешанный на мистическом мироощущении. Так, у аланов – предков современных осетин, в V–VIII веках н. э. этот ритуал этнографы обозначили как обряд обезвреживания погребенных, который заключался в том, что через некоторое время после захоронения могилы раскапывались, а находящиеся в них скелеты разрушались (кости хаотично перемешивались). Цель – не дать возможности мертвецу превратиться в злого духа, вредящего живым. Могильники со следами обезвреживания погребенных обнаружены, кроме Алании, на территории Хазарского каганата, на Балканах (Болгария и Югославия), в Венгрии, Приуралье, в бассейнах Дона и Волги. Подобные действия были направлены против «вампиризации» умерших и якобы лишали их возможности «оживать» и выходить из могил.

Подобные ритуалы были широко распространены и у древних славян даже после принятия христианства. Вот как описывает их знаток вопроса, исследователь Виноградова Л. Н., в своей публикации «Чтобы покойник не ходил» (1993 г.): «По данным славянской традиции, к категории опасных покойников, которые приходят к живым после своей смерти, относятся умершие „до срока“, насильственной, преждевременной смертью, самоубийцы, некрещеные дети, колдуньи и ведьмы, а также те, кто не разорвал окончательно связь с живыми (умершие роженицы…)»; «…люди, не изжившие полного века на земле, остаются и после смерти активной вредоносной силой, вторгаются в мир живых. Чтобы предотвратить „хождение“ таких покойников, их хоронили со связанными ногами или босиком; подрезали сухожилия под коленями…»

«…Еще более решительные меры предпринимались в тех случаях, если в селе стало известно, что покойник все-таки „приходил“. Чтобы избавиться от вредоносных визитов (способных вызвать несчастья, эпидемии, мор скота, стихийные бедствия), древние славяне, как об этом свидетельствуют исторические источники и этнографические данные, выкапывали подозреваемого умершего, калечили труп, отсекая конечности или голову; отсеченную голову помещали между ног;…переворачивали тело лицом вниз. Подобного рода факты фиксировались и в южнославянской традиции; выкапывали умершего, проверяли его позу в гробу, при малейшем подозрении на вампирические признаки отсекали голову…»

В XVII и начале XVIII веков отношение к эксгумациям врачей, занимающихся вопросами судебной медицины, было более чем осторожным. Тогда господствовала гипотеза (разумеется, ложная), что при разложении трупов животных и людей образуются губительные для здоровья и жизни соединения и испарения, которые даже при вдыхании опасно действуют на человека и нередко вызывают смерть. Этот миф о некоем особом «трупном яде» до сих пор живуч в сознании обывателей.

Большое значение приобрели так называемые антропологические эксгумации останков человекообразных приматов и пещерных людей после появления теории Чарльза Дарвина о значении естественного отбора в эволюции, а особенно после его трудов «О происхождении видов путем естественного отбора» (1859 г.) и «Происхождение человека и половой отбор» (1871 г.).

В XX веке известный русский советский антрополог М. М. Герасимов разработал метод пластического (скульптурного) восстановления облика человека по строению костей черепа. Для своего времени эта методика была поистине революционной, тем более что создавалась она без применения высоких технологий. Обыкновенной иголкой на сотнях и сотнях трупов делались проколы-промеры с целью установления среднего соотношения толщины мягких тканей каждого участка лица с аналогичным участком подлежащего костного рельефа; для определения зависимости внешнего облика человека от незначительных, в пределах анатомической вариабельности, изменений строения лицевого скелета.

Были эксгумированы костные останки многих выдающихся исторических деятелей прошлого, места захоронений которых считались заведомо известными. Так Герасимовым были созданы скульптурные портреты русских князей и царей, таких как Ярослав Мудрый, Иван Грозный, а также великого завоевателя мира Железного Хромца – Тамерлана и многих других. Но эти эксгумации носили чисто научный характер и не имели отношения к уголовной практике, что является предметом наших очерков. Кроме того, метод страдал одним недостатком, мешавшим его широкому внедрению в экспертную практику: он был эксклюзивным, требовал наличия таланта скульптора и был трудоемкой «штучной» работой.

Кстати, М. М. Герасимов известен в среде судебных медиков и как автор другого, более универсального, доступного и простого метода – определения возраста человека по степени стирания зубов.

Бумом эксгумаций стал XX век – неожиданный провал в варварство после «золотого» XIX века, окрашенного флером гуманизма. Сюда можно отнести раскопки мест захоронений жертв массовых расстрелов и других способов уничтожения людей немецкими нацистами, расстрел польских офицеров в Катыньском лесу во Вторую мировую войну, многочисленные могильники, окаймляющие контуры «Архипелага ГУЛАГ», тайные захоронения, обнаруженные практически во всех «горячих точках» Европы и на других континентах, экспертизу останков членов семьи последнего русского императора Николая II Романова и др.

Исследование эксгумированных трупов, бесспорно, один из самых сложных разделов судебной медицины; если хотите – ее «высший пилотаж». Даже когда речь идет о заведомо известном эксгумированном трупе, не всегда просто бывает установить причину смерти, определить механогенез повреждений и переломов, прижизненность или посмертность их образования. Когда же эксперт сталкивается с неустановленным трупом, то сумма вопросов резко возрастает: необходимо, кроме перечисленного выше, определить расу, пол, возраст, рост, давность нахождения останков в грунте или других внешних средах, наличие имевших место врачебных вмешательств, различные аномалии развития, индивидуальные приметы и особенности, с помощью которых можно идентифицировать (опознать) конкретную личность. И, наконец, если следственные органы располагают прижизненными фотографиями потенциального потерпевшего – апофеоз – наступает очередь компьютерной кранио-фациальной диагностики, а проще – совмещение прижизненных фотографий с трехмерными моделями черепа по диагностическим точкам и контурам с целью отождествления личности. К финальному этапу идентификации личности относятся и наиболее достоверные молекулярно-генетические экспертизы.

В следственной практике эксгумация трупов – это процессуальное действие для дальнейшей судебно-медицинской экспертизы. Она назначается в строго определенных законодательством случаях:

а) когда труп, заведомо подлежащий судебно-медицинскому исследованию, оказался захороненным без вскрытия;

б) когда труп, хотя и подвергался судебно-медицинскому исследованию, но экспертиза свидетельствует о неполном и некачественном исследовании;

в) когда труп, хотя и был исследован судебно-медицинским экспертом, но ряд положений и выводов в экспертизе находятся в серьезном противоречии с материалами следствия и вызывают сомнения;

г) хотя исследование трупа было произведено качественно и тщательно, но спустя некоторое время у следствия возникли вопросы, на которые можно дать ответ, только произведя дополнительное исследование;

д) когда труп или его части были тайно захоронены с целью сокрытия следов бывшего преступления;

е) при случайном обнаружении трупа или его частей во время земляных работ и т. д.

В свое время мне было интересно писать именно об этом аспекте экспертной работы…

В 2003 году произошла неприятность: в автомобильной аварии у меня оказались переломанными кости левой ноги. Кости мне сложил ювелирно уже не раз упомянутый травматолог Валерий Хонинов, да так удачно, что сейчас я могу даже рок-н-ролл танцевать. Сильно подозреваю, что во время аварии я повредил и голову, ибо с этого момента начал писать книжки, что является признаком явного нездоровья. В результате дописался до принятия в члены Союза российских писателей и продолжаю «ваять» по сей день (отдаленные последствия травмы не прогнозируемы).

В этих записках я постарался не собирать леденящие души подробности убийств и так называемые громкие дела (не будем отнимать хлеб у журналистов), а хотел показать в чем-то рутинный, будничный, но требующий высокого профессионализма труд судебных медиков, не купающихся в лучах софитов, а скромно стоящих в глубине сцены, позволяя красоваться у огней рампы виртуозным сыскарям, вдумчивым следователям, справедливым прокурорам, блистательным адвокатам и мудрым судьям. На то он и театр!

Я умышленно описывал эпизоды из далекого прошлого, чтобы не затрагивать свежие чувства людей, утративших своих близких. Горечь утраты, разумеется, остается на всю жизнь, но острота боли с течением времени несколько притупляется. Поэтому о делах стародавних мне легче было писать как с психологической, так и с моральной точки зрения.

Желание показать «кухню» расследования изнутри, особенно ту его часть, которая связана с экспертными исследованиями, объясняется тем, что этот аспект мне хорошо знаком, известен досконально. В книжном детективе, когда речь идет, скажем, о разгадке убийства, все зависит от смекалки сыщика, от его дедуктивных способностей. Экспертные службы маячат где-то на заднем плане, словно придаток, который иногда может быть полезен, но всегда второстепенен. Между тем, очень многие уголовные деяния, особенно совершенные при неочевидных обстоятельствах, получают перспективу раскрытия исключительно благодаря экспертным исследованиям. Иногда экспертиза является единственным и основным доказательством по делу.

Мне хотелось работать для думающего читателя, которому надоели высосанные из пальца, «захватывающие» детективные истории, содержание которых напрочь забываешь наутро, для читателя, которому суть дела и правда жизни важнее внешне броского, но ненатурального антуража. Игорь Гриньков

Я грязен, я тощ, моя шея тонка,

Свернуть эту шею не дрогнет рука у тебя…

Я самый плохой, я хуже тебя,

Я самый ненужный, я гадость, я дрянь —

ЗАТО Я УМЕЮ ЛЕТАТЬ!!! Петр Мамонов и группа «Звуки МУ». Серый голубь

Покойному другу и наставнику, одному из основателей судебной медицины в Калмыкии Ивану Максимовичу Кирюхину посвящается

Первый экспромт

1981 год. Мой второй год работы в судебно-медицинской экспертизе, период, когда самонадеянности и апломба куда больше, чем реальных навыков и знаний. Каждый эксперт, по моему мнению, впрочем, как и любой другой врач, проходит в своем становлении примерно 3–4 этапа.

Придя впервые в профессию, чувствуешь себя щенком, выброшенным в воду. Хорошо, если рядом с тобой опытный и мудрый наставник, каким был для меня Иван Максимович Кирюхин – начальник Бюро судебно-медицинской экспертизы Калмыкии с 1964 по 1998 год; к нему всегда можно было обратиться за практическим советом и помощью.

Затем, пройдя первичную специализацию, наслушавшись лекций столичных профессоров, наставлений более искушенных коллег, начитавшись специальной литературы, начинаешь ощущать себя этаким мэтром, для которого в избранной специальности не существует «потаенных» уголков. Этот период очень опасен, недаром его называют «звездной болезнью». Чем быстрее он проходит, тем лучше и для врача (эксперта в данном случае), и для пациента. Если он затягивается надолго (иногда до пенсии), то неприятности ожидают всех, кто вольно или невольно попадает в «орбиту вращения» такого доктора. Во время третьего этапа (к сожалению, он посещает далеко не всех) сложность избранной профессии, ее нюансы и хитрые секреты снова возвращают тебя в состояние профана, знакомого лишь с азами ремесла. Этот период обусловлен причинами скорее психологического свойства.

Потом, если ты благополучно миновал период «звездизма», наступает спокойное осознание своих действительных возможностей; ты видишь эталон, к которому следует стремиться, и пути продвижения к поставленной сверхзадаче. Если человек не лишен здорового (я подчеркиваю – здорового) честолюбия, то он начинает понимать, что предела совершенствованию нет, и вся оставшаяся профессиональная жизнь – это постоянная учеба. В противном случае мы будем иметь дело с напыщенным недоучкой, остановившимся в своем развитии, но преисполненным необоснованных амбиций, что для больного не сулит ничего положительного.

Мой отец, старейший врач-рентгенолог Калмыкии Н. Н. Гриньков, говорил, что по-настоящему почувствовал себя врачом, проработав не менее пяти лет. В связи с этим мне трудно согласиться с Приказом МЗ РФ о присвоении аттестационных категорий старшим медицинским работникам, согласно которому врач, проработавший в одной специальности не менее трех лет, имеет право на вторую категорию; не менее пяти лет – на первую; не менее семи лет – на высшую.

Медицина – наука консервативная, и высшая категория по определению предполагает, что речь идет о специалисте (враче, эксперте), в совершенстве владеющем не только основательным теоретическим багажом, традиционными методами лечения (или методиками экспертных исследований), но и внедряющем в практику новейшие прогрессивные технологии, которые им тоже досконально освоены и применение которых не по плечу работнику средней руки. Стаж как таковой и две-три поездки на курсы усовершенствования представляются крайне сомнительным критерием, в лучшем случае, не вполне убедительным.

Скоропалительное присвоение высших категорий только дискредитирует само это понятие, не всегда подкрепленное полноценными знаниями и практическими навыками. И совсем уж не учитывается, увы, на мой взгляд, основополагающий принцип врачебной профессии – милосердное отношение к больным, искреннее желание помочь, облегчить их страдания, уважительное и тактичное отношение к их родственникам. Контраргумент о жалкой, унижающей достоинство медика, зарплате не выдерживает никакой критики. Мы сами добровольно, без принуждения со стороны выбрали эту профессию, в противном случае следует уходить из медицины и открывать лавку по продаже пива и сигарет. Мы врачи, а не лавочники…

Судьба явилась ко мне 4 августа 1981 г. в виде свежелицего помощника прокурора Черноземельского района (в те времена КАССР) Александра Павловича Коженбаева. Небольшая разница в возрасте давала нам возможность обращаться друг к другу на «ты». Исключительная свежесть Сашиного лица была слегка подпорчена бросающейся в глаза озабоченностью, для которой имелись веские основания. 16 июня на вверенной ему территории случилось убийство, в общем-то банальное (если такое определение уместно для серьезного преступления), но с определенными нюансами, делающими проведение расследования достаточно трудноразрешимым мероприятием. Суть его сводилась к следующему.

Александр Павлович Коженбаев, помощник прокурора Черноземельского района

В поселке Адык существовал откормочный комплекс, куда на сезонные работы регулярно приезжали рабочие-стригали, преимущественно с Северного Кавказа. В тот злополучный день между сезонниками-кавказцами и местными жителями, как и водится в подавляющем большинстве случаев – под влиянием винных паров, произошла драка. В ходе драки, пока еще с применением доступных средств, таких как руки и ноги, один из местных (назовем его Аркадием) почувствовал себя уязвленным. Сбегав домой за дробовиком, он, не мудрствуя лукаво, разрядил ствол в бригадира рабочих И. Мыркакова, который, кстати, всячески пытался остановить побоище.

Смертельно раненный Мыркаков был доставлен в Яшкульскую ЦРБ (районный центр Черноземельского района п. Комсомольский расположен от Адыка дальше, чем п. Яшкуль, да и дорога туда была скверная). В больнице потерпевший, не приходя в сознание, скончался на операционном столе от полученного огнестрельного ранения, а под покровом ночи родственники выкрали тело из морга и без судебно-медицинского исследования увезли его в Карачаево-Черкесскую АССР.

Тут мне хотелось бы остановиться на двух моментах.

Первый. Любой, кто занимается судебно-медицинской практикой, рано или поздно сталкивается с противодействием вскрытию трупов умерших или погибших мусульман со стороны их родственников. Иногда это вежливые, но тягостные уговоры, основанные на постулате: «вера не позволяет», с предложением соответствующего вознаграждения за выдачу трупа без вскрытия; порой это довольно агрессивные действия и угрозы физической расправы над экспертом, которые пресекаются или твердой принципиальной позицией врача, или вызовом наряда милиции. Имел место трагикомический эксцесс, когда весьма тучный эксперт С., путаясь в полах длинного халата и клеенчатом фартуке, не выпуская при этом из руки скальпеля, одышливо семенил вокруг секционного стола, на котором лежал уже вскрытый труп, а за ним с криком: «За-рэ-жу!!!» носился разъяренный кавказец – родственник покойного. Но самое чрезвычайное – это кража тела из морга или больницы.

Меня всегда интересовало, так ли это на самом деле. Прямых запрещений на судебно-медицинские исследования в Коране, священной для всех мусульман книге, не существует, да и существовать не может. Это слишком мелкий и неактуальный вопрос для такого фундаментального религиозно-философского трактата. Различные его положения или суры по-разному интерпретируются богословами различных течений, да и время вносит свои неумолимые коррективы.

Действительно, существует заповедь Корана, гласящая: «не тревожь дух усопших», которая трактуется буквально: тело умершего неприкосновенно за исключением омовения. В странах с фундаменталистскими исламскими режимами (Саудовская Аравия, Объединенные Арабские Эмираты) эта заповедь исполняется неукоснительно. В светских мусульманских государствах (Турция, Пакистан, Сирия) закон разрешает судебно-медицинское вмешательство с целью установления истины в случаях смерти от криминальных причин. Но основная причина вскрытия и дальнейшего судебного разбирательства, как пояснили мне сведущие в этом вопросе богословы, – недопущение кровной мести, которая, как цепная реакция, может выкосить целые роды. Это разумно, поскольку сочетает компромисс между религиозными традициями и требованиями судебной власти. Даже Джохар Дудаев, придя к власти и вознамерившись создать Исламскую Республику Ичкерия, издав под предлогом несоответствия религиозным нормам и народным традициям два одиозных указа (о запрете акушерско-гинекологической практики врачам-мужчинам и о запрете патологоанатомических вскрытий трупов больных, умерших в больницах и на дому), не покусился на исследования судебно-медицинского характера. Насколько реально исполнялась третья часть указа, автору этих строк неизвестно. Но думаю, что под стволами вооруженных людей эксперты не очень настаивали на непременном исполнении своих профессиональных обязанностей. Как говорил Цицерон: «Inter arma silent leges» – «среди оружия законы молчат».

Второе. Согласно существовавшим в СССР и Российской Федерации Уголовно-процессуальным кодексам (и нынешнему Российскому), в делах по убийствам и причинению вреда здоровью единственным медицинским доказательством является заключение судебно-медицинского эксперта. Не история болезни, не амбулаторная карта, не консилиум врачей, не какая-либо справка или выписка, а процессуальный экспертный документ, выполненный в соответствии с установленными УПК нормами, где эксперт дает подписку о том, что предупрежден об уголовной ответственности за дачу заведомо ложного заключения. Заключение эксперта может быть выдано только после наружного и внутреннего исследования трупа (т. е. обязательного вскрытия). Вот почему кража покойного из Яшкульского морга могла превратиться в очень серьезную проблему.

Другое дело, что в прежнем УПК не учитывались интересы верующих, тех же мусульман, и на секционный стол эксперта попадали практически все трупы без разбора (а сейчас еще в большем количестве): пожилых людей, иногда глубоких стариков, без признаков насильственной смерти, умерших на руках родственников (прокуратура направляет их на вскрытие в морг только лишь потому, что поликлиники, обязанные вести активный патронаж на дому этой категории населения, отказываются выписывать медицинское свидетельство о смерти, мотивируя тем, что данные лица на прием к врачу не являлись); утонувших на глазах многочисленных незаинтересованных свидетелей (в подобном случае, как мне представляется, достаточно наружного осмотра для выявления возможных повреждений и забора крови шприцем из бедренной вены для определения наличия алкоголя или наркотиков).

Новый Уголовно-процессуальный кодекс буквально связал по рукам и ногам работников правоохранительных органов и экспертные службы, сделав их заложниками норм, прописанных в законодательствах западноевропейских стран, на которые мы равняемся с не подобающим нам рвением, с другой стороны, он ввел некоторые статьи, которые отсутствуют в законах наших «бледнолицых старших братьев по разуму», в результате чего прокуратура и судебная медицинская экспертиза превратились в некий орган по санитарной очистке города от трупов.

Язвительные старые юристы недвусмысленно (полушутя, полусерьезно) говорят в своих кругах, что новые УПК и УК РФ задумывались по заказу международной мафии, шлифовались в тиши кабинетов ведущих знатоков уголовного права России, были успешно пролоббированы в Государственной думе и теперь творят закон в городах и весях страны, усиленно приближающейся к «европейским стандартам».

Экономическая суть проблемы заключается еще и в том, что судебно-медицинская служба находится на скудном бюджетном финансировании Минздрава (да и финансирование это производится не в полном объеме), а основные заказчики экспертиз (МВД, прокуратура, суды) ничего не платят за конечный продукт. Между прочим, производство судебно-медицинской экспертизы дело дорогостоящее, требующее подключения множества различных специалистов, использования разнообразных приборов и аппаратуры, расхода химических ингредиентов, сывороток, реактивов и красителей. Когда заказчик будет платить адекватную сумму за проделанную работу, он десять раз подумает, назначать ему то или иное экспертное исследование, иногда совершенно бесполезное; тогда исчезнет практика бездумного назначения экспертиз с использованием выражения «для чистоты дела», то есть на всякий случай. А почему бы и не назначить, ведь его ведомство не несет никаких материальных расходов.

Это предложение дискутабельное. Печальный опыт приватизации породил у людей ряд сомнений. Появились опасения, что таким же образом могут быть «приватизированы» суды, прокуратура, милиция. Другой выход – чтобы бюджетное финансирование государственной судебно-медицинской службы строжайше соблюдалось и соответствовало в полном объеме трудозатратам.

Но вернемся к нашей истории.

Вердикт тогдашнего прокурора Черноземельского района КАССР Бембеева Николая Манджиевича был строг, но справедлив:

– Как вы труп проворонили, так и находите!

Перед свежелицым Александром Павловичем Коженбаевым замаячила первая в жизни эксгумация, мероприятие обременительное, достаточно сложное; одним словом, сплошная головная боль для следователя, тем более что касалось оно столь специфического региона, как Северный Кавказ, а Кавказ – хоть и не совсем Восток, но все равно дело тонкое, как заметил еще красноармеец Сухов. Не имея опыта в подобного рода делах, Саша не провел в полном объеме подготовительную работу: не созвонился с карачаевской прокуратурой и милицией, не провел телефонные переговоры с родственниками убитого и тамошними священнослужителями (может быть, этот налет самоуверенности и дилетантства и привел к конечному «успеху» – мы «упали» на Карачаевск, как снег на голову).

И вот в «исторический» день 4 августа 1981 г. А. П. Коженбаев появился в морге Бюро судебно-медицинской экспертизы (старожилы помнят, что он находился в 101-м квартале, на территории противотуберкулезного диспансера). В распоряжении помощника прокурора имелись: старый потрепанный 8-местный «УАЗ» в хорошем рабочем состоянии, за рулем которого поочередно восседали два водителя-даргинца – небритые субъекты с внешностью абреков; милиционер Черноземельского РОВД (для обеспечения нашей безопасности); для пущей убедительности на филейной части стража порядка висел в кобуре табельный «Макаров»; папка с бланками и документами, авторучка и удостоверение Прокуратуры КАССР.

Иван Максимович Кирюхин, начальник Бюро СМЭ МЗ Калмыкии с 1964 по 1998 год

До этого случая в командировки для эксгумаций (а они происходили довольно часто на Кавказе) ездили эксперты И. М. Кирюхин (он же Шеф) и В. Ф. Громов (заведующий отделом экспертизы трупов – моргом). Теперь настала пора моего «боевого крещения». Выехали мы под вечер того же дня, едва успев оформить командировочное удостоверение и приказ. Шеф, хотя и был настроен скептически в отношении того, что нам удастся провести эксгумацию, напутствовал меня словами:

– Не волнуйся, делай так, как на обычном трупе. Главное – найти дробь.

Однако найти огнестрельный снаряд даже в свежем трупе дело далеко не такое элементарное, как может показаться на первый взгляд. С дробовыми повреждениями проще, но с пулями иногда возникают различного рода затруднения. Во-первых, огнестрельное ранение может оказаться сквозным, и тогда, как говорится, ищи ветра в поле. Но и в случаях со слепыми «огнестрелами» выудить из трупа пулю – задача при некоторых обстоятельствах чрезвычайно сложная. При прохождении через мягкие ткани и органы тела она (пуля) может столкнуться с костью и немыслимым образом изменить первоначальную траекторию, в результате чего способна оказаться в самом невообразимом месте, где без рентгенконтроля ее не отыщешь. А рентгеновской установки в морге нет, я уже не говорю о работе в «полевых» условиях.

Валерий Федорович Громов, заведующий отделом экспертизы трупов БСМЭ

У того же Ивана Максимовича в практике был случай исследования нетривиального огнестрельного ранения в голову, поставивший в тупик и заставивший изрядно помучиться этого видавшего виды эксперта. Пуля вошла в затылок чуть выше основания черепа (почти на границе с шеей), выходное отверстие отсутствовало, так что кроме черепной коробки ей просто негде было, по логике, находиться. Шеф тщательно исследовал мозг, буквально протирая его ткань сантиметр за сантиметром между пальцами, внимательно изучил полость черепа изнутри в надежде, что пуля застряла в костных структурах. Но, хоть плачь, ее нигде не было. Пришлось обратиться за помощью к рентгенологам соседствующей с моргом Республиканской больницы, которые встретили, понятное дело, без энтузиазма необходимость делать снимки с такого нетипичного для них объекта (вопрос был решен, кажется, на уровне прокурора и главного врача). В конечном итоге выявился казус, описанный, кстати, в некоторых руководствах по судебной медицине. Пуля, отрикошетив от внутренней стенки черепа, угодила в большое затылочное отверстие, через которое проникла в спинномозговой канал позвоночника, где и была зафиксирована где-то на уровне верхних поясничных позвонков.

В прошлом году мне довелось исследовать труп элистинского предпринимателя П., застреленного волгоградскими киллерами и закопанного в лесополосе. На голове убитого имелись следы двух пулевых выстрелов в голову. Одно повреждение было сквозным с типичным входным отверстием в правой части затылка и выходом через тонкие кости левой глазницы. Второе входное отверстие было расположено слева и значительно ниже затылочного бугра, почти у места соединения головы с позвоночником. Раневой канал проникал в полость черепа, где имелись значительные разрушения; у правого передненаружного края большого затылочного отверстия пуля выходила из черепной коробки и следовала под костями основания черепа, далее след ее неожиданно обрывался. Лишь более детальный осмотр выявил следующую картину: на задней поверхности правой верхнечелюстной кости имелся неопределенной формы дефект размером 34 × 13 мм (без повреждения наружной стенки верхней челюсти), в просвете которого застряли стальной наконечник пули и фрагмент разорвавшейся оболочки из металла зеленоватого цвета. Таким же цветом была прокрашена окружающая дефект кость. Ионы меди, входящей в состав металлов оболочки пули, диффундировали таким образом в костную ткань.

Автор в начале экспертной карьеры

Столь пространное отступление от магистральной темы связано с тем, что на момент выезда на свою первую эксгумацию я мог лишь приблизительно предполагать и догадываться о тех препонах экспертного характера, которые ожидают любого нашего специалиста в ординарных, казалось бы, ситуациях…

Помню, что находился я в слегка возбужденном состоянии, обусловленном ответственностью задания, «романтическим» ореолом поездки на Кавказ, который со времен русских классиков всегда манил к себе и поэтов, и воинов, и авантюристов, и просто любителей пошататься по заповедным местам. Вероятно, из-за этого возбуждения я забыл погрузить в «УАЗ» «походный» чемодан с инструментами, униформой, посудой и пакетами для объектов, которые предстояло извлечь из трупа. А самое главное, что очень огорчило моих попутчиков, – находящаяся на дне чемодана объемистая бутыль чистого медицинского спирта, предназначенного для обработки рук, также была оставлена.

Поужинав в ресторане «Степь» на улице Хомутникова, мы отправились в путь. В народе в то давнее время ресторан-забегаловка «Степь» имел дублирующее название – «Вдали от жен», что было связано с его относительной удаленностью от центра и малой вероятностью встреч с этими нежелательными лицами.

Сгустившиеся сумерки постепенно поглотили серовато-бурую, с палевыми оттенками калмыцкую степь, и нас окружила тьма. Какие-то крупные ночные белые птицы в свете фар бесшумно пересекали дорогу, едва не касаясь крыльями лобового стекла. А. Коженбаев и остальные дремали на заднем сиденье. Водитель, испытывая ко мне непонятное почтение (он, видимо, посчитал меня значительной фигурой), кося диким глазом, поддерживал деликатный разговор, терзая при этом мой слух громкими звуками восточных мелодий, извергающимися из портативного кассетного магнитофона. Поскольку кассет с другими записями в запасе не имелось, пришлось пожертвовать своими эстетическими вкусами и продолжать беседу под своеобразные кавказские ритмы и гортанное пение.

Утро застало нас во всем великолепии палитры Поля Гогена. Сдержанные пастельные тона сменились сочной, почти неестественной зеленью, среди которой ярко желтели квадраты кукурузных полей. Под нами расстилался Карачаевск, небольшой городок тысяч на 40–60 жителей, пересеченный надвое рекой Теберда. Вокруг возвышались темные горы, поросшие смешанным реликтовым лесом, а венчала всю эту красоту двугорбая зефирная шапка Эльбруса.

Утренний Карачаевск встретил нас пустынными улицами и дверьми обшарпанной прокуратуры, на которых висел внушительный замок. Мы успели выкурить не по одной сигарете, прежде чем на крыльце появилась долговязая фигура прокурора города, мужчины средних лет с сильно помятой физиономией. Без намека на радушие он впустил меня с Коженбаевым в кабинет и молча выслушал робкий доклад о цели нашего визита. Отсутствующий мутный взгляд, мучнистое отечное лицо, характерные мешки под глазами и крупноразмашистый тремор пальцев рук смутно наводили меня на мысль, что хозяин кабинета находился в состоянии, именуемом в научной наркологии похмельным синдромом. По наивности мы с Александром не воспользовались этим обстоятельством, чтобы сделать из прокурора единомышленника и союзника, да и разница в возрасте и чинах помешала нам дерзко предложить человеку поправить здоровье.

Угрюмо и отстраненно выслушав нас, прокурор изрек безнадежно-глухим голосом:

– Ребята, я работаю здесь уже 20 лет и не помню ни одного случая, чтобы карачаевцы выдали на экспертизу покойника, тем более из могилы. Мой вам добрый совет: отправляйтесь подобру-поздорову к себе в Калмыкию.

Выдавив из себя эту фразу, которая утомила его до чрезвычайности, он, исчерпав остаток сил, вяло откинулся на спинку кресла и полуприкрыл веками желтоватые, в красных прожилках глаза. Аудиенция, таким образом, могла считаться законченной; разговор получился малопродуктивным. Мы с Александром почувствовали, что наши проблемы только начинаются, но сдаваться не собирались.

На прощанье Коженбаев спросил, сможет ли прокурор в случае необходимости выделить нам взвод местной милиции. По-моему, тот готов был предоставить хоть весь личный состав ОВД, лишь бы избавиться от докучливых посетителей. Сильно подозреваю, что после нашего ухода он непременно направил бы свои стопы к холодильнику, где наверняка была припасена спасительная бутылка пива с капелькой влаги на темном толстом стекле; недаром же он раньше всех пришел на работу. Осуществлению этой святой цели мешали желторотые мальчишки из Калмыкии, приехавшие с абсолютно абсурдным намерением произвести какую-то эксгумацию, которую в этих местах отродясь не производили, а если и «делали», то на «бумаге». Но заветным надеждам бедолаги-прокурора не суждено было сбыться; зазвонил телефон, и дежурный Карачаевского ГОВД сообщил, что ночью в Домбае было совершено убийство – какому-то туристу нанесли смертельное ножевое ранение.

Пробурчав что-то типа:

– Наверное, опять карачаевцы зарезали, – он, мгновенно преобразившись из полуживой биомассы в сравнительно энергичного человека, начал деловито отдавать дежурному приказы по выезду на место происшествия оперативно-следственной группы.

Теперь у прокурора появились вполне конкретные заботы и формальная возможность не ввязываться в нашу сомнительную авантюру; я, мол, и рад бы помочь вам, дорогие друзья, но сами видите…

Нам оставалось полагаться только на собственные силы и везение. Прежде всего, мы направились в морг, чтобы позаимствовать у здешнего коллеги – судебно-медицинского эксперта – кое-что из инструментария, перчатки и прочий реквизит, забытые мной в спешке. Мы застали его погруженным в работу: на каменных секционных столах лежало два или три трупа, выловленных за ночь из Теберды, речки хоть и немноговодной, но буйной и своенравной, как некоторые горянки.

Получив необходимое, мы помчались по проселку, разбрызгивая щебень, к аулу Нижняя Теберда, где проживали родственники убитого, а на кладбище покоился его прах. К нашей удаче, отец и старший брат покойного находились дома, занимаясь мирным крестьянским трудом.

Сказать, что разговор с родственниками погибшего был трудным, значит ничего не сказать. Все наши доводы в пользу эксгумации разбивались о ледяное «нет». Мы говорили, что преступник должен понести заслуженное наказание, а без экспертизы трупа ни один суд не возьмет это дело в свое производство; что, пока убийца находится в СИЗО, да еще за пределами Карачаево-Черкессии, никакая рука «кровника» не достанет его там. Чаша весов колебалась то в одну, то в другую сторону. И когда после 2–3 часов упорных переговоров все аргументы, казалось, были исчерпаны (мы с Александром поочередно сменяли друг друга), наметился позитивный сдвиг; самым весомым оказалось следующее – у 28-летнего погибшего Мыркакова осталось двое несовершеннолетних детей, а без медицинского свидетельства о смерти, которое опять же мог выписать только судебно-медицинский эксперт после вскрытия, социального пособия по потере кормильца они не смогли бы получать.

Наконец в знак согласия отец махнул рукой. Но были поставлены следующие условия: эксгумацию надо было сделать быстро, пока в аул не вернулись старейшины, у которых могла быть иная точка зрения на этот предмет; вскрытие я должен произвести непосредственно в могиле, без подъема тела на поверхность.

Мы были готовы на любые условия, еще не веря окончательно в свой успех.

Старший брат убитого с двумя-тремя товарищами, вооруженные заступами и лопатами, направились вверх по склону горы (кладбище находилось километрах в 1,5 от окраины аула) и споро начали копать влажную, еще не уплотненную землю. Очень быстро все было готово. Я облачился в резиновые, позаимствованные у местного населения, сапоги, старую поношенную куртку и натянул резиновые медицинские перчатки. Тощую историю болезни я изучил накануне.

Согласно сделанным там записям, больной поступил 16 июня 1981 года, в 16 часов 15 минут, в крайне тяжелом состоянии и спутанном сознании. Пульс практически не определялся, артериальное давление держалось на предельно низких, критических цифрах. На передней поверхности груди слева (в верхних отделах) имелась рана 5 × 4 см, по краям которой хирургом были зафиксированы следы осаднения кожи, участки ожога и закопчение пороховыми частицами. Из раны обильно выделялась пузырящаяся кровь, в просвет ее выступали отломки ребер и размозженные мышцы. По экстренным показаниям больной был взят в операционную, где ему была удалена верхняя доля левого легкого и остановлено кровотечение. Но, учитывая тяжесть травмы, большую потерю крови (только из левой плевральной полости хирургом во время операции было эвакуировано свыше 1,5 литра жидкой крови со сгустками), несмотря на проводимые реанимационные мероприятия, от нарастающей сердечно-сосудистой недостаточности на фоне шока от кровопотери в 22 часа 15 минут того же дня больной экзитировал, что в переводе на общедоступный язык означает – умер.

Мусульманское захоронение оказалось узким и неглубоким (не более 2 метров) с нишей-подкопом для тела. Презрев правила гигиены и санэпидпредписания, я нарочито бодро спрыгнул в могилу. Теснота мешала маневрированию, к тому же крайне досаждали мелкие комочки земли, обсыпающиеся с края бруствера и попадающие аккуратно за шиворот. К положительным моментам можно отнести отсутствие одежды на трупе, которая всегда создает дополнительные хлопоты. Тело, по обычаю, было лишь завернуто в саван и одето в длинную холщовую рубашку, слегка тронутые тленом. Кожа сохранилась достаточно хорошо, лишь приобрела грязновато-землистый оттенок и покрылась местами налетом белой пушистой плесени. На передней поверхности груди имелись два разреза, ушитые хирургическими швами. Нижний – явно результат операции, учитывая его длину, линейную форму и вставленную дренажную трубку. После удаления швов на верхнем разрезе он сразу трансформировался в рану почти округлой формы, диаметром 5,6 см, с четко выраженным дефектом кожи в центральной части (положительная «минус-ткань», как говорят судебные медики, что является диагностическим признаком входной огнестрельной раны). Края ее были слегка уплотнены и имели визуально почти ровный характер, без так называемой фестончатости, следовательно, огнестрельный снаряд вошел в тело кучно (компактно), не рассеиваясь (один из признаков выстрела с близкой дистанции). Конечно, в результате хирургической обработки в больнице и гнилостных изменений следов копоти вокруг раны мне выявить не удалось, но я обнаружил по краям раны отслойку кожи от подлежащих мягких тканей, что бывает при действии пороховых газов и свидетельствует о выстреле с очень небольшой дистанции, близкой к упору. На свежих трупах окраска начальных отделов раневого канала в подобных случаях имеет ярко-красный цвет за счет взаимодействия окиси углерода, содержащейся в пороховых газах, с гемоглобином крови, но пытаться обнаружить этот признак через 1,5 месяца после огнестрельной травмы – дело бессмысленное.

При внутреннем исследовании было установлено, что передние и задние отделы левых верхних ребер представляли собой сплошное крошево, среди которых попадались более крупные осколки и фрагменты; левая верхняя доля легкого была резецирована во время операции; сердце задето не было, но для потерпевшего это обстоятельство не имело никакого существенного значения; в мягких тканях левой половины спины, а в некоторых местах – непосредственно под кожей прощупывались округлые инородные тела металлической плотности. Извлечь их не составило большого труда. Это оказалась картечь диаметром 5,5 см в количестве 5 штук, слегка деформированная, тускло поблескивающая на перчатке в лучах солнца, увесистая и такая безобидная на вид.

Вырезав входную огнестрельную рану, изъяв хрящевую часть одного из ребер (для дальнейшего группового определения крови), поместив картечь в стеклянный флакон с притертой пробкой, я сбросил перчатки и с помощью Саши выбрался из ямы, после чего безуспешно попытался вернуть остатки респектабельности измазанному землей костюму.

Передав изъятое Коженбаеву, я быстро надиктовал ему набросок предварительного заключения, который для следователя не являлся официальным документом, а служил лишь ориентиром для дальнейших действий (для выпуска окончательного заключения необходимо 2–3 недели):

«Огнестрельная травма. Проникающее слепое огнестрельное ранение картечью в левую половину грудной клетки с повреждением по ходу раневого канала ребер и верхней доли левого легкого. Острая кровопотеря. Геморрагический шок. Состояние после операции – торакотомии, резекции верхней доли левого легкого.

Выстрел произведен из гладкоствольного огнестрельного оружия картечью с близкой дистанции. Направление раневого канала спереди назад и под небольшим углом наклона сверху вниз и справа налево. Между полученными телесными повреждениями и смертью потерпевшего имеется прямая причинная связь. По признаку опасности для жизни в момент травмы телесные повреждения в виде огнестрельного ранения картечью левой половины грудной клетки характеризуются как тяжкие».

– Более подробный отчет получишь, когда закончим все лабораторные исследования, – добавил я следователю.

Отношение отца погибшего к нам после получения медицинского свидетельства о смерти сына заметно изменилось в лучшую сторону. Нас пригласили в дом, угостили ужином, уговаривали остаться ночевать, чтобы с утра отправиться поохотиться на туров, изобиловавших в ближайших горах. До сих пор искренне сожалею, что мы отказались от этого предложения. Никогда нельзя отказываться от того, что может не представиться в будущем.

Изрядно утомившись за последние сутки, мы решили переночевать в Карачаевске, чтобы наутро отправиться домой. В затрапезной гостинице не оказалось даже простыней, и это обстоятельство сильно покоробило нашего небритого водителя, у которого неожиданно появились замашки английского джентльмена. Зато на первом этаже имелся ресторан, откуда доносилась все та же громкая восточная музыка.

Несмотря на плотный ужин у Мыркаковых, нам необходимо было немного расслабиться, и мы спустились в ресторан. Отличительной особенностью питейного заведения было абсолютное отсутствие женщин-аборигенок (народная традиция). Релаксация (расслабуха – по-простому) получилась полной. Попивая хорошего качества кизлярский коньяк, мы лениво наблюдали, как смуглые потные джигиты азартно отплясывали «зажигательную лезгинку» с заезжими белокурыми туристками. Плотоядные взгляды местных «мачо», фиксируемые на круглых коленках своих спутниц, излучали столько энергии, что казалось, они в состоянии были прожечь колготки. Девицы действовали на горячих парней, как красная тряпка на быка.

В душе у нас с Коженбаевым царило удовлетворение. Первый совместный экспромт, несмотря на множественные огрехи и отсутствие планомерной предварительной подготовки, полностью удался. В противовес известной поговорке первый блин не оказался комом. Это называется везением, которое, как известно, сопутствует новичкам. Как бы там ни было, а цель была достигнута. Саша мог спокойно продолжить следствие, которое уже приобрело судебную перспективу, а я получил первый урок самостоятельного исследования эксгумированного трупа, дающий эксперту бесценный опыт…

Утреннее солнце растворяло постепенно удаляющиеся декоративно красивые синеватые горы. На людей, постоянно живущих на равнине, горы, при всей их бесспорной живописности, подсознательно действуют подавляюще, создают ощущение неосознанного дискомфорта. Заложенная с раннего детства глубоко в подкорку картина окружающего родного ландшафта воспринимается как естественная, а самое главное, безопасная. Глазу приятно, когда обозримое пространство беспрепятственно просматривается в радиусе 10–15 километров, глаз-бусинка суслика различим с нескольких метров, а на горизонте клубится пыль от бесчисленных в те времена стад сайгаков.

Не прошло и нескольких часов, как за окнами «уазика» потянулись столь приятные глазу бескрайние серовато-бурые, с палевым оттенком калмыцкие степи. Мы приближались к дому.

Грозненский дневник

Перестройка, начатая Михаилом Горбачевым в 1985 году, по заявлениям ее закоперщиков, характеризовалась резким подъемом национального и духовного самосознания населяющих СССР народов. Но направляемое твердой и умелой рукой «кукловодов» пресловутое самосознание проявлялось преимущественно в форме межнациональной резни: Нагорный Карабах, Фергана, Сумгаит, Тбилиси, Баку – вот далеко не полный перечень кровавых вех, ознаменовавших конец «великой дружбы народов СССР», которые среди прочих причин привели к распаду нашей бывшей Родины.

Либерально-демократические средства массовой информации иногда с искренним недоумением, иногда с попыткой серьезного анализа (не всегда точного и объективного) описывали эти страшные события, не укладывающиеся в сознание нормального человека. При этом «культурное» преследование русских в республиках Прибалтики и не столь культурное – в Средней Азии и на Кавказе преподносилось чуть ли не как восстановление исторической справедливости, как естественная реакция на засилье не титульной нации («оккупантов», «мигрантов»), подавлявшей права и свободы коренного населения. В таких случаях наши правозащитники хранили глубокое (инспирируемое сверху – читай Госдепом США) молчание. Но стоило на стене дома в заштатном российском городишке появиться свастике, начертанной рукой какого-то дурака или маргинала, как дней пять это событие раздувалось до вселенских масштабов и становилось новостью номер один.

Основная мощь перестроечных печати и телевидения была направлена на раздувание искусственной истерии вокруг кучки национал-патриотов и прогнозирование в связи с этим антисемитских погромов, которые преподносились как нечто уже предрешенное. Результат этих виртуальных «погромов» виден сейчас любому трезвомыслящему и неангажированному человеку; достаточно включить любой канал российского телевидения или посмотреть фамилии богатейших людей России.

Поэтому неудивительно, что некоторые реальные конфликты на межнациональной почве прозвучали в прессе вскользь, как не заслуживающие внимания по сравнению с угрозой «великодержавного» шовинизма.

Началом очередного такого конфликта явилось убийство двух граждан Казахстана, казахов по национальности, в одной из гостиниц г. Шевченко Казахской ССР. Убийцами оказались чеченцы. Имело ли это убийство национальную подоплеку, или в основе лежали какие-либо другие причины, сейчас об этом толком сказать никто не может, но оно буквально всколыхнуло весь Казахстан. Известно, что в феврале 1944 года чеченцы и ингуши по личному распоряжению Сталина и Берии были депортированы в Казахстан и Среднюю Азию, как и некоторые другие народы, в том числе калмыки, сосланные двумя месяцами раньше в основном в Сибирь. После реабилитации и восстановления ЧИАССР не все чеченцы вернулись на родину, а многие из них по укоренившейся в послевоенные годы традиции отправлялись на заработки за пределы своей республики.

Таким образом, на момент событий в городе Шевченко несколько тысяч чеченцев и ингушей постоянно или временно проживали на территории Казахстана. Убийство в гостинице сыграло роль детонатора националистического взрыва; по всему Казахстану прокатилась волна митингов, имели место натуральные погромы и внесудебные расправы. Чеченцы, побросав дома и имущество, вынуждены были бежать из когда-то приютившей их республики. К середине лета 1990 года в городах Грозный и Назрань скопилось, по одним данным, 17, по другим – 36 тысяч беженцев (точную цифру проверить невозможно), людей, лишенных крова и средств к существованию, оскорбленных и обозленных, готовых буквально на все.

Это была большая проблема для Грозного, поскольку они вносили ощутимый элемент дестабилизации и деструктивности в и так далеко не спокойную республику. Стоит напомнить, что сепаратистские настроения в Чечне уже тогда давали о себе знать. Забегая вперед, скажу, что до съезда чеченского народа (27 ноября 1990 г.), принявшего декларацию о суверенитете, оставалось несколько месяцев, а до прихода к власти Джохара Дудаева – около года.

Кроме того, уже в то время практиковалось использование в домашнем хозяйстве рабов (как правило, деклассированных элементов не титульной национальности), еще не как вид бизнеса с целью получения выкупа и далеко не в таких масштабах, как в последующие годы, а иноязычные жители (русские, украинцы, армяне, евреи и другие) пока «мягко» выдавливались за пределы Чечни. Это позже казачьи станицы будут вырезаться под корень. Сильны были антиармейские настроения.

Одним словом, к лету 1990 года обстановка в республике вызывала обоснованную тревогу, но население страны практически не было информировано об этом, так как газеты и телевидение обходили молчанием назревавшую проблему. Должен справедливости ради сказать, что и автор этих строк находился в полнейшем неведении относительно того, что творилось у наших соседей.

В это время в Калмыкии произошло убийство, которое, несмотря на многонациональный состав участников, никак не попадало в разряд межнациональных конфликтов, а являлось чисто уголовным деянием с совершенно определенными мотивами.

3 июня 1990 года в Бюро СМЭ поступило постановление о назначении судебно-медицинской экспертизы, вынесенное прокуратурой Целинного района КАССР по делу, возбужденному по ст. 103 (умышленное убийство) действовавшего тогда Уголовного кодекса РФССР в отношении Сангинова А. В.

Текст его гласил:

«…23.04.1990 года на животноводческой точке старшего чабана Хунарикова (родственника погибшего. – Авт.), в совхозе „Балковский“ Целинного района Калмыцкой АССР, примерно в 21 час, гражданин Сангинов выстрелом из охотничьего ружья ИЖ-27 смертельно ранил гражданина Хунарикова Мухида в левую часть грудной клетки и верхнюю часть живота. Хунариков скончался на месте происшествия…»

Далее следовал перечень вопросов, которые следовало разрешить эксперту.

Но труп так и не был доставлен в морг для исследования. Зато 06.06.1990 года поступило постановление о производстве эксгумации трупа, в обстоятельствах дела которого указывались факты, изложенные в первом постановлении, а далее следовало:

«…Родственники убитого, несмотря на предупреждения работников Целинного РОВД и прокуратуры о необходимости производства судебно-медицинского исследования трупа Хунарикова Мухида, самовольно вывезли труп на место своего жительства в село Алхазуров Урус-Мартановского района Чечено-Ингушской АССР, где произвели захоронение.

Для установления непосредственной причины смерти Хунарикова Мухида, направления раневого канала, установления вещественных следов выстрела (наличие дроби, пыжей, ободков осаднения и т. д.), наличия других телесных повреждений, определения группы крови для производства сравнительных биологических исследований необходимо производство судебно-медицинской экспертизы…»

В постановлении предписывалось произвести эксгумацию трупа потерпевшего, копии его были направлены начальнику Целинного РОВД Калмыцкой АССР для выделения работников милиции за соблюдением порядка при эксгумации и начальнику Урус-Мартановского района ЧИАССР.

Учитывая сложность дела, будучи осведомленным о положении дел в Чечено-Ингушетии, руководство прокуратуры республики поручило вести следствие помощнику прокурора Октябрьского района Бадаеву Александру Большаевичу, человеку с большим житейским и юридическим опытом, знакомому не понаслышке с менталитетом и обычаями горских народов, который отличался скрупулезностью и чувством ответственности за порученное дело.

И он приступил к нему без суеты и спешки, тщательно составив план мероприятий по разным направлениям. Прежде всего, Александр Большаевич приехал к нам в Бюро и подробно изложил мне предварительные следственные данные, так как Иван Максимович Кирюхин определил, что на эксгумацию в Грозный поеду я; уровень практической и теоретической подготовки, в том числе и для производства судебно-медицинских экспертиз медико-криминалистического характера, вполне позволяли мне заняться этим делом. Кроме того, я был сравнительно молод, мобилен и имел вкус к экспертной работе, особенно к неординарным случаям. Поездка в Чечню представлялась мне увлекательным путешествием, позволяющим прервать на какое-то время ежедневную будничную рутину; о предстоящих сложностях я, конечно, не только догадывался, но и знал наверняка, но о реальном риске не имел ни малейшего представления.

Александр Большаевич Бадаев, помощник прокурора Октябрьского района

Краткая фабула самого уголовного дела была такова. Это произошло в конце сакмана – массового окота овец. Что такое сакман, жителям Калмыкии объяснять не надо. При советской власти, на рубеже 80-х – 90-х годов, поголовье овец всех форм собственности (общественное и личное), по данным Госкомстата, составляло в республике 3 миллиона 100 тысяч, а после окота и отбивки достигало 5 миллионов. Чтобы справиться с уходом за молодняком, в село на период окотной кампании в помощь животноводам направлялись сакманщики – студенты вузов и техникумов, учащиеся училищ и даже школьники. Они распределялись по фермам и чабанским стоянкам, ухаживали за маленькими ягнятами. На животноводческой стоянке старшего чабана Хунарикова, кроме основных работников (в основном, родственников из Чечни и «бомжей», пасших скот), в качестве сакманщиц работали молодые девушки – студентки Элистинского педагогического училища.

22 апреля, накануне трагедии, на чабанскую точку к столичным барышням из центральной усадьбы совхоза с визитом пожаловали трое местных молодых людей. И вот извечный женский вопрос стал яблоком раздора между этими ребятами и работниками стоянки, в основном, чеченцами. Хозяин стоянки прекратил назревающий скандал. «Наши», сильно обиженные, как им показалось, не очень радушным приемом, ретировались, пригрозив при этом, что еще вернутся.

Приехав на центральную усадьбу совхоза (12 километров до стоянки Хунарикова), они поделились нанесенной обидой со старшими товарищами, и к вечеру следующего дня группа «возмездия» числом около 15 человек, очень интернациональная по составу (калмыки, русские и даже один татарин), на грузовике, тракторе и двух легковых автомашинах двинулась в путь. Огнестрельное оружие – дробовик имелся только у некоего Сангинова, остальные были вооружены различными подручными средствами.

На чабанской стоянке возникло опасное противостояние: два ряда разгоряченных предстоящей схваткой людей, у части которых на руках имелись ружья, разделенные некоторым расстоянием, готовы были начать побоище. Видя, что дело принимает серьезный оборот, хозяин стоянки произвел выстрел из ружья в воздух, пытаясь остановить противоборствующие стороны. Но события уже развивались по своей особой логике, мало зависящей от воли и сознания участников инцидента. В это же время племянник хозяина, 22-летний Хунариков Мухид, выстрелил из охотничьего ружья под ноги нападавшим, при этом ранив одного из них в ногу. Рассеявшийся дробовой снаряд взметнул сноп пыли, одна дробинка, срикошетив, на излете угодила в колено этому парню, застряв неглубоко под кожей и не причинив ему особого вреда. Одновременно Сангинов из своего охотничьего ИЖ-27 прицельно (по версии следствия) выстрелил в Хунарикова, сразив последнего наповал. Скверный трагический исход мгновенно отрезвил дерущихся; наши земляки быстренько погрузились в свой транспорт и покинули «поле брани».

Исходя из изложенного Бадаевым А. Б., предстояла интересная (да простит меня читатель за подобную формулировку) работа: нужно было экспертным путем закрепить (или опровергнуть) версию следствия – определить дистанцию выстрела, что при ранении осыпью дроби, а не пулей, сделать вполне реально; установить направление раневого канала и вероятную позу Хунарикова в момент получения огнестрельного ранения; определить траекторию выстрела, что было достаточно важно (дело в том, что Сангинов во время допросов дал показания, что выстрел произошел случайно, когда он поднимал упавшее на землю ружье).

Дело оставалось за малым – исследовать эксгумированный труп потерпевшего Хунарикова М. Многоопытный Александр Большаевич начал кропотливую работу по организации эксгумации. Для этого ему потребовалось ровно 3 месяца, но действовал он наверняка. Для начала Бадаев пытался получить согласие у священнослужителей и родственников, как проживающих в Калмыкии, так и находящихся в Чечне. Кроме того, он связался с Саидом Магомедовичем Пашаевым – сотрудником Республиканской прокуратуры ЧИАССР, который на месте также много сделал, чтобы эксгумация состоялась. Саид Пашаев, выходец из Чечено-Ингушетии, около 10 лет проработал в следственном отделе Республиканской прокуратуры Калмыкии и лишь незадолго до описываемых событий перебрался в Грозный, поэтому с удовольствием готов был оказать услугу бывшим товарищам по службе. О его дальнейшей роли в самом Грозном будет сказано ниже.

Как ни странно, первая препона была не со стороны служителей культа, а со стороны родственников погибшего. Оказалось, что на совете старейшин тейпа было принято решение о кровной мести убийце. Разумные доводы о том, что он содержится под охраной в СИЗО, оказались на первых порах бесполезны. Ответ звучал так: «Мы достанем его и в тюрьме»…

Впервые с фактом кровной мести я столкнулся по службе, уже работая в Бюро СМЭ. Тогда в Калмыкии было совершено преступление, жертвой которого оказался чеченец. Исполнить акт кровной мести было поручено старшему брату потерпевшего, действующему майору Советской армии, служившему где-то в средней полосе России. Он специально подал в отставку, уволился со службы и прибыл в нашу республику для исполнения своей миссии. Убить обидчика ему не удалось, тот получил тяжелую черепно-мозговую травму (пуля скользнула по голове, повредив кости свода черепа, но не задев непосредственно головной мозг). Бывший майор был задержан и предстал перед судом. Тогда этот случай произвел на меня сильное впечатление; мне и в голову не приходило, что родовые традиции могут оказаться сильнее, чем воинская присяга и убеждения коммуниста (еще один миф, вдолбленный в наше «сумеречное» сознание пропагандой, – наивность, граничащая по сегодняшним меркам со скудоумием); майор, разумеется, был членом коммунистической партии Советского Союза…

Здесь я вынужден сделать небольшое отступление. Достаточное число неосведомленных людей связывают кровную месть с чисто мусульманской (в данном случае – горской, кавказской) традицией, расценивая ее как признак дикости и варварства. Между тем, это далеко не так; вернее, не совсем так.

Институт кровной мести имеет древнюю историю; он существовал практически у всех народов (а кое-где существует и до сих пор), у которых преобладали родоплеменные отношения, а государственные структуры или еще не были сформированы, или не были развиты в достаточной мере. Несмотря на различия в формах осуществления и способах мести, свойственных разным народам, общим является убеждение в том, что без мести нет вечного покоя убитому. Кровная месть основана на архаической мифологии крови, на представлении о непрерывном ее течении в жилах наследников, что дает повод для мести им. Вот почему объектами актов мести мог быть не только обидчик, но и все его родичи, связанные единством кровного происхождения. Ранние формы кровной мести строились на принципе возмездия за злодеяния не отдельной личности, но роду, сообществу, основанному на кровном единстве.

На этом же принципе основывалась месть в ветхозаветные времена. Так, Симеон и Левий, сыновья Иакова, безусловно, обязаны были кровно мстить за насилие, учиненное над их сестрой Диной («Бытие»).

«…И на третий день… два сына Иакова, Симеон и Левий, братья Динины, взяв каждый свой меч, и смело напали на город, и умертвили весь мужской пол;

И самого Еммора (отца насильника) и Сихема, сына его, убили мечом; и взяли Дину из дома Сихемонова и вышли;

Сыновья Иакова пришли к убитым и разграбили город за то, что обесчестили сестру их;

И все богатство их, и всех детей их, и жен их взяли в плен, и разграбили все, что было в домах…»

Бог делает своим Закон Возмездия: «Глаз за глаз, зуб за зуб, руку за руку, ногу за ногу».

Однако Каину, убившему своего брата Авеля, Бог избирает более изощренную кару; не лишает жизни, а проклинает, сделав вечным скитальцем и изгнанником (что хуже физической смерти). И чтобы продлить мучения, Бог пророчествует:

«…И сказал ему Господь, за то всякому, кто убьет Каина, отмстится всемеро. И сделал Господь Каину знамение, чтобы никто, встретившись с ним, не убил его…» («Бытие»).

Но наступает момент, когда это генетическое наследство (кровная месть) становится враждебным самой жизни, так как в силу вступает закон больших чисел, начиная с которого мертвые уже не могут быть принципиально освобождены исполнением закона кровной мести. Ибо нет больше живых.

В священной истории перелом в отношении к кровной мести за насилие и обиду приходит с «Новым Заветом», который прекращает кровавые жертвоприношения древнеиудейского культа и отменяет предписания закона, относящегося к кровной мести, так как в новом христианском учении речь идет о крови «непорочной», крови «драгоценной» («Первое соборное послание святого апостола Петра»), пролитой во искупление людей.

Широко была распространена кровная месть у древнегерманских племен (а также у древних кельтов и славян); она занимала у них едва ли не первое место среди всех других человеческих чувств благодаря традиции и соответствующему воспитанию. Старинные хроники и рыцарские романы раннего германского средневековья изобилуют сценами насилия и жестокостей, совершаемых из мести.

Подтверждением сказанному является так называемая «Салическая правда» (правильнее – «Салический закон» – Lex Salica, римское название – «Варварские правды» или «Германские правды») – записанный свод законов, регламентирующий практически все стороны жизни: собственность, брак, сделки, кровную месть, убийство и увечье, судебную власть и судебный процесс. Время возникновения «Салической правды» – конец V века н. э., то есть этап появления раннефеодальных государств на местах расселения франков на завоеванных землях с переходом завоевателей к оседлости.

Это был период, когда кровная месть уже становилась пережитком, находясь в явном противоречии с государством. С переходом к оседлому образу жизни, с усовершенствованием оружия, с распадом старых родовых коллективов она стала особенно страшной и анахроничной. «Салическая правда» хоть и ограничивает, но вовсе не запрещает кровную месть (правильнее будет сказать, что она не поощряет ее, заменяя часто пролитие крови выкупом за причиненный вред). Если преступник настолько беден и настолько безроден, что не может собрать денег для своего выкупа, «он должен уплатить своей жизнью». Она запретна во всех без исключения случаях, когда на убийство не было умысла, а, стало быть, и вражды. Где нет вражды, там достаточно возмещения ущерба. Наряду с этим запрещается кровная месть за ранение, а затем – обычай убивать лучшего в роду. «Салическая правда» подробно определяет, какая сумма подлежит выплате за тот или иной вид ущерба. Убийство свободного франка искупалось уплатой 200 солидов (за эти деньги можно было приобрести не менее 100 быков); за убийство мальчика и свободной женщины, которая может рожать, выкуп (вергельд – «цена человека») повышался в три раза.

Затем функции самосуда постепенно переходят в руки государства, его судебной власти.

Из сказанного выше следует, что кровная месть не является специфическим феноменом мусульманского мира и не свидетельствует о его духовной ущербности, как о том любят разглагольствовать некоторые «знатоки».

И сегодня в просвещенной, кичащейся цивилизацией Европе можно наблюдать рецидивы кровной мести: на Сицилии и Корсике (христианское население), в Албании (мусульмане).

У горских народов Северного Кавказа и в соответствии с адатами – нормами обычного права доисламского периода, и по законам шариата совсем не обязательно надлежало убивать обидчика; существовала система гибких штрафов, обидчик мог быть изгнан из селения навечно или на четко определенный срок и т. д.

Полагаю, что короткий исторический экскурс достаточен, чтобы вернуться к теме нашего повествования.

Наконец подготовительные работы и все согласования были закончены, и 19 июля 1990 года оперативно-следственная группа в составе следователя, пом. прокурора Октябрьского района КАССР А. Бадаева, судебно-медицинского эксперта БСМЭ И. Гринькова, оперативного работника Целинного РОВД В. Сангаджиева и водителя В. Македонского на отремонтированной специально для командировки «шестерке» двинулась в путь по маршруту Элиста – Комсомольский – Артезиан – Грозный.

На голове Александра Большаевича красовалась круглая шапочка из тонкого серого войлока, какие обычно носят горцы. Это почему-то вселяло уверенность: наш командир был мобилизован как внутренне, так и внешне. Дорога от Яшкуля до Артезиана в те годы меньше всего напоминала немецкие автобаны; единственная основная грунтовка состояла из рытвин и глубоких колей, прорытых мощными колесами большегрузных автомашин – «КамАЗов». Поэтому даже в хорошую погоду для того, чтобы преодолеть на «легковушке» эти 200 км, требовалось от 3 до 6 часов. А в распутицу для этого мог потребоваться целый световой день (да и то безо всякой гарантии в благополучном исходе), с риском увязнуть по самое днище; тогда оставалось ждать спасения – гусеничного трактора. Впрочем, случалось, что и эти мирные родственники танков безнадежно застревали в непролазной грязи.

Поэтому вдоль основной «трассы», словно паутина, змеились десятки (а может, и больше) объездных путей, накатанных водителями прямо по целине. Крайне низкая скорость автомашин на этом участке вводила в искус неустойчивое сознание некоторых наших сограждан. В одно время под Артезианом орудовала преступная шайка, снимавшая подчистую грузы с застрявших или едва передвигавшихся грузовиков, направлявшихся из Калмыкии в Дагестан…

Без происшествий миновав этот тернистый участок дороги (не считая плотного слоя мелкодисперсной пыли, осевшей на наших лицах и одежде и противно скрипевшей на зубах), мы вышли на хорошую асфальтированную трассу и буквально через несколько минут двигались уже по территории Дагестана.

Дозаправившись в Кизляре, через какое-то время мы пересекли административную границу Чечено-Ингушетии. В первом попавшемся селении решено было пообедать. В прокуренном помещении хинкальной посетители вели себя по-свойски: сандалии или домашние шлепанцы на босу ногу, трикотажные, пузырящиеся на коленях спортивные брюки, затрапезные несвежие майки – таков был основной наряд завсегдатаев заведения. Они пили водку и пиво, играли в карты и в нарды, о чем-то разговаривали. При нашем появлении воцарилась гнетущая тишина, которая, если честно, сильно подействовала на нервы. Десятки глаз изучающе и не очень дружелюбно разглядывали наши физиономии. Кто-то отлучился на улицу, возможно, чтобы проверить номера нашей машины. Складывалось такое впечатление, что все мужское трудоспособное население собралось в этом придорожном «шалмане»; не было только детей, подростков и пожилых людей. Как бы там ни было, но наш обед прошел без происшествий, никто не подходил к нашему столику с желанием познакомиться или выяснить цель маршрута; но тем не менее чувство легкого беспокойства засело где-то в глубине подсознания…

В Грозном, в прокуратуре ЧИАССР, нас уже ожидал Саид Магомедович Пашаев, невысокого роста, в очках, скромный и немногословный. С этой минуты он буквально взял нас под свою опеку. Для нас был забронирован 4-местный номер в гостинице «Колос», что рядом с колхозным рынком, местом бойким и многолюдным. Саид все заранее продумал и сделал так, чтобы члены группы находились постоянно вместе и под его контролем. Местными «страшилками» он нас не пугал; не исключаю, что лишь А. Бадаев как руководитель был посвящен в некоторые особенности текущего момента. Пашаев только однажды довольно твердо и настоятельно попросил, чтобы мы не выходили в город поодиночке и с наступлением ночи.

Он появлялся в нашем номере ранним утром, когда мы еще находились в постелях, терпеливо ждал окончания туалета и вел завтракать. Затем он следовал за нами неотступно, словно тень. Когда Саид успевал делать свою непосредственную работу – для меня осталось загадкой. Вечером, после совместного ужина в ресторане, он поднимался к нам в номер, и они с Бадаевым обсуждали планы на завтрашний день. Посидев минут 5–10 и пожелав всем доброй ночи, Саид покидал нас. Вначале я принимал это за проявление чисто кавказского гостеприимства, но спустя время понял, что он чувствовал персональную ответственность за нашу безопасность.

Саид Магомедович Пашаев, сотрудник прокуратуры ЧИАССР

А между тем в дневном Грозном внешне ничто не предвещало грядущих событий. Почти 900-тысячный город внешне жил своей обыкновенной жизнью: партийные и государственные учреждения работали в обычном режиме; по дорогам катил поток легковых машин, среди которых часто попадались «иномарки»; на базаре шла шумная торговля фруктами, овощами и зеленью; полки магазинов, как и по всему Союзу, являли собой жалкое зрелище, зато на прилавках многочисленных кооперативных киосков громоздился традиционный набор «колониальных» товаров; винные лавки и пивные были полны народу, и туда беспрепятственно заходили советские офицеры по окончании службы; на перекрестках группировались люди в папахах и кепках (обрывки бесед не проливали свет на содержание разговоров – надо было знать чеченский); молодежь волочилась за проходившими одинокими девушками, причем только за славянками, и делалось это исключительно дерзко и напористо; по вечерам в ресторанах трудно было отыскать свободный столик, и в отличие от провинциального Карачаевска 8-летней давности в столичных ресторанах можно было увидеть чеченок или ингушек в компании друзей, а их головные платки выглядели скорее деталью кокетливого декора от кутюр, но отнюдь не исполнением предписаний шариата. Но этому угару эмансипации не суждено было длиться долго; через пару лет господин Удугов, строгий ревнитель исламских ценностей, заготовит для всех чеченских женщин паранджу.

Отношение простых чеченцев к людям не титульной нации (в частности к солдатам) было в целом доброжелательным, об этом я могу судить по моему прошлому личному опыту. В 1975 году, по окончании 5-го курса Астраханского медицинского института, мы перед сдачей государственного экзамена по военному делу проходили 2-месячные, так называемые «офицерские сборы» на базе танкового учебного полка, дислоцировавшегося близ п. Шали. Нам, курсантам, выдали со складов обмундирование старого образца, видимо, залежавшееся в каптерках с послевоенных лет. Неудобные, обручеобразные фуражки, постоянно сползающие на уши; гимнастерки, стоящие колом, с высоким воротничком-стойкой, подпоясанные жестким ремнем; широченные галифе; грубая кирза, в голенищах которой наши тощие голени напоминали палец, вставленный в стакан. Одним словом, пародия на защитника Отечества! Самым полезным предметом амуниции считалась алюминиевая фляжка для воды, обтянутая сукном, куда мы наливали водку, купленную в магазине военного городка. Продавщица, пышнотелая платиновая блондинка неопределенного возраста, очень натурально изображала возмущение, но, убедившись, что поблизости нет офицеров, удалялась в подсобку, где и происходила замена одной жидкости на другую.

В «самоволке», блуждая по улицам Шали, часто можно было услышать из-за забора:

«Солдат, подожди, – и радушный хозяин высыпал в подол гимнастерки полное ведро яблок или ягод. – Кушай на здоровье!»

У каждого из них кто-то где-нибудь служил «срочную» в армии: в России ли, в других республиках Союза. Так было…

Вечером 20 июля в нашем гостиничном номере состоялось подобие совета в Филях. Все формальности были выполнены, и на 4 утра была назначена эксгумация. За нами должны были заехать. Как обычно в подобных случаях, не обошлось без условий, на непременном соблюдении которых настаивала потерпевшая сторона. Первое, что исследовать труп надлежало не на кладбище, а в морге Бюро СМЭ ЧИАССР, меня устраивало во всех отношениях. Чем копаться в антисанитарных условиях в грязи, лучше сделать это в специально оборудованном для подобных целей помещении. Второе, что при исследовании трупа обязательно должен присутствовать эксперт-чеченец (видимо, для контроля), тоже не слишком задевало мое профессиональное самолюбие. Ну, не доверяют нам здешние жители, полагают, очевидно, что при огнестрельной травме «чужие» эксперты зарегистрируют смерть от инфаркта миокарда. Не вешаться же теперь из-за этого!

Ровно в назначенный час раздался стук, и в дверном проеме обозначилась колоритная фигура «человека из Палермо» (тип босса мафии в дурном кинематографическом варианте). Темная шляпа с круглыми твердыми полями, такого же цвета добротный костюм, на внушительном носу черные очки, холеное мясистое лицо с надменно-непроницаемой маской, аккуратно подбритые небольшие усы, перстень на безымянном пальце, скупые жесты и подчеркнутая немногословность. Крутой man, как выразились бы сейчас!

Во дворе стоял новенький черный «ГАЗ-24», поблескивающий никелированными деталями. Устроившись на мягких кожаных креслах (роскошь по тем временам), мы мягко зашуршали шинами по асфальту. За всю дорогу наш сопровождающий так и не проронил ни звука, его «сицилийский» профиль, подсвеченный красноватыми лампочками приборной доски, имел какой-то зловещий, почти люциферовский вид.

В предрассветном тумане на Алхазуровском кладбище все уже были наготове, ждали только появления оперативно-следственной группы, без которой процессуально производство эксгумации невозможно. Молодые парни в войлочных шапочках и мягких сыромятных чувяках, надетых на толстые домашние носки, очень быстро и осторожно извлекли тело из вырытой могилы и переместили его в автофургон. Бадаев едва успевал заполнять протокол.

Когда кавалькада из трех машин добралась до грозненского морга, солнце поднялось довольно высоко и начало припекать. Был субботний день, и в морге, кроме младшего и среднего персонала, находился лишь эксперт Ахметханов Руслан Адуевич, специально приглашенный родственниками убитого для осуществления «независимого контроля». Он сразу расположил меня к себе, когда деликатно произнес:

– Коллега! Я не буду вам мешать. Сам не люблю, когда у меня стоят за спиной. Делайте все, что сочтете нужным. Когда закончите, я выйду на крыльцо и скажу родственникам, что все было сделано по всем правилам. – И добавил: – Если нужна будет помощь, зовите меня без стеснения.

С этими словами он ушел в глубь секционного зала и погрузился в бумаги, грудой лежащие на столе…

Дабы не шокировать читателя описанием того, что находилось на моем секционном столе и когда-то было живым человеком, я вынужден опустить некоторые не слишком эстетические детали и подробности. Но должен заметить, что полуразложившийся труп оказался куда более «сохранным», чем я предполагал; видимо, разница в климатических условиях и составе почвы сыграла свою «положительную» роль.

На фоне гнилостно измененных кожных покровов были четко различимы небольшие отверстия правильной округлой формы диаметром от 0,2 до 0,3 см, в количестве свыше 30 штук, рассеянные на левой передней и боковой поверхностях грудной клетки, а также в области левого подреберья. Они располагались на участке неправильной овальной формы размером 30 × 16 см. Расстояние между отдельными ранами составляло от 0,5 до 4 см с максимальной кучностью чуть выше левой реберной дуги. Все раны были идентичны по форме, размерам и другим признакам (они имели дефект ткани в центре и визуально относительно ровные края с наличием кольцевидных кровоизлияний более темного цвета).

Не вызывало никакого сомнения, что диагноз – «ранение осыпью дроби» – очевиден. Тем более что не все раны оказались проникающими в плевральные и брюшную полости; в проекции грудинной кости под кожей прощупывалось плотное шаровидное образование, которое после извлечения из разреза оказалось слегка деформированной, округлой дробинкой светло-серого цвета, диаметром 0,3 см.

При внутреннем исследовании были выявлены множественные (сквозные и слепые) повреждения внутренних органов: сердца, правого легкого, левого купола диафрагмы, печени, желудка и др. В концевых отделах раневых каналов, имеющих прямолинейный характер, находилась дробь, аналогичная извлеченной из грудины. Доказательством прижизненности огнестрельного ранения служили остатки крови в виде загустевшей красноватой массы, скопившейся в правой плевральной полости.

Но не все укладывалось в версию одного выстрела. На задневнутренней поверхности левого предплечья, почти у локтевого сустава, были обнаружены три округлые ранки диаметром 0,3 см с типичными признаками входных огнестрельных повреждений. Ранения были слепыми, короткие прямолинейные раневые каналы располагались подкожно, кнутри от локтевого сустава и, не задевая его, точнее, кости сустава (сама суставная сумка оказалась частично поврежденной), и при опущенной вниз руке имели направление снизу вверх. В конце этих каналов находилась дробь такого же диаметра.

Локализация входных огнестрельных дробовых повреждений на передней поверхности тела трупа Хунарикова М.

Локализация входных огнестрельных дробовых повреждений на задневнутренней поверхности левой руки при опущенной вниз конечности. Белые кружки – огнестрельные раны. Пунктирные линии – раневые каналы. Черные кружки – дробь в мягких тканях руки

Совпадение направлений раневых огнестрельных каналов в теле Хунарикова и в мягких тканях левой руки, которое достигается при положении левой руки с согнутым локтевым суставом под углом около 90 градусов и отведенным от тела плечом под углом около 30 градусов, слегка выдвинутым вперед (поза стреляющего)

Таким образом, мы имели разное направление раневых каналов в теле (почти горизонтальное) и в левой руке, что требовало устранения и объяснения возникшего противоречия. Для достижения единого направления раневых каналов в теле и левой руке положение ее на трупе изменялось при различных углах сгибания в локтевом и плечевом суставах и при отведении ее от туловища. Совпадение направлений раневых каналов было достигнуто при следующем положении руки: левый локтевой сустав согнут под углом около 90 градусов, левое плечо отведено от туловища под углом около 30 градусов и слегка выдвинуто вперед. Это как раз поза стреляющего из ружья человека, левая рука которого удерживает ложе оружия. А как нам было известно из следственных данных, Хунариков в момент ранения или за несколько секунд до него сам стрелял из ружья. Теперь все стало на свои места…

Я сидел в ординаторской, заполняя врачебное свидетельство о смерти, когда туда вошел Руслан Ахметханов. В руке у него была 5-литровая пластиковая канистра с домашним вином. Не надо доказывать, что ничто так не сближает двух мужчин, как совместная работа, совместная трапеза и совместная выпивка. У 58-летнего Руслана было изможденное, нервическое лицо, на котором, как два агата, блистали грустные до боли глаза. Мы разговорились.

– Я очень благодарен своей профессии, – говорил Руслан, – объездил, бывая на семинарах, совещаниях и курсах повышения квалификации, весь Союз, лично знаком со всеми корифеями нашей науки; многие из них были моими учителями. Да и сам я кое-что умею. Мне осталось 2 года до пенсии, в первый же день напишу заявление об увольнении. Я так устал.

Усталость его, на мой взгляд, не была связана с физической немощью. Несмотря на худую, хрупкую фигуру, он не производил впечатления ветхого старца; руки его были жилистые и сильные. Причина могла быть только одна – тот нестерпимый моральный прессинг, который испытывали судебные медики со стороны богословов, откровенных бандитов, высокого начальства и остальных «добропорядочных» граждан, усиливающийся с каждым годом.

– Такого раньше не было, – печально продолжал Руслан.

– К уговорам, угрозам и «рекомендациям» высших чинов мы давно привыкли. Но когда уголовные дела в милиции, прокуратуре и судах стали продаваться и покупаться на корню, руки опускаются. Если экспертиза «мешает» делу, на нее просто никто не обращает внимания. Мы делаем здесь никому не нужную работу. Выйду на пенсию, займусь виноградником, буду давить вино.

И он с откровенной завистью посмотрел на меня, 38-летнего, обладавшего «роскошью» делать дело как надо, без какого-то давления со стороны.

О его дальнейшей судьбе я узнал гораздо позже от Саида Пашаева. Не желавший иметь ничего общего с новым дудаевским режимом Руслан уже в начале 1-й чеченской кампании уехал в Подмосковье, где получил должность заведующего одним из районных Бюро судебно-медицинской экспертизы. Таким образом, он не оторвался от любимой работы и не стал по ту сторону «баррикад» в грядущих событиях.

Трагична судьба тогдашнего начальника БСМЭ ЧИАССР Филимендикова, рафинированного, всегда уверенного в себе мужчины, манерами и безукоризненными костюмами напоминавшего английского денди. Изгнанный с должности, лишенный работы и квартиры, надломленный морально, находящийся на грани нервного и психического срыва, прошедший все круги унижений, он наконец нашел «отдохновение» в должности рядового эксперта в одном из областных Бюро СМЭ РФ. Мир, как говорится, не без добрых людей.

С Саидом Пашаевым я встретился случайно в п. Комсомольский незадолго до начала первой чеченской войны. Он по-прежнему работал в прокуратуре Чечни. Уже заканчивая эти очерки, я узнал от сотрудников прокуратуры Республики Калмыкия, что Саид Магомедович Пашаев в настоящий момент является заместителем прокурора Чеченской Республики, а 9 января 2004 г. был опубликован Указ Президента Российской Федерации В. В. Путина за № 6 о награждении С. М. Пашаева медалью ордена «За заслуги перед Отечеством 2-й степени». Как не порадоваться за человека, который когда-то помог тебе!..

ЗАКЛЮЧЕНИЕ ЭКСПЕРТА № 185 от 21.07.90

(ЭКСПЕРТИЗА ЭКСГУМИРОВАННОГО ТРУПА ХУНАРИКОВА М., 1968 г. р.):

(Титульный лист, разделы «Обстоятельства дела», «Наружное и внутреннее исследование» опущены за отсутствием необходимости).

СУДЕБНО-МЕДИЦИНСКИЙ ДИАГНОЗ.

Основной: Огнестрельная травма. Слепое огнестрельное дробовое ранение (осыпью дроби) грудной клетки и передней брюшной стенки, проникающее в плевральные и брюшную полости, с повреждением внутренних органов: сердца, правого легкого, левого купола диафрагмы, большого сальника, печени и желудка.

Слепое огнестрельное дробовое ранение мягких тканей левой верхней конечности.

Осложнения основного диагноза: Внутреннее кровотечение. Травматический и геморрагический шок.

Сопутствующий диагноз: Резко выраженные гнилостные изменения трупа.

ВЫВОДЫ:

На основании судебно-медицинского исследования эксгумированного трупа, лабораторных данных и в соответствии с вопросами постановления следователя прихожу к следующим выводам:

1. Смерть Хунарикова Мухида наступила от слепого огнестрельного дробового ранения грудной клетки и передней брюшной стенки, проникающего в плевральные и брюшную полости, которое сопровождалось повреждением внутренних органов (сердца, правого легкого, левого купола диафрагмы, большого сальника, печени и желудка), осложнившегося внутренним кровотечением и развитием травматического и геморрагического шока.

Этот вывод подтверждается наличием множественных (свыше 30) входных огнестрельных повреждений (округлая форма, одинаковые размеры, выраженная «минус-ткань») на левой переднебоковой поверхности груди и в левом подреберье; прямолинейным характером отдельных раневых каналов; наличием в их концевых отделах дроби диаметром 0,3 см.

2. Судя по характеру и степени выраженности гнилостных изменений трупа и с учетом погодных и климатических условий, смерть Хунарикова М. могла наступить в срок, указанный в обстоятельствах дела.

3. На трупе обнаружены следующие телесные повреждения: множественные входные огнестрельные дробовые ранения передней поверхности груди и правой подреберной области, проникающие в виде прямолинейных раневых каналов в плевральные и брюшную полости, с повреждением сердечной сорочки и сердца, правого легкого, левого купола диафрагмы, большого сальника, печени и желудка; 3 (три) слепых входных огнестрельных дробовых раны мягких тканей левой руки.

4. Телесные повреждения в области груди и живота были опасными для жизни в момент причинения, повлекли за собой смерть потерпевшего, поэтому квалифицируются как тяжкие телесные повреждения.

Повреждения мягких тканей левой руки не были опасными для жизни в момент причинения, и по признаку длительности расстройства здоровья (более 21 дня применительно к живому лицу) их следует отнести к менее тяжким телесным повреждениям.

5. Указанные телесные повреждения причинены в результате выстрела из гладкоствольного огнестрельного оружия дробовым снарядом, о чем свидетельствует множественность идентичных по размерам и другим морфологическим признакам ран на трупе, наличие в концах раневых каналов дроби диаметром 0,3 см.

6. Судя по большому рассеиванию дроби, выстрел был произведен с дальней дистанции, уточнение которой возможно после медико-криминалистической экспертизы одежды потерпевшего с последующими экспериментальными отстрелами из представленного оружия.

7. Общее направление раневых каналов в трупе потерпевшего – спереди назад и под углом слева направо. Центральная ось движения дробового снаряда по отношению к телу потерпевшего имела направление, близкое к горизонтальному (при вертикальном положении его тела). Следовательно, в момент выстрела Хунариков мог находиться в вертикальном положении, вполоборота (левым боком) к дульному срезу оружия. В момент причинения огнестрельного ранения левая рука его была согнута в локтевом суставе под углом около 90 градусов, плечо отведено в сторону от туловища под углом около 30 градусов и слегка выдвинуто вперед.

Этот вывод сделан на основании совмещения общего направления раневых каналов в теле и в мягких тканях левой руки.

8. Ответ на вопрос № 6 постановления следователя (о соответствии ран на трупе с повреждениями на одежде) будет дан после исследования одежды в физико-техническом отделении БСМЭ (в настоящее время «отделение медицинской криминалистики» – примеч. автора).

9. При судебно-химическом исследовании крови и мышцы из эксгумированного трупа Хунарикова М. обнаружено: 0,7 % этилового алкоголя в крови; 0,6 % – в мышце.

По данной концентрации этанола нельзя сделать категоричный вывод о наличии алкогольного опьянения у потерпевшего в момент смерти, поскольку на концентрацию этилового алкоголя повлияли резкие гнилостные изменения трупа.

Когда мы вернулись из Грозного домой, нам с А. Бадаевым предстояло решить еще ряд вопросов, среди которых важным являлось определение конкретной дистанции выстрела. Дело в том, что судить о дистанции по площади тела, пораженной дробью, было бы методологически неправильно, поскольку периферическая часть рассеянного дробового снаряда при значительном расстоянии могла пролететь мимо (в результате превышения площади осыпи фронтального контура тела). Кроме того, плотная многослойная одежда задерживает часть дроби, и реальная картина поражения может быть выявлена только на наружной поверхности одежды. Поэтому Александр Большаевич поручил мне производство экспертизы одежды потерпевшего, предоставив старый, поношенный и сильно засаленный стеганый ватник, который был на Хунарикове в момент убийства.

У читателя может возникнуть резонный вопрос: а что за «универсальный» эксперт рассказывает нам тут байки о том, что он делает и то, и другое, и третье. Все объясняется очень просто. Когда некоторые мои коллеги отказывались от поездок на курсы усовершенствования (причины могли быть чисто семейными или финансовыми), я, считая, что лишних знаний, как и денег, не бывает, цеплялся за каждую возможность съездить на учебу по любой интересующей меня тематике. Со временем у меня сложились прекрасные отношения с нашими шефами из Главного Бюро судебно-медицинской экспертизы МЗ РСФСР, и я практически ежегодно бывал в Москве по 1–2 недели, занимаясь по индивидуальной программе. То было время, когда «долларовая зелень» еще не затмила глаза многих врачей, и со мной занимались из «интереса к искусству» такие крупные и талантливые судебные медики России, как Сергей Сергеевич Абрамов и Исхак Ахмедович Гедыгушев. Сергей Сергеевич вообще хотел, чтобы в каждом регионе были сильные, а то и классные эксперты, поэтому жертвовал своим личным временем, не получая в качестве компенсации никакого денежного эквивалента. В Главном Бюро СМЭ на ул. Пятницкой постоянно можно было увидеть то камчадалов, то бурят, то калининградцев, приезжавших в первопрестольную набраться ума-разума. Доходило до такой «демократии», что некоторые ребята ночевали на кожаном диване в кабинете Главного судебно-медицинского эксперта Российской Федерации Владислава Олеговича Плаксина.

За первые 10 лет работы я освоил «общие» виды экспертиз (экспертизу трупов, живых лиц, экспертизу по медицинским документам), а также лабораторные методы исследования: отождествление орудий травмы по следам на биологических объектах от трупов (коже, костях и т. д.), экспертизу огнестрельной травмы, следов крови, остеологические экспертизы, то есть исследование полностью скелетированных трупов для определения пола, расы, роста, возраста и прочих вопросов. В 1989 году на факультете усовершенствования врачей в г. Барнауле (зав. кафедрой доктор медицинских наук, профессор Баграт Амаякович Саркисян) занимался определением механизма образования переломов при различных видах травматических воздействий, а в 1991 году там же прошел курс «Определение механизма образования переломов по рентгенограммам», что позволило мне анализировать многие снимки, не прибегая к помощи специалистов-рентгенологов. Спустя несколько лет мне повезло: И. А. Гедыгушев пригласил меня в группу, собиравшую черновой материал для методического письма по производству экспертиз ситуационного характера, реконструирующих события преступления. А с 1995 года я стал практически применять компьютерную программу по идентификации личности по черепу и прижизненным фотографиям.

Кроме того, постоянное общение с ближайшими по региону коллегами (доктором медицинских наук профессором Георгием Павловичем Джуваляковым, г. Астрахань; ныне покойным к. м. н. Константином Ивановичем Кильдишевым, г. Ставрополь) позволяло постоянно пополнять профессиональный багаж и держать себя в соответствующем тонусе. Не следует забывать и первых моих академических учителей из г. Киева – профессора Юрия Платоновича Шупика и к. м. н. Олега Владимировича Филипчука (ныне профессора, главного судебно-медицинского эксперта Украины). Всем этим людям я искренне благодарен за свое становление как эксперта!

Такая, на первый взгляд, «разбросанность», по моему глубочайшему убеждению, не только не вредит делу, но помогает увидеть экспертную проблему в целом, не дробя ее на мозаику фрагментов.

Мои пространные рассуждения, конечно, влияют на чистоту жанра, но, надеюсь, помогают читателю ориентироваться в специфических, не всем понятных вопросах нашей профессии…

Исследование ватника Хунарикова (заключение эксперта № 63 от 31.07.90–09.08.90), как и предполагалось, дало дополнительную информацию, существенно приблизившую следствие к конечному результату. На наружной поверхности левой полы имелось 53 входных дробовых отверстия (из них 49 сквозных), занимающих участок размером 43 × 25 см. Наибольшее скопление повреждений локализовалось чуть правее прорезного кармана ватника – центральная часть снопа дроби. На задневнутренней поверхности левого рукава (у локтевого сгиба) на участке размером 26 × 14 см располагалось 19 огнестрельных дробовых повреждений (как известно из экспертизы трупа, только три дробины повредили мягкие ткани руки). Этот факт служил дополнительным подтверждением наших выводов о положении левой руки потерпевшего в момент ранения. Зато на правой поле ватника, на его внутренней поверхности, имелось 17 входных огнестрельных отверстий (на площади 13 × 37 см), из которых 4 оказались сквозными; остальная дробь застряла под наружным слоем ткани и в толстой прокладке из ватина. Таким образом, было установлено, что в момент ранения ватник на Хунарикове был расстегнут и правая его пола отведена от тела, ведь правая рука потерпевшего, по логике вещей, находилась на спусковом крючке ружья.

С учетом экспертизы трупа и одежды было детализировано и уточнено положение тела потерпевшего к дульному срезу оружия (левым боком, под углом 45–55 градусов) и направление траектории выстрела (практически горизонтальное по отношению к вертикальной оси тела).

При использовании контактно-диффузионного исследования (с применением контактограмм и специальных реактивов) по краям входных отверстий была выявлена металлизация свинцом в виде тонких неравномерных «поясков обтирания» бледного красновато-фиолетового цвета. Остальной фон ткани ватника был свободен от свинцовых частиц.

А главное – мы теперь имели площадь повреждения осыпью дроби (примерно 82 × 76 см), которая с определенным допуском максимально приближалась к реальной окружности рассеянного дробового снаряда и позволяла экспериментальным путем определить дистанцию выстрела. С этой целью из ружья Сангинова патронами той же серии были произведены отстрелы по мишеням с различных расстояний. Мишени были не плоскостными, а объемно смоделированы на манекене в состоянии, наиболее приближенном к тому, в котором ватник находился на Хунарикове. При сравнительном исследовании (сопоставлении) ватника и мишеней максимально сходная картина по площади и характеру рассеивания наблюдалась при выстреле с дистанции 25 метров, что не противоречило следственным данным.

Хотя версия Сангинова о случайном выстреле при попытке поднять упавшее с земли ружье была явно несостоятельна (в таком случае направление раневого канала в теле потерпевшего имело бы не горизонтальное направление, что установила экспертиза трупа, а выраженный угол наклона снизу вверх), дотошный Александр Большаевич не удовлетворился этим и решил провести следственный эксперимент. В чистом поле, то бишь на реальном месте происшествия – стоянке Хунарикова, используя статиста и самого Сангинова, с помощью двух специалистов, «вооруженных» геодезическими приборами – теодолитами, Бадаев отследил траектории выстрелов при двух вариантах: по версии Сангинова и при прицельном выстреле в Хунарикова. Этим самым он еще более усилил доказательную базу обвинения. Он полностью исключил шанс отправить дело на дополнительное расследование и подтвердил древнюю латинскую поговорку – «Non numeranda, sed ponderanda argumenta» – «доказательства ценятся по качеству, а не количеству».

Я далек от мысли, что расследование убийства, о котором я рассказал в этом очерке, войдет в анналы следственной практики. Мне оно запомнилось четкой связкой следователь – судебно-медицинский эксперт, продуманностью и целесообразностью следственных действий, где каждый пункт обвинения подкреплялся не только свидетельскими показаниями или работой розыскников, но и объективными экспертными исследованиями. Даже сейчас, спустя много лет, помню, что работать с Александром Большаевичем Бадаевым было интересно и приятно.

Раскопки в хуторе Ажинов

Эксгумация, описанная в этом очерке, хотя и не связана с расследованием уголовного дела, но стоит на особом месте в моей профессиональной биографии. Участие в ней знаменательно для меня по многим причинам.

Речь идет о раскопках останков воинов 110-й Отдельной Калмыцкой кавалерийской дивизии (ОККД) в хуторе Ажинов Багаевского района Ростовской области в конце сентября – начале октября 1991 года.

Кто-то из писателей-фронтовиков в одном из интервью сказал, что Великая Отечественная война не может считаться оконченной, пока прах последнего советского солдата не найдет своего успокоения, то есть не будет погребен с соблюдением всех воинских почестей.

В нашей стране этот вопрос, к сожалению, был актуален в то время (да и сейчас не меньше), как нигде в цивилизованном мире. Я и сам по молодости считал национальным позором то обстоятельство, что истлевающие останки погибших воинов прошлой войны и по сей день лежат по лесам, болотам и степям, там, где их застала смерть.

Но постепенно мой максимализм был несколько смягчен; достаточно вспомнить первые два года войны, когда в немецкое окружение попадали не только отдельные дивизии, но и целые армии. Говорить о захоронении погибших при таких экстремальных условиях просто некорректно. Кстати, после перелома в ходе Великой Отечественной войны, когда наши войска погнали фашистов на запад, похоронные команды работали четко и со своими функциями справлялись, о чем мы находим подтверждение у военных историков.

Тем не менее проблема остается, и хотя она постепенно решается, но слишком уж медленно.

В стране существует множество самодеятельных и организованных под вывесками самых различных ведомств поисковых групп, отрядов и клубов, куда входят люди различных возрастов и профессий; самое отрадное, что в них немало молодежи. Эти поисковики-энтузиасты заслуживают самых хороших слов за то доброе дело, которое они делают практически за свои деньги и в свое личное время, используя отпуска для полевых изысканий. Они ведут настоящую патриотическую работу по увековечению памяти тех, кто погиб, защищая нашу Родину.

Но есть и определенные минусы в их деятельности, которые ни в коей мере не снижают общего пафоса этого движения. Просто, не являясь в полном смысле профессионалами, не владея научной методикой раскопок и консервации находок, они в ходе поисковых работ утрачивают много ценного материала (вещевых находок, документов, превратившихся за долгие годы в труху), не анализируют причину смерти погибших (или делают это на глазок), не имеют возможности систематизировать скелеты при их массовом обнаружении. Я сам видел кадры хроники, где были показаны ящики, набитые черепами и костями, а голос диктора за кадром, комментировавшего видеосюжет, на котором один из поисковиков держал в руках бедренную кость человека, с маниакальным упорством называл эту кость берцовой. Казалось бы, мелочь, не имеющая существенного значения, но неприятный осадок от подобного дилетантства в душе остается.

Но, повторяю, эти огрехи не умаляют ни на йоту тот позитивный заряд, заложенный в идею, которую они осуществляют на практике, а не на словах. По сути, они единственные, кто хоть что-то делает в этом направлении.

Не хочется, но придется сказать несколько слов и об их антиподах, так называемых «черных копателях» – «энтузиастах» другого рода. Эти алчно рыщут по местам былых сражений в поисках сохранившихся снарядов, оружия, предметов амуниции, орденов, медалей, немецких крестов. Найденное они приводят в состояние пригодности и продают на нелегальном рынке, где все имеет свою твердую цену. Оружие и взрывчатка от снарядов нередко уходят в руки преступных группировок. Советские ордена, медали и другая символика пользуются большой популярностью у иностранных туристов. Определение этим людям существует со времени оно – мародеры! Воистину, – «all fore the sale» (англ.) – «все на продажу»!

За всю послевоенную историю СССР к раскопкам останков павших лишь дважды привлекались специалисты-археологи, которые по полной научной методике отрабатывали места захоронений. Первый случай – раскопки в трагически известном селе Куропаты в Белоруссии, где в полном объеме были изучены обстоятельства уничтожения жителей целого населенного пункта. Второй (правда, не в таких масштабах) – раскопки калмыцких археологов в хуторе Ажинов.

Конечно, не вызывает сомнений, что такой способ поисковых работ наиболее оптимален с точки зрения полного и объективного получения информации об исследуемых объектах, но он требует значительных финансовых вложений. Государству дешевле и сподручней, если то же самое (пусть и на уровень ниже) будут делать почти даром энтузиасты-бессребреники. Но это не упрек в скаредности. Разумеется, нецелесообразно при масштабных раскопках, подобных тем, что проводятся в районе поселка Хулхута, использовать ажиновский метод; слишком велики материальные затраты. Но при локальных поисковых работах ажиновский вариант, на мой взгляд, предпочтительней.

Но сначала вкратце о самой 110-й ОККД и о причинах раскопок. Боевой путь дивизии подробно описан в книге «В годы суровых испытаний», изданной группой авторов в Калмыцком книжном издательстве в 1976 году. Желающих детально ознакомиться с историей 110-й кавдивизии я отсылаю именно к этой книге.

С первых дней войны каждые союзная и автономная республика, край и область по решению Государственного Комитета Обороны формировали на своих территориях дивизии, бригады, отдельные полки, части и подразделения специального назначения, тыловые военные базы и склады. Некоторые соединения и части полностью укомплектовывались за счет населения республик Кавказа, Средней Азии, Прибалтики.

В ноябре 1941 года по инициативе генерал-инспектора кавалерии Красной Армии генерал-полковника О. И. Городовикова ГКО издал постановление о создании в Калмыцкой АССР двух кавалерийских дивизий.

На основании приказа командующего Северо-Кавказским военным округом от 25 ноября 1941 года Калмыцкий обком ВКП (б) и Совнарком Калмыцкой АССР постановлениями от 26 ноября и 2 декабря 1941 года определили основные организационные и хозяйственно-технические мероприятия по формированию 110-й и 111-й калмыцких кавалерийских дивизий.

Одним из моментов этих мероприятий явилось укомплектование рядового состава путем мобилизации военнообязанных в возрасте от 18 до 40 лет и приема добровольцев этих возрастов.

Продовольствие, фураж, обмундирование и снаряжение обеспечивались за счет средств колхозов и совхозов, сдаваемых сверх государственных планов.

Совнаркомом КАССР была утверждена смета расходов на обмундирование и содержание кавалерийских дивизий за счет народных средств в сумме 16 190 600 рублей.

Командармом 110-й ОККД был назначен полковник В. П. Панин (комиссар С. Ф. Заярный). В марте 1942 года двухполковый состав 111-й кавдивизии был расформирован решением Ставки; часть личного состава, лошадей и вооружения пошла на пополнение 110-й кавдивизии.

Таким образом, 110-я Отдельная кавалерийская дивизия была сформирована в составе 273-го (Сарпинского), 292-го (Малодербетовского) и 311-го (Приволжского) кавалерийских полков, 110-го отдельного конно-артиллерийского дивизиона (ОКАД), 99-го артиллерийского парка, отдельного разведывательного кавалерийского эскадрона, 81-го отдельного полуэскадрона связи, 94-го медико-санитарного эскадрона, 110-го эскадрона химзащиты, 374-го дивизионного лазарета, 360-й полевой почтовой станции и других подразделений.

Численный состав дивизии достиг 4,5 тысячи сабель.

В артиллерийском дивизионе имелось три батареи: одна пушечная и две минометные (120-мм минометы).

В феврале 1942 года дивизия получила около 70 процентов штатной потребности стрелкового и личного оружия и все артиллерийско-минометное вооружение; 45-мм пушки образца 1939 года, 76-мм пушки образца 1927 года, 88-мм и 120-мм минометы.

В период с февраля по март 1942 года кавдивизия проводила полевые занятия (или учения), в ходе которых выполнялась основная цель – сплачивание подразделений в масштабе взвод, эскадрон и отработка взаимодействия между ними. В марте были осуществлены проверки соединений, входящих в состав кавдивизии.

3 мая 1942 года из округа поступил приказ о включении дивизии в ближайшее время в состав действующей армии, и 110-я кавдивизия передислоцировалась в район Зимовники – Куберле. Дивизии предстояло совершить марш протяженностью 325 километров по открытой пересеченной местности. Выдвижение к фронту, согласно приказу, началось 17 мая с прибытием в указанный район в конце мая; ежедневно дивизия продвигалась на 45–50 километров.

26 мая, завершив марш, 110-я ОККД расположилась в районе станицы Кутейниковской. Затем перед дивизией была поставлена задача – к 5 июня выйти на рубеж реки Дон между станицами Семикаракорская и Багаевская. 200-километровый марш предстояло совершить по территории, контролируемой авиацией противника, поэтому передвижение совершалось только ночью. На рассвете 5 июля дивизия вышла в назначенные районы сосредоточения: 273-й кавполк – хутор Карповка, 292-й кавполк – хутор Ажинов, 311-й кавполк – хутора Верхне-Соленый и Нижне-Соленый, 110-й отдельный конно-артиллерийский дивизион – хутор Кудинов. Штаб, политотдел и спецподразделения размещались в хуторе Верхне-Соленом. Позднее штаб и политотдел дивизии были перемещены в хутор Ажинов, ближе к переднему краю. Здесь же находился командный пункт командира дивизии, а поближе к Дону – наблюдательный и передовой пункты.

Линия обороны 110-й кавдивизии проходила в 30 километрах от основного русла Дона, на его левом берегу. Немецкие войска были сосредоточены на правобережье Дона.

Перед началом основных боев 110-я ОККД была почти полностью вооружена и экипирована. Входя в состав 51-й армии, она выполняла стратегическую задачу – не допустить продвижение вражеских войск на Кавказ и Сталинград и занимала фронт протяженностью 80 километров и глубиной 40 километров.

Из военных документов очевидно, что положение дивизии было тяжелым. Растянутый передний край обороны, большие разрывы между полками, а в полках – между эскадронами усложняли управление частями и подразделениями, затрудняли бесперебойную связь и своевременный подвоз боеприпасов. На языке военных такая оборона называется рыхлой. К тому же немцы, занимая стратегические высоты на правом берегу Дона, беспрепятственно просматривали наши позиции на глубину до 15 километров, тогда как позиция противника просматривалась всего на 400–500 метров от берега. Это обстоятельство не позволяло скрыто маневрировать силами дивизии, ведь левый берег Дона – это совершенно открытая степь.

15 июля немецкая авиация нанесла первый массированный бомбовый удар по позициям дивизии, с концентрацией на переправы, особенно в станице Багаевской, через которые отходили части войск Южного фронта. Фактически с 16 по 27 июля 1942 года 4579 бойцов-кавалеристов 110-й ОККД вели упорные и ожесточенные бои на 40-километровом участке обороны. Массовый героизм наших земляков, в том числе подвиг Эрдни Деликова, описан во многих книгах, поэтому нет нужды загромождать короткий очерк подробным описанием боев, которые день ото дня становились все кровопролитнее.

Стоит только сказать, что за 12 дней боев 110-я ОККД уничтожила 4 батальона живой силы врага (около 2000 солдат), 30 танков, 55 бронемашин, 20 орудий, 38 пулеметов, 5 самолетов.

Но и 110-я кавдивизия понесла ощутимые потери в личном составе и технике: 600 – убитыми (эти данные не могут быть признаны абсолютно достоверными, хотя и являются официальными), 700 – ранеными, 200 – пропавшими без вести, из техники осталось 12 пушек и минометов, 13 противотанковых ружей.

Наиболее тяжелые бои прошли 26 июля 1942 года в хуторе Ажинов. В ожидании сражения в Ажинов были частично подтянуты тылы дивизии, а остальные тыловые подразделения отведены за реку Маныч. В ответственный момент командир дивизии В. П. Панин, военком С. Ф. Заярный, заместитель командира В. А. Хомутников и другие находились среди бойцов, чтобы личным примером мужества повысить стойкость солдат в активной обороне.

26 июля, в 10 часов, началась танковая атака немцев на хутор, но она была отбита. 9 горящих танков остались на подступах к оборонительным рубежам. Несмотря на громадный численный перевес гитлеровцев в живой силе и технике (главным образом, в танках), оборона держалась стойко; сражались все, кто мог держать в руках оружие. Но уже к 15 часам 35 минутам колонна немецких танков в обход прорвалась в Ажинов, хотя сам бой продолжался до 17 часов.

Тяжелые гусеницы танков и колеса БТРов давили расчеты артиллерийских орудий, минометные батареи и бойцов-кавалеристов, находящихся в окопах. По данным книги «В боях за Дон», в окопах и траншеях хутора Ажинов лежит 71 боец 110-й ОККД.

Но знамена дивизии не попали в руки врага. Вместе со штабными документами их удалось вывезти из окружения. Это позволило сохранившимся полкам кавдивизии, включенным в другие части и соединения, воевать под своими знаменами на Северном Кавказе.

Память о погибших в годы Великой Отечественной войны земляках никогда не оставляла жителей республики. Уже с 1967 года (правда, нерегулярно) стали совершаться поездки и мотопоходы по местам боевой славы, в которых участвовали ветераны и молодежь. Эти поездки организовывались Советом Министров КАССР и Советом ветеранов.

Алексей Иванович Иванов

После одной из таких поездок, проходившей по местам боев 110-й ОККД в 1988 году, у журналиста и кинооператора Калмыцкого телевидения Алексея Иванова, посетившего хутор Ажинов и беседовавшего с местными жителями, появилась вполне естественная и достойная идея – увековечить память погибших воинов 110-й ОККД, похоронив их в одном месте, на котором поставить мемориал или памятную стелу. В Ажинове уже имелся памятник трем погибшим кавалеристам калмыцкой дивизии, личности которых были установлены, стоящий напротив здания сельского совета, рядом с мемориальной доской в честь хуторян-ажиновцев, сложивших головы в ту войну. Но сколько останков калмыцких бойцов лежало в ажиновской земле, и в каких местах они находились, наверняка не знал никто. Цифры, приводившиеся в различных источниках, варьировали от 71 солдата до 500.

А. Иванову удалось найти старожила, очевидца трагических событий 42-го года, Алексея Афанасьевича Колесникова, который поведал пытливому журналисту много интересного. В июле 1942 года он был 15-летним мальчишкой, но отлично запомнил многие подробности боя за Ажинов, и в особенности события 26 июля. Линия обороны советских солдат проходила рядом с домом, в котором проживала семья Колесниковых. В этом окопе располагалась пулеметная точка. Алексей Афанасьевич рассказал, что прорвавшиеся со стороны степи немецкие танки давили людей прямо в окопе и за его пределами. Когда неравный бой закончился, а улицы хутора были сплошь усеяны телами убитых, местные жители, среди которых был и сам Колесников, под присмотром немцев стали стаскивать мертвые тела и сбрасывать их на дно траншеи. Подававших признаки жизни красноармейцев фашисты добивали выстрелами в голову. Одному парню-калмыку выстрелили в затылок прямо на бруствере окопа. Немцы запретили брать у погибших документы и солдатские медальоны. Всего, по словам Алексея Афанасьевича, в окопе захоронено не менее 27 солдат-калмыков.

После войны Алексей Колесников поставил на этом месте самодельную красную звезду и обнес ее оградкой. Всю остальную жизнь Колесников стерег и оберегал святое для него погребение в надежде, что когда-нибудь придут люди – земляки погибших, чтобы по-человечески похоронить тех, прах которых лежал в этой, обильно политой кровью, земле.

Кроме того, он рассказал Алексею Иванову, что участвовал в захоронении еще одной группы погибших солдат 110-й кавдивизии (примерно 37–40 трупов), но указать точное место не смог: человеческая память – инструмент несовершенный.

Нашлось еще несколько свидетелей, рассказавших о расстрелах калмыцких солдат (по 2–3 человека), но конкретизировать места захоронений не могли: слишком много времени прошло с тех пор.

Вернувшись в Элисту, Алексей Иванов, человек настойчивый и целеустремленный, начал осуществлять свою идею. Больше года ушло на переписку с различными инстанциями: Архивом Вооруженных Сил СССР (г. Подольск, Московская область), Институтом судебной криминалистики (г. Ростов-на-Дону), Багаевским районным военкоматом. Энтузиасту-одиночке пришлось столкнуться лоб в лоб с железобетонным советским бюрократизмом. Ему вежливо отвечали, но это были либо формальные ответы, либо откровенные отписки.

Архив Вооруженных Сил любезно докладывал, что не располагает точными данными о количественном составе потерь, тем паче списочным составом погибших солдат 110-й ОККД, воевавших на участке фронта между станицами Багаевская и Семикаракорская.

Институт судебной криминалистики сообщал любопытствующему гражданину, что эксгумации трупов производятся только при возбуждении уголовных дел правоохранительными органами. Здесь был элемент лукавства: речь не шла о возбуждении уголовного дела; это вопрос общегражданского значения, и принять решение о вскрытии беспорядочных и безымянных погребений солдат, погибших в годы Великой Отечественной войны, для перезахоронения и установки памятника мог орган исполнительной власти Ростовской области.

Багаевский районный военный комиссар в ответе от 3 января 1989 года информировал, что считает «…перезахоронение воинов из братской могилы в хуторе Ажинов или эксгумацию могилы с целью поиска каких-либо сведений нецелесообразным…»

Но упорный Иванов бил в одну точку, справедливо полагая, что капля воды камень точит. В апреле 1990 года официальные власти Багаевского района Ростовской области, наконец, дали согласие на проведение раскопок безымянных братских могил в хуторе Ажинов для перезахоронения и установки мемориала.

Получив «добро», А. Иванов вышел на Республиканский Совет ветеранов войны, труда, Вооруженных сил и органов внутренних дел КАССР, председателем которого был Илья Евгеньевич Намсинов (личность в республике авторитетная), в прошлом работавший на высоких постах в советских и партийных органах. И. Е. Намсинов согласовал с Советом Министров Калмыкии детали будущего проекта. Результатом явилось решение Совмина об утверждении состава инициативной группы по созданию памятника воинам 110-й ОККД, погибшим на донской земле.

Руководителем группы был назначен Алексей Акимович Сальков, представитель Совета ветеранов республики (общее руководство проектом, координация действий с Совмином и Советом ветеранов). В составе группы были: Максим Габунович Джунгуров, член Совета ветеранов (официальные переговоры с представителями Ростовской области, сбор средств на памятник, решение оперативных вопросов), архитектор Геннадий Аслинович Джальчинов (изготовление эскиза и макета памятника), археолог Евгений Васильевич Цуцкин (составление сметы расходов на раскопки, подготовка поисковой археологической экспедиции), председатель Калмыцкого отделения Всесоюзного общества охраны памятников Лидия Батаевна Зулаева.

Идея А. Иванова постепенно теряла смутные очертания и приобретала все более определенные и четкие контуры. Совмин Калмыкии выделил денежные средства в сумме 30 тысяч рублей на изыскательные работы и строительство мемориала – деньги по тем временам немалые, но все же явно недостаточные для финансирования всего комплекса мероприятий. Кроме того, в банке был открыт специальный счет, на который поступали пожертвования от частных лиц, предприятий и общественных организаций.

А. А. Сальков и М. Г. Джунгуров побывали в хуторе Ажинов, где встречались как с представителями властей, так и с местными жителями. Было выбрано место для будущего мемориала.

В 1990 и в 1991 годах Иванов провел на Калмыцком телевидении две передачи. Первая была посвящена этапу сбора документов о местах гибели воинов 110-й ОКВД, в ней приводились свидетельские показания хуторян-ажиновцев. Во второй – с телезрителями встречались участники инициативной группы, рассказавшие о проделанной работе и ближайших планах на будущее.

Затем была выбрана строительная организация, с которой заключили договор на возведение памятника. Строители тут же приступили к работам.

В это время Е. Цуцкин, заведующий сектором археологии института общественных наук КАССР, определил состав археологической экспедиции, которой предстояло выехать на раскопки в хутор Ажинов. В состав вошли:

1. Цуцкин Е. В. – начальник экспедиции;

2. Соспинов А. Н. – заместитель начальника экспедиции, на него были возложены все административно-хозяйственные вопросы;

3. Дорджиева Г. Б. – сотрудник института, специалист по консервации вещественного материала;

4. Бедляев Ц. Б.;

5. Серебряков С. Ф.;

6. Арапов С. В.;

7. Саральдинов С. В., сотрудники института, археологи.

В состав экспедиции обязательно должен был быть включен судебно-медицинский эксперт, знакомый с основами антропологии, для решения сугубо специфических вопросов. Сначала планировалось пригласить московского именитого эксперта, но столичный спец запросил такую зубодробительную сумму в качестве гонорара, что от его услуг пришлось сразу же отказаться, иначе бюджет проекта был бы безнадежно подорван. Сейчас я думаю, что он назвал вполне нормальную цену, соответствующую реальной стоимости экспертизы. Но когда у нас платили по труду, да и собранных денег было явно маловато.

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию книги.