книжный портал
  к н и ж н ы й   п о р т а л
ЖАНРЫ
КНИГИ ПО ГОДАМ
КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЯМ
правообладателям

Вольфганг Фауст

Следы «Тигра». Фронтовые записки немецкого танкиста. 1944

Wolfgang Faust

Panzerdammerung

1944


© Перевод, ЗАО

«Центрполиграф», 2016

Предисловие

Только те военнослужащие и гражданские лица, которым довелось участвовать в войне Германии на Восточном фронте, могут во всей полноте постичь ее громадный размах и жестокость. С большой степенью достоверности я могу сказать, что из 20 миллионов германских солдат, служивших в вермахте с 1939 по 1945 год, 17 миллионов сражались исключительно на русском фронте.[1] Да, число выживших и вернувшихся с этого фронта было гораздо меньше, и то, что довелось нам пережить, не очень-то охотно обсуждается в обществе.

Именно исходя из этого я и написал настоящую книгу, в которой, по моему мнению, адекватно передан характер этой войны, со всем ее кровопролитием, хаосом, размахом уничтожения и необыкновенной храбростью, проявленной сражающимися с каждой стороны солдатами и офицерами. Я описал только то, чему сам был свидетелем в качестве члена экипажа танка «Тигр».

Возможно, эту книгу кто-то сочтет излишне дискуссионной или даже чрезмерно жестокой, но все подобные оценки представляются мало соответствующими действительности, будучи применены к книге о сражениях на Востоке. Я должен заметить, что так главным образом могут думать те, кому не довелось побывать на фронте и участвовать в сражениях. Но от своих боевых товарищей, сражавшихся в танках, шедших в атаки сквозь пыль, снег и грязь, я получил многочисленные подтверждения тому, что книга эта вполне правдиво описывает жизнь, которую мы там вели, и те сражения, в которых нам приходилось участвовать.

Вольфганг Фауст

Кёльн, Северный Рейн – Вестфалия

* * *

Западная Россия, октябрь 1943 года[2]


В промежутках между дождями и снегом Россия познакомила нас еще и со своим льдом. И в этом льду нам приходилось пытаться привести в движение насквозь промерзшую громаду стали, в которую превращался наш «Тигр». Шестьдесят тонн самого великолепного металла, выплавленного в Третьем рейхе, были поставлены на самые широкие гусеницы, которые когда-либо создавали конструкторы танков, – и все равно этот проклятый зверь скользил и крутился на обледенелой дороге, а я внутри его чувствовал себя при этом мальчишкой, пытающимся усидеть на могучем драконе.

Поэтому на рубеже атаки царила изрядная неразбериха, когда в то утро 20 «Тигров I» нашей роты выбрались из своих замаскированных лежбищ и в призрачном свете едва начинающегося дня стали выстраиваться в ударную группу, выбрасывая из выхлопных труб черный дым, перемешанный с алым пламенем, и стряхивая с опорных катков метрового диаметра наросшие за ночь длинные сосульки. Однако, услышав раздавшийся в шлемофонах приказ: «Танки – вперед!», мы, взревев моторами, двинулись на противника строем клина, во главе которого несся командирский танк, а все остальные расположились за ним расходящимися крыльями в форме буквы «V», направив свои 88-миллиметровые башенные орудия прямо в сердце расположения красных – и это благодаря изрядным усилиям их скромных механиков-водителей.

Мы наступали на восток, пересекая открытое трехкилометровое пространство поля, намереваясь нанести удар во фланг русским войскам и держа направление на линию русских окопов и блиндажей, оборудованных на склонах высотки, которую нам предстояло занять. Перед нами лежало 3 километра промерзшего до звона степного пространства, усеянного воронками от снарядов, сгоревшими в предыдущих атаках и контратаках германскими и русскими танками и теми маленькими, но опаснейшими ловушками, которые красные с такой любовью наверняка подготовили для германских солдат.

Если наш «Тигр», не заметив в дыму и тумане воронку от бомбы, соскользнет в нее и, проломив слой льда, погрузится в заполнившую ее глубокую воду, то танк превратится в подводную лодку, что ему в общем-то не свойственно, а его экипажу придется изображать моряков-подводников. Если же он столкнется с одним из подбитых русских Т-34, все еще дымящих на поле после вчерашнего боя, то тогда может сдетонировать весь боекомплект нашего танка или порваться одна из его гусениц, после чего мы станем прекрасной неподвижной целью для вражеских бронебойщиков. А если мы угодим в одну из излюбленных нашими противниками противотанковых ловушек – попадем в противотанковый ров, замаскированный соломой, или же нарвемся на скрытый фугас, который сработает, когда танк натянет почти незаметный трос, – тогда сможем сделать последний вдох воздуха России, да и то в случае почти немыслимой удачи. Менее удачливые из нас выживут и отправятся в вагоне вместе с другими военнопленными в глубь Сибири.

Вглядываясь в расстилающуюся передо мной степь сквозь смотровую щель в броне и выполняя команды, которые отдавал мне сидящий в башне командир танка, я изо всех сил старался избежать этих роковых для нашего танка опасностей, чувствуя при этом, как, несмотря на всю мощь нашей танковой брони, у меня начинают потеть руки и пересыхает горло, как и всегда перед лицом громадной военной машины красных.

На востоке, подобное раскаленному железному кругу, над дальним горизонтом начало подниматься зимнее солнце, которое, однако, ничуть не согревало раскинувшуюся перед нами степь, по-прежнему погруженную в дымку и ледяной туман. По небу над нашими головами прошли вперед, оставляя на собой выхлопной след, три наших истребителя «Фокке-Вульф», за ними медленно проследовали шесть тяжелогруженых пикирующих «Штук»,[3] направляющихся, чтобы обрушить свой бомбовый груз на те русские блиндажи и траншеи, которым предстояло затем быть перемолотыми гусеницами «Тигров».

Внутри нашего танка постепенно повышалась влажность по мере того, как грохочущая трансмиссия все больше и больше раскалялась и нагревала заключенный в ее объеме воздух. На стеклах приборов передо мной стали выступать капли конденсата, горячее масло из трансмиссии порой брызгало мне на лицо, от вони угарного газа болью наливалась голова, так что я почти завидовал сидевшему в башне командиру танка, у которого была возможность высовываться из люка и подставлять лицо под утренний ветерок – а также рисковать возможностью заполучить в голову осколок снаряда или пулю русского снайпера.

– Ну и вонища! – прогудел мне в ухо ворчливый голос. – Если мне удастся разжиться флаконом такого одеколона, то во время следующего отпуска в Гамбурге мне не придется отбиваться от множества блондинок, как раньше.

Наш радист и стрелок курсового пулемета Курт был самым уродливым парнем во всем нашем батальоне тяжелых танков – и моим лучшим другом. Я не мог взглянуть на него, поскольку между нами выступал кожух трансмиссии, но знал, что он сейчас наблюдает за обстановкой впереди сквозь прицел своего MГ-34 и держит связь с другими танками, сообщения от которых ловит своими большими уродливыми ушами, виднеющимися даже из-под надетых наушников.

У шедших перед нами ближе к острию клина «Тигров» из-под гусениц вылетали в краснеющее рассветное небо волны перемешанной со льдом грязи, однако водители танков строго соблюдали предписанную скорость 20 километров в час, которая позволяла нам выдерживать строй атаки и преодолевать безлюдное поле.

На пространстве, по которому мы наступали, не было заметно никаких естественных или искусственных препятствий, кроме еще одного корпуса сгоревшего Т-34, остановленного между нами и рубежом, за которым начинались ряды русских блиндажей. Над ними в небе кружились хищные силуэты черных «Штук», пикировавших едва ли не вертикально к земле с рассветного неба и, как я видел, сбрасывавших на русские укрепления бомбы, от взрывов которых к небу поднимались большие фонтаны земли, перемешанной со снегом и льдом.

Вытерев рукавом комбинезона вспотевший лоб, я бросил быстрый взгляд наверх, на полик башни. Взгляду моему предстали три пары стоявших на полике ног: обутые в шнурованные ботинки ноги нашего наводчика башенного орудия и заряжающего 88-миллиметровой танковой пушки – и начищенные высокие сапоги Хелмана, командира танка. Блеск этих сапог уже успел войти в легенду, равно как и спокойствие Хелмана в бою, его любовь к коньяку и ненависть к красным. Снова припав к смотровой щели, я успел включить дифференциал и обогнуть останки сгоревшего Т-34. Корпус русского танка был черен от копоти, во все стороны торчали рваные листы металла, порванные гусеницы свешивались с опорных катков, и ствол башенного орудия смотрел в землю.

Всматриваясь в этот танк, я не мог поверить своим глазам. На расстоянии метров в двести от нас он отчетливо выделялся на фоне все более светлевшего неба, так что сквозь туман, застилающий мою смотровую щель, я смог различить какое-то движение этой чертовой штуки.

– Какого черта? – пробурчал рядом со мной Курт. – Этот русский двигается.

Я все никак не мог поверить своим глазам. Этот разбитый сгоревший танк, гусеницы которого, свернувшись кольцами, валялись сейчас на земле, начал поднимать свою 76-мм пушку и разворачивать башню по направлению к нам. Что же там, дьявол его побери, творится?

– Огонь по русскому! – раздался приказ Хелмана в наушниках танкового переговорного устройства, эта команда предназначалась наводчику башенного орудия, прильнувшему сейчас к прицелу своего орудия. – Огонь по нему!

Я услышал, как взвыл электромотор, разворачивающий башню нашего танка, когда наш наводчик взял на прицел русский Т-34, ствол которого теперь был направлен во фланг всех десяти наступающих «Тигров», одной ветви атакующего клина, бортовая броня которых была относительно более тонкой. Все остальные наши машины также стали разворачивать свои орудия к подбитому Т-34 – их экипажи тоже увидели, что его сгоревший корпус неожиданно ожил.

Подбитому Т-34 удалось сделать один-единственный выстрел, прежде чем наш залп разорвал его на части.

Из дула его орудия вырвался сноп пламени – и в тот же самый момент в него впилось десять бронебойных снарядов, выпущенных одновременно из башенных орудий «Тигров» по внезапно ожившему противнику.

Мощное орудие в нашей башне тоже рявкнуло, при отдаче выбросив на полик башни звякнувшую гильзу.

В один и тот же миг произошло два события.

Во-первых, Т-34 разлетелся на части, когда в него вонзилось десять бронебойных снарядов, выпущенных практически в упор. Два из них, как консервным ножом, вскрыли башню, и на долю секунды я увидел сидевшего в ней человека – башенного стрелка, – скорчившегося, когда защищавшая его до этого башня была разбита. В следующую секунду исчез и он, а башня, в которой он сидел, взлетела в воздух, словно сорванная крышка консервной банки. Это сдетонировал остававшийся в танке боезапас, и из открытого сверху корпуса высоко вверх вырвался столб пламени и дыма, поднявшийся над нашей колонной.

Вроде бы это было свидетельством нашего успеха – но в тот же самый момент я увидел, что шедший во главе нашего клина передовой танк внезапно дернулся, теряя несколько траков с правой гусеницы. Внезапно вся его правая гусеница сползла по опорным каткам назад, обнажая ленивец с механизмом натяжения, и, отброшенная инерцией, ударила по корпусу идущего следом танка. Подбитый «Тигр» накренился, погружаясь левыми опорными катками в землю, и замер на месте.

– Этот гад подбил шефа, – прозвучал в наушниках спокойный голос Хелмана. – Шеф теперь надолго здесь застрял, бедняга.

– Мне остановиться, герр полковник? – спросил я через ТПУ.[4]

– Ни в коем случае, – ответил Хелман. – У нас приказ – сохранять строй.

«Шефом» мы за глаза звали нашего командира – генерал-майора, который командовал нашим полком с самого начала операции «Барбаросса». Хелман, будучи его заместителем, теперь автоматически становился во главе всего полка.

Курт улыбнулся и подмигнул мне поверх разделявшего нас кожуха трансмиссии. Вести в бой батальон тяжелых танков всегда было заветной мечтой Хелмана – и вот теперь она осуществлялась.

Подбитый танк шефа по-прежнему стоял все на том же месте, где в него и попал русский снаряд, тогда как остальные «Тигры» огибали его, не замедляя хода и не ломая строя. Когда и наша машина миновала замерший на месте «Тигр», я, бросив краткий взгляд, отметил, что гусеница командирского танка была перебита и сорвана с опорных катков тем единственным снарядом, который успел выпустить русский Т-34 перед тем, как был уничтожен нашим залпом. Экипаж подбитого «Тигра» тем временем выбирался из машины через люки, чтобы оценить повреждения и принять решение, – но мы все понимали, что починить гусеницу не удастся, и машина не сдвинется с места, покуда ремонтно-эвакуационный танк не доставит новую гусеницу и не произведет полевой ремонт.

– Возможно, это плохое предзнаменование для всех нас, – пробормотал Курт по ТПУ. – И как этому сгоревшему русскому удалось сделать выстрел?

– Такова уж Красная армия, – раздался в наушниках ТПУ спокойно-размеренный голос сидевшего в башне Хелмана. – Нашли какого-нибудь провинившегося наводчика, припугнули его тем, что вся его семья отправится в Сибирь, если он не погибнет геройски, да и посадили его в подбитый танк с действующим орудием. А потом отбуксировали его ночью сюда и бросили, с наводчиком внутри, дав тому несколько снарядов.[5]

– Ах, так вот как они с ним обошлись? – снова раздался в наушниках голос Курта. – На его месте я бы просто-напросто выбрался из этой развалины и предпочел бы германское гостеприимство.

– Да они, скорее всего, просто заклинили снаружи его люк, – ответил на это Хелман. – А напоследок напомнили ему о его симпатичной жене, которой вряд ли бы понравилась местность за полярным кругом. И кончайте трепаться, лучше глядите по сторонам, чтобы не нарваться еще на какую-нибудь уловку русских. Мы уже близко к цели.

– Но наш шеф, герр… – начал было я.

– С ним будет все в порядке, Фауст. Веди танк и не думай больше ни о чем.

У меня не было времени на то, чтобы раздумывать, сколь велики шансы нашего «шефа» и его экипажа выжить в заснеженной степи. Все мы знали, что в этой степи могут быть хорошо замаскированные лежки русских снайперов, которым могло прийти в голову выбраться оттуда и подобраться к неподвижному танку. Но сейчас нам предстояло выполнить нашу собственную задачу.

Впереди, высоко над нами, пикирующие «Штуки» оставляли за собой в холодном воздухе следы работающих пропеллеров, напоминавшие мотки стальной проволоки, сверкающей в лучах рассвета. Они тянулись почти до самой земли, обрываясь над огнем взрывов и столбами земли, выброшенными вверх разрывами их бомб. Посланные ими бомбы обваливали траншеи и стирали в пыль блиндажи русских, которые нам предстояло атаковать с земли, смять гусеницами и двигаться дальше.

Нас уже отделяло около 1500 метров от передовых траншей и блиндажей русских, так что мы могли различить дым, поднимающийся из воронок от сброшенных «Штуками» бомб. Меня стало охватывать волнение, как довольно часто случалось во время боя, когда каждая минута, казалось, растягивалась до бесконечности, а каждая секунда грозила взрывом мины под гусеницами или ударом снаряда крупного калибра, выпущенного из противотанкового орудия, готового пробить броневой лист корпуса рядом с моей головой. Все внутреннее пространство нашего «Тигра» в бою было наполнено кисловато-горьким смрадом сгоревшего пороха после выстрела снарядом из 88-миллиметрового башенного орудия. Больше всего на свете я желал, чтобы ожидание боя наконец закончилось, и мы бы открыли огонь или начали маневрировать, уклоняясь от вражеских орудий, – все, что угодно, только бы наконец прекратилось это медленное продвижение вперед под внимательными – мы в этом не сомневались – взорами русских.

Но вот напряженное ожидание закончилось, когда рассеялся дым от взрывов бомб над траншеями, – и перед нами предстала несущаяся прямо на нас волна русских Т-34.

Я рассмеялся, почувствовав странное облегчение, и рядом со мной то же самое сделал большой уродливый Курт, припавший, сгорбившись, к прикладу своего МГ-34, поводя его стволом, пропущенным сквозь шаровую установку в броне, вправо и влево перед танком. В своем шлемофоне я услышал, как обменялись несколькими фразами Хелман и наш наводчик башенного орудия, а затем до меня донесся доклад о готовности орудия к открытию огня – это заряжающий дослал в казенник орудия бронебойный снаряд. Затем команды стали следовать одна за другой, все более яростным и напряженным тоном, поскольку русские танки стали сближаться с нами, несясь по изуродованной воронками степи своей родины.

Даже сквозь комья грязи, частично залепившие мой прибор наблюдения, я разобрал, что наступали на нас модернизированные танки Т-34, с увеличенной башней и длинным 85-миллиметровым орудием в ней,[6] которым они намеревались разобраться с нами, отчаянными парнями в наших «Тиграх». Бронирование корпусов их машин уступало нашей броне, и каждое попадание наших высокоскоростных 88-миллиметровых бронебойных снарядов представляло серьезную опасность для их танков. Единственной их надеждой было сойтись с нами в бою на ближней дистанции, когда их орудия становились опасными уже и для нас, – именно в этом и заключалась их тактика, подставлять нам свою мощную лобовую броню корпуса[7] и разворачивать фронтом к нам свои бульбообразные башни…

– Как собаки, – пробурчал Хелман, снова используя свое излюбленное сравнение. – Совсем как стая собак.

Последние его слова заглушил гром выстрела 88-миллиметрового орудия – и вся боевая машина даже несколько подалась назад от силы отката, которую до конца не смогли погасить противооткатные устройства орудия. Дым от сгоревшего пороха, вырвавшийся из дула орудия, на несколько секунд лишил меня обзора, а когда он рассеялся, я увидел, что наши «Тигры» перестроили свой строй и наступают теперь не клином, а широкой дугой, которая протянулась примерно на километр вправо и влево по равнине. Ведя свой «Тигр», я занял место в этом новом строю, оказавшись примерно в центре дуги, и направил наш танк на линию русских блиндажей, которую нам предстояло прорвать. Затем я увидел, как один из вражеских Т-34, будучи примерно в километре от нас, взорвался после первого же знакомства с орудиями наших «Тигров» – его башня от взрыва взлетела высоко в воздух, вращаясь и расшвыривая по сторонам горящие останки сидевших в ней танкистов. Оставшийся на поле корпус танка вспыхнул и загорелся жарким чадящим пламенем солярки.

Я сосредоточился на небольшой группе из трех вражеских танков, которые наступали в нашем направлении; разбрасывая грязь из-под гусениц, они двигались прямо в центр нашего строя.

– Сбавь ход, – сказал мне Хелман. – На такой неровной поверхности трудно наводить орудие.

Я сбросил скорость до 10 километров в час, так чтобы усыпанная кочками степь меньше влияла на точность наводки и стрельбы. Доли секунды, проходившие между нажатием нашего наводчика башенного орудия на электроспуск орудия и тем моментом, когда снаряды покидали ствол, стали постоянными, но и мы превратились в более медленную и, следовательно, более уязвимую цель. Нам оставалось только надеяться на 10-сантиметровую лобовую броню корпуса нашей машины и 12-сантиметровую броню башни.[8] Шедшие рядом с нами «Тигры» повторили наши действия и тоже сбавили ход, а потом вместе с нами открыли беглый огонь по передовым наступающим советским танкам. Эта группа из трех Т-34 приняла на себя всю силу удара наших орудий, к ней устремились яркие следы трассеров выпущенных нами бронебойно-трассирующих снарядов.

Я увидел, как одна из русских машин получила попадание в лобовой бронелист, от удара снаряда танк содрогнулся и подался назад, а из его брони во все стороны разлетелись брызги стальных осколков. Другой снаряд ударил танк в маску орудия, отчего башню танка развернуло в сторону, но броня устояла, и 88-миллиметровый снаряд отрикошетировал от нее и с пронзительным визгом, крутясь, унесся куда-то в степь. Третий снаряд попал в пространство между башней и корпусом – отчего сорвалась вся маска орудия вместе с танковой пушкой и, обдав башню фонтаном искр, оставила в ней зияющую дыру.

Оказавшись беззащитным, танк было попытался развернуться и выйти из боя – но, когда запаниковавший механик-водитель машины стал разворачиваться, он подставил нашим орудиям борт машины с более тонкой броней[9] и тут же заплатил роковую цену за свою ошибку: другой бронебойный снаряд, оставляя за собой яркую линию горящего трассера, пробил борт в районе сидений экипажа. Я увидел, как покореженная башня выбросила фонтаны пламени сквозь отверстие на месте вырванной орудийной маски и башенного люка, а сама машина от удара развернулась на месте вокруг вертикальной оси, потеряв управление и охваченная огнем.

Я не стал забивать себе голову мыслями о судьбе погибавших сейчас в огне членах танкового экипажа; мое примитивное мышление, наученное на задворках мюнхенских улиц всегда чувствовать опасность, теперь было приковано к двум другим Т-34, которые сейчас остановились в луже грязи метрах в пятистах от нас. Из дул их башенных орудий вырвались форсы пламени, и я успел рассмотреть зеленые линии трассеров их снарядов, несущихся к нам. Где-то на уровне моей головы раздался мощный удар о лобовой бронелист, и электрическая лампочка надо мной лопнула, обдав меня градом осколков. Трансмиссия на секунду взревела, потеряв сцепление, но мне все же удалось овладеть своим боевым зверем и не дать ему развернуться бортом к неприятелю. Вражеский снаряд попал в лобовой бронелист где-то между Куртом и мной, но не смог пробить броню,[10] так что наш громадный «Тигр» продолжал медленно сближаться с неприятелем, а в башне над моей головой не переставало грохотать наше 88-миллиметровое орудие.

Сквозь дым от разорвавшегося снаряда, пары горячего масла и выхлопы двигателя я увидел, что танк, только что выпустивший попавший в нас снаряд, получил попадание в правую гусеницу, которая плетью взлетела в воздух, поскольку ее еще продолжало тянуть ведущее колесо. Поврежденный танк попытался было сдать назад – но только еще глубже увяз в грязи и был развернут продолжавшей вращаться гусеницей. Но его орудие продолжало вести огонь, и идущий рядом с нами «Тигр» получил попадание в лоб башни, которую снаряд не пробил, лишь обдав танк дождем искр расплавленного металла. Спустя несколько мгновений один из наших снарядов попал в корму уже подбитому Т-34, разворотив ему весь кормовой броневой лист.

Когда мы сблизились с этим танком, он уже загорелся, а его экипаж стал выбираться через люки, спасаясь от пламени. Рядом со мной Курт заработал своим пулеметом, установленным в шаровом шарнире, сметая русских танкистов, лишившихся защиты своей брони и пытающихся покинуть машину. Их тела безжизненно обвисли на башне и корпусе танка. Выпустив длинную очередь, он прекратил огонь, тяжело дыша и ругаясь вполголоса.

Я так никогда и не понял, нравится ли ему уничтожать врагов или он ненавидит делать это.

Третий из тех Т-34, против которых мы сражались на нашем участке, теперь стал отступать, яростно ведя при этом огонь из своего орудия и разбрасывая из-под широких гусениц пласты черной грязи, льда и камней. Бросив взгляд сквозь смотровую щель вправо и влево на строй наших танков, я смог увидеть, что русские Т-34 в основном отступают перед нами, хотя один из наших «Тигров» горит, выбрасывая в воздух смешанное с черным дымом алое пламя из своего раскалившегося докрасна моторного отсека. И еще я заметил силуэты пяти русских танков, горящих или дымящих, у одного из которых была сорвана взрывом башня, валявшаяся неподалеку, а другой лежал на боку, гусеницы же его все еще медленно вращались в воздухе.

Я начал думать, что успех оказался на нашей стороне.

Впереди, за отступающими русскими танками, к которым продолжали тянуться красные линии трассеров наших бронебойных снарядов, виднелась линия русских траншей и блиндажей, расположенная у основания высотки, которую они должны были оборонять. Во многих местах над разбитыми взрывами бомб блиндажами поднимались столбы дыма.

Отступавший передо мной русский танк внезапно остановился и дерзко развернул башню по направлению к нам, дуло его орудия в скорой последовательности выпустило по нашему строю три снаряда. Один из них с оглушающим грохотом ударил в нашу башню, вызвав этим яростные проклятия нашего заряжающего и угрюмую ухмылку Хелмана. В ответ наш хладнокровный командир послал 88-миллиметровый снаряд прямо в лобовой лист брони остановившегося танка; снаряд осыпал осколками и искрами, высеченными из брони, смотровую щель водителя вражеского танка – но последний все же не сдвинулся с места.

– Ну что ж, поглядим, почему это он так, – пробормотал Хелман, и я услышал, как его начищенные сапоги стукнули по полику башни, когда он привстал, припадая к призматическим приборам наблюдения и обводя взглядом окрестности. – Ага, ясно. За этим танком проходит противотанковый ров. Довольно глубокий. И тянется вдоль всего нашего строя. Проклятье!

Я застопорил наш «Тигр», да и все остальные наши танки замедляли ход или останавливались по мере того, как их командиры осознавали грозящую им опасность.

Со своего места механика-водителя я не мог видеть этого рва – видел только все тот же Т-34, ведущий огонь по нас, – но если он был таким же, как и все остальные вырытые русскими противотанковые рвы, то имел он четыре метра в глубину и столько же в ширину, вполне достаточно, чтобы стать ловушкой даже для великолепного «Тигра» и его отважного германского экипажа, заставив его уткнуться носом в глубины русской земли. Порой на дне таких рвов были заложены мины или авиационные бомбы, которые должны были взорваться, когда танк ударится о них. Другие подобные рвы заполнялись бочками с керосином или моторным топливом, взрыватели которых срабатывали при соприкосновении с грузом и уничтожали огнем попавшую в ловушку машину.

Мне приходилось видеть некоторые из этих рвов, выкопанные германскими военнопленными, трупы которых были брошены незахороненными прямо там, где они умирали от непосильных трудов. Разумеется, и наши собственные противотанковые рвы были полны телами русских пленных, умерших подобным же образом.[11]

Раздраженный этим препятствием, Хелман выругался длинно и замысловато, я слышал, как скрипят подошвы его сапог за моей головой, когда он изучал ситуацию в приборы наблюдения. Внезапно из уст его вырвался новый взрыв ругательств и крик:

– Башенный стрелок! Где твои глаза, парень? Красные прямо перед нами!

Надо отдать справедливость Курту – я тоже не был в состоянии их увидеть. Наши приборы наблюдения, будучи установлены низко и смещены вправо, оказались покрытыми грязью и снегом, а прицел курсового МГ-34 имел слишком ограниченное поле зрения. Поведя стволом, Курт что-то яростно буркнул, припал, сгорбившись, к прикладу и принялся поливать длинными очередями пространство перед танком, быстро перенося прицел с одной цели на другую.

Сквозь свою смотровую щель я внезапно увидел русского солдата в меховой шапке и стеганом ватнике, выскочившего из окопа в земле, находящегося всего лишь метрах в двадцати от нас, который отбросил в сторону прикрывавший его толстый слой соломы и бросился вперед – и тут же за ним последовал другой такой же солдат, проделавший то же самое. За пару секунд все пространство перед нами оказалось усеяно этими коричневыми чучелами,[12] которые метались то вправо, то влево, уклоняясь от трассеров нашего МГ-34, и старались подобраться как можно ближе к нашим танкам.

Эти дьяволы страшили меня куда больше, чем даже Т-34.

Эти красноармейцы принадлежали к частям противотанковой пехоты[13] Красной армии, они были вооружены шестовыми минами, носимыми зарядами взрывчатки и даже «коктейлями Молотова» (бутылками с зажигательной смесью), которые они пытались забросить на жалюзи, закрывающие моторные отсеки наших танков. Стоило только одному из них подобраться вплотную к танку, бросить заряд взрывчатки или бутылку с зажигательной смесью – и наш двигатель тут же засосал бы в себя пламя или же осколки гранаты, проникнув через отверстия жалюзи, попали бы в моторный отсек и воспламенили бы там масло и бензин, мгновенно и не самым приятным образом завершив нашу карьеру в вермахте.

Курт делал то, что только он один и мог предпринять в подобной ситуации, поливая пулеметным огнем пространство перед танком и не давая русским пехотинцам возможности приблизиться к нам. Стоявший слева от нас «Тигр» отполз назад и до предела опустил свое орудие так, чтобы спаренный с ним пулемет, разворачиваясь вправо и влево, мог удерживать своим огнем смертельный полукруг пространства перед собой. Все это время Т-34, находившийся за появившейся из-под земли пехотой, вел по нас огонь, но я не мог не гордиться бронированием нашей машины, которая получила одно попадание в башню и одно в корпус, но устояла против русских снарядов.[14]

Один из этих снарядов, выпущенных Т-34, на самом деле даже спас наши жизни: он срикошетировал от нашей брони, выбив целый сноп осколков. Закаленный сердечник этого противотанкового снаряда, крутясь в воздухе, попал в русского солдата, который подбирался к нашему танку с зарядом взрывчатки в руках, низко пригнувшись к земле. Сердечник снаряда снес пехотинцу голову, а затем попал в живот солдата, бегущего за первым. Оба солдата, уже умерев, по инерции сделали еще несколько шагов по направлению к нам, но этот порыв иссяк, и они рухнули на землю. Заряды в их руках, сдетонировав, одновременно взорвались, разметав их останки по полю.

Наш наводчик заставил замолчать этот проклятый русский танк двумя выстрелами, один из которых пришелся по смотровой щели водителя-механика, а второй сорвал левую гусеницу Т-34 и его опорные катки, разметав при этом осколки ведущего колеса на сотни метров в воздухе.[15] Вражеский танк задымил, башенное орудие его бессильно опустилось к земле, а наш командир тоже опустил башенное орудие, при этом башенный стрелок заработал спаренным с орудием пулеметом, как и наш соседний танк, не подпуская к себе вражескую пехоту.

Сидевший рядом со мной мой большой уродливый Курт полностью опустошил дисковый магазин своего пулемета, а потом начал менять его, отпуская соответствующие комментарии, в основном касавшиеся оружейников арсенала «Шпандау» по части неэффективной конструкции и малой емкости пулеметных магазинов[16] – а также сексуальных пристрастий их матерей. За это время русские пехотинцы успели подобраться к нашему танку справа, я мог видеть их измазанные грязью фигуры на крайнем срезе своего прибора наблюдения, когда они, что-то крича, не отрывали взглядов от нашего великолепного танка.

Обычно танкисты терпеть не могут вражеских пехотинцев с противотанковыми гранатами в руках поблизости от своих боевых машин; уж слишком велик риск заполучить смертоносный «гостинец», а жалюзи нашего машинного отсека были чересчур уязвимы. Но теперь я подпустил этих русских смельчаков достаточно близко, чтобы они могли полюбоваться видом наших опорных дисковых катков и стальных гусениц, работающих в унисон. Услышав поощряющий крик Хелмана, я дал «Тигру» ход и, рванув левой рукой рычаг назад, а правой послав другой вперед, развернул всю 60-тонную машину на месте вокруг вертикальной оси, так что грохочущие гусеницы подмяли под себя всю группу подобравшихся к машине русских пехотинцев.

Я даже не почувствовал, как их тела были раздавлены и перемолоты танковыми гусеницами, – машину даже не подбросило, когда она прессовала пехотинцев. Человеческая плоть слишком нежна, чтобы противостоять подобной силе, слишком хрупка, чтобы я заметил это хотя бы на своих приборах. Сквозь смотровую щель в броне я увидел, как трое русских пытаются отбежать от разворачивающегося танка, но тут же исчезают под его квадратным носом, и лишь оторванная нога одного из них в валенке падает на наш передний бронелист. Я крутился на месте и давил врагов, а перезарядивший пулемет Курт снова принялся поливать их свинцом – и так, действуя на пару, мы отстояли этот кусочек русской земли во славу рейха.

Наконец я остановил танк «мордой» ко рву и под таким углом, который давал мне возможность хорошо видеть соседний танк слева от нас. Вокруг него также лежали мертвые и раздавленные русские пехотинцы; пушка танка стала подниматься, нацеливаясь на русские блиндажи за противотанковым рвом. Внезапно я успел заметить, как один из мертвых русских, вероятно покрытое кровью тело, дрогнул, поднялся на колени – и швырнул что-то в наших товарищей.

Курт тут же сразил его очередью из своего МГ и для страховки прошелся свинцовой строчкой по лежащим вокруг телам, – но брошенный уже точно мертвым русским предмет сделал свое ужасное дело. Он упал на жалюзи моторного отсека соседнего «Тигра», туда, где под стальными полосами вращались вентиляторы охлаждения, и я увидел вспышку оранжевого пламени, когда сработал взрыватель. Это был всего лишь «коктейль Молотова» – стеклянная бутылка с дешевым керосином[17] и взрывателем ударного действия, но вполне достаточная для того, чтобы залить литром горящей жидкости мощный мотор «Майбах», стоявший на «Тигре».

Хелман выругался, и я услышал, как он топнул своим начищенным сапогом по полику башни, но вся его злость ничего не могла поделать против пламени, которое начинало охватывать «Тигр», стоявший слева от нас. Через пару секунд из его моторного отсека вырвался целый столб пламени, неся с собой детали мотора, – и это пламя сорвало одну из жалюзи отсека и закрутило ее в воздухе. Я увидел, как открылся круглый лючок в корме башни, и оттуда выглянул наводчик орудия с огнетушителем в руках. Но огнетушитель только жалобно прошипел у него в руках и сдох, и стрелок с досады выбросил его. Открылись все остальные люки «Тигра», и экипаж стал выбираться из танка, не дожидаясь взрыва бака с горючим.

Из пяти членов экипажа, выбравшихся из горящего танка, четверо были тут же сражены автоматными очередями русских. Пятый же человек упал на жалюзи горящего моторного отсека и остался лежать там, корчась в пламени бензина, разгорающегося под ним.

Я обвел взглядом ближайшие окрестности, пытаясь понять, кто сразил выбравшийся из «Тигра» экипаж. Оказалось, что на подбитом Т-34, стоявшем на самом краю противотанкового рва, один танкист из экипажа, все еще в своем танковом шлеме, скорчившись за башней, опустившей ствол орудия к земле, целится из автомата в открывшийся люк башни «Тигра». Даже покинув свой танк, эти русские танкисты все же поджидали нас, намереваясь теперь разобраться с нами, не защищенными броней. Курт дал по нему короткую очередь из МГ-34, которая смела этого танкиста с его подбитой машины, но, даже падая на землю, он все же стрелял из автомата в воздух.

Неожиданно внутрь нашего «Тигра» хлынула волна свежего и холодного воздуха, и я понял, что это Хелман высунулся из открытого им башенного люка.

– Подойди поближе к горящему «Тигру», – приказал он мне, и, не спрашивая зачем, я приблизился, покрыв двадцать метров, отделяющие нас от полыхавшего танка с разбросанными по броне телами его экипажа. Но не все из них были мертвы – танкист, упавший на жалюзи горящего моторного отсека, был еще жив и корчился от нестерпимой боли в племени, вырывающемся из мотора «Майбах» под полосами жалюзи. Когда я остановил наш танк рядом с горящим «Тигром», то услышал два пистолетных выстрела, раздавшихся из нашей башни, после которых горящий танкист перестал двигаться, несмотря на уже охватившее все его тело пламя.

Наш командир совершил исполненное жестокого милосердия дело.

Покачав головой, я принялся ждать новых приказов командира. Послышался шум поворачивающейся башни. Хелман явно высматривал возможность преодоления противотанкового рва. Остальные «Тигры» тоже замерли вдоль рва в ожидании, пребывая неподвижными мишенями, которым надо было двигаться вперед, а не ждать снарядов противника посреди открытой всем ветрам степи. Нам было необходимо найти способ увести их отсюда и возглавить бросок к победе, которая была уже столь близка.

– Здесь есть проход, – сказал Хелман, всматриваясь в даль. – Это насыпь, которую использовали Т-34, чтобы добраться сюда. Подведи танк к самому краю, и ты ее увидишь. – Это было уже сказано мне.

Я развернул танк и медленно приблизился к самому краю противотанкового рва. Да, через него тянулась узкая насыпь; нечто вроде земляной дамбы, ширины которой едва хватало для прохода «Тигра», но выглядела она довольно солидной и способной выдержать наш вес. К тому же совсем недавно она выдержала вес дюжины Т-34, которые перебрались по ней через ров, чтобы атаковать нас, – тех самых Т-34, которые сейчас стояли горящими факелами вдоль нашего следа. Эта насыпь могла дать нам возможность преодолеть последнее препятствие перед линией обороны русских.

– Я проеду по ней, герр полковник, – сказал я Хелману по ТПУ.

– Да, – подмигнул мне Курт. – Надо поторопиться, чтобы успеть в Москву к банкету по случаю ее взятия.

– Нет, – бросил мне Хелман. – Она наверняка заминирована, или в нее заложена авиабомба. Одного из этих русских могли спрятать где-нибудь здесь, чтобы он взорвал насыпь, когда танки двинутся по ней.

– И что тогда делать? – шепотом спросил я у Курта.

Тот в ответ только пожал плечами.

– Снизь наводку орудия, – сказал Хелман нашему башенному стрелку. – Всади фугасный снаряд в эту насыпь.

– Стрелять по насыпи, господин полковник? – переспросил наводчик орудия.

– Ты слышал меня.

Взвыл мотор вертикальной наводки, длинный ствол 88-миллиметрового орудия опустился ниже горизонтали, так что мне стал виден его массивный двухкамерный дульный тормоз. Еще пара секунд – и орудие рявкнуло, выбрасывая снаряд. Дым от сгоревшего пороха, завиваясь спиралью, устремился вверх и перекрыл мне вид на насыпь, но уже через секунду я увидел, как мощный взрыв разнес всю насыпь.

Боже мой, вот это был взрыв!

И это не был просто взрыв 88-миллиметрового фугасного снаряда – это сдетонировала взрывчатка, заложенная где-то глубоко в теле земляной насыпи, причиной чего и стал выпущенный нами снаряд. Вся земляная насыпь взлетела в воздух, большие куски скал и камни, крутясь, разлетелись на сотни метров вправо и влево. От силы взрыва покачнулся даже наш «Тигр». Масса земли обрушилась на нас, барабаня по броне и засыпая тела русских солдат, разбросанные вокруг. Большой кусок грязи залепил снаружи прибор наблюдения, полностью закрыв обзор.

– Стало быть, я оказался прав, – пробормотал Хелман. – Похоже, они заложили туда ящик с гаубичными снарядами, подвели взрыватель и дожидались нас.

– Я ничего не вижу, герр полковник, – сказал я.

– Ты или танк?

– Прибор наблюдения весь залеплен грязью, герр полковник, – доложил я.

– Тогда вылезь и очисти его, парень. И побыстрее. Да, и посмотри как следует на этот ров, Фауст, – можем ли мы перебраться через него?

Я достаточно хорошо знал своего командира, чтобы не переспрашивать его приказание, – тем более что у нас за кормой толпилась целая колонна злющих «Тигров», нетерпеливо ожидавшая возможности перебраться через препятствие. Открыв люк над головой, я выбрался на корпус машины. Холодный воздух и запах сгоревшей взрывчатки сразу же забил мне легкие, пока я нагибался и прочищал стеклоблок прибора наблюдения под нависающим стальным козырьком.

Закончив, я осмотрелся вокруг. Картина была ошеломительной.

Повсюду были разбросаны искалеченные тела русских пехотинцев. Насыпь перестала существовать, от нее осталось только булыжное основание и куча земли на дне рва, который был все же слишком глубоким, чтобы мы могли преодолеть его. По другую сторону рва располагались разбитые взрывами бомб блиндажи, из которых все еще поднимались в воздух струйки дыма. Странно, но никакой активности там не наблюдалось, возможно из-за остатков тумана и дыма, по-прежнему клубившихся у земли.

Осмотревшись, я забрался обратно в танк и захлопнул крышку люка.

– Ну что? – нетерпеливо спросил Хелман. – Можем перебраться?

– Никак нет, герр полковник, слишком глубоко. Нужно наводить мост или вызывать саперную роту, чтобы засыпать ров.

– Нет, мы должны форсировать его сами. И перебраться через него побыстрее. Командир застрял, так что мы теперь ведущий танк.

– Но мы опрокинемся, герр полковник. Здесь чересчур глубоко.

– А ты используй этот Т-34, – приказал Хелман. – Тот, который на самом краю рва. Пусть он тебе поможет.

Я почувствовал пинок сапога Хелмана, который пришелся мне между лопаток, поскольку я колебался. Похоже было на то, что командир достал бы нас прямо из башни своими руками и немного придушил, если бы ему показалось, что мы с Куртом медлим.

– Ну, давай же, Фауст. Столкни ты этот Т-34 в ров.

Теперь я понял, что командир хочет, чтобы мы сделали, но все же риск был более чем значительным.

Подбитый Т-34, который пытался противостоять нам на краю противотанкового рва и экипаж которого расстрелял наших товарищей, спасавшихся из горящего «Тигра», все еще оставался на том же самом месте, на краю рва, его гусеницы были сорваны с опорных катков нашим снарядом и взрывом заложенной в насыпи взрывчатки, но все же большая груда русской стали могла заполнить собой пространство рва и стать импровизированным мостом. Я подвел наш «Тигр» к разбитому корпусу русского танка, прекрасно представляя себе, что экипажи всех остальных «Тигров», стоящие позади нас, внимательно наблюдают за моими действиями – и эти бывалые ребята не простят мне ошибки. Я аккуратно уперся лобовым броневым листом своей машины в корпус советского танка и буквально всем своим существом ощутил, как напрягся 600-сильный[18] мотор, толкая вдавившуюся в грязь вражескую машину. Выругавшись, я переключился на самую низкую передачу и снова подал свой танк вперед.

Все поле зрения моего прибора наблюдения закрывал лобовой лист брони Т-34, с его разбитой смотровой щелью механика-водителя и разбитым передним ведущим колесом. Русская машина подалась назад и поползла в грязи ко рву, медленно, но неуклонно преодолевая примерно метр за минуту. Я увидел, как откинулся люк на лобовом листе брони Т-34; в отверстии появилось бледное, ничего не понимающее лицо, залитое кровью. Русский механик-водитель всматривался в меня через свой люк и, мигая глазами, явно пытался прийти в себя, не в состоянии поверить тому, чему он был свидетелем.[19]

Я продолжал толкать его танк своей машиной, с пришедшим в себя механиком в нем, который смотрел прямо мне в глаза с расстояния метра в четыре. Наконец стало похоже, что он пришел в себя и стал сознавать, что именно происходит, поскольку он стал пытаться пролезть сквозь люк, когда его танк стал сползать кормой вперед в противотанковый ров.

Губы русского танкиста шевельнулись, он явно произнес несколько слов, потом его рот широко раскрылся и он закричал, когда его Т-34 кормой вперед сполз в ров и исчез из виду, а потом снова стал виден лежащим днищем вверх на булыжниках на дне рва.

– Прекрасно, – произнес Хелман, глядя на него, – и это была высшая похвала, которую можно было заслужить из его уст. – Он улегся именно так, как надо, и заполнил собой всю глубину рва. Теперь ползи по нему, Фауст.

– Есть, герр полковник.

Сидевший рядом со мной Курт изо всех сил вцепился руками в какие-то упоры, по собственному опыту прекрасно зная, что такое преодоление противотанкового рва подобным образом. Мне ничего не оставалось больше делать, как направить громаду нашего танка на это подобие моста через ров. Наш тупой бронированный нос «Тигра» навис над стенкой рва, продвинулся еще немного вперед и обрушился в пространство. Я видел днище Т-34, лежавшего под нами на остатках взорванной насыпи, его бронированная туша заполнила ее в глубину метра на три![20]

Удар нашего танка о корпус русского Т-34 был столь резок и силен, что я даже сломал себе зуб, но инерция 60-тонной (56-тонной. – Ред.) массы «Тигра» была такова, что, вкупе с рывком трансмиссии, обдавшей меня фонтаном масла, мы буквально пронеслись по послужившему нам мостом русскому танку, и передняя часть нашего «Тигра» вознеслась по противоположному склону рва и перевалила через его край. Выплюнув кровь и осколки зуба, я заставил танк целиком выбраться изо рва на ту сторону, где располагались русские блиндажи, торсионы подвески при этом взвыли от напряжения, протестуя против подобных бросков, – но я-то знал, что они втайне даже наслаждаются такими экстремальными перегрузками.

– Прекрасно, – снова произнес Хелман.

– Хорошо! – пробурчал рядом со мной Курт. – С такими талантами тебе надо быть главным инспектором всех танковых сил рейха.

– «Тигры» перебираются через ров следом за нами, – гордо произнес Хелман. Его командирская башня имела круговой обзор, тогда как я мог видеть только участок дороги прямо перед собой. – Два танка уже вышли на эту сторону вслед за нами, а теперь уже три.

Он усмехнулся своим странным смехом, который могли разобрать только хорошо знавшие его люди.

– Не стой на месте, изображая из себя неподвижную мишень, парень. Давай-ка расчистим эти крысиные гнезда, и высотка – наша.

Я подвел танк к остаткам ближайшего дота. Это было широкое приземистое бетонное строение с длинными узкими амбразурами, в которых виднелись стволы противотанковых орудий,[21] торчавших под странными углами, поскольку они были придавлены разрушенным от взрыва бомбы куполом. Когда мы на танке подошли поближе, я увидел среди этих развалин вспышки выстрелов и услышал, как автоматные пули ударили по нашей броне. Одна из этих пуль попала в край прибора наблюдения и вызвала длинную трещину в стеклоблоке. Наш наводчик тут же опустил ствол орудия и послал один за другим три осколочно-фугасных снаряда в остатки разбитой амбразуры. Стены дота обрушились, погребая под собой и всех остававшихся в нем защитников своей родины.

Из более далеких обломков выбралась горсточка оставшихся в живых защитников. Их стеганые ватники были изорваны и покрыты сажей. Они подняли руки над головой и стояли, качаясь на ногах и глядя на нас. Курт положил их одной длинной очередью из МГ, а затем принялся, бурча себе что-то под нос, менять магазин пулемета. Русские лежали прямо перед нами на снегу, испуская последнее дыхание.

– Ну что ж, мы захватили и расчистили рубеж для нашей мотопехоты, – подвел итог Хелман и приказал Курту, который исполнял в танке также обязанности радиста, связать его по радио с остальными командирами танков.

* * *

Спустя пять минут мы уже полностью контролировали ситуацию по эту сторону противотанкового рва.

Хелман, принявший теперь командование над нашим батальоном тяжелых танков, попытался доложить по радио командованию дивизии о нашем успехе. Это оказалось довольно трудно сделать, поскольку наша рация была куда менее мощной, чем на командирской машине, и надежно обеспечивала только связь между танками батальона, но не на столь далекое расстояние. Пока радист устанавливал связь, я получил разрешение выйти из танка и осмотреть ходовую часть, то есть гусеницы и опорные катки, на предмет повреждений.

Я выбрался на корпус танка и обвел взглядом картину нашей победы. Вдоль всей бывшей линии обороны русских, чуть выше их дотов, стояли наши танки, занимая господствующие позиции, с которых они могли контролировать пространство удара нашей Kampfgruppe (боевой группы) по центру русских позиций, в 10 километрах к югу.

Таков был план, и план этот уже начал осуществляться.

Я проверил звенья гусениц и опорные катки и нашел их в хорошем состоянии, хотя звенья не мешало бы подтянуть, а задние натяжные ролики и смазать. Траки были густо покрыты человеческими останками после нашей схватки с русской пехотой перед противотанковым рвом – волосы, обрывки сапог, пальцы и длинные окровавленные куски человеческой плоти. Очищать их было крайне малоприятным делом, которое мы обычно сваливали на пленных.

Вот и они – около одного из дотов сбились в кучку десять оставшихся в живых русских, которых мы решили взять в плен, поскольку они оказались частью команды радистов, работавших в этой полосе обороны. Группа радистов была хорошим трофеем, поскольку они обычно довольно много знали; но, как и всем остальным пленникам, им сначала предстояло заняться очисткой наших гусениц, а потом таскать все необходимые нам тяжести, прежде чем их уведут в тыл для допроса.

Один из этих пленных, в частности, привлек особое внимание наших парней. Собственно, это была она, молодая девушка, по всей видимости радистка в первом офицерском звании, которой мы хотели уделить особое внимание из-за ее звания и возможной осведомленности. Она стояла с хмурым выражением лица, сложив руки перед собой, одетая в мужскую военную форму, ее темно-медного цвета волосы вились и ниспадали ниже шеи.

За нашими спинами через противотанковый ров уже была наведена нормальная переправа: подоспевший саперный взвод прибыл со складным мостом на шасси танка Pz IV и перебросил его через противотанковый ров несколько в стороне от разрушенной насыпи и разбитого Т-34, которые мы использовали в качестве импровизированной переправы. Поддерживавшая нас мотопехота перебралась через ров по стальному мосту в колесно-гусеничных бронетранспортерах «Ханомаг» и заняла позиции позади «Тигров», так что мы воистину стали представлять собой небольшую оккупационную армию, расположившуюся на этих русских высотах.

Кто-то из этих мотопехотинцев крикнул мне, когда их бронетранспортер миновал наш танк:

– А кто это столкнул русского в тот ров, Фауст?

– Да я сам, – ответил я.

– Лихо! Ты, похоже, многому научился с тех пор, как твой папаша водил трамвай!

Я взял под козырек, а они отсалютовали мне в ответ, когда их бронетранспортер переваливал через гребень высотки. Да уж, думал я, глядя на измятую пряжку солдатского ремня, повисшего на переднем ведущем зубчатом колесе моего танка. Я научился многому, когда мой отец водил трамвай, а я сидел у него на коленях, слушая его рассказы о Первой мировой войне…

– Проснись, парень! – услышал я громкий голос Хелмана. – Ты сегодня отлично поработал. Так не засыпай же пока.

– Герр полковник…

Я повернулся и взглянул на Хелмана.

Более 190 см роста,[22] с гладко выбритым лицом, в полковничьей фуражке, пошитой в Берлине, слегка сдвинутой на одно ухо. Железный крест на шее,[23] широкая грудь обтянута черной полевой формой танкиста, на плече – пистолет-пулемет МР-40. От него исходил слабый аромат коньяка, были заметны тени под серыми глазами, напоминающими кошачьи.

– Наш батальон отлично повоевал сегодня, Фауст, – сказал он. – А ты просто первоклассный водитель.

– Благодарю вас, герр полковник.

Мне еще ни разу не приходилось выслушивать такие слова от него. Может быть, то, что он сегодня принял на себя командование, сделало его столь щедрым на слова, ведь командир нашей части тяжелых танков застрял где-то позади нас в степи.

И, словно прочитав мои мысли, Хелман тут же добавил:

– Командир непременно узнает об этом. Он будет здесь с минуты на минуту.

– Герр полковник, полагаю, он вместе с экипажем прибудет сюда в одном из бронетранспортеров.

– Да-да.

Взор серых глаз Хелмана обратился к широкой степи, на которой сегодня развернулось наше сражение. Подбитые Т-34 обороняющихся еще горели, дымились или медленно погружались в грязь, а с нашими подбитыми машинами уже работали эвакуационные команды, отчаянно стараясь как можно быстрее доставить их в полевые ремонтные мастерские, располагавшиеся западнее.

– Вот это подходит последний «Ханомаг», – произнес через несколько минут Хелман. – Уверен, шеф будет в нем.

Вместе с ним мы наблюдали, как последний «Ханомаг» осторожно пробирается по полю сражения, медленно лавируя между воронками и «лисьими норами», в которых русские поджидали подхода наших танков. Наши наводчик башенного орудия и заряжающий выбрались из корпуса танка, где они занимались тем, что выбрасывали стреляные снарядные гильзы и пополняли боекомплект 88-миллиметровых снарядов для башенного орудия и патронов к пулеметам МГ-34 из доставивших их транспортно-заряжающих тягачей, которые подошли вместе с бронетранспортерами.

Вильф, наш наводчик, был ироничным молчаливым снайпером, любившим жить прямо в танке. Богатую шевелюру своих волос он стриг под короткий ежик, чтобы они не лезли ему в глаза. Он немного говорил по-русски и по секрету поведал нам, что русские женщины обладают никогда им ранее не виданным аппетитом.

Штанг, заряжающий 88-миллиметрового орудия и пятый член нашего экипажа, страдал от раны в голову, полученной им год тому назад в сражении под Харьковом, и редко когда пускался в разговоры, предпочитая только исполнять отдаваемые ему приказы, но был тем не менее самым быстрым заряжающим во всем батальоне.

Наполовину высунувшись из люка в корпусе «Тигра», здесь же стоял и мой громадный неуклюжий товарищ Курт – даже не сняв наушников от радиостанции с головы, он тоже следил взглядом за приближающимся бронетранспортером.

Колесно-гусеничный бронетранспортер осторожно перебрался через ров по наведенному мосту, немного забуксовал в грязи на склоне, но все же перевалил через него и стал пробираться между обломками бетона и телами, разбросанными здесь повсюду. Скрежетнув гусеницами, он остановился рядом с нами, и его командир, молодой капитан, спрыгнув из открытого кузова, отдал честь Хелману.

– Мы привезли шефа, герр полковник, – негромко произнес он каким-то странным тоном.

– Да, и где он? Сзади, в десантном отделении? С ним все в порядке?

Капитан обогнул бронетранспортер, подошел к кормовой двери и распахнул ее створки. Мы заглянули внутрь десантного отделения.

Весь экипаж отставшего «Тигра» шефа был там – все пять человек лежали на стальном полу в грязи и снегу. Шеф был вместе со своими ребятами. Как и у всех у них, у шефа посреди лба виднелась аккуратная огнестрельная рана. Пуля, пройдя через весь череп, буквально вырвала затылочную кость, и подернутые сединой волосы шефа были теперь пропитаны кровью и мозговой тканью. Я обратил внимание на то, что его Железный крест отсутствует.

– Должно быть, русские захватили их, герр полковник, – произнес капитан. – Они, скорее всего, скрывались в замаскированных укрытиях. Видите? Наши были казнены, один за другим.

Да, это явно была казнь. Весь экипаж танка был построен и расстрелян, один за другим – это было совершенно ясно. Железный крест кто-то взял как сувенир. Как еще можно было объяснить все это?

Не в состоянии выносить это зрелище, я отвернулся, но краем глаза заметил, что Хелман по-прежнему всматривается в мертвые тела наших боевых товарищей, кивая головой в такт своим думам. Затем он с лязгом захлопнул дверь бронетранспортера и направился туда, где возле обломков дота стояла, сгрудившись, кучка пленных радистов. Подойдя к ним поближе, Хелман небрежно сдернул с плеча свой МП-40, передернул затвор и застрелил пятерых русских пленников, одного за другим. Пятеро оставшихся в живых принялись молить его о милосердии. Лишь рыжеволосая радистка, которую Хелман оставил в живых, молчала, не отводя взгляд от скорчившихся на земле трупов.

Хелман снова повесил автомат на плечо и закурил сигарету, глядя на расстрелянных им русских с таким же выражением на лице, с каким он только что смотрел на мертвые тела своих товарищей. Потом отвернулся от них и сказал Вильфу:

– Прикажи им очистить гусеницы моего танка. Я хочу, чтобы на них не было всего этого дерьма и чтобы гусеницы сияли как зеркало. Скажи им по-русски, чтобы начинали немедленно.

– Так точно, герр полковник.

* * *

Мы чувствовали, что что-то пошло не так, когда я вывел наш «Тигр» на самую верхнюю точку гребня и перед нами открылся вид на уходящую к югу равнину. Я достал гражданский бинокль, который всегда держал под рукой, и стал рассматривать в него лежащую под нами низменность, ощущая себя настоящим командиром танка.

– Ну что? – не утерпел Курт. – Где же наша боевая группа?

Мы оба сидели, высунув головы из люков, а толстый ствол нашего 88-миллиметрового орудия над ними уставился поверх наших голов в холодное русское небо. Хотя совсем недавно только перевалило за полдень, но лучи красного солнца совершенно нас не согревали.

Я молча протянул ему бинокль.

– Ее нигде не видно, – пробормотал он, озирая равнину. – Да там вообще ни черта нет.

– Может быть, где-то задержались? – предположил я.

– Задержались? – переспросил он. – Что ж, порой кое-что и в самом деле может задержаться. Трамваи могут задерживаться, Фауст, – ну да ты и сам это знаешь. Может задержаться Пасха. У меня когда-то была девчонка, которая сказала, что у нее двухмесячная задержка, когда ей захотелось обручиться со мной. Но чтобы целая штурмовая группа? Задержалась?

– Тогда зачем мы все это проделали? – сказал я. – Зачем пробивались сюда, потеряли столько наших и перестреляли и передавили всех этих проклятых русских?

Вдоль всего гребня, этого куска русской земли, купленного нами такой дорогой ценой, сидели в своих машинах экипажи оставшихся 15 (из начинавших атаку 20) «Тигров», да еще 10 бронетранспортеров «Ханомаг», полные мотопехотинцев, задавая себе, вне всякого сомнения, точно такие же вопросы, хотя и, быть может, несколько не в таких выражениях, что я сам.

Я слышал, как Хелман, по-прежнему исполнявший обязанности командира танкового батальона, раздраженно разговаривал по постоянно прерывавшейся радиосвязи с командованием дивизии.

– Что-о? – кричал он в микрофон. – Когда? Как скоро? Как далеко? Сколько?

Мы с Куртом только переглянулись.

Спустя три минуты наши только что вычищенные гусеницы снова покрылись толстым слоем жирной русской грязи, поскольку мы снова двинулись в путь, захватив с собой наших пленных, посаженных в бронетранспортеры. Однако на этот раз мы не наступали – мы отступали, повторяя уже было пройденный нами путь.

* * *

Когда я был ребенком, в 30-х годах XX века, мне нравилось слушать рассказы моего отца, после рабочей смены, проведенной в кабинке водителя трамвая, возвращавшегося с работы домой. Он ужинал, сидя у кухонного стола в нашей маленькой квартирке на Хофзештрассе, неподалеку от трамвайной линии. Обычно он рассказывал мне об армии в дни побед и отступлений – особенно отступлений.

Наполеон в России, проклятые британцы в Южной Африке и Ирландии и его собственная кайзеровская армия, отходящая из Франции в 1919 году, полностью сохранившая все вооружение и артиллерию. Тогда, в нашей маленькой кухоньке, мне представлялось, что отступление – это что-то вроде медленного отхода в полном порядке, строгий марш колонн и бесконечные извинения: «Только после вас, мой господин!», «Нет, я настаиваю, вы первый!».

Уже на воинской службе в вермахте, в возрасте 20 лет, я узнал, что отступление в России выглядит несколько иначе. Отступление в России больше всего напоминало наступление в той же России. Оно происходило с той же скоростью, в точно таком же беспорядке и с тем же числом русских, наседающих на вашу шею и вашу задницу в черных форменных штанах танкиста. Основное же отличие состояло в том, что теперь красные стреляли нам в спину, а не в лицо, из-за чего было невозможно одновременно смотреть на них и вести танк.

Но я не мог рассказать об этом отцу из-за того, что бомбардировщики союзников по антигитлеровской коалиции в 1942 году сровняли с землей нашу квартиру на Хофзештрассе и убили моих родителей и мою сестру.

– Фауст, что с тобой происходит?

Я только что, задумавшись, сделал грубейшую ошибку при вождении, пройдя слишком близко к воронке от бомбы, так что земля стала проседать под правой гусеницей танка. Мне пришлось быстро отклониться влево, и в результате я задел за смятую груду железа, останки старого танка русских. Несколько кусков рваного железа чиркнули по нашим гусеницам, и каждый из них, я знал это, был потенциально опасен разрывом соединительного звена между траками гусениц, что означало бы для нас остаться одним в чистом поле с поломкой накануне наступления ночи.

Я почувствовал пинок сапога Хелмана в мою спину, что вполне заслужил.

– Держи прямо, парень. Не заставляй меня спуститься к тебе вниз.

– Слушаюсь, герр полковник.

– Веди танк внимательно и прямо! – крикнул мне Курт через кожух трансмиссии. – Как трамвай в Мюнхене.

– Черт тебя возьми, Курт, – пробормотал я.

Я и так старался вести танк прямо, хотя и так, при общей скорости нашей колонны в 20 километров в час, с каждой минутой все увеличивалось расстояние между нами и контратакующими русскими танками, двигавшимися за нами. Мы шли обратно все по той же степи, тем самым путем, по которому мы и пришли сюда, а красный диск солнца русской зимы[24] все ниже опускался к западному горизонту прямо перед нами.

Нам предстояло проделать долгий, долгий путь, много глубже нашего исходного района сосредоточения до захода солнца, в противном случае мы были во всех смыслах обречены.

Оказалось, что наша боевая группа не смогла выполнить порученное ей задание в районе к югу от нас. Вместо того чтобы прикрыть наш фланг и быть готовой отразить удар по центру, мы теперь остались одни в голой степи, глубоко в тылу у русских, если верить данным ранее Хелману сведениям об обстановке…

«Полк советской бронетехники, нового типа, танки серии ИС. Он наступает на нас с северо-запада, беря нас в клещи еще и с юго-востока. Наша боевая группа попала на минное поле и почти полностью уничтожена противотанковой артиллерией – данные нашей разведки оказались неверными. Ныне наша задача состоит в том, чтобы отступить к протекающей западнее реке, соединиться там с остатками штурмовой группы и удерживать восточный берег реки против наступающих сил красных. Если им удастся форсировать реку, они вырвутся на западную равнину. Вы представляете, что это означает».

Мы прекрасно представляли, что это означает.

На равнине западнее располагалось все тыловое хозяйство, на которое рассчитывала наша армия: наши полевые ремонтные мастерские, наши госпитали, наши базы снабжения, наши склады боеприпасов, раздаточные пункты снаряжения и продовольствия, станции разгрузки эшелонов, приходящих с запада, аэродромы, которые мы активно использовали. Помимо всего этого, жизненно необходимое горючее для техники, в подземных, облицованных сталью хранилищах. Если красные опрокинут нас и вырвутся на эту западную равнину… то никакого горючего, никаких боеприпасов, никакого снабжения для нас не будет. И даже границы самого рейха будут открыты для атак русских – совершенно непредставимая ранее ситуация. А наша маленькая колонна превратится в 15 гробов с очертаниями «Тигров», да еще в 10 катафалков с очертаниями «Ханомагов», и все это будет покоиться на далеком кладбище в русском тылу.

– Порой все идет наперекосяк, – пробормотал Курт. – Все как в любви.

– Что ты знаешь о любви?

– Очень многое. Каждый раз, когда получаю денежное довольствие.

Мы оба сидели на своих приподнятых сиденьях, высунув головы из люков корпуса, наша машина двигалась в центре нашей колонны бронетехники. Впереди двигались 5 «Тигров», за ними держались 10 «Ханомагов» с сидящей в них мотопехотой, в том числе там же были и пять русских пленников, которых мы хотели доставить в тыл для допроса. Замыкали колонну последние 10 «Тигров». Теперь мы не шли строем клина – тянулась длинная колонна перегревшихся машин, которые медленно дожигали последние остатки горючего.

Над нами, в вечернем небе, я увидел два наших прекрасных истребителя «Фокке-Вульф-190», прошедших над нашими головами на высоте примерно в 500 метров и тоже следующих на запад. На их крыльях в свете солнца четко просматривались черно-белые кресты рейха. За одним из них тянулся длинный шлейф белого дыма. Как только они исчезли из вида, над нами пронеслись еще два самолета, нижняя половина фюзеляжа которых была покрыта голубой краской, а на крыльях краснели большие звезды. В свой прибор наблюдения я различил, что они догоняют наши «Фокке-Вульфы» над равниной, а спустя примерно полминуты я увидел оранжевый шар вспышки в небе и многочисленные разрывы авиационных снарядов.

Некоторое время спустя воздушный бой над нами стал виден куда яснее.

Наша колонна покинула пространство степи и выбралась наконец на дорогу, проходившую по степи, – но не ту дорогу, что понимается под «дорогой» в Германии, но на более или менее ровную полосу, в качестве роскоши присыпанную сверху щебнем и имевшую кое-где канавы для стока воды. Когда мы двинулись дальше по этой дороге, я заметил тень, пронесшуюся по нашему «Тигру», темную тень крестообразной формы. Взглянув наверх, я увидел один из наших пикирующих бомбардировщиков Ю-87, называемый на всех фронтах солдатами «Штука». Он кружил над нами, переваливаясь с крыла на крыло, из-под обтекателя двигателя у него выбрасывались клубы черного дыма. Я обратил внимание на то, что это был самолет одной из самых последних версий этой модели – не просто пикирующий бомбардировщик, но охотник за танками, с подвешенными под его крыльями двумя пушечными гондолами, из которых высовывались длинные стволы авиационных пушек, снаряды которых пробивали броню моторных отсеков любых советских танков.[25]

Этот самолет, имевший крылья с изломом типа «обратная чайка» и обтекатели колес неубираемого шасси, обращенными вниз подобно челюстям, снизился над нашей колонной, потом снова набрал высоту, несколько секунд планировал в воздухе, причем из его мотора валил все более плотный черный дым, а затем стал снижаться над степью, явно намереваясь совершить посадку. Я увидел, как он приземлился довольно далеко от дороги, слева по ходу от нас, причем во время посадки сломал хвостовое оперение и крылья – было заметно, как их куски отлетели в стороны. Пропеллер самолета, вращаясь, долетел до нашей колонны, пересек дорогу как раз перед нашим «Тигром» и, потеряв инерцию, свалился по другую сторону дороги.

Я не стал останавливать машину, но идущий перед нами «Ханомаг» остановился, и мне пришлось резко отвернуть, чтобы не столкнуться с ним. Со своего водительского места я мог видеть, что творится внутри бронетранспортера – русские пленные столпились у заднего борта «Ханомага» лицом к хмурым мотострелкам, направившим на них свои винтовки. Когда «Ханомаг» резко затормозил, одна из винтовок, направленных на пленников, дернулась от выстрела – и один из русских качнулся и безжизненно осел вниз. Я увидел, как задние дверцы «Ханомага» быстро открылись – и мертвый пленник был выброшен на дорогу. По моим прикидкам, следующий за нашим танк должен был наехать на этот труп, тогда как я смог, обходя «Ханомаг», вырулить на замерзшее русское поле, на котором слева от меня аварийно приземлившийся самолет остановился и вскоре загорелся.

– Вообще-то мы не транспорт для люфтваффе, – услышал я произнесенные Хелманом слова. – Но у этих летунов может быть важная для нас информация. Фауст, притормози-ка на минуту.

– Есть, герр полковник.

Я остановил «Тигр».

Слева от меня, вынырнув из дыма горящего Ю-87, к нам направлялся его пилот: летчик, по-прежнему облаченный в свой летный шлем и голубой комбинезон. Одной рукой он обнимал своего раненого товарища, спотыкавшегося на каждом шагу и порой волочившего ногу, явным образом сохраняя последние проблески сознания. За их спинами в горящей «Штуке» начали рваться снаряды авиационных пушек, разбрасывая белые искры, затем в воздух взлетел и поднялся на столбе горящего бензина сорванный взрывом фонарь пилотской кабины.

Пилот «Штуки», увидев остановившийся танк, понял, что мы его поджидаем, и наш «Тигр» предстал ему образом спасения, потому что, опустив на землю бесчувственного товарища, он бегом направился к нам. Остановившись у обочины дороги, он откозырял и крикнул высунувшемуся из башни Хелману:

– Возьмите меня на борт к себе, товарищи. Красные у вас за спиной в десяти километрах.

– Забирайся сюда и расскажи мне об обстановке! – крикнул ему в ответ Хелман. – Что с твоим товарищем?

– Он мертв, герр полковник.

Десять секунд спустя мы уже снова катили по дороге, а пилот Ю-87, скорчившись в башне танка вместе с Хелманом, наводчиком Вильфом и заряжающим Штангом, рассказывал нашему командиру все, что ему было известно о продвижении красных. Я опустился полностью в корпус танка и закрыл люк, чтобы слышать, о чем идет речь.

– За нами идут пятьдесят танков этой новой серии «Иосиф Сталин», – оживленно докладывал пилот люфтваффе. – Это просто стальные громады.[26] Орудия «Штуки» способны поражать их в моторный отсек, но при попадании в башню не могут оставить даже вмятины. Я вел по ним огонь, пока не расстрелял все снаряды.

– У вас еще оставались снаряды, когда вы совершили только что аварийную посадку, – заметил ему Хелман. – Я видел, как они взрывались в огне. Но в каком направлении двигаются красные и какие еще с ними следуют силы?

– Они направляются к той реке, что течет к западу от нас, герр полковник. Держат направление точно на реку. Они пересекли эту дорогу, по моей оценке, примерно полчаса тому назад. У них есть самоходная артиллерия и пехота на грузовиках, около пятидесяти грузовиков с пехотой. Да, возможно, у меня могло остаться немного снарядов, – добавил он. – Но, видите ли, они почти неэффективны против этих «Сталинов».

– На каком аэродроме вы базируетесь?

– Пловенка (название вымышленное. – Ред.), это к западу от реки. Если русским танкам удастся захватить его, то в радиусе сотни километров наши войска лишатся прикрытия с воздуха.

При этих словах летчика Курт и я только усмехнулись друг другу поверх кожуха трансмиссии; неспособность люфтваффе обеспечить прикрытие с воздуха уже успела стать притчей во языцех среди танкистов, воюющих на Востоке.

Хелман задал летчику еще несколько вопросов, но тот, похоже, знал мало чего, что могло бы быть полезно для нас. Мы снова заняли свое место в нашей колонне, двигаясь сразу за «Ханомагом» с пленными русскими, и пересадили летчика именно в этот бронетранспортер. Пилоту, похоже, это не пришлось по вкусу – по-видимому, была унижена его гордость, но он тем не менее не протестовал.

Мы двигались к реке, которая протекала у линии горизонта к западу от нас. В составе нашей группы насчитывалось 15 «Тигров» и 10 колесно-гусеничных бронетранспортеров «Ханомаг», лучших в мире машин для решения подобных задач, но противник превосходил нас численностью.

* * *

Когда солнце едва коснулось линии западного горизонта, я увидел русских к югу от нас. Они выглядели как ряд темных силуэтов вдали в степи, окутанных клубами выхлопных газов и с фонтанами грязи, вылетающими из-под гусениц. Хелман увидел их чуть раньше меня, потому что он уже связался по радио с другими «Тиграми», приказав им развернуться и принять бой.

– Они не должны были появиться здесь так скоро, – сказал Курт, когда я развернул «Тигр» навстречу подступающим русским.

– Это только авангард, я совершенно уверен в этом, – сказал Хелман нам по ТПУ, когда я остановил танк в небольшом углублении между невысокими холмиками, поросшими травой, в стороне от дороги. – Это только образец того, что нам предстоит. Мы должны отогнать их огнем и затем продолжить движение.

Справа от нас занимали позиции и остальные «Тигры», выстраиваясь группами по два или по три танка на фронте в несколько километров. Позади них держались бронетранспортеры «Ханомаг», стараясь укрыться в неровностях почвы, поросших травой, прихваченной сейчас морозом. Им было выгоднее оставаться вместе с нами, нежели пытаться самостоятельно атаковать русских – это грозило им полным уничтожением.

Теперь я мог видеть русские боевые машины более четко: они шли широким фронтом, около дюжины танков на расстоянии нескольких десятков метров друг от друга, низкие и какие-то приземистые по виду, куда более широкие, чем Т-34.[27] Точно, это были недавно появившиеся у русских танки серии ИС – «Иосиф Сталин», а в небе над ними, различимые сквозь испускаемые танками клубы выхлопов…

– Воздушное прикрытие, – произнес Хелман, выругавшись. – Самолеты красных. Штурмовики.

У меня от ужаса даже перехватило дыхание и сжалось горло. Это и в самом деле были русские штурмовики, обычно поддерживавшие своим огнем и бомбами наземные части, довольно медленные, но хорошо защищенные броней, особенно снизу, и их любимым делом было охотиться за германскими солдатами, используя свое вооружение. Я мог различить их в уголке моего прибора наблюдения, они представлялись в нем тремя небольшими темными точками на фоне краснеющего неба. Снижаясь, они оставляли за собой ясно видимый след.

– Сначала нас атакуют с воздуха, а потом подойдут и ударят «Сталины», – передал Хелман командирам остальных «Тигров». – Будьте готовы к такому бою.

Я обратил внимание на то, что «Ханомаг» с пленниками обосновался поблизости от нас, скрывшись за небольшим холмиком. Солдат, сидевший позади водителя, направил в небо свой пулемет МГ-42, очевидно готовясь работать по штурмовикам. Отличная штука – этот 42-й, выпускает около тысячи пуль в минуту, но что он может сделать против штурмовиков или ИС? Даже если у солдата за пулеметом имелись подобные сомнения, он не выказывал их – выпустил короткую очередь трассирующих путь для проверки, а затем, как и все остальные его боевые товарищи, принялся ждать снижающихся штурмовиков и наступающих русских танков.

Секунды тянулись медленно и болезненно. Во рту у меня пересохло, а сердце стучало в унисон с ритмом трансмиссии «Майбаха», когда я смотрел, как снижаются штурмовики, теперь подошедшие к нам куда ближе наступающих под ними ИС. Когда штурмовики оказались почти над нами и начали пикирование, пулеметчик в «Ханомаге» открыл по ним огонь.

На кромках крыльев штурмовиков заплясали огоньки пушечных выстрелов, и я увидел, как передок «Ханомага» разорвал взрыв, когда снаряды пробили его тонкую броню. Затем во все стороны разлетелись осколки стекол, после чего взрывы снарядов выбросили из «Ханомага» на землю части тела пулеметчика, от которого почти ничего не осталось. Кормовые двери «Ханомага» распахнулись, и рыжеволосая русская пленница выбросилась из них на землю. Рядом с ней приземлился и наш друг, летчик люфтваффе.

Снаряды авиационных пушек ударили и по нашему «Тигру», отозвавшись внутри корпуса звуками, похожими на удары кувалд, после чего штурмовики тут же сбросили бомбы. Я успел заметить две заостренные темные точки бомб, летящих почти горизонтально. Одна из них врезалась в землю рядом с «Тигром» и взорвалась, обдав танк комьями земли и фонтаном грязи. Другая упала за холмиком – и, когда взорвалась, я увидел, как в воздух, крутясь, взлетели части другого «Ханомага» и тел сидевших в нем мотопехотинцев: колеса, обрывки гусениц, человеческие тела и листы металла, все окутанное пламенем и дымом.

Штурмовики исчезли так же быстро, как и появились, и, пока части тел их жертв еще падали на землю, наши «Тигры» открыли огонь по приближающимся русским ИС.

Расстояние до них составляло еще около 2 километров, но нам было выгоднее остановить этих зверей на дальней дистанции, не давая им сблизиться с нами. Рявкнуло и наше 88-миллиметровое орудие, и знакомая вонь сгоревшего метательного заряда заполнила внутренность танка. Я увидел, как к приближающимся танкам протянулись огненные линии наших трассирующих снарядов, им, с их высокой начальной скоростью, требовались только секунды, чтобы добраться до вражеских машин.

Мы сразу же подбили два ИС, один из них немедленно после попадания снаряда выбросил столб пламени и остановился, а другой начал поворачиваться, поскольку у него была перебита гусеница, неумышленно подставляя нам свою бортовую броню. Один из наших наводчиков башенных орудий не мог не воспользоваться подобным приглашением и всадил ему снаряд в корпус чуть повыше опорных катков. Советский танк медленно прекратил вращение, задымил, а потом от его моторного отсека начал распространяться огонь.

Атаковавшие нас вражеские танки были весьма массивными боевыми машинами,[28] даже более широкими по фронту, чем наши «Тигры»,[29] и оснащены большими дисковидными башнями; при этом, хотя мы подбили два из них, я также видел, как наши снаряды, попадая в эти советские танки, рикошетируют от их брони, со свистом уносясь далеко в степь. В один из них попали два снаряда, потом еще три, но все они срикошетировали либо от башни, либо от переднего бронелиста корпуса.

– Сплошное Scheisse, – пробормотал Курт при виде рикошетов.

И он был совершенно прав – мы глубоко сидели в этой субстанции.

Затем огонь открыли наши враги, из стволов их орудий выметнулись оранжевые факелы выстрелов, направленные в нас. Попавший в наш лобовой лист советский снаряд заставил содрогнуться всю 60-тонную махину нашего танка, но броню не пробил. Сидевший в башне Вильф вел беглый огонь, стреляные снарядные гильзы, выбрасываемые затвором орудия, дождем сыпались на днище корпуса. Ближайший к нам «Тигр» получил попадание в башню, и я увидел, как массивная стальная конструкция была подброшена на секунду над несущими ее опорными роликами, а затем сотряслась, люк башенного стрелка откинулся, и оттуда вырвался столб искр и дыма.

Откинулся люк командирской башенки, сдвинутой к борту башни, из нее показался командир танка, отчаянно пытающийся спастись из того огненного ада, который разразился внутри. Однако он застрял в люке, что-то мешало ему, и он извивался от боли в пылающем под ним пламени, которое вдруг яростно забушевало, вырвавшись метра на три вверх из люка наводчика орудия рядом с ним. Внизу, на корпусе танка, откинулся люк механика-водителя – он сидел точно на том же месте, что и я в нашем танке. Оттуда показались две руки – водитель пытался вытащить свое тело из машины. Но руки его так и остались в том же положении, уже безжизненные, поскольку дым и огонь вырвались и из этого люка.

Рядом с разбитым попаданием снарядов «Ханомагом» я увидел на земле рыжеволосую русскую девушку, которая с отчаянным видом оглядывалась по сторонам, когда разразилось танковое сражение. Вокруг нее на земле повсюду лежали изуродованные тела взявших ее в плен солдат и ее соотечественников. Я заметил, что Курт припал к прикладу пулемета, выцеливая ее.

– Не надо, – сказал я ему. – Оставь ее в покое. Он взглянул на меня и только пожал плечами в ответ.

– Укрой танк за одним из этих холмов, Фауст! – крикнул мне Хелман. – Мы сможем вести огонь поверх него.

Я отвел «Тигр» за ближайший холм и остановил его поверх механических и человеческих останков «Ханомага», в который попала бомба. Его экипажу помощь уже не требовалась, а нам надо было дополнительное укрытие в виде того холма, за которым нашел свою последнюю стоянку бронетранспортер.



Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию.

Примечания

1

К 1939 г. в вермахте было 3 млн солдат и офицеров. Согласно Мюллер-Гиллебранду (Сухопутная армия Германии 1933–1945 гг., т. III), с 1 июня 1939 г. по 30 апреля 1945 г. в вооруженные силы, включая войска СС, было призвано 17 893 200 чел. (Здесь и далее примеч. ред.)

2

Так у автора. Однако описываемые события могли происходить только поздней осенью 1944 г. – только тогда могли применяться танки ИС и Т-34-85. Район показанных боевых действий можно локализовать довольно точно – запад Литовской ССР (в составе СССР с 1940 г.) на подступах к Восточной Пруссии, где в августе – октябре 1944 г. советские войска вели тяжелые наступательные бои, закончившиеся к 30 октября небольшим продвижением в Восточную Пруссию (которая была занята позже – в ходе тяжелой и кровопролитной Восточно-Прусской операции 13 января – 25 апреля 1945 г.). Немцы контратаковали, иногда ненадолго отбрасывая советские части. Именно тогда могла сложиться ситуация, когда советские войска могли использовать доты вдоль границы Восточной Пруссии, построенные в 1940–1941 гг. перед началом войны.

3

Юнкерс Ю-87 «Штука» (русское прозвище «певун», «лаптежник», реже – «лапотник») (от нем. Stuka = Sturzkampfflugzeug – пикирующий бомбардировщик) – одномоторный двухместный (пилот и задний стрелок) пикирующий бомбардировщик и штурмовик времен Второй мировой войны.

4

ТПУ – танковое переговорное устройство.

5

Абсолютное непонимание немцами психологии и мотивации советского, прежде всего русского солдата.

6

Т-34-85, боевая масса 32 тонны, лобовая, бортовая и кормовая броня корпуса 45 мм, лоб башни 90 мм. 85-мм пушка могла поразить «Тигр I» в лоб бронебойным снарядом на дистанции 500 м (111 мм брони) и даже 1000 м (102 мм брони). Такой танк начал выпускаться только в феврале – марте 1944 г., а до этого на фронте был Т-34 с 76-мм пушками и броней на башне 45 мм.

7

Броня Т-34 в любой проекции поражалась из пушки «Тигра» гарантированно и на предельных дистанциях (2 км и более).

8

Лобовая броня башни танка «Тигр I» была такой же, как на корпусе, – 100 мм.

9

Броня корпуса Т-34 была одинаковой по толщине (лоб, борт, корма 45 мм), в лобовой проекции был больше наклон брони.

10

С 500 м 85-мм снаряд должен был пробить.

11

Германские военнопленные так не использовались – их отправляли в глубь страны. Противотанковые рвы помогало рыть гражданское население. А когда германские пленные стали захватываться в большом количестве (только начиная со Сталинграда), советским войскам понадобилось рыть противотанковые рвы только при подготовке к Курской битве. И немцы здесь не использовались. А позже рыть такие рвы пришлось только немцам, для чего они сгоняли местное население и взятых ранее пленных.

12

Чувствуется природная «любовь» немцев к стойкой и жертвенной русской пехоте, набиравшейся большей частью из крестьян.

13

Так в тексте.

14

С такой дистанции 85-мм бронебойный снаряд должен был пробить броню «Тигра II», а вот 76-мм снаряд не мог. Пробить лобовую броню не мог и с близкой дистанции.

15

Достаточно было одного – автор забыл, насколько тонка по сравнению с «Тигром» броня корпуса Т-34. И ведущее колесо у Т-34 находится сзади, а не спереди, как у немецких танков. Впереди же – ленивец (направляющее колесо).

16

Боепитание пулеметов МГ-34 Т (танковых) осуществлялось из двухдисковых барабанных магазинов емкостью 75 патронов.

17

Смесь КС из бензина, керосина и лигроина.

18

Двигатель «Тигра I» поначалу был мощностью 650 л. с., но в дальнейшем (и в описываемое время) – 700 л. с.

19

Автор забыл, что ранее в смотровую щель механика-водителя этого танка Т-34 уже попал 88-мм снаряд пушки «Тигра».

20

Очевидно, все же поменьше – высота танка Т-34-85 с башней 2,72 м, башня должна была увязнуть глубже.

21

Такой дот мог остаться (и вторично использоваться) только от укрепрайона, построенного в 1940 – начале 1941 г. у границы с Германией (Восточной Пруссией).

22

Около 190,5 см.

23

Так в тексте, но, вероятно, имеется в виду Рыцарский крест Железного креста, поскольку обычные Железные кресты 1-го и 2-го класса носились на груди.

24

До «русской зимы» в октябре было еще далеко. Но немцам с отмороженными еще в 1941 г. ушами зима мерещилась всегда.

25

Имеется в виду вариант самолета Ju-87G, вооруженный двумя авиационными пушками BK-37 калибра 37 мм.

26

Стальными громадами танки ИС по сравнению с «Тиграми» и «Пантерами» не были, уступая им в размерах. По боевой массе (46 т) ИС-2 немного превосходил танк Pz V «Пантера» (44,8 т), но значительно уступая Pz VI «Тигр I» (56 т) и «Тигр II» (68 т). Длина ИС-2 6870 мм (у «Тигра I» 6316, у «Пантеры» 6870), ширина 3070 (против 3705 у «Тигра I» и 3270 у «Пантеры»), высота 2630 мм (против 2930 у «Тигра I» и 2995 у «Пантеры»). Однако броня ИС-2 (лоб 100–120 мм, борт 90 – 120 мм) даже превосходила броню танка «Тигр I».

27

Ширина танков ИС 3070 мм, всего на 70 мм шире Т-34. Высота 2630 – на 215 мм выше Т-34-76 и даже ниже Т-34-85 (2720 мм), который тоже появился на фронте в 1944 г.

28

См. примеч. выше – примерно как «Пантеры».

29

Неверно. Ширина «Тигра I» 3705 мм, а танка ИС – 3070 мм.