Татьяна Туринская

БОГ НАКАЗЫВАЕТ ИНАЧЕ

Глава 1

Вертеть головой не было сил, а потому Полина просто откинулась на спинку сиденья и смотрела прямо перед собой. За два месяца гастролей она безумно соскучилась по дому, но усталость брала свое. Ничего, она еще успеет налюбоваться и стройностью тополей, и ночными огнями, ненавязчиво подсвечивающими главные архитектурные ценности столицы, и самой Москвой, такой похожей и одновременно непохожей на австралийские города. Старая Москва не сравнится ни с одним городом мира – это Полина знала точно, благо было с чем сравнивать.

Где только она за свою жизнь не побывала. Можно сказать, все континенты побаловала своим присутствием, кроме разве что Антарктиды. Да и то лишь потому, что пингвины творчество ансамбля «Рябинушка» не оценили бы по достоинству. Разве только немногих полярных исследователей побаловать, какой-нибудь выездной концертик организовать, да руководство, к счастью, вряд ли до этого додумается. Не столько даже из любви и сердобольности к артистам, просто не построили еще во льдах Антарктиды ни одного приличного зала.

До последнего времени из континентов «неосвоенной» оставалась только Австралия, но теперь уже и она оказалась в послужном списке артистов «Рябинушки». Сидней, Мельбурн, Канберра, Ньюкасл, Рокхэмптон, Таунсвиль – вся география сплелась в тугой узел, все смешалось. Прибрежные города, порты во всем мире похожи друг на друга, словно близнецы-братья. Нет, конечно же, каждый город имел что-то свое, особенное, почти личное, но похожестей все-таки было больше, нежели различий. Вот разве что Мельбурн с Сиднеем выпадали из общей картинки. Мегаполисы со своей суматошной, если не сказать сумасшедшей жизнью, как два центра вселенной на одном материке. Но и они по большому счету не слишком-то отличались от остальных городов хоть Австралии, хоть Америки, хоть Европы. Заберись чуток в сторону от центра, и никогда в жизни не догадаешься, в какой части света находишься. Коробки, коробки, коробки…

Вот и сейчас вокруг Полины мелькали одни коробки. Так стоило ли вертеть головой? Тем более после такого тяжелого перелета. Плюс разница во времени, да что там во времени? Какому нормальному человеку доведется вот так, за здорово живешь, скакануть из одного времени года в другое? Сначала из весны в осень, потом практически из зимы в лето. Правда, австралийская зима – не чета нашей, и тем не менее. Еще вчера, вылетая из Сиднея, Полина вполне уютно и комфортно чувствовала себя в любимой кожаной куртке, а сегодня, уже в Москве, пришлось тащить ее в руках, и без того занятых чемоданами. Потому что май московский и австралийский, оказывается, совершенно разные вещи.

Такси притормозило у подъезда. Полина уже представила, как будет нежиться в теплой ванне, вытянув, наконец-то, усталые от долгого сидения ноги. Но сначала нужно было втащить багаж в узкие двери подъезда. Чемоданы хоть и удобные, на колесиках, с регулируемой по высоте ручкой, но если их два, да еще куртка постоянно слетает с руки, а двери спешат захлопнуться поскорее…

В общем, грохоту в спящий дом своим появлением Полина внесла немало, перепугав заснувшую на посту консьержку тетю Наташу. Та выскочила из дежурки взлохмаченная, моргала заспанными глазами:

– Кто шумит? Чего надо?

Полине было не до этой сонной клуши, ей бы с дверью справиться – надо же, какую пружину тугую поставили, когда только успели? Не оглядываясь, успокоила охранницу:

– Свои, теть Наташ, не волнуйтесь.

И протиснула, наконец, второй чемодан сквозь узкую щель капризной двери. Поправила куртку на плече, повернулась:

– Свои, теть Наташ, не узнали?

Консьержка, услышав знакомый голос, успокоилась. Потерла глаза, наводя фокус, пригляделась. Узнав, улыбнулась:

– Ох, Полинушка, богатая будешь! И правда не узнала. Да и немудрено: нечастая ты гостья дома. Откуда на сей раз?

– Из Австралии. Ой, теть Наташ, давайте потом, а? Все вопросы потом, завтра. Устала ужасно…

Полина прошла к лифту, волоча за собой проклятые чемоданы.

– Ну иди, голубушка, иди, – прошамкала ей вслед консьержка, и убралась в свою каморку.

Можно подумать, она сама не устала. Ей-то что, той Полине? Ей хорошо! Мотается по белу свету, по разным городам. Танцует она, видите ли. Да еще и деньжищи за это какие отхватывает. Ишь, устала! Устанешь от такой жизни, как же. Вот посидела бы круглосуточно на скрипучем топчане, повглядывалась бы в лица – свои ль идут, чужие? Вот тогда б поняла, какая она, настоящая усталость. Когда жизнь проходит не в шикарных гостиницах, не в иностранных самолетах, где тебе на тарелочке с золотой каемочкой покушать поднесут икорки красной, да балычка. Ишь, устала! Посидела б тут, милая, отдохнула. Когда жизнь практически проходит на виду у прохожих. Тут и кушать приходится на виду, и полежать когда, отдохнуть – тоже под придирчивыми людскими взглядами. Разве что в туалет и позволишь себе домой сбегать на пять минут, вот и все тебе одиночество. Устала она!..

Тетя Наташа прилегла, с наслаждением вытянув отекшие ноги со вспухшими кривыми узлами вен, и попыталась снова провалиться в сон. Спать, скорее спать. Полчетвертого уж, сколько той ночи осталось? Через полтора часа Надворный пойдет, разбудит. Надо ж, как с фамилией человеку подфартило. Надворный он и есть Надворный. Ему б на дворе жить, а не в квартире. Вот чего, скажите, мужику не хватает? Трехкомнатная квартира, жена, сын взрослый, хорошая пенсия – живи да радуйся. Нет же, его все на помойки тянет, аки бомжа какого. Ведь изо дня в день, без выходных, как штык – в пять утра выходит из дому, чтоб первым на помойки успеть. Хоть лето на дворе, хоть зима. Хоть вьюга лютая – нет, ему все одно на помойку надо. Весь дом хламом забил. Жена намедни жаловалась – даже в гараже уже места не осталось, до машины из-за тюков с тряпками не доберешься. А он все тащит и тащит, окаянный. Принесет гору тряпок, перестирает тщательно, и в мешок. Ох, и странный мужик. Вот тебе и фамилия.

Сон не шел. Тетя Наташа перевернулась на другой бок. Пружина больно впилась в старое тело. Ах ты! – дернулась консьержка. Да что ж такое! Спать же надо, а не получается. Чего она завелась с Надворным этим? Эх, Полинка-Полинка, надо ж было так не вовремя приехать. И сердиться-то на нее нельзя, девка ж дома появляется несколько раз в году, но почему же непременно ночью, почему именно на ее смене?

Тетя Наташа села. Нет, чего-то не так. Где-то что-то муляло, а где – и сама понять не могла. Вот как будто комар пищит, спать не дает, отвлекает своим писком. Но ведь писка-то никакого и нет, никто ведь не мешает. А все одно что-то муляет. Что-то она вроде должна была сделать. Или сказать что-то. Да, что-то сказать. Надворному. Ага, чтоб прекратил, старый дурак, по помойкам таскаться, да дежурных будить ни свет ни заря. Нет, не то. Не Надворному. Этому пускай жена все слова говорит, а дежурным деньги платят за то, чтоб не спали на посту.

– Ах ты ж Боже ж мой же ж! – спохватилась тетя Наташа. – Да как же я забыла?! Ах ты, бедная девочка!

Старушка быстро, насколько позволяли больные ноги, выскочила из дежурки, закрыла дверь на ключ – на всякий случай! – и пошелестела тапочками к лифту. Кнопка вызова загорелась, и тот, разбуженный, недовольно заурчал где-то вверху.

Едва разувшись, Полина бросила чемоданы в прихожей и босиком прошла в ванную. Первым делом проверила наличие горячей воды – ох уж эти ежегодные испытания сетей. Только бы не отключили, иначе все мечты о настоящем отдыхе пойдут прахом. Какой может быть отдых без отмокания в ванне? Фыркнув недовольством, из крана вырвалась тугая струя воды. Полина сунула пальцы – теплая. Слава Богу. Стечет – будет горячая. А она пока разденется…

Неожиданно резкий среди ночной тишины звонок в прах развеял мечты об отдыхе. Полина дернулась, как от удара током. Кого это принесло среди ночи? Ну почему гости всегда приходят так не вовремя? Выглянула в глазок и едва не задохнулась от негодования. До чего же бестактный народ, неужели непонятно, что она заплатит за дежурство завтра же. Ведь всегда наперед платит перед гастролями, можно было бы и потерпеть один разок…

Она распахнула дверь и грубовато «поприветствовала» гостью, не дав ей и слова промолвить:

– Я же сказала: все вопросы завтра! Заплачу я вам за дежурство, не волнуйтесь. Вперед заплачу. Ну просила же не беспокоить!

Хотела было захлопнуть дверь перед навязчивой консьержкой, да та не позволила, уперлась рукой:

– Да нет, Полинушка, ты не поняла, я не за деньгами. У нас еще те не закончились, ты ничего не должна. Я забыла, старая, ты прости меня…

Полине было уже не до дежурных улыбок. Смотрела на соседку, не скрывая не досады даже, а откровенной злости:

– Тетя Наташа, всё потом, потом! Не трогайте меня, пожалуйста! Я зайду к вам завтра. Или кто там завтра дежурит? Тетя Катя? Или баба Надя? Я завтра…

Тетя Наташа затрясла седенькой взлохмаченной головушкой, глаза глядели на хозяйку так виновато, что Полина замолкла на полуслове. Старушка протянула ей замусоленный листок:

– Ты прости, детка, она у нас уже три недели валяется, баба Надя сдуру на нее банку с борщом поставила. Три недели. А телеграмма-то срочная. Мы же не знали, где тебя искать. Прости, милая, прости…

Тетя Наташа мелко перекрестилась, и не оглядываясь, засеменила к лифту, волоча тапки по полу. Дверцы подъемника разъехались в стороны с тихим шуршанием, приняли в свои тесные недра старушку, и вновь сомкнулись. Полина стояла одна на пороге, словно гостья ей привиделась. Но нет, в ее руке было подтверждение реальности происходящего. Телеграмма. Срочная. Ох, не к добру это, не к добру…

Трясущимися от волнения руками Полина раскрыла сложенный вчетверо бланк с синей полосой, прочитала: «Отец умер, срочно приезжай. Т. Ира».

Глава 2

Из отчего дома Полина уехала сразу после окончания школы. Была б ее воля – уехала бы на год раньше. А ведь когда-то она так любила свой дом…

Детство у Полины было замечательное. Ребенком в семье она была единственным, так что родительскую любовь ни с кем делить не приходилось. И игрушек было достаточно, и вниманием не обделяли. Да и кормили не как придется, а рационально, по науке, учитывая каждую калорию, благодаря чему теперь, пожалуй, до конца дней Полине не стоило переживать по поводу фигуры. Это уж мамина заслуга, ведь в наследство от папы дочери передались не очень хорошие в этом плане гены. Отец, Анатолий Петрович, был мужчиной дородным, рядом с которым мама выглядела Дюймовочкой.

Анастасия Григорьевна всю жизнь хлопотала вокруг своих любимых. Кажется, ухаживать за ними, баловать мужа и единственную дочь – вот ее истинное призвание. Полине она всегда казалась самой счастливой женщиной на свете. Даже и себе мечтала о таком счастье. Частенько говаривала, будучи уже подростком:

– Эх, мам, повезло тебе. А как же я буду жить, если самый лучший муж уже занят?

На что Анастасия Григорьевна отвечала обычно, грустно улыбаясь:

– Глупая ты у меня еще, Полинка! Многого не знаешь. Самый лучший муж еще не родился, детка. И папа твой, может, идеальный отец, а вот мужья бывают и получше.

Сникала на мгновение, а потом заливалась колокольчиком, давая понять дочери, что шутит, и непременно добавляла:

– Замуж надо выходить не за идеального, а за того, кто не будет откровенно плох и испорчен сумасшедшей мамашей. А уже потом, после свадьбы, потихоньку воспитывать его под себя. Поверь мне, детка – все лучшие мужья стали лучшими именно таким нехитрым способом. А в чистом виде они в природе не встречаются. Этот вид мужчин вообще разводится только в неволе!

Ах, как замечательно мама умела смеяться. Пожалуй, именно благодаря этому ее умению Полина и чувствовала себя такой счастливой и беззаботной. Потому что раз мама так замечательно смеется, значит, в мире все в порядке, жизнь прекрасна и удивительна, и судьба бесконечно милостива к семейству Градовых.

А потом, как снег на голову, пришла беда. Нет, не беда. Что такое беда? – так, мелкие неприятности, не более того. В их же дом пришло настоящее горе.

Полина в тот черный день пошла в кино с подружкой Ольгой на последний сеанс, и должна была вернуться ближе к полуночи. Но так случилось, что сеанс отменили: во всем районе отключили электроэнергию, это было в принципе обычным делом для их городка – почему-то в конце года, словно бы исчерпав лимит, то в одном, то в другом районе свет выключался на пару часов, а то и вовсе на целый вечер. Пришлось возвращаться домой в кромешной темноте. Отец еще не вернулся домой, а Анастасия Григорьевна почему-то не открывала дверь, и Полине пришлось воспользоваться своим ключом. Потом она звала маму, очень долго искала спички – вопреки обыкновению, их не оказалось на привычном месте рядом со свечой…

Кто знает, лучше ли было бы увидеть это при резком электрическом освещении или в рассеянном свете колеблющегося свечного пламени? Почему-то впоследствии именно этот вопрос терзал Полину больше всего. Как будто мозг, пытаясь избавиться от жутких воспоминаний, специально концентрировался на чем-то второстепенном. Но можно ли назвать второстепенным совершенно жуткое зрелище, представшее во мраке перед дочерью?!

Все прошедшие годы Полина пыталась простить мать, но ей это никак не удавалось. Став уже взрослым человеком, женщиной, прекрасно понимала причину этого маминого дикого поступка, а вот простить никак не получалось. Даже учитывая то, что по плану Анастасии Григорьевны дочка должна была застать не болтающуюся вместо люстры покойную мать с безобразно вывалившимся сизым языком, а безутешного вдовца, рыдающего над ее остывшим телом – все равно не могла простить, при всем желании, при всех оправданиях не получалось.

А еще предсмертное письмо, обращенное не к дочери. Анастасия Григорьевна не позаботилась о том, чтобы пусть хоть письменно попрощаться с Полиной. В последнюю минуту мать о ней даже не вспомнила. Другие мысли терзали ее раненную душу, другие воспоминания. А для любимой дочери в материнском сердце не осталось даже самого малого места…

Много лет прошло, но боль… Какие глупости говорят люди, чтобы утешить несчастного. «Ах, потерпи немножко, скоро станет легче. Время прекрасный доктор, время лечит!» Ничего оно не лечит, ничего. Время – это просто время, и к медицинским понятиям ни малейшего отношения не имеет. Может, иные телесные хвори ему и под силу, но вот душевные… Нет, время решительно не способно избавить человека от дурных воспоминаний, от переживаний. От потерь…

От потерь… Правильно, именно во множественном числе, ведь теперь их у Полины две. Отец… Папа… Нет, папа остался в далеком и безвозвратном детстве. Отец.

ЯК-40 приземлился на бетонную полосу, ощутимо тряхнув при этом пассажиров. Полина ужасно не любила летать на ЯКах. Мало того, что сиденья узенькие, какие-то заскорузленькие, никакого тебе комфорта, колени упираются в спинку переднего кресла, так еще и входить приходилось – неприлично сказать! – в зад самолета. Плюс ко всем радостям и багаж с собой таскать самостоятельно. Боинги, Аэробусы – вот настоящие самолеты, на них путешествие переносится куда легче. Пусть бы даже ИЛ – не тот фонтан, конечно, но все-таки не сравнить с ЯКами. ТУ-шки уже хуже. Летательные машины Туполева Полина не любила почти так же, как ЯКи. В самолетах Градова разбиралась отлично. Не в технических характеристиках, конечно, сугубо в вопросах комфортабельности того или иного воздушного судна, благо налетать за свою жизнь довелось столько часов, что можно было бы потягаться со стюардессами. Но для тяжелых ИЛов и тем более заморских лайнеров нужны были куда более серьезные посадочные полосы, потому-то в родной городишко, не умевший похвастать аэродромом международного класса, самолеты повышенной комфортности не летали.

Бортпроводница открыла люк с выдвижной лестницей в хвосте самолета, уже можно было покинуть, наконец, недра такого неуютного салона, и пассажиры с удовольствием повскакивали со своих тесных кресел, столпившись в узком проходе, но что-то мешало движению. Впрочем, и к этому Полина давно привыкла – всегда приходилось потолкаться в очереди, хоть при входе в салон, хоть при выходе из него. А тут ведь пассажирам еще нужно отыскать свои чемоданы, и собственными силами тащить багаж к выходу с летного поля. А потому она не спешила покидать кресло, расположенное во втором ряду. Решила дождаться, когда толпа немножечко рассосется.

И правда, минут через пять людей в проходе почти не осталось, только одна тетка замешкалась со своими необъятными баулами. Ох, как Полина не любила этих мешочниц. Это ж как нужно не уважать себя, чтобы таскаться с такими тяжестями. От одного вида дешевых клеенчатых сумок в синюю клетку ее организм начинало мутить. Из-за тетки Полина никак не могла добраться до своего чемодана, и в ее душе начала зарождаться брезгливость. Улучив момент, она пронырнула между теткой и стюардессой с приклеенной искусственной улыбкой на ухоженном лице, пытаясь ухватить свой багаж. Но, как назло, ручка чемодана зацепилась за веревки, которыми для надежности были перемотаны чужие баулы. Полина дернула, возможно, слишком резко, чужая огромная сумка угрожающе затрещала, зато чемодан тут же оказался в руках владелицы. Однако такое обхождение не очень понравилось тетке.

– Осторожнее! – недовольно прогудела она низким грудным голосом, и в Полининой душе что-то колыхнулось, царапнуло. – Какие прям все нетерпеливые!

Тетка резко повернулась и воззрилась гневным взглядом на обидчицу. На какое-то мгновение ее взгляд смягчился, даже уголки губ чуть дрогнули в полуулыбке. Но тут же светло-карие, с яркими рыжими вкраплениями глаза потемнели. Тетка отшатнулась, словно бы получив неожиданную оплеуху. Но потом вновь посветлел взгляд, поплыли в стороны уголки полных бесцветных губ:

– Наградова, ты? Ну надо же, какая встреча!

Что-то кольнуло в сердце. Наградова… К Полине миллион лет никто так не обращался. Вернее, чуть меньше, всего пятнадцать.

Классе в пятом, а может в шестом – Полина не помнила точно – когда они по литературе изучали бытие Тома Сойера и его тетушки Полли, с чьей-то легкой руки Полина Градова превратилась в Полли Наградову. Имя как-то не слишком прижилось – едва забыли о романе Марка Твена, нерусское имя тут же кануло в лету. А вот Наградовой Полину звали до последнего звонка все, кому не лень. Даже учителя иной раз забывались и вместо Градовой вызывали к доске Наградову. Ничего обидного для себя в этом Полина не находила, и привыкла настолько, что перестала замечать разницу между фамилией и кличкой.

Прежде, чем она успела прийти в себя и понять, кто же это зовет ее из детства, неопознанная тетка полезла обниматься:

– Полиииинка! Подрууужка!

Вот теперь она узнала. Если изначально голос показался лишь как будто бы знакомым, то теперь, услышав ласковые чуть растянутые нотки, Полина вспомнила. Все вспомнила: и долгую дружбу с задорной хохотушкой, и чужую смертельную обиду, из-за которой даже не попрощались перед отъездом. И брезгливости как не бывало:

– Светка? Жадобко, ты? Боже мой, Светка, я тебя даже не узнала!

Та отстранилась, помолчала несколько мгновений. Улыбалась широко, от души, но кто знает, действительно ли рада была встрече, или же размышляла, стоит ли поминать старое?

– Конечно, не узнала, – ответила приветливо, без тени прошлых обид. – Где меня, такую, узнать? Ты ж меня, поди, девчонкой помнишь, тонюсенькой, как сама. И, кстати, я уже давно не Жадобко. Избавилась наконец-то от любимой фамилии. Зато ты…

Светлана замолчала на миг, залюбовалась:

– Ой, ну ты просто такая же! Совсем не изменилась! Нет, вру. Еще лучше стала. Нет, правда, прям расцвела. Ну как ты? Я слышала, ты нынче в Москве обитаешь?

Стюардесса молча ждала, когда же, наконец, последние пассажирки покинут салон, и она сможет приступить к своим непосредственным обязанностям. Только улыбалась заученно, при этом глаза ее были такие уставшие, что, встретившись с нею взглядом, Полина все поняла:

– Пойдем уже. Хватай свои баулы – не видишь, задерживаем человека.

Света схватила одну сумку, вторая никак не соскакивала с багажной полки, видимо, еще за что-то зацепившись. Полина поставила чемодан и тоже схватилась за баул. Вдвоем стащили его на пол, поволокли к лестнице. Полина подивилась: надо же, и вдвоем не допрешь, как же Светка сама справлялась с таким багажом? И как они умудрились не встретиться в Москве при посадке?

До выхода с аэродрома идти было довольно далеко. Вечно так с этими Яками. А автобусы для пассажиров на местном аэродроме не были предусмотрены. Баулы оказались такими тяжелыми, что подругам пришлось несколько раз останавливаться, чтобы передохнуть. Естественно, времени зря не теряли, отдыхали с пользой для дела.

– Так ты чего к нам из столиц-то? – поинтересовалась Света, переводя дух и распрямляя спину. – Отца навестить? Или насовсем?

– Отца, – грустно отозвалась Полина, потирая поясницу. – Хоронить…

– Да ты что? Ой, я не знала, извини. А что случилось-то? Вроде здоровый мужик был, я его видела как-то не так давно – ничего, крепенький такой, бодрый. Надо же… Как же это…

Светка сокрушалась так искренне, но Полине почему-то было неприятно. Чего раскудахталась? Ведь в курсе тех событий, могла бы и промолчать.

– Я, Свет, сама пока ничего не знаю. С гастролей прилетела, а там телеграмма. Ничего пока не знаю. Может, и без меня уже схоронили, а может, в морге лежит. Не знаю…

Сама себе подивилась: так отстраненно не только говорила, но даже ощущала. И не наигранность это была, а истинное безразличие. Пока не получила страшную телеграмму, Полина была уверена, что будет раскаиваться, если с ним что-то случится, даже уговаривала себя смягчить позиции. А теперь… Словно и не родного человека потеряла, а едва знакомого. И кто знает: может, к малознакомому даже больше участия проявила бы…

– Тебя кто-то встречает? – Светка решила сменить больную тему.

Полина оживилась:

– Надеюсь. Ольга обещалась, я звонила ей перед вылетом. Помнишь мою Ольгу?

– Бирюкову? Конечно помню. Она на машине?

– Ну наверное, не знаю.

Светлана нахмурилась:

– Значит, опять так и не повидаемся по-человечески.

– Ну почему? Вот я только с делами своими разберусь…

– Ага, – перебила Светка. – Пока ты разберешься, я уеду. У нас поезд, второго числа в Алушту едем. Рановато, конечно, море еще не прогрелось. Да что поделаешь – мой Пашка только сейчас может с работы вырваться. А мы еще за всю жизнь все вместе не отдыхали ни разу. А пока вернемся – ты уже наверняка уедешь…

– Ну, это еще бабка надвое сказала, – бодрым голосом начала Полина, потом сникла. – А впрочем… Пожалуй, ты права. Ах, как жалко! Надо же, в кои веки встретились, и даже поболтать вволю не получится. Как ты, что ты?…

– Вот и я о том же, – грустно отозвалась Светлана. – Как ты, что ты. Я же только знаю, что ты в Москве, что танцуешь, а что, как… Слушай, а поехали с нами?

– Ты что? – опешила Полина. – Мне ж похоронами нужно заниматься! Какая может быть Алушта?!

Светка хихикнула, и тут же прикрыла пухлые губы ладошкой – человеку печальные хлопоты предстоят, такое горе, а она расхихикалась.

– Нет, Полин, ты не поняла. Сейчас! Ну, меня же муж встречает, на машине. Вот и поехали с нами. Ну ты же со своей Бирюковой еще успеешь наговориться, правда? А со мной хоть по дороге пообщаешься. Поехали, а?

Полина растерялась:

– Ольга обидится…

Света рассердилась:

– Ну вот, Ольга обидится, а я нет. Всегда у тебя Ольга на первом месте была! А мне не надо, да? Ну ты ж про меня тоже ничего не знаешь, как и я про тебя. Вот по дороге и поговорим. А лучше заедем к нам, хоть покушаешь с дороги, а потом уже к своим скорбным делам приступишь.

– Ну, скажем, покормить меня и Ольга додумалась бы. А вообще ты права. Давай. Я-то ведь тоже по тебе соскучилась. Считай, все детство вместе…

Едва последние пассажирки московского рейса покинули территорию аэродрома, решетчатые ворота за ними захлопнулись, и обе оказались в объятиях встречающих. Пока Света при помощи Полины дотащила свои необъятные баулы, на площадке из немалой толпы осталось всего три человека. К Светке тут же шагнул не слишком высокий излишне худоватый мужичок с не по-мужски длинными темными волосами, забранными в нелепый хвост, по-быстрому, как-то дежурно чмокнул в щеку и поволок баулы к машине.

Полина оказалась в Ольгиных объятиях. Рядом с нею радостно улыбался законный супруг. Сердечко почему-то забилось чуть быстрее. Сашку Ресниченко Полина знала, можно сказать, чисто символически, постольку, поскольку довелось присутствовать на их свадьбе в роли свидетельницы. Ну, еще немножко по письмам. Судя по ним, мужем Сашка оказался весьма недурственным, заботливым, неплохо зарабатывающим. В общем, отзывалась Ольга о своем сокровище сугубо в восторженных тонах.

Наверное, было за что. Забота и хорошие заработки – само по себе немаловажно, а в семейной жизни, наверное, самое основное. Полина, увы, могла только догадываться об этом, потому что собственным опытом семейной жизни похвастать не могла. Пока не могла – осаживала она саму себя каждый раз, лишь только подобные мысли лезли в голову. Но ведь и кроме этих основных (наверное) качеств, Ресниченко владел и второстепенными достоинствами.

Хотя, скорее всего, для очень многих женщин эти второстепенные мужские качества являются первостепенными. Потому что Ресниченко был на диво хорош собою. Это Полина отметила еще при первой с ним встрече, когда приезжала специально к ним на свадьбу. Еще тогда поразилась: ну до чего хорош! Почти блондин, хотя и не совсем – его короткие гладкие волосы скорее имели оттенок мокрого песка. Чуть нагловатый взгляд голубых, как утверждала Ольга, глаз, хотя Полина назвала бы их «глубоко серыми», в уголках чуть тонковатых губ пряталась усмешка, нос, можно сказать, какой-то хищный: точеный, почти прямой, если не считать небольшой горбинки посередине.

Вот разве что рост немного подкачал. Если и можно было его назвать высоким, то разве что рядом с маленькой женщиной. Но и коротышкой не был: если уж говорить честно и откровенно, рост его правильно было бы описать, как средний. Зато фигура… Нет, Ресниченко совсем не был атлетом. Но было при этом в нем что-то этакое, что не позволяло отнестись к нему с мелким презрением. За километр в нем чувствовалась какая-то несвойственная русскому мужику аристократичность: вроде тонок и звонок, возможно, даже худ, но о нем хотелось сказать не «тощий», а «изящный». Гордая посадка головы, самоуверенный разворот совсем нешироких, в принципе, плеч.

Одним словом – красавец. Помнится, в первую с ним встречу Полина подивилась – надо же, как это Ольге удалось отхватить такое сокровище? Потому что рядом с Сашкой невеста выглядела бедной родственницей: откровенно полная, с налитыми щеками, из-за чего каре-зеленые глазки выглядели несуразно маленькими и невыразительными. Единственным плюсом была лишь шикарная коса, но если честно и откровенно, она не столько украшала Ольгу, сколько делала ее похожей на дебелую деревенскую девку-переростка.

Теперь же Ольга переменилась кардинально. Пожалуй, среди толпы встречающих Полина вряд ли узнала бы ее. Но на площадке за воротами аэродрома остались лишь Ольга с Сашкой, и как было не узнать в этой роскошной женщине лучшую подругу? Вместо шикарной косы – коротенькая стрижка на грани неприличия, соломенный ежик волос со странной, словно бы выщипанной челкой. Вместо круглого блина с пухлыми щеками, какой все эти годы Полина помнила подругу – чуть вытянутый овал подтянутого лица без намека на второй подбородок, и глаза уже не казались маленькими и бесцветными. Черные брючки и легкий голубой кардиган совершенно скрадывали некоторые оставшиеся недостатки фигуры. Полина даже подивилась: надо же, до чего может любовь довести человека. Конечно, попробуй не похудеть рядом с таким-то красавцем – вмиг уведут.

Обнявшись с подружкой, «поцеловавшись» лишь щеками, дабы не испачкать друг друга помадой, Полина спросила с чуть виноватым выражением лица:

– Оль, Саш, вы не сильно на меня обидитесь, если я с вами не поеду? Меня Света довезет. Оль, помнишь мою Светку? Это ж она, узнаешь?

И Полина подтолкнула скромно стоящую в сторонке подругу пред светлые очи четы Ресниченко.

Ольга вглядывалась пристально, пытаясь в этой базарной тетке узнать Полинину одноклассницу.

– Светка? Жадобко? – неуверенно переспросила она.

Та дернулась, как от пощечины. Так настрадалась за свою жизнь от этой жлобской фамилии, так намучилась. Давным-давно замуж вышла, вздохнула спокойно, так все одно нет-нет, да и напомнит какая-нибудь сволочь все ее детские страдания.

– Уже давно не Жадобко! – возмутилась она. – Я теперь Тарасенко.

А Ольге не было никакого дела до чьей-то нынешней фамилии. Она смотрела на Полину так растерянно, словно оказалась вдруг заблудившейся в огромном мире пятилетней девочкой. Беспомощно оглянулась на мужа, ища поддержки. Сашка тоже как-то замялся, потом слишком бодро, даже немножко фальшиво, изрек:

– Еще чего! Это мы тебя встречаем! Не выдумывай.

И, словно поняв, что его слова прозвучали не вполне дружественно, добавил:

– Чего ты придумала? Мы так старались, обед приготовили…

В спор вступила бывшая Жадобко:

– Ну, я-то тоже найду, чем ее накормить.

– Нет, Оль, Саш, правда, – просительно вторила ей Полина. – Я вам так благодарна, что приехали, да еще и вместе, я думала, только Ольгу отрываю от дел, а она и тебя, Саш, притащила. Так неудобно получилось… Но я же с вами еще успею наговориться, я вам еще надоем. Мне, собственно, кроме вас и прийти-то будет не к кому. Честно-честно, я к вам каждый вечер приходить буду, вот увидите! А Светка скоро уезжает на месяц. Я ведь с ней даже не смогу встретиться. Так хоть по дороге поболтаем. А? Вы не сильно обидитесь?

Ольга насупилась, ухватившись за руку мужа. Сашка крякнул недовольно:

– Нет, подруга, так дело не пойдет. Посрывала всех с места, оторвала от дел. Я, между прочим, отменил прием, важную встречу отменил.

При упоминании о сорванных делах Полине стало совсем грустно. Ну разве она просила приезжать Сашку? А Ольга… Ну, на то она и подруга, чтоб можно было в любое время сорвать ее с места.

– Нет, братцы, вы не сердитесь, но я поеду со Светой, – Полина решительно отвергла доводы четы Ресниченко. – Ну в самом деле, чего вы такие непонятливые? Мы же с ней десять лет за одной партой сидели. Ну имейте же совесть! Сто лет не виделись, я же ничего про нее не знаю. И вообще про одноклассников ничего не в курсе. Знала бы, что ее в самолете встречу, разве я стала бы вас дергать, просить о помощи? Я бы сама прекрасно добралась до города. Ну не обижайся, Оль!

Полина просительно взглянула на подругу, улыбнулась обезоруживающе, и, кивнув Свете, пошла на стоянку, где незнакомый пока еще Павел Тарасенко не без труда впихивал баулы в потрепанную иномарку тусклого серебристого цвета. А супруги Ресниченко так и остались стоять на площадке перед чугунной витой оградой, растерянно взирая друг на друга.

Глава 3

Сидеть в гостях у Тарасенко оказалось очень даже приятно. Полина быстро освоилась и с новой Светкиной внешностью, и с новой фамилией. Муж ее, представившийся по-ребячьи «Пашка», обычный с виду, неброской внешности мужик с нелепым женским хвостиком оказался простым в доску парнем, очень коммуникабельным, и как-то сразу вошел в доверие, словно бы Полина была знакома с ним ничуть не меньше, чем с самой Светкой. Приятно было сидеть с ними за нехитрым столом и слушать беззлобную перебранку супругов.

– Я ей, Полин, говорил, – докладывал ей новый знакомый, кивая на супругу. – Что, скажешь, не предупреждал? На кой тебе этот твой бизнес дался? Бизнесменша, ёлки! Ты ж своими тюками надорвешься! Ну, не миллионер я, но скажи, разве мы до твоего бизнесу плохо жили? Всегда сыты были, обуты-одеты, ёлки!

– Ой, да отстань ты, – привычно отмахнулась от него Светка. – Мы, Полин, и правда неплохо жили, но всегда ведь хочется большего. Хотелось же, как люди. Чтоб все как у всех. Машина вот. Правда бэушная, зато иностранка, Мицубиси! Без моего бизнеса шиш бы ты машину купил!

– Купил бы, – уверенно ответил Паша. – Купил бы!

– Ага, купил бы, – парировала супруга. – Запорожца несчастного! Который бы при виде кошки от испуга на дерево запрыгивал! Сиди уж, Покупало!

Не слишком ласковое, в общем-то, словцо, да еще и среднего рода, в Светкиных устах прозвучало так нежно, так любовно, что Полине вдруг стало завидно. Подивилась: казалось бы, чему тут завидовать? Живут со Светкиными родителями в старой трешке-хрущевке, пацаны семи и двенадцати лет орут, как ненормальные, дерутся за привезенные матерью сладости. Светка жутко поправилась после двух родов, какая-то стала не особо приглаженная, не присмотренная: на голове скирда из пережженных химией каких-то бесцветных волос, джинсы с джинсовой же рубахой навыпуск, чтобы прикрыть неприглядности фигуры, руки, кажется, отродясь маникюра не видали. А вот таким теплом от их дома веяло, таким уютом, что сейчас, в эту самую минуту, Полина почему-то острее, чем когда бы то ни было раньше, ощутила свое одиночество.

Скользкую тему прошлых обид не затрагивали, да и разве могла бы Светка поднять волнительный для нее вопрос при муже? А может, и в самом деле поняла, что вопрос тот не стоил выеденного яйца? Вернее, с высоты сегодняшнего дня он действительно не стоил ровным счетом ни копейки. А тогда? Полине было жутко стыдно за собственное поведение. И может ли молодость, глупость и крайняя степень потребности быть оправданием в данной ситуации?

Светка не переставала восхищаться тем, как выглядит бывшая одноклассница: ах, Полинка, и стройненькая, как в юности, и красивенькая, такая вся ухоженная, так замечательно одета. Даже чемодан, и тот красивый, фирменный. Полина только улыбалась от ее комплиментов, а глубоко в душе сидел комок: стройненькая да ухоженная – это не ее, в общем-то, заслуга, просто попробуй растолстей с такой работой, вмиг на улице окажешься. Красивенькая? Это вопрос спорный. Легко выглядеть красивой, имея идеальную фигуру и возможность пользоваться дорогой косметикой. И вообще, чем ей, Полине, еще заниматься, как ни собственной внешностью? У нее ж ни детей, ни мужа. Дом, правда, есть, да вот только можно ли назвать домом место, где тебя никто не ждет, где ты бываешь от силы полтора-два месяца в году? Так, перевалочная база между гостиницами, и не больше. Дом – это нечто иное. Это тепло, уют, вкусные запахи, доносящиеся из тесной кухоньки, это верещащая ребятня, это сильные заботливые руки любимого мужчины…

– А зато я Турцию знаю, как облупленную, – с гордостью выставила мужу последний аргумент в пользу собственного бизнеса Светка, вырвав Полину из таких приятных мечтаний. – А ты там и не был ни разу! Ты вообще дальше Москвы никогда не был! Вот!

– Подумаешь, нужна мне твоя Турция, как слону пуанты! – возразил Паша. – Чего я там не видал? Мне и тут хорошо. Это пусть твои турки сожалеют, что ни разу в нашем Задрюпинске не были.

– Много ты понимаешь, – огрызнулась Светка. – Нужен туркам твой Задрюпинск. У них своего дерьма навалом.

– Ну вот видишь, – обрадовался тот. – Так что и тебе там, в том дерьме, нечего делать. Бизнесменша!

Полина нехотя поднялась из-за стола:

– Ну ладно, братцы, пора и честь знать.

– Ой, Полин, рано же еще! Посиди. Давай еще выпьем, – предложила хозяйка дома.

Полина усмехнулась:

– Да мы и так уж и за знакомство пили, и за встречу, и за удачу, и за дружбу. За что только не пили. Пора, Свет. Домой надо идти.

Сказала, и словно поперхнулась этим словом. В кухне повисла гнетущая тишина.

– Ой, – пискнула вдруг Светка, обладательница густого баска. – А про отца-то мы твоего забыли… Надо бы помянуть. Ой, нехорошо как получилось…

Павел быстренько исправил упущение, разлив по рюмкам оставшуюся водку. Выпили, как и положено, не чокаясь, молча, только Светка как-то малоубедительно провозгласила «Царствие небесное». И она же нарушила тишину после короткой паузы:

– Слушай, Полин, а ты не боишься домой идти?

– А чего мне там бояться? – искренне изумилась та.

Светлана неуверенно пожала плечом:

– Ну как чего? Мать там… умерла… Теперь отец вот. Может, души их там умершие бродят неприкаянными, людей пугают…

– Что ты мелешь, ёлки?! – осадил супругу Паша. – Башкой бы подумала чуть-чуть – человеку там жить предстоит, и так, поди, не сладко, а ты еще масла в огонь подливаешь!

– Ой, и правда, – спохватилась Светка. – Полин, ты не обращай внимания, ладно? Ты же знаешь, на меня иногда находит.

Полина посмотрела на нее долгим немножко странным взглядом, ответила твердо:

– Я в призраков не верю, – и направилась к выходу.

Уже в прихожей, провожая подругу, Светка снова ойкнула:

– А про Жураховского ты в курсе?

Полина, завязывавшая в этот момент шнурки на кроссовках, застыла в неудобной позе. Ну вот, а она так надеялась обойти эту тему молчанием. Ну Жураховский, ну и что? Или с ним тоже что-то случилось? Господи, только бы не… Полина медленно распрямилась, спросила напряженно:

– Что с ним?

– Вообще ничего не знаешь? – удивилась Светка. – Совсем-совсем?

Полина начала заметно нервничать. Нет, ну что за народ? Ты уж или говори, или даже не поминай, вот только не надо глупых вопросов. Если бы Полина хоть что-то о нем знала, разве стала бы она об этом кого-нибудь спрашивать?

– Что с ним? – хрипло переспросила она.

Светка приступила к рассказу обстоятельно, с самого начала:

– Ну, ты когда уехала, он тут из огня да в полымя кидался. А потом громкий шкандаль приключился. Любку Пивоварову помнишь? Ну, на класс младше нас училась, пухленькая такая, глазастенькая. Ну помнишь, ты еще все удивлялась – надо же, пацанка совсем, а грудь уже в третий размер не влезает, помнишь? Та самая, с которой…

– Да помню, помню, – при воспоминании о пышногрудой Пивоварихе сердце еще больше зашлось. Нашла что спросить – помнит ли она Любку? Да Полина могла забыть кого угодно, только не эту малолетнюю дрянь! – С ним-то что? Живой?!

– Да конечно живой, – возмутилась Светка. – Скажешь тоже! Что с ним сделается-то, кому он нужен? Любку обрюхатил – тут наш Задрюпинск на ушах стоял. Та в ментуру заяву накатала, мол, изнасиловали. Ага, представляешь, Любку Пивоварову изнасиловали, анекдот! Она сама кого хочешь изнасилует. Короче, попал пацан, как кур в ощип. Пришлось жениться.

Вот это номер! Жураховский?

– Женился? – ошарашено переспросила Полина. – На Пивоварихе?

– Ага, – почему-то радостно кивнула Светка. – Представляешь, не повезло парню?

А глаза ее при этом просто сияли счастьем. Да, любит у нас народ чужой беде порадоваться.

Полина взяла с тумбочки в прихожей сумочку, перекинула ее через плечо на манер почтальонов, чтоб не соскальзывала, ухватила за высокую ручку чемодан:

– Ну ладно, Свет, счастливо вам отдохнуть. Я так рада, что мы встретились. Дай Бог, не в последний раз. Пока, подруга.

И шагнула к двери.

– Постой, – кинулась ей вслед Светка. – Я ж еще не всё…

– Пока, Свет, – повторила Полина, переступая невысокий порожек. – Жураховский меня давно уже не интересует.

От Тарасенко Полина вышла, когда на улице уже было сумеречно. Фонари еще не зажгли, да их тут вообще редко зажигали, разве что на центральной, все еще носящей имя вождя мирового пролетариата, улице. Идти было не так далеко, всего-то два с половиной квартала, да вот только с чемоданом и в темноте не слишком приятное путешествие ей предстояло. Правда, Павел все порывался проводить, но Полина отказалась – не хотелось мужика отрывать от дома, от семьи. А еще больше не хотелось идти с ним вдвоем по вечерним улицам родного городка и вздыхать каждый о своем. После того, как Светка вспомнила про Полининого отца, хорошее настроение как-то враз покинуло честную компанию. Все сразу вспомнили, по какому скорбному случаю приехала домой Полина, стали сосредоточенными. Светка залепетала что-то ободряющее, но таким тоном, что от него всем стало только еще больше не по себе. Добавил неловкости и Паша: мол, если что, смело обращайся за помощью, мы поддержим. Тут и вовсе тишина повисла смертельная: все ведь прекрасно понимали, что это лишь дежурная фраза, едва ли не единственная подходящая в этой ситуации, а на самом деле…

На самом деле Тарасенки и рады бы помочь, да через несколько дней уезжают на юг, к ласковому морю, к теплому солнышку, и кто их за это осудит. Кто посмеет нарушить их планы на вполне заслуженный отдых в кругу семьи. Да и так ли уж нужна была Полине чья-то помощь. Деньги у нее есть свои, спасибо, а для организации похорон существуют ритуальные службы: за то ведь и деньги берут, чтобы освободить родственников от печальных хлопот. Дело близких – оплакивать ушедшую душу, горевать. А по всему выходило, что горевать-то Полине как раз придется в гордом одиночестве. Потому что кто еще станет горевать об Анатолии Петровиче Градове. Никто. И если бы вдруг объявился человек, вызвавшийся взять роль плакальщика на себя, Полина бы не просто удивилась, а не поверила в искренность намерений этого человека. Нет, горевать об отце – это ее дочерний долг, ее печальная обязанность…

Чемодан подпрыгивал на неровной дороге, время от времени и вовсе застревал, зацепившись за булыжник. А Полина все шла и шла, без конца перескакивая мыслями от одного к другому. Про отца думать было неприятно. И печалиться особо не получалось, и теплые воспоминания почему-то не всплывали, хотя ведь были, были в их семье приятные моменты. По крайней мере, у нее, у Полины. До того самого дня, пока она не прочитала прощальное мамино письмо, адресованное не ей…

Зато память услужливо подсказывала другие картинки, другие ассоциации. С другим человеком связанные, не с тем, кого Полина приехала хоронить. С тем, кого давно похоронила. Но он, похороненный в душе, и по сей день нет-нет, да и оживал в ней, да так, что Полине казалось, будто чувствует его робкие руки на своей талии. Но нет, нет, это все иллюзия, его нет, он ведь мертвее, чем отец. Папа мертв меньше месяца, а Жураховского нет уже много-много лет, да и был ли он вообще? Быть может, она все себе напридумала когда-то давно, в далеком-далеком детстве?…

Полина уже вошла в просторный, ромбом, двор, окруженный четырьмя пятиэтажками и рассеченный дорогой на два почти одинаковых треугольника. В это время суток дворик оказался совершенно пустынным, словно бы осиротевшим. Ни пенсионеров, привычно забивающих козла за стареньким, латанным-перелатанным разнокалиберными картонками столом, ни пацанов, играющих в войнушку – ни единой живой души. Пусто, как-то мертво. Будто не ее отец умер, а весь мир дружными рядами, со строевыми песнями отправился на тот свет.

Оставалось пройти совсем чуть-чуть. И уже не было страшно, потому что сгустившуюся за время ее недолгого пешего путешествия тьму рассеивали фонари над входными дверями подъездов. Неожиданно Полина услышала натужный рев мощного мотора за спиной, возникший резко, казалось, ниоткуда, и не столько умом поняла, сколько ощутила опасность буквально кожей. Резко скакнула вбок, больно ударившись плечом и рукой о большущий контейнер для мусора. А вот чемодан убрать с дороги не успела, только почувствовала, как удобная ручка выскальзывает из повлажневшей вдруг ладони. И еще успела затуманенным сознанием увидеть, как серебристая машина, блеснув напоследок фарами, скрылась в проезде между двух домов.

Все случилось как-то очень быстро. Полина слышала резкий удар, но не могла понять, она ли это так сильно ударилась о мусорный бак, или же это чемодан так здорово ударился о машину. А может, и не о машину. Может, и чемодан грохнулся тоже о контейнер, а уже потом отлетел в сторону.

Черт! Полина встала, попыталась отряхнуться. Да где там – светло-кремовая блузка из настоящего китайского шелка, которую она так любила, была испорчена безнадежно. Мало того, что измазана ржавчиной и еще черт знает какой гадостью, так на рукаве шелк пополз в разные стороны, образовав безобразную рваную дыру.

– Черт! – не сдержалась она и ругнулась вслух. – Твою мать! Кто тебя учил водить, придурок?!

Оглянулась в поисках чемодана. Хоть бы вещи были целы. Да и сам чемодан жалко – хорошая вещь, больших денег стоит. А главное, такой удобный в поездках.

Чемодан отлетел от мусорки метров на восемь и валялся практически под окнами первого этажа. Треснувшая пластиковая крышка откинулась, часть вещей вывалилась прямо на землю. Хорошо, что дождя нет, порадовалась Полина, хотя, по большому счету, поводов для радости в данной ситуации было ой как мало.

– Сволочь! – выкрикнула она в темноту, собирая тряпки. – Козел! Шумахер недоделанный!

Проверила сумку – слава Богу, цела, там ведь все документы, деньги, ключи от дома. Хорошо, что догадалась ее через плечо повесить, иначе наверняка потеряла бы. А то и еще хуже – могла ведь запутаться, зацепиться длинным ремешком, не успеть отскочить в сторону, и тогда… И тогда отца пришлось бы хоронить посторонним людям. А заодно и ее саму, Полину…

Внезапно подобрались слезы. Она не плакала уже много лет, с того самого дня, когда увидела маму… там, в темноте. Потом, когда прочитала записку, Полина уже не плакала. Не плакала ни дома, ни на похоронах. Не заплакала и когда уезжала из города. Даже вчера, или нет, еще сегодня ночью, когда тетя Наташа принесла телеграмму, Полина тоже не заплакала, только присела на край ванны и долго сидела так, ни о чем не думая. И вот теперь расплакалась. То ли от обиды на бестолкового водителя, то ли от навалившихся проблем. Так или иначе, но слезы текли по щекам, не причиняя ни малейшего вреда дорогой французской туши для ресниц.

Глава 4

Ключ категорически не желал входить в замочную скважину. В принципе, ничего удивительного в этом не было – Полина ведь покинула дом полтора десятка лет назад, и было бы попросту странно и нелогично, если бы отец за это время не сменил замок. Но другого-то ключа у нее не было. И иного способа войти в родительский дом, кроме как через дверь, тоже. Ах ты ж, досада какая, как же она раньше не подумала об этом. Что же теперь делать?

По всему выходило, что придется теперь Полине тащить разбитый чемодан на другой конец города к Бирюковой, то есть к Ресниченко – больше деваться некуда. Как альтернатива Светка Жадобко, но у них она уже сегодня полдня просидела, надо бы и честь знать. Да и народу у них – не протолкнуться. Нет, доведется проситься на постой к Ольге. Да вот только как до нее добраться с разбитым чемоданом подмышкой? Поди-ка тут такси поймай в этом Задрюпинске.

В конец расстроенная, она присела на подоконник между первым и вторым этажами и впервые в жизни пожалела, что не курит. Пусть бы сигарета не помогла ни дверь открыть, ни такси поймать, но все равно, Полина была в этом абсолютно убеждена, от никотина в эту минуту испытала бы моральное облегчение. Вот только сигарет у нее не было…

Но, наверное, не совсем еще отвернулась от Полины фортуна – тетя Ира, соседка слева, вопреки традициям и приметам, решила вынести мусор на ночь глядя. Вот она, удача.

– Тетя Ира! – воскликнула Полина, соскальзывая с подоконника. – А я думала, вы уже спите, так неудобно было будить.

– Полина? – удивилась соседка, пристально вглядываясь в сумрак лестничной клетки. – Ты? Я очки-то не надела, лица совсем не разгляжу. Ты ли?

– Я, теть Ир, я, – уверила ее Полина.

– Так что ж ты здесь то? Как же? – закудахтала соседка. – Пойдем же, пойдем. Сейчас, подожди, милая, я мусор-то выброшу, а ты заходи пока, дверь открыта.

Входить в чужой дом без хозяйки было как-то неудобно.

– Нет, теть Ир, давайте я вас здесь подожду. А лучше я сама вынесу мусор, а вы домой идите.

Не дожидаясь согласия, Полина подхватила мусорное ведро и начала спускаться вниз. Хорошо, что тетя Ира очки не надела, иначе могла бы разглядеть, как она брезгливо скривилась. И вовсе не потому, что белоручкой стала. Просто все нормальные люди давным-давно пользуются специальными мусорными пакетами – и удобно, и руки чистые, и даже ведро мыть не надо, одно сплошное удобство. Но пока это новшество внедрится в быт жителей их Задрюпинска, не одно поколение горожан сменится.

И лишь снова увидев мусорный контейнер, Полина вспомнила, что выглядит далеко не лучшим образом: чумазая, в грязной, порванной блузке. Да вдобавок ко всему еще и не совсем трезвая. Вернее, после происшествия с придурком-лихачом она немного протрезвела, то есть Полина и изначально-то не слишком пьяная была, но подшофе, а потом вроде как развеялось всё. Всё, кроме характерного запаха. Вот и объясни теперь сердобольной соседке, почему в отчий дом явилась в таком жутком виде, да еще и пьяной. Эх, что такое «не везет» и как с ним бороться…

Соседская дверь была раскрыта нараспашку, чемодана на площадке уже не было. Оставалось надеяться, что прибрала его с дороги тетя Ира, а не чья-либо более шустрая рука. Прикрыв за собой дверь, Полина прошла внутрь. Ведро оставила в прихожей и тут же, не попадаясь на глаза хозяйке, юркнула в совмещенный санузел. Насколько было возможно привела себя в порядок, тщательно прополоскала рот, на всякий случай мазнув пальцем по зубам дешевой зубной пастой – хоть как-то перебить бы запах. Только после этого вошла в комнату.

Тетя Ира сидела на табуретке в кухне, ожидая появления гостьи. На ее носу красовались очки с перемотанной изолентой дужкой, и Полина похвалила себя за предусмотрительность. Остановилась в проходе:

– У меня ключ не подошел. Папа, видимо, давным-давно поменял замок.

Хозяйка не ответила, придирчиво оглядывая ее с ног до головы. Потом спросила осуждающе:

– Господи, Полина, ты откуда такая явилась? Мы тебя уж ждать перестали – столько времени прошло.

– Что, уже похоронили? – замирая от волнения, спросила Полина. А сама не могла понять, от чего больше стынет сердце: от отчаянья, что даже не удалось попрощаться с отцом, или от радости, что не придется заниматься всеми этими печальными хлопотами.

– Да кто ж его хоронить будет? На заводе сказали: «У него дочка есть, вот она пусть и занимается». Мы, говорят, не миллионеры, чтобы пенсионеров за свой счет хоронить. Соседи тоже все больше на тебя надеялись. Так и лежит, сердешный, в морге.

Полина устало опустилась на вторую табуретку, облокотилась на стол, спросила:

– А что случилось-то? Вы ничего не написали. Он ведь не болел, правда? Я же ему перед гастролями звонила, в конце марта, кажется. Ну, жаловался на почки, так это у него дежурная тема была, он всегда на них жаловался…

– А кто его теперь знает, детка? Умер и умер. Сказали – естественной смертью. Так и сказали, слово в слово: «Труп не криминальный». Тьфу, да разве ж можно так о человеке-то? А что да как – нам, соседям, не докладывали. Даже справку о смерти не дали – сказали, вот дочка появится, ей и выдадим.

Полина проигнорировала известие о справке – тоже мне, новость, куда в нашей жизни без бюрократии?

– А где? Как? Хоть что-нибудь известно?

– Да чего там известно?! Друг его забеспокоился – куда-то они вроде договаривались пойти, а Анатолий пропал. Тот пару дней звонил, звонил – никто не отвечает. Позвали участкового, выбили дверь, а он лежит, сердешный, уж пятнами пошел, запах… Хорошо хоть вовремя хватились, а то потом квартиру в жизни бы не проветрили! Ой, извини, детка, – опомнилась соседка.

Помолчали немного. Только старомодные часы на стене громко тикали, нарушая неуютную тишину.

– Я потом замок купила, слесаря из ЖЭКа вызвала, а то дверь-то совсем с петель слетела, ее как простую доску приставили – заходите, люди добрые, берите, чего пожелаете! Вот и квитанции все – за телеграмму, и за замок, и за работу слесарь расписку выписал, – тетя Ира подсунула Полине бумажки.

Та на них даже не взглянула:

– Я заплачу, заплачу, теть Ир, не волнуйтесь. Так это что же, выходит, отец замки так и не менял? Он что же, меня все это время ждал?

– Чего не знаю, того не знаю, – хозяйка с осуждением поджала губы. – Может, и не ждал – обиделся он на тебя шибко. Но не хотел, чтобы ты, домой-то вернувшись, как собака беспризорная под дверьми стояла. А так оно и вышло. Вишь, кака вернулась? Пьяна, драна вся. А он-то всем рассказывал, как ты там в своей Москве здорово устроилась, что по заграницам мотаешься, деньжат ему подкидываешь. Знать, любил тебя сильно, раз так врал про тебя!

– Не врал.

Полине было жутко обидно, так хотелось сказать какую-нибудь гадость. Ну почему люди такие? Почему в душу лезут, почему судят обо всех так, как захочется, как придумается? И ведь выводы свои потом будет оглашать всем и каждому. Так хотелось ответить тете Ире какой-то колкостью, но нет, нет… Какое она сама имеет право. Ведь и в самом деле явилась и пьяная, и драная, спустя три недели после смерти отца. Да, права тетя Ира – плохая Полина дочь, очень плохая…

– Не врал, – тихо повторила она. – Так и есть. Просто подруга меня из аэропорта привезла к себе, там посидели, поужинали. В общем…

Замолчала, не зная, что еще тут можно добавить.

– Ага, то-то, что «в общем». Вижу я твое «в общем», – не удержалась от укола тетя Ира. – Иди уже, горе луковое. Бери ключи, шагай. Как проспишься – паспорт его найди да в морг ступай, возьми там справку о смерти. С ней в загс пойдешь, там свидетельство о смерти выпишут. Все, шагай. Я так понимаю, кормить тебя не надо? Доброхоты уже напоили-накормили. Иди. Видела б тебя мать!

Полина резко взглянула на соседку, но ничего не сказала. Вытащила из сумки деньги, отсчитала сверх положенного, сунула в старушечьи руки. Скрючилась, поднимая раненный чемодан, так и вышла, не до конца распрямившись, даже не попрощавшись.

Полина открыла дверь и вошла. В нос ударил стойкий запах пыли и запустения. Нет, неправильно она поступила. Надо было, как и планировала, ехать с Ресниченками, да в отчий дом приходить засветло, а то ведь в темноте-то да затхлости и в самом деле можно поверить в каких угодно привидений.

Быстренько нащупала в темноте выключатель – надо же, ведь практически полжизни здесь не появлялась, а руки все прекрасно помнят. Зловещую темноту разорвал резкий электрический свет, чуть рассеянный матовым стеклом плафона-шара, загоняя страхи и тени прошлого в дальние уголки помещения. Полина облегченно выдохнула, бросила чемодан в прихожей, и прошла в комнату.

Квартирка была самая что ни на есть обыкновенная, типичная хрущевка: из прихожей маленький коридорчик вел в крошечную кухоньку, по пути сворачивая в так называемую «большую», а на самом деле никакую не большую, а очень даже скромненькую, всего-то неполных семнадцати метров комнату, оттуда вход во вторую, уж совсем малюсенькую двенадцатиметровую.

Когда Полина была маленькой, эта квартира казалась ей вполне просторной и очень даже уютной. Теперь же все вокруг выглядело крошечным и нелепым. Все тот же круглый стол, покрытый вязанной крючком некогда белой, ныне пожелтевшей скатеркой, и три совдеповских стула, задвинутых под него; старый скрипучий раскладной диван-книжка, два столь же древних кресла, одно из них, насколько помнила Полина, с поломанной ножкой; полированная мебельная стенка столетней давности со сколотым в некоторых местах лаком и без половины ручек – они были изготовлены из жутко хрупкого металла и начали отлетать буквально с первых дней. Шторы на окнах, имевшие в далеком прошлом яркий изумрудно-зеленый цвет, с шикарными золотыми оленями по полю, выцвели и приобрели стойкий болотный оттенок. Все тот же парадный столовый сервиз за стеклом серванта, подаренный когда-то маме коллегами, все те же собрания сочинений Пушкина, Алексея Толстого, Макаренко, Лескова и Есенина в соседнем отделении мебельной стенки. Даже обои, и те старые: аляповатый крупный орнамент из фантастических цветов. Полина подивилась: надо же, за столько лет у отца даже не дошли руки до ремонта.

В спальне тоже абсолютно ничего не изменилось: кровать со старым же покрывалом, трехстворчатый шкаф с перекошенными дверцами, шикарный инкрустированный комод, впадающий в резкий диссонанс с остальной мебелью. Впрочем, даже этот красивейший образец мебельного искусства, который Полина когда-то обожала, и тот сейчас выглядел довольно жалко, покрытый толстым, явно не трехнедельным слоем пыли. Ни единой новой, незнакомой вещи. Отовсюду, буквально из каждой щели, веяло разрухой и запустением…

Темнота почему-то пугала, и Полина включила свет везде, где только можно, лишь бы изобразить хоть жалкую иллюзию жизни. Приняла душ – стало немножко полегче, появилось, наконец, некоторое ощущение дома. Завернувшись в банное полотенце, она прошла в спальню и поменяла постельное белье. Все, теперь спать, спать… Ведь прошлой ночью, еще не отойдя от тяжелого межконтинентального перелета, она так и не смогла заснуть – получив телеграмму, Полина просидела до утра в полной прострации, а как рассвело, тут же кинулась во Внуково, лишь чуть-чуть пересортировала чемоданы, взяла только самое необходимое, чтобы не тащить оба.

А утром ведь снова предстоят хлопоты. Нужно найти отцовский паспорт – хоть бы был на привычном месте, в комоде, в коробке из-под обуви. А потом, как сказала тетя Ира: в морг, в загс за свидетельством о смерти. А дальше? Куда дальше? Как организовать похороны? Где найти контору, занимающуюся этими проблемами? На кладбище? Или где ее искать? Надо будет спросить в морге, там наверняка должны знать. Когда не стало мамы, этими проблемами занимались какие-то малознакомые люди, Полина вообще ничего не помнила, кроме чувства обрушившегося на нее беспощадного неба. А ведь надо еще оповестить всех знакомых – нельзя же похоронить отца вот так, чтобы даже никто его не проводил в последний путь. Были ведь у него друзья, приятели, сослуживцы в конце концов.

Мысли не давали расслабиться и наконец заснуть. Вспомнилось, как провожал ее отец, как умоляюще заглядывал в глаза: «Доченька, может, останешься?» Кто бы мог подумать, как быстро все может измениться. Ведь Полина всегда считала его идеальным отцом, и мужем тоже считала идеальным, по-детски наивно полагая, что непременная мамина оговорка ничто иное, как некоторое бахвальство: «Вот он у меня какой замечательный! Но ведь нет предела совершенству, значит, может, наверное, быть и еще лучше!» А потом, в тот страшный день, в один момент все встало на свои места. Стало понятно, что именно мама имела в виду, печально улыбаясь и на миг отводя взгляд в сторону. В одну секунду отец перестал быть идеальным, хотя как раз о его отцовских качествах в маминой записке не содержалось буквально ни слова. И тем не менее в тот момент Полина как будто бы лишилась не только матери, но и отца…

Заснуть никак не получалось. Веки без конца открывались, и Полина пристально вглядывалась в темноту. Чего она искала там? Маму? Отца? Хотелось, как когда-то в далеком детстве, открыть заспанные глаза и увидеть улыбающееся мамино лицо, склонившееся над нею: «Спи, детка, спи!» Или отца, заботливо подтыкающего одеяло под уже взрослую пятнадцатилетнюю дочь – иногда Полина застукивала его за этим глупым занятием. И, улыбнувшись ему сквозь сон, засыпала счастливой.

Или же вместо беззаботных, благодушных лиц родителей опасалась увидеть их же полупрозрачные тени? Черт бы побрал эту Светку – надо ж было ляпнуть такое. Теперь ведь и правда жутковато стало. А что, если души родителей до сих пор здесь? Вот возьмут и явятся к ней среди ночи: «Молилась ли ты на ночь, Дезд…» Ой, нет, это же из другой оперы…

Видимо, Полина таки стала проваливаться в сон, потому что образы, видения, лица стали расплываться, каким-то невообразимым манером объединяясь в диком фантасмагорическом танце, словно бы перетекая друг в друга. Мама. Отец. Красивый, с ироничным взглядом и легкой усмешкой, спрятавшейся в углу рта – за какие только заслуги он ей такой достался? – Ольгин Сашка. Сама Ольга – не сегодняшняя, а та полноватая стеснительная девочка с длинной толстой косой, которую Полина знала всю жизнь и которой доверяла безгранично, как самой себе. Светка, ойкнувшая чужим голосом: «И не боишься? Там же призраки!» И простой до неприличия парень Пашка: «Что ты мелешь, дура?»

Вдруг все оборвалось. Ни от сна, ни от видений не осталось и следа.

Шорох… Всего-то тихий, шелестящий, почти неслышный шорох выдернул Полину из неглубокой пока еще полудремы. Она не стала подниматься, только напряглась вся, насторожилась, прислушиваясь. Но нет, тихо, это ей только показалось.

Полина еще несколько мгновений повглядывалась в темноту, потом снова расслабилась. Нет, почудилось. Дом старый, чего ж удивляться. В старых домах всю жизнь что-то скрипит, дом словно бы сам дышит, как живое существо.

Не успела она вновь провалиться в сладкую дрему, как очередной шорох заставил напрячься и прислушаться. Теперь Полине показалось, что кто-то тихонько, словно бы самыми подушечками пальцев, постукивает в окно: тук, тсссс, тук-тук, тсссс. Жили бы на первом этаже, все было бы понятно – Полина и сама в ранней юности так шалила. Теперь уж стыдно было вспоминать, как они с Ольгой сами когда-то, проходя поздно вечером под чужими окнами, иной раз позволяли себе подпрыгнуть повыше и стукнуть в стекло со всей дури, перепугав спящих хозяев. Был неподалеку дом, стоящий на пригорке, и окна первого этажа получались расположенными словно бы по косой: с одного боку первый этаж оказался непомерно высоким, до окон не допрыгнешь, не доскачешь, а с другого, напротив, едва не опирались прямо на фундамент. Вот они, юные дурочки, и забавлялись. Глупо, ах, как глупо! Даже преступно. Только теперь Полина смогла на собственной шкуре прочувствовать, каково просыпаться среди ночи от стука в окно. Но ведь она-то не на первом этаже. Пусть не слишком высокий, но ведь второй.

Шорох стих, однако расслабиться у Полины уже не получалось. Лежала напряженная, как струна, и прислушивалась. Вот, вроде, кто-то вздохнул тяжко. Или показалось? Да нет, точно показалось. Или нет? Это ей кажется, или она в самом деле слышит легкие шаги?

В дверь постучали. Легонько, чуть-чуть, но теперь Полина была уверена – не послышалось, действительно постучали. Присела на кровати, нащупала ногами вельветовые тапочки, и, затаив дыхание, нырнула в темноту спальни. Едва не умерев от разрыва сердца, добралась до выключателя: спасительный свет залил комнату. Ну вот, со светом не так страшно.

На цыпочках прошла в коридор, боясь любых, даже производимых самой собою, звуков, но стильные тапочки были на невысоком каблучке и, отрываясь от пятки, довольно громко поцокивали и пощелкивали при каждом шаге. Прищурив один глаз, посмотрела в глазок: пусто, ни на лестнице, ни на площадке ни души. Все правильно, там и не должно никого быть, ей ведь все примерещилось…

Едва войдя в комнату, Полина вновь услышала легкое постукивание в дверь. Бегом вернулась к глазку, сходя с ума от страха – нет, опять никого. Но если никого нет, кто же тогда скребется в дверь? Господи, да что ж это такое?!

Два противоположных, взаимоисключающих желания разрывали ее в то мгновение. С одной стороны, хотелось открыть дверь и собственными глазами убедиться, что там, за дверью, нет никаких призраков, что это всё чья-то дурацкая, нелепая шутка, глупый розыгрыш. Даже не столько глупый, сколько жестокий. Но ведь она могла убедиться в этом и не открывая дверь, ведь именно для этой цели и был предназначен глазок. А хуже всего было то, что, определенно слыша странный звук, словно бы кто-то скребется, постукивает в дверь легкими прикосновениями ногтей (или когтей?!), Полина не видела на площадке ровным счетом ни единой души. Ни живой, ни мертвой… А потому пересилило второе, более здравое желание: не то что не открывать дверь, но даже покинуть коридор, отойти подальше от непонятного, а потому такого страшного явления.

Вновь вернулась в комнату. Осторожно присела в кресло, готовая в любой момент вскочить и отразить нападение невидимого врага. Но никто ее больше не беспокоил. Шорохи и стуки вдруг прекратились. Подождав несколько минут, Полина постепенно расслабилась и стала клевать носом. Двое суток без отдыха давали себя знать. Да что там двое! Можно подумать, она проспала весь перелет из южного полушария в родное северное. Так разве что, чуток покемарила в полудреме, но полноценным сном это считать никак невозможно. Ах, как Полине хотелось спать…

Нет, все к черту! К черту Светкины россказни про неуспокоившиеся души покойников. К черту всех призраков, вместе взятых. К черту страхи и шорохи. Этого не может быть, потому что не может быть никогда. Потому что если бы призраки существовали, их бы уже давным-давно кто-нибудь поймал. Пусть не поймал бы, но ученые непременно нашли бы способ доказать реальность их существования. А раз нет доказательств, значит, они не существуют. Всё сказки, россказни для слабонервных.

Полина снова забралась в кровать и накрылась до самой шеи. Зажмурила глаза и попыталась заснуть. Но с включенным светом это сделать оказалось не так-то просто. Это что же, у нее вдруг стали такие тонкие веки? Почему сквозь них так легко пробивается свет?

Укуталась одеялом с головой. Да, вот так намного лучше – и свет не мешает, и никаких шорохов не слышно. Заснуть, только бы заснуть. Страшна бессонница, а не какие-нибудь призраки да вампиры. У нее завтра куча дел и беготни. Полина даже не знала, с чего начинать. Надо что-то решать с квартирой. Здесь квартиры дешевые, не Москва, сколько тех денег выручишь? Больше хлопот да бюрократизма, чем выгоды. Но ведь не бросать же так просто. Были бы у нее братья-сестры, Полина даже не стала бы претендовать на эту жилплощадь. Но в том-то и дело, что некому ее оставить. Значит, надо оформлять наследство, потом искать покупателя… А разве наследство так легко оформить? Где-то Полина слышала, что раньше чем через полгода это сделать невозможно. Что ж теперь, на полгода здесь оставаться?

Она выбралась из-под одеяла. Нет, так дело не пойдет. Под одеялом, конечно, не так страшно, да и свет не бьет в глаза, но ведь дышать совершенно невозможно. Господи, да что ж она так расклеилась-то? Того и гляди «Караул!» начнет кричать, в двери к соседям стучаться. То-то тетя Ира обрадуется. То-то ей будет, что с товарками на лавочке у подъезда обсудить. Ну уж дудки!

Разозлившись на саму себя, на сплетницу-соседку, на Светку, так бестолково напомнившую ей про призраков, на отца, зачем-то умершего так некстати, пока она была на гастролях, Полина решительно встала, выключила свет и вновь легла. Надо же, молодая ведь еще совсем, а нервы ни к черту не годятся. Все шорохи какие-то чудятся, стоны, скрипы, охи-вздохи. Так и впрямь в существование привидений поверить можно. И тогда уже придется обращаться к психиатру.

Повернулась на бок, устроилась поудобнее, даже не стала укрываться. Не сказать, чтобы ночь была слишком жаркой – как раз нет, всего-то конец мая. Днем оно, может, и достаточно тепло, чтоб обходиться без куртки или жакета, а вот ночью на землю спустилась весьма ощутимая прохлада, и в спальне тоже было не особенно душно. Это еще мягко говоря. Но все же Полина не стала укрываться. Вроде как из принципа: не боюсь никого и ничего. Поплотнее прикрыла глаза, твердо вознамерившись заснуть, и…

И вновь услышала какой-то звук. На сей раз это больше походило на скрежет. Как будто коварный призрак из вредности проводит остро отточенным когтем по стеклу. Полина не была уверена, что у призраков имеются остро отточенные когти, но сомнения в их существовании почему-то рассеялись в одно мгновение: слишком отчетлив был звук в ночной тишине, слишком реален.

Она сжалась в комок, вновь накрылась одеялом, но уже не с головой – когда отпали последние сомнения в реальности звуков, отгораживаться от опасности таким нелепым, даже детским способом было бы неразумно. Нет, теперь следовало прислушиваться внимательнее, как бы этот страшный привет с того света не стал приближаться непосредственно к кровати, и тогда…

Полина не успела додумать, что же будет тогда, куда ей бежать, кому жаловаться и у кого просить подмоги. Потому что едва прекратился жуткий скрежет, как она услышала, как кто-то таинственный и зловещий снова скребется в дверь. И тут же где-то почти рядом раздалось душераздирающее, низкое, словно бы из широкой бездонной бочки:

– Уууууу… Уу-ух-уууу… Уууух…

Паника сковала все мышцы, тугой петлей сдавила горло, не позволяя закричать от ужаса. Полина пожалела о том, что столь необдуманно выключила свет. Ах, как здорово было бы, если бы в комнате было светло. Ведь при свете не так страшно, потому что видно, с какой стороны ожидать нападения. А в кромешной темноте, когда сквозь шторы не пробивается не то что уличное освещение – какое там освещение, его здесь отродясь не было! – но и скудное лунное сияние не способно ворваться в комнату, было не просто страшно, а жутко до одури, до потери сознания, почти до рвоты. Но встать с кровати и включить свет не было никаких сил. Все из-за того же страха…

… Всю ночь, практически до самого рассвета, Полина умирала от ужаса. Лишь когда первые, пока еще робкие лучики солнца разбавили плотность ночи, словно бы мазнув по темной шторе кистью, смоченной в слабом растворителе, вместе с тьмой понемногу стал развеиваться и ее страх. Правда, способность мыслить трезво к ней пока еще не вернулась, но все-таки липкий зловещий ужас медленно, нехотя покинул ее. Полина так устала – от недосыпа, от тревог, от дикого первобытного страха, что тут же, лишь различив чуть посветлевшие шторы, упала едва ли не замертво и заснула.

Глава 5

С утра зарядил противный мелкий дождь. Именно с утра, Полина это точно знала. Потому что ночью она слышала вовсе не стук дождевых капель о жесть подоконника. Не могла она принять обыденный и даже приятный шорох легкомысленного весеннего (или уже можно сказать летнего?) дождика за скрежетание вредного приведения остро отточенными когтями по стеклу, определенно не могла.

Едва проснувшись, она приняла решение. Собственно, приняла-то она его, видимо, еще ночью, вот только из-за дикого, всеобъемлющего ужаса не могла сформулировать даже самой себе. Теперь же, еще не разлепив тяжелых, совсем не отдохнувших век, поняла. Финита. С этой квартирой все понятно и покончено раз и навсегда. Жить здесь она не сможет. Даже несчастных несколько дней. Даже еще хотя бы одну ночь в этом доме она попросту не переживет.

А где ей жить оставшееся время – это уже второй вопрос. Где угодно. Хоть на вокзале. Впрочем, к чему кидаться в крайности. Пусть их Задрюпинск и не Москва, но ведь и не деревня Манзовка. Есть в городе гостиницы, так что ночевать на вокзале не доведется.

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию книги.