книжный портал
  к н и ж н ы й   п о р т а л
ЖАНРЫ
КНИГИ ПО ГОДАМ
КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЯМ
правообладателям

Влад Менбек

Чистилище для грешников

Часть первая. Монстр

Глава первая

– Я тебя обормота предупреждал, что твое скупердяйство не доведет до добра, – брюзжал Павел Васильевич, тесть Петра. – Ну что ты сейчас имеешь: наручники и разбитую морду?..

– И еще – выбитый зуб, – после секундных раздумий, неприязненно согласился Петр дрыгнув ногой, затекшей от неудобной позы. Пошевелив языком, он потрогал распухшую десну и ямку в ней, уже переставшую кровоточить. Осторожно исследовал остальные зубы, но особых разрушений не обнаружил. Боль можно было терпеть. Щека изнутри немного порвана, но кровь уже перестала солонить слюну.

Хорошо еще что зуб был боковой и выбили его с корнем. Петр уже выплюнул осколки, чтобы случайно не подавиться. Вот когда ему телохранитель областного чиновника вышиб в первый раз пару зубов – было очень больно и обидно. Разозлившись, он ликвидировал вместе с чиновником и того тяжеловеса, что его охранял. А злость до добра не доводит, так все время бурчит тесть.

Второй раз, в прошлом, его саданул в челюсть прикладом двустволки приговоренный начальством оперативник. Это произошло мгновенно, сразу, как только он «просочился» к нему на дачу. Будто того кто предупредил.

Из-за сильнейшего удара Петр забыл про все, и про его имя, которое должен был спросить, что делал впоследствии всегда, перед окончанием акции. У ликвидаторов укоренилась примета, что если объект скажет свое имя, то все пройдет хорошо и не придется выкручиваться, принимать дополнительные меры безопасности, и душа ликвидированного не будет по ночам преследовать. В тот раз акция прошла нормально, хотя объект так и не сказал как его зовут.

Вообще-то Петр был убежден, что жизнь любого человека течет по руслу привычек и суеверий, которые бывают явными и скрытыми, даже от самого себя. Он верил, что каждого ведет его судьба. И его тоже. Поэтому старался не делать резких движений в неожиданную сторону, если его к этому не принуждали.

Но в тот раз он вновь очень разозлился и позже корил себя за вспышку необузданных эмоций. Проломил оперативнику грудь и сломал ему обе руки. Ликвидируемый захрипел и забился в агонии, грохнувшись на дощатый пол уединенного загородного домика. Петр пришел в себя после того, как тело дернулось в последний раз и размякло. А в соседней комнате кто-то перевернулся с боку на бок на кровати: наверное жена или дочь оперативника. Но про них шеф даже не упомянул. Значит они оставались вне поля деятельности Петра.

Быстро успокоился, и уже без злости проверил пульс на шее убитого, затем выскользнул на улицу, в лесок. Шагая по тропинке стал ощупывать, как сейчас, зубы. Порезал язык об острые обломки, и снова разозлился. Однако взвесив все плюсы и минусы, взял себя в руки.

Именно тогда впервые взглянул на свою работу с философской стороны: для мертвого оперативника ниточка судьбы оборвалась, а для ликвидатора жизнь продолжалась, до тех пор, пока он сам не станет объектом.

Вот эту тонкую грань, между реальным миром и тем светом, Петру необходимо было уловить в постоянно прищуренных глазах шефа и успеть правильно отреагировать. А то что он попадет в черный список, как отработавший свое сотрудник, Петр не сомневался.

Ему вставили протезы. Но это было тогда, при историческом материализме. В специальной клинике. И бесплатно. Сейчас даром ничего не делают. Тем паче – пенсионеру МВД.

– Я говорил тебе, что ты дятел? – поинтересовался Павел Васильевич.

– Говорил, говорил, – недовольно буркнул Петр. – Про это я и без тебя знаю.

Павел Васильевич презрительно отвернулся.

Неожиданно Петр осознал, что он вроде бы подружился со своим тестем. Вернее с тем, что у него разговаривало внутри. Он понимал, что это шиза, и, почему-то, радовался этому.

Там, за горизонтом событий, не сложилась жизнь с Ириной. Петр винил во всем слишком активного тестя. Сейчас въедливого старика наверное уже нет в живых, перекочевал в мир иной. Однако вину с него, он снимать не хотел. Поэтому не жалел тестя. Раньше злился, когда Павел Васильевич называл его идиотом и дураком. Хотя, как знать, может быть старик прав. Может быть.

Дальнейшая жизнь Петра проходила в одиночестве. Возможно потому, что он сам не горел желанием обзавестись семьей, слишком много она требовала внимания, которое было необходимо для работы. Совмещать семью и работу в их ведомстве еще ни у кого не получалось. Даже у шефа. Работа требовала от Петра находиться в напряжении круглые сутки.

А когда семья распалась, за Петром неожиданно последовал вредный тесть. Но не наяву. Он занозой засел в голове, или в печенке, и все время злобно клевал по поводу любого поступка и даже без повода. Со временем тесть перегорел, стал терпимее и мягче. Больше осуждал и журил, меньше ругал. Иногда даже советовал кое-что. Бывало, что дельное.

Конечно же он дятел! Нужно было оказать сопротивление. Ударить кого-нибудь из грабителей. И сейчас бы ни о чем не пришлось жалеть. Лежал бы холодный на полу, или в своей кровати. Они со зла могли его замочить. Хотя нет: тело остывает несколько часов. Он закоченел бы лишь под утро.

– Устал жить, – буркнул Петр.

Но Павел Васильевич не отозвался.

– Ну и черт с тобой! – Петр почувствовал, что где-то глубоко внутри у него зашевелилась давно забытая злость, и внутренне сжался. Его оставили лежать на кровати, приковав двумя наручниками за кисти к железной раме. Петр внимательно прислушался к себе. Такое с ним случалось и раньше: вроде бы злость появилась, но начинаешь ею напитываться, а она, зараза, пропадает – закон подлости.

Но эта злость исчезать не собиралась. Почему?

Петр быстро отследил то, что произошло в уме. Получалась не совсем понятная история. И дело не в монетах, которые грабители увели.

Вчера вечером он почему-то сильно затосковал. Его страшно потянуло в прошлое, когда был моложе и едва успевал отдохнуть душой между заданиями. Захотелось волком выть.

Чтобы отвлечься, выложил на стол из старого комода недавно купленные монеты и исследовал их. Но ничего примечательного в них не обнаружил. Российские медяки среднего достоинства пятнадцатого и шестнадцатого веков.

Кеша, продавец на толкучке, был его старым знакомым, и доставал для своих по два-три экземпляра. Петр взял у него все, истратив последние пенсионные деньги. Потом он обменяет у нумизматов лишние монеты на что-нибудь новенькое. Кое что продаст.

Нет. Дело не в монетах. Не в том, что их заграбастали. Тогда в чем?!

Осмотрев прибавку к коллекции, Петр разложил приобретение по ячейкам в заранее приготовленных досках. Все шло как обычно. Но настроение не улучшалось. Просто швах! Почему – непонятно?

Тогда он решил устроить себе внеочередной праздник, потому что повода совершенно не было, а до дня милиции было еще как до Китая пешком. Вытащил из комода запылившуюся бутылку французского коньяка и заглотил все. Упал на кровать, с мыслью, что можно было и сивухи надраться, она дешевле, и провалился в преисподнюю. Во сне попал туда, где по его мнению для него уже было подготовлено местечко. Возможно и там понадобятся приобретенные навыки и умение?

А ночью сквозь сон почуял, что в его дверь скребутся посторонние. Понял – домушники. Но шума решил не поднимать. Плюнул на все. Ожидал, что его убьют. Ему захотелось именно так завершить жизненный путь.

Грабители просочились практически бесшумно. Это Петр оценил и поставил им три с плюсом. Приподнял голову над подушкой и в полумраке комнаты разглядел троих в черных масках. Его тут же попытались вырубить, профессионально ударив слева и справа в челюсть. Петр понял: бьющий был боксером: заметил характерные боковые удары с приподнятыми во время хука локтями.

В голове немного загудело и пришлось прикинуться, что вырубился. Его тут же приковали двумя наручниками к кроватной раме.

Налетчики обыскивали квартиру быстро и умело. Их движения были деловиты. Чувствовался неплохой навык. В темпе они вытряхнули из комода шесть досок с монетами. Немного помешкав, нашли тайник в ванной. Забрали там три доски. И очевидно решили, что больше ничего нет. Но вот один из громил стал рыться в документах и нашел трудовую книжку. Ведь говорил ему Павел Васильевич: не храни улики, выброси! Сожги! Нет. Не послушался. Вот и лопухнулся.

Если книжка попадет в руки знающего, то он сразу определит: Петр – спец. Живой спец. Вернее: почему-то оставшийся в живых, после массовой зачистки. А это плохо. И не для него. Для него – чем хуже, тем лучше. Жить-то надоело. А вот для организации – плохо.

Уже пять лет как он на пенсии. Однако верил, что его работа незакончена. Лишь после своей смерти станет свободным. С детства ему внушали, что для советского человека превыше всего обязанность и долг перед РОДИНОЙ. И это у него в крови. И никуда не деться от самого себя.

После увольнения его хотели завербовать осведомителем. Сулили блага. Отбрыкивался. Грозили, настаивали. В управлении думали, что он был простым оперативником. Никто даже не подозревал, кем он работал на самом деле.

В трудовой книжке слишком исполнительный кадровик проставил перед словом оперативник литеру «М». Петр поздно заметил эту оплошку. Такой буквой помечался ликвидатор. А в специальном личном деле, которое сдавалось, после «зачистки» в вечный архив, ставили крест, подтверждающий уничтожение носителя литеры. И кроме высшего руководства никто не имел возможности листать эти дела. Петр не обратил внимания на ухмылку пожилого майора в отделе кадров. А зря. И это он понял только сейчас.

Каким-то образом, может быть из-за свистопляски в верхах МВД и КГБ во время перестройки, его специальное досье бросили в одну кучу с обычными делами работников МВД. Наверное поэтому и не зачистили, прохлопали или решили, что уже все сделано. Ну а рядовые оперработники и не подозревали, что в недрах МВД и КГБ существовала такая служба. Докладывать же о себе пенсионеры с литерой не собирались – это и коню понятно. И, кто успел, вывернулся: ускользнул на пенсию или за границу.

Когда его вызвали первый раз, он удивился и немного испугался. Но поразмышляв, пошел. Решил, что – чему быть, того не миновать. При вызовах в отдел для склонения его к негласной работе, Петр откручивался как мог. Но про его основную работу те, кто вызывал, даже не подозревали. А Петр все ждал и ждал, когда ему «неожиданно» скажут: «Что ж это ты, мил голубок – живой и на свободе?» Ждал, когда начнут грозить расправой, если откажется сотрудничать. Но никто ничего такого не говорил. Когда вербовали, предлагали деньги за осведомительство. Кретины безмозглые! Совершенно не соображают, что он работал за идею.

Напоследок Петр хмуро объяснил настырному оперативнику, что увольнялся на пенсию не для того, чтобы продолжать, а для того, чтобы завязать. Совсем недавно отстали. А в общем, он бы пошел на службу, но не к этим зубоскалам и чебурашкам, которые только и могут, что дразнить обезьяну.

По настоящему ликвидировать объект не умеют! Петр видел как-то их акцию. Отвратительное зрелище – сами устали как черти и объект замучили до того, что тот умер от переутомления, а не от воздействия. Лопухи! С ними работать он не хотел. Своих не искал. А ведь где-то остались… Не вымерли же как мамонты! Прошло-то всего ничего, несколько лет. Попрятались от самих себя.

После знакомства с новым поколением в МВД, жизнь показалась серой и беспросветной. Не было никакого интереса продолжать существование. Но убивать сам себя он не хотел. На этот счет у Петра была своя философия: не он дал себе жизнь, и даже не папа с мамой. И хотя в Бога Петр не верил, но подозревал, что там, наверху, кто-то есть. Там, в недосягаемой глубине то ли сознания, то ли космоса, есть что-то непонятное, всезнающее. Именно оно дало ему жизнь, как и остальным людям. Именно то что дало, может взять свое. Поэтому терпел. Ну а если кого ликвидировал, то значит так решили там, наверху… На каком верху, Петр не уточнял.

Трудовую книжку загребли неспроста. Может кто из старых кадров вспомнил. Петр всем нутром чуял, что у заказчика этого ограбления к нему был нехороший, корыстный интерес.

Про корыстный интерес он понял в процессе поисков домушниками определенной вещи в квартире. И услышав удовлетворенное хмыканье нашедшего книжку, забеспокоился. И вот тогда зародилось подозрение, а потом возникла злость. А злость – это уже желание действовать, желание жить, хотя тесть долдонит совсем не так. Но кто такой тесть: выживший из ума старик? Если его слушать во всем, то и три дня не проживешь.

Петру захотелось исправить положение. Тем более он понимал, что гнусь, которая раньше втискивалась в МВД между работягами при историческом материализме, сейчас расползлась по частным конторкам и фирмам, используя полученные от государства знания и навыки в криминальных целях. И от этого у него душа начинала кровоточить.

Вся эта мразь растоптала его веру в светлое будущее, его устои, довела до отупелого ожидания смерти. Ведь Петр и служить-то пошел в МВД не для собственной выгоды, а для того, чтобы очистить общество от мерзавцев и преступников. Он верил, что дослужит до того момента, когда в камерах окажутся последние правонарушители и уголовники. Он верил в торжество коммунизма. Да и сейчас верит. Продолжает верить. Но его обманули, потому что среди коммунистов тоже затесалось немало сволочей.

Однако Петр не сомневался, что где-то в недрах власти притаилась настоящая идея и ее носители. Они ждут момента, когда можно будет продолжить начатое в семнадцатом году. Он верил в существование тайной организации, которая ушла в подполье. И это ничего, что его уволили. Конечно же он выбыл по возрасту. Все-таки пятьдесят пять, это не двадцать пять. Хотя по внешнему виду никто не давал ему более сорока пяти, если он прятал глаза. А они его выдавали.

Однажды Петра озадачил шапошный знакомый в пивнушке, сказав, что глаза ему достались от древнего саблезубого тигра: страшные глаза, в них ледяная серость, за которой маячит смерть. Так прямо и сказал. Наверное этот случайный собутыльник был поэтом.

После этого пьяного откровения Петр долго смотрел на себя в зеркале, но ничего примечательного не обнаружил. Глаза как глаза: никто в них не прятался. И морда лица тоже, так себе: народно-хороводная.

Ухмылка на губах громилы, откопавшего трудовую, может повториться у кого-нибудь другого. У того, который поймет по записи, что существовала тайна, к которой Петр был причастен. И это может повредить притаившейся до времени в подполье организации.

Просочится в газеты, на телевидение и тогда Петр сам себя обвинит в крушении. Такой оборот для него был страшнее смерти. Он жертвовал жизнью, работая спецом в МВД, потому что цель деятельности была выше его жизни. Он не мог допустить такого провала по его вине. Вот откуда злость. Зло на самого себя.

– Ну раз так, значит нужно включаться, – бодро сказал Петр сам себе, прислушиваясь не отзовется ли Павел Васильевич. – Нужно исправлять положение, – но тесть молчал.

Петр болезненно усмехнулся, скривив разбитые губы: тесть был несгибаемым коммунистом, каким впоследствии стал он сам, чего от себя не ожидал. Он пошевелился на кровати, проверил, что ноги привязаны полотенцем к спинке крепко, а руки прикованы к раме надежно. Домушники очевидно неплохо разработали его образ жизни, знали об одиночестве и уединенности, поэтому не стали убивать, оставили умирать от голода. Петр сжал пальцы в кулаки и разжал. Наручники обхватывали кисти плотно. Приподнял голову и, в сером свете зарождающегося утра, рассмотрел, что браслеты были сталинские, черные, а не белые, из нержавейки. Ему это понравилось. Петру нравились вещи сработанные в прошлом. Они были надежнее и крепче тех, что делают сегодня.

Напружинив застоявшиеся мышцы, он пододвинулся бедром к правой руке и кое-как улегся ягодицей на большой палец, плотно прижав его к железной раме. Прикрыл глаза и расслабившись внутренне, отпустил все мышцы, ставшие вялыми, как тряпки. Медленно и осторожно Петр стал подтягивать правую кисть вверх, вытаскивая большой палец из сустава. Промучившись минут десять, услышал характерный щелчок – палец выскочил из сустава, сразу же уменьшив ширину кисти.

– Давно не тренировался, – с сожалением пробормотал Петр и начал осторожно с вращением вытаскивать сузившуюся кисть из обхвата наручников.

Обдирая кожу, освободил руку из капкана и довольный собой, усмехнулся. Поднес ее к лицу, осмотрел задиры кожи, капающую на рубашку кровь и точным движением хрустнув пальцем, вставил его в сустав.

– Чебурашки, – ласково буркнул Петр, и уселся на кровати, качнувшись на пружинах. Развязал одной рукой полотенце, освободил ноги и потащил кровать прикованной к ней левой рукой к столу, из ящика которого достал универсальную отмычку, похожую на плоское шило с деревянной ручкой.

– Чебурашки! – сейчас он обругал грабителей: – Ничего-то не соображают в спецприспособлениях. Они должны быть очень простыми, похожими на бытовые предметы, – повторил Петр наставления инструктора-хохла.

Нащупывая отмычкой язычок замка наручников, Петр заученно бормотал любимую присказку учителя:

– Вы нажимаете на спуск, освобождаете курок, который бьет по бойку, а боек по капсюлю. Гремучая ртуть воспламеняется в капсюле и поджигает порох в патроне, который превращается в горячий газ, давящий всей своей силой на днище патрона. И пуля по-пэ-рла по каналу ствола…

Разговаривая сам с собой, он освободил вторую руку, отстегнул наручники от кровати и внимательно их осмотрел. Да, это были старые браслеты, сталинские, вороненые. У замка, с внутренней стороны, нашел цифры: 1936 г. «И откуда достали?..» Они ему понравились. Решил, что скоро придется их использовать.

Прошелся по комнате, помахал руками, разгоняя застоявшуюся кровь. Взялся за покрашенный зеленой краской табурет стоявший в углу между столом и окном. Он был сварганен из железа и весил сорок пять килограммов. Петр поднимал этот снаряд каждый день: утром и вечером. Позанимавшись, бережно поставил на место.

Умылся. Сменил рубашку и брюки: надел спортивные адидасовские штаны и ветровку. Присел около тайника у порога, отодрал приклеенный линолеум, вырвал несколько затертых паркетин из пазов. Сунул руку в ящик под полом, извлек ствол-авторучку, похожий затворным рычагом на дверной шпингалет. Вытащил из коробки газовый патрон, зарядил.

Эту систему «Черемухи» когда-то списали с вооружения в МВД. Он прихватил одну. А к ней несколько пачек длинненьких патронов, похожих на ревнагановские. Но не все они были со слезоточивым газом. Случайно обнаружил в канцелярии инструкцию о маркировке патронов, где говорилось, что индекс «Z» на латуни означает нервно-паралитическую начинку. Так что у него оказались заряды не только с противным запахом горелой целлулоидной пленки, слезоточивые, но и с запахом фисташек, который был у зарина. А это уже не парализатор – смерть. Или психический сдвиг у атакуемого: от зарина в малых дозах едет крыша.

Петр похвалил себя за то, что сохранил рабочий инструмент. У него было пристрастие к оружию, но огнестрельное он не оставил. Считал, что не может поступить аморально, если существует запрет на хранение огнестрельного оружия. А вот насчет спецвооружения никаких запретов не было. Потому что его не могли иметь люди, не причастные к спецслужбам.

Вытащил на свет полиэтиленовый пакет, где лежал обычный перочинный нож. Не совсем обычный, конечно. Он был и ножом и метательным устройством для стрел с ядовитым наконечником. Из другого пакета извлек самодельный электрошокер. Их было два: один у него, другой у Сереги, пока того не ликвидировали. Узнав о гибели друга, Петр выкрал его электрошокер из отдела криминалистики, и уничтожил.

Он вспомнил, как Сергей предложил ему сделать убойные перчатки, для обоих. Сначала Петр не поверил, что такое возможно. Но позже осознал их преимущество, перед другими инструментами, после того, как Сергей ликвидировал ими третьего секретаря обкома, помешавшего кому-то наверху.

Устройство их было простейшим. Шесть круглых батареек, миниатюрные японские электролитические конденсаторы, транзисторный триггер, создающий переменный ток, катушка зажигания, от мопеда. У Сергея вместо катушки был приделан выходной строчный трансформатор от телевизора.

Высоковольтные провода от бобины прикреплялись к сплетенным из золотой проволоки перчаткам. Металлические перчатки были одеты на кожаные, а те в свою очередь они с Серегой наклеили на хирургические из резины, чтобы изолировать себя от тока.

Петр с удовольствием любовался страшными игрушками и рассовывал их по карманам. Внутри у него потеплело от предвкушения работы. И он понял: ему не хватало именно действия. И главное, появился объект, против которого можно направить свое умение. Он предчувствовал, что за ограблением стоит кто-то опасный, знавший его раньше. Только зря этот умник списал его со счетов. Поторопился…

– Дурашка, – почти нежно пропел Петр: – Позарился на никчемные железяки, на монеты, – он вновь прислушался к себе изнутри. Но тесть не отзывался.

– Притаился, старый пень, – усмехнулся Петр. – Не нравиться?.. Гуманизму хочешь… – Ему стало смешно, и он хохотнул: – Вот мы и дадим им немного гуманизму от исторического материализму.

А с самого дна тайника Петр бережно вытащил доску обвернутую черным бархатом. На ней в углублениях лежали монеты, которые представляли огромную ценность и не только для нумизматов. Старые, потертые и не из драгметаллов. Но Петр знал, что таких монет в мире всего несколько штук. А может быть некоторые из них единственные и принадлежат ему.

Каким образом это сокровище попало в его коллекцию, Петр старался не вспоминать. Бывшие их владельцы все равно мертвы и им не нужны никакие материальные вещи, даже если жизнь после смерти возможна.

Он вспомнил, как забрел в библиотеку, посмотреть книги по нумизматике, и попал на лекцию, где какие-то растрепы вещали, что жизнь после смерти не кончается, а переходит из одного состояния в другое. Петр этому заявлению очень удивился и даже задумался. Но ненадолго. Старался не загружаться насчет того, что может быть потом. Если эти чокнутые правы, то ему уже давно приготовили место в аду.

– Чушь, – буркнул Петр, встряхнув головой: – Ни черта потом не будет. Сплошная тьма.

– Испугался… – услышал он въедливый голос тестя: – Вот отбросишь копыта, тогда узнаешь.

– Да пошел ты!.. – ругнулся Петр, закрывая тайник: – Тоже мне, пророк… – продолжил он дискуссию с тестем, выходя из квартиры и спускаясь по ступенькам вниз.

– Заяц ты, а не «Самурай»! – ругнулся тесть: – Слишком почетную «кликуху» дали… Обормот! – и исчез.

Улица пробуждалась. Петру пришлось лавировать между бегущими на работу людьми. На его счастье будка телефона-автомата была свободна. Он выгреб из кармана четыре жетона и прищурился, прикидывая кому бы позвонить. Надумав, снял трубку. У него был телефон в квартире, номер которого Петр сменил уже пять раз. Квартира тоже была третьей: продавал старую, покупал новую – заметал следы. И все равно вышли на него, зверюги!..

Ответил хозяин, а не его противная дочь. С ней Петр несколько раз сталкивался, хотя звонил по этому номеру редко.

– Сергей Иванович? – поинтересовался Петр.

– Да, я… – ответила трубка и через мгновение мужской голос спросил: – Петр, ты, что ли?..

– Угу! – Петр помолчал, прикидывая, как объясниться. Вздохнул и рубанул с плеча: – Купи у меня коллекцию…

– Какую?.. – насторожился Сергей Иванович.

– Нет, не ту, о которой знаешь. У меня есть редкости…

Сергей Иванович замер, дыша в трубку. Но спрашивать, что там за монеты и почему Петр решил от них избавиться, не стал. Поинтересовался он об ином:

– На сколько потянет?

– Думаю… Тысяч на десять, – тяжело сказал Петр.

– Рублей?!

– Нет… Баксов…

В трубке послышалась возня. Через некоторое время Сергей Иванович тихо поинтересовался:

– Ты уверен?..

– В цене? – спросил Петр.

– Угу.

– Они стоят дороже.

– Хм!.. Сколько монет?

– Восемнадцать.

Сергей Иванович опять помолчал. Решившись он грустно признался:

– Я не выдюжу…

– Позвони своим, – предложил Петр.

– А когда мы можем встретиться?

– Прямо сейчас, – не задумываясь сказал Петр.

– Такая срочность? – удивился Сергей Иванович. – Наверное… Наверное очень нужно.

– Да.

– Хорошо. Приезжай, – согласился Сергей Иванович, – я за это время обзвоню двоих. Думаю, что втроем мы наберем необходимую сумму. Ты не забыл еще где я живу?

– Нет. Не забыл.

– Жду.

– А Светлана дома? – напряженно поинтересовался Петр.

– Нет, – хмыкнул Сергей Иванович, – на работе, – и добавил: – Не пойму, за что это она тебя так невзлюбила?

– У нас психологическая несовместимость.

Сергей Иванович кашлянул и сказал:

– Хорошо. Жду.

Ехал долго. На другой конец города. Его уже ждали. Увидев монеты, застыли, как гончие перед рывком, потом восхищенно закачали головами. Им даже не нужно было брать монеты в руки, чтобы определить – это ценность.

– Мы не смогли собрать десять тысяч, – неторопливо сказал Сергей Иванович: – Только пять и восемь тысяч рублями, – помолчав, добавил: – Действительно, они, – кивнул головой в сторону монет, – стоят дороже.

– Мне нужна машина. Легковая, – сообщил нумизматам Петр: – Лучше с номером и регистрацией. Оформим по доверенности.

Сергей Иванович осмотрел лицо Петра: ссадины на губах, синяк на скуле, царапины на руках и коротко спросил:

– Наехали?

Петр утвердительно кивнул головой. Он быстро прокрутил в памяти первую встречу с Сергеем Ивановичем на рынке, у ларька нумизматов.

День был пасмурный, осенний. Тогда старик покосился на Петра, усмехнулся и сказал:

– Я уже давно за тобой наблюдаю. Сначала думал, что ты бывший зек. Но присмотрелся и понял: мы из одной стаи, – и протянул руку для знакомства: – Я раньше работал в розыске.

Петр ответил на рукопожатие, поинтересовавшись:

– На мне написано, что я из ментовки?

– Нет, – отрицательно качнул головой Сергей Иванович: – Но для специалиста ты: или зек, или из наружки… Из службы «топ-топ»?

Петр утвердительно кивнул головой, но уточнять не стал. Так они познакомились два года назад.

– Хвоста нет, – буркнул Петр, рассовывая деньги по карманам ветровки. – Я проверялся.

Двое нумизматов, очевидно не связанные с милицией, удивленно на него посмотрели. Но Сергей Иванович их успокоил, понимающе кивнув головой. Петр старался не засвечиваться перед незнакомцами, однако его дело не терпело отлагательств, и еще: он верил старику. Догадывался, что для Сергея Ивановича эти двое были близкими, возможно друзьями. И немного позавидовал, потому что у него за всю его жизнь был всего один друг, Серега. Да и с тем нужно было держать ухо востро, могли его заказать на ликвидацию именно Сереге, и тот бы исполнил. Также поступил бы и сам Петр – даже с Серегой.

– Если вы действительно хотите продать монеты, – начал один из незнакомцев, – а не брать деньги в залог, то я могу предложить вам машину. У моего сына есть «Жигуль», ноль первый, он называет его «копейка». И в хорошем состоянии…

– На ходу? – поинтересовался Петр.

– Да. Совершили рейд на дачу. Хотели там продать, но…

– Давай, оформляй машину на Петра, – распорядился Сергей Иванович.

Петр сразу заметил, что старый розыскник мертвой хваткой вцепился в монеты и теперь их не отпустит.

– Потом мы разберемся кому что отойдет – согласны?

Помедлив, оба нумизмата утвердительно кивнули.

Переоформить «копейку» они сумели до обеда. В час дня Петр был уже дома. Ему сразу же бросилась в глаза убогость его квартиры, после любовно обставленного жилья Сергея Ивановича.

– Бомж, – недовольно буркнул тесть.

– Глохни, старый хрыч, беззлобно бросил Петр.

– Сам контуженный! – недовольно взвыл Павел Васильевич. Очевидно его задело неуважение бывшего зятя. – Да еще и с пулей в голове.

– Ах ты, сволочной старик!.. – с угрозой прорычал Петр, на скорую руку поджаривая яичницу, из двух, вторую неделю лежавших в холодильнике, яиц. И тесть заткнулся.

Петр быстро прикидывал варианты дальнейших событий. Разумеется те монеты, которые принесут исполнители, заказчику не понравятся. Петру мерещилось, что стоящий за всем этим знает о его тайной коллекции. И хорошо бы, чтобы это был не Сергей Иванович. Петр специально обратился к нему. Но ничего не заметил. Такую подляну он бы почувствовал за версту. И те двое не заказчики. Значит кто-то из старых знакомых.

Где-то на краю сознания мелькало какое-то лицо, причастное к этим монетам и к нему, но никак не желало всплывать.

«Придется идти напролом», – решил Петр, осторожно пережевывая мерзлый хлеб, который для дольшей сохранности держал в морозилке. Он старался не надавливать на больную десну: – «Сегодня они ко мне должны прийти. Или не придут никогда. Но я думаю, что придут».

– Придут и хлопнут, – недовольно буркнул тесть.

– Тебе-то какое дело?

– Может быть я во второй раз живу. Хочется пожить и потом.

– Наслушался лекций в библиотеке? – нахмурился Петр.

– Не я слушал, а ты!

– Брысь! – бесцеремонно скомандовал Петр, сообразив, что делать дальше.

Возникший в голове план ему понравился. Наверное потому, что был похож на прежнюю его работу. Финал не пугал – он давно уже поставил на себе крест. Ему действительно надоело жить. И это желание было сильнее кратковременного всплеска эмоций, которые подарили ему грабители и их заказчик. Он знал, что разберется с ними. Но если они окажутся сильнее его, то до финала он не дотянет.

– Тем лучше, – тихо проговорил Петр, неожиданно вспомнив, что всего десять-пятнадцать лет назад он был совсем другим.

В компаниях его любили и ласково называли Баламутом. Из него как из бездонного мешка вылетали шутки разной толщины, от плоских, до объемных. Он активно играл оптимиста, и ему это нравилось. Лишь позже понял, что страшная работа ликвидатора давила на его душу непосильным гнетом. И он заполнял все свободное время имиджем легкомысленного повесы. Но в конце концов реальность победила, Петр стал не отличаться от подобных ему, предпочитая черный юмор оптимизму. А потом совсем замкнулся, закуклился, как гусеница на зиму.

Он понимал: в социуме нынешней цивилизации ликвидатор вроде подпольного гинеколога делавшего тайные аборты. Или ассенизатора общества. Во времена Наполеона, Тамерлана, Чингизхана его работа была бы совершенно естественной. В прошлом высоко ценились такие как он, специалисты по убийствам. Это была даже не работа или служба, а искусство.

– Дурак и дятел! – зло бросил тесть.

– Пошел ты! – беззлобно отозвался Петр.

Глава вторая

Ждать пришлось долго. Как он и рассчитывал в полночь заскрежетал дверной замок. Петр уже приготовился к визиту, лежал на кровати, накинув на ноги скрученное полотенце, а на руки черные «браслеты». В дверь вошли двое без масок, а не трое, как он расчитывал. Это были те же оболтусы, Петр чувствовал их всем нутром, и даже обрадовался. Неожиданно он осознал, что давно забытое чутье меры опасности не исчезло, не испарилось.

Сергей, его напарник, как-то сказал, что у него звериная интуиция. Что такое интуиция, да еще звериная, Петр не знал, но то что ему было нужно он определял сразу, даже на расстоянии. Знал что творится за углом, и кто притаился за дверью: мастер единоборств или лох.

Исподтишка наблюдая за домушниками, которые почти бесшумно двигались по комнате в призрачном свете из окна, от городского зарева, Петр решил дать им возможность сделать первый ход.

– Еще не сдох? – негромко, без злости поинтересовался один из них.

– От страха, – добавил другой.

– Да нет, – разочаровал их Петр, резко сбросив с себя полотенце и наручники, уселся на кровати: – Я вас ждал, – сказал спокойно и даже с некоторым разочарованием в голосе: слабоваты для него были ребята.

Ближний громила сделал быстрое движение ногой, проводя прямой удар в челюсть. Но Петр без труда перехватил летящий к его голове тяжелый ботинок, и немного вывернул, до слабого хруста, чтобы только потянуть сухожилия, а не сломать кость. Грабитель ойкнул и завалился на бок. Второго, пока первый падал на пол, он ударил ребром ладони под ухо, нырнув под его боковой хук слева. Сергей говорил, что удар по тройничному нерву под ухом китайцы называют «полетом лебедя».

Петру было безразлично название. Поэзию он чувствовал, мог определить насколько красиво выражение, определял художественный уровень стихов, особенно похабных, но словесные выкрутасы с названиями ударов, не трогали его эмоций. Ему нравились действия, от которых как лучины трещали ребра или с хрумким чмоком лопался словно арбуз череп противника.

Он не стал жалеть второго домушника, вложил всю силу в удар. Под его ладонью хрустнуло, и парень шумно упал, задергав ногами. Петр сразу определил, что первый был главным, а второй на подхвате, значит первый был ему нужнее для дальнейших действий.

– Тише!.. – шикнул Петр на застонавшего первого: – Соседей разбудишь.

Парень испуганно притих.

Петр на минутку замер, прикидывая, все ли сделал. Покивав себе головой, взял наручники с кровати, дипломат у стола и подхватив парня одной рукой посередине тела, который попытался вырваться, негромко буркнул:

– Еще раз дернешься – покалечу. Заимеешь травму последней степени тяжести.

Домушник дернулся еще раз и застыл, повиснув на руке Петра как шланг, сразу же поняв с кем имеет дело. Он весил более восьмидесяти килограммов и мало кто мог его вот так просто взять с пола и понести, да еще одной рукой. Поэтому, минуту спустя пленник попытался завыть от страха.

Петр приостановился на межэтажной площадке и, закрывая дверь на ключ, осуждающе поцокал языком. Парень замолчал, сдавленно всхлипнув.

– Ты пока не шуми, потому что сейчас мне нужен. Вот когда отпадет в тебе надобность, тогда и вой, – негромко советовал ему Петр выходя на темную улицу.

Фонари как обычно не горели, но от далекого зарева с центральных улиц света было достаточно. Народа не было и это было на руку. Все заперлись в своих благоустроенных «пещерах», и прилипли глазами к телевизорам.

Петр быстро прошел за гаражи, где в самом дальнем углу спрятал выменянный на монеты «Жигуль». Открыв заднюю дверь, он сунул травмированного грабителя на сидение, словно куль с солью, и заученными движениями, в два приема, приковал его кисти наручниками к ручкам обоих задних дверей, после чего удовлетворенно хмыкнул. Распятый домушник смотрелся оригинально. Немного подумав, Петр тихо предупредил:

– Если начнешь буянить, надену удавку на шею. Лучше сиди смирно и сопи в тряпочку, понял?

Парень промолчал.

– Нет, ты отвечай, когда я тебя о чем-нибудь спрашиваю, – укорил его Петр.

– Понял, – едва слышно промямлил парень.

– Вот и ладушки, – успокоился Петр, втискиваясь за руль и запуская двигатель: – Сейчас прогреемся и прокатимся.

– Куда ехать? – спросил он через минуту у прикованного, немного повернув голову назад.

– За монетами?

– Можно и за ними, – немного помедлив согласился Петр: – Но лучше к заказчику.

– Там из тебя… – парень запнулся: – Из вас котлету сделают.

– Вот и хорошо, – хмыкнул Петр: – А я из них мочала сварганю, пока они из меня будут делать котлету.

Поразмышляв, грабитель решился и сказал:

– Сейчас направо. Нужно ехать к восточной окраине города.

– Так далеко?

– Не очень… Нам дали три часа, чтобы зачиститься.

Петр понимающе покивал головой, посматривая на ночную дорогу с лихими водилами на мерседесах. «Жигуленка» они не замечали, затирая «копейку» лакированными боками, прижимали к тротуару.

– Значит ехать к твоему хозяину час? Так?

– Да, – подтвердил пленный.

– Час на дорогу ко мне, – стал вслух рассуждать Петр, – час на меня и час назад. Мы укладываемся в необходимое время, – с удовлетворением сказал он, и прибавил газу.

В этот самый момент перед капотом «Жигуля» вырос блестящий багажник иномарки, нагло срезавшей угол перед светофором. Богатая машина резко затормозила и остановилась. Петр давно не практиковался в вождении, не было в этом нужды, поэтому поздно среагировал и чуть-чуть тюкнул бампером «Жигуленка» в задок «мерса».

– Убьют, – прошипел пленник и стал сползать с сидений на дно, насколько позволяли наручники.

Петр неприязненно выпятил нижнюю губу и стал ждать. Он слышал, что таким образом на дороге крутые творят что хотят, лишь иногда просто бьют.

Действительно, из иномарки выскочило сразу трое ребят, похожих на комоды, и направились к «Жигуленку».

– Фраер! Козел!!

Услышал Петр через закрытое окно. Он опустил стекло и мирно спросил:

– А в чем дело?

– Ты, харя! – обратился к нему один из амбалов: – Будешь платить за повреждение или как?..

– Прямо сейчас? – поинтересовался Петр.

– Чем скорее, тем лучше, – пояснил один из «пострадавших», открывая дверцу «копейки».

Петр медленно выбрался наружу, разогнулся и решив не мешкать, положил руки на широкие плечи опешившему от подобной наглости, ближнему громиле. Он не стал жадничать, в полную силу сжал пальцы, под которыми хрустнули ключицы и сухожилия «комода». Амбал моментально обмяк. Петр отпустил его, дав упасть, и быстро оглянулся. Светофор переключился с красного на желтый и нечаянные свидетели разборки, сидевшие в своих машинах неподалеку, резво рванули с места, поскорее убираясь подальше.

Двое оставшихся не поняли, что произошло. Они с удивлением смотрели то на своего товарища, с хрипом корчившегося в судорогах на мокром асфальте, то на мозгляка, свалившего их друга. И не могли прийти в себя от изумления, от того, что видели. С ними никогда такого не было, или уже давно не было.

Петр не дал им времени на размышления: стремительно крутнувшись на правой ноге, врезал левой с разворота одному из амбалов по голове. Услышав характерный треск лопнувшего черепа, Петр кулаком въехал третьему в солнечное сплетение. И вновь не пожалел человека, провел сквозной, проникающий удар. Резко выдернув руку из образовавшейся в животе объекта вмятины, недовольно сморщился из-за того, что ошибся, а это в его профессии было плохим признаком. Он почувствовал, что попал кулаком в край ребер, которые глухо хрустнули. Но это не спасло громилу: его желудок и кишечник с чавкающим звуком порвались под солнечным сплетением.

Петр резко подался в сторону, так как знал по опыту, что сейчас потерпевший начнет бурно блевать свои потроха.

Нырнув в машину, он сказал сам себе:

– Уехали…

Пленник, опасливо высовываясь из-за спинок передних сидений, все видел и испугался до чертиков. Он стал плакать и подвывать.

– Ты и меня убьешь!..

– Не сейчас, – успокоил его Петр. – Помолчи. Мешаешь ехать. Дорога не любит рассеянных, – но через несколько секунд Петр с неприязнью спросил:

– Чем воняет? Ты обмочился что ли?

Пленник не ответил, жалобно всхлипывая. Петр расслышал, как парень в пол-голоса стал проклинать свою судьбу, и то, что согласился на это дело. Он действительно перепугался насмерть увидев мгновенную расправу своей недавней жертвы с тремя крутыми отморозками, до которых ему было очень далеко.

– А не сбегут твои кореша? – поинтересовался Петр, заметив, что поток автомобилей уменьшился.

– Они же не знают с кем связались, – всхлипнув, ответил пленник.

– Это мы поставим себе как плюс, – удовлетворенно произнес Петр и спросил: – Не возражаешь?

Парень жалобно шмыгнул в ответ носом.

Петр спрятал машину в темном углу за хозяйственной будкой, внутри которой гудел трансформатор, отстегнул пленника и подталкивая вперед, велел показывать. Домушник сильно припадая на подвернутую ногу, привел его к девятиэтажному панельному дому. Они поднялись на лифте почти на самый верх. Парень нажал кнопку звонка условным образом. Его окликнули, и открыли железную дверь.

В квартире находилось трое: два верзилы и одна размалеванная девчонка. Петр сразу же определил главного среди них, и поэтому лишь оглушил его, а остальных, в том числе и своего проводника, безжалостно ликвидировал тремя ударами по мертвым зонам на их телах. Он был настолько разозлен, что не пожалел дико вскрикнувшую в последний раз девчонку.

Оглушенного верзилу Петр в темпе вытащил из квартиры, спустился вниз и впихнул в машину. Ему вновь повезло, их никто не видел. Найдя в автоаптечке нашатырь, Петр привел в чувство нового пленного, дав ему понюхать едкую жидкость. Парень замычал и замотал головой, стараясь уклониться от ампулы.

Когда верзила совсем оклемался, Петр с остервенением принялся сильно ущемлять болевые точки на его теле. Пленный сначала застонал, а потом завыл в полный голос, почувствовав нестерпимую боль.

– Ты понял, что мне надо? – поинтересовался Петр.

– Нет… – прохрипел парень. – Я ничего не понял.

– Где заказчик, который направил вас ко мне за монетами?

– Я не знаю…

– Тогда тебе придется присоединиться к твоим друзьям, – вздохнув, сообщил Петр: – Они уже на том свете, – и быстро поинтересовался: – Кстати, ты веришь в загробную жизнь?

– Ничего я не знаю, – прохрипел парень.

– Плохо, – еще раз вздохнул Петр, протягивая руки к пленному.

– Господи! Я не понимаю, что вам нужно! – взвился парень. – Вы же не спрашиваете меня по человечески!

– Как это? – не понял Петр.

– Скажите, кто конкретно вам нужен. У меня много знакомых. Я исполняю немало поручений и меня за это ценят.

Петр задумался. Через минуту спросил:

– Из ментовки, бывший мент, недавно навел тебя или твоих дружков на квартиру… Вчера взяли монеты…

– Монеты взяли в двух квартирах, – сообщил парень Петру.

– А трудовую книжку?.. – с неприязнью поинтересовался Петр.

– Так бы сразу и сказали, – обрадовался пленный. – Старик один, как коршун… Очень сердитый. Это он попросил взять у вас трудовую книжку. Ну а монеты мои парни прихватили по пути. Но мы же не знали!..

– Ладно, – согласился Петр. – Поехали. Ты знаешь, где этот коршун живет?

– Да. Я у него был. Это за городом. Он там на даче. У него антиквариату!.. Если вам нужно, то я могу организовать?.. Хотя говорят, что он в законе. Но мне все равно, если оплачивают…

– Показывай! – приказал Петр, прервав словоохотливого малого, запуская двигатель.

Уже под утро, пристегнув пленного к дверным ручкам и накинув ему на шею удавку, привязанную к рулю, Петр перелез через высокий забор прямо под морды двух бульдогов. Пришлось немного пошуметь, пока вентелем от водопроводного крана, который он применял как кастет, проламывал им чугунные головы. Собаки громко завизжали, не желая расставаться с жизнью. Затем рванул к двухэтажному массивному особняку, который пленный назвал дачей, и прыгнул ногами в ближайшее темное окно первого этажа, проламывая сразу две рамы.

На первом этаже моментально включили свет, чуть раньше, чем затих звон осколков разбитого стекла. Не отряхиваясь, Петр выхватил нож с ядовитыми стрелами и уложил двоих мордоворотов, очевидно телохранителей, выскочивших на него из-за пальмы в кадке, попав иглами в яремные вены. Это был его стиль – стрелять только в шею. За это Сергей неоднократно его корил, говорил, что это уже почерк и след, а необходимо быть разнообразным. Петр внимательно выслушивал друга, но от своей привычки не отказался.

Не снижая темпа, он выстрелил несколько патронов со слезоточивым газом вверх по лестнице, ведущей на второй этаж, заставив там кого-то кашлять и чихать. Немного выждал и закрыв рот и нос носовым платком, через три ступеньки, влетел наверх по винтовой лестнице, где обнаружил бывшего кадровика, который оформлял его трудовую книжку. Он и раньше был не молод, а сейчас совсем сдал, хилый старикан. Петр молча посмотрел в его набухшие кровью слезящиеся глаза и без сожаления ударил ногой по шейному позвонку. Старик захрипел и завалился на бок. Разговаривать им было не о чем.

Выбежав на улицу, Петр выволок из машины пленного, и чтобы тот перестал выть, стукнул его ладонью по затылку, отключив его на время. Быстро затащил парня в дом и, пожалев, избавил от мучений, ударом кулака проломил ему череп. После чего нашел в бетонном гараже бензин, обильно все полил и поджег.

Именно в тот момент, когда красное пламя, выдавив стекла рванулось в начавшее светлеть небо, Петр услышал вой милицейских сирен. Он понял, что кадровик в этом деле не главный, однако было уже поздно что-то предпринимать.

Петр ринулся в смешанный лес, плотно обступавший дачу, стараясь оторваться как можно дальше от пожара и от милиции. Ему почему-то захотелось жить, да и тесть внутри словно взбесился: то прыгал как паяц, то жалобно скулил, будто собака, которой прищемили дверью хвост. И хотя Петр устал, не спал уже вторые сутки, выкладывался на все сто.

Он спиной чуял, что за ним бегут люди. И его догоняют: постарел наверное. Раньше уходил быстрее и без шума. Очевидно действия Петра были кем-то просчитаны, его просто использовали. Все, что он сделал, уничтожив несколько людей, спланировано неглупым оперативником. Петр ясно почувствовал, что является игрушкой в чьих-то руках. Ему позарез нужно будет встретиться с самым главным, а для этого необходимо уцелеть.

Каким сейчас отвратительным казался ему этот проклятый мир, где люди живут словно приговоренные, ожидая конца света, между делом уничтожая друг друга. Он уходил и уходил, поднимаясь в гору между колючими соснами, елями, березками, цепляющимися за его одежду ветками. Небо, затянутое облаками, посветлело и вот-вот над вершинами деревьев должно было подняться солнце. А днем уходить от погони плохо, это и коню понятно.

Когда он вылетел на вершину холма, то со всех сторон донесся топот людей, окруживших высотку. Петру показалось, что подобное с ним уже было в далеком прошлом. Кажется французы называют это – «дежа вю». Но очень давно: не десятки, не сотни, а тысячи лет назад. И это казалось странным, потому что он чувствовал себя несколько моложе этого ощущения. Подумал было: а не уйти ли от них, ткнув себя в артерию ядовитой иглой, или проглотить начинку от нервно-паралитического патрона? Петр считал, что прожил достаточно. Жизнь у него была насыщенной, хотя судьба не всегда была к нему справедлива. Но к самоубийцам ликвидатор относился с отвращением, поэтому отверг трусливый вариант.

Тело охватила мерзкая слабость, притупляя страх, убивая желание сопротивляться. Петр сел под елочкой, на тонкий слой желтых осенних листьев, уже начавших опадать, обнял колени руками и опустил голову, полностью отдавшись Его Величеству Случаю. А внутри разбушевался тесть, вопил диким голосом, чтобы обормот и долдон бежал и прятался.

– Сгинь… – вяло буркнул Петр.

Но Павел Васильевич не успокаивался, продолжал орать от страха. Петр угрюмо хмыкнул, подумав, ему-то чего боятся: он наверное давно сыграл в ящик? А сейчас живет в его воображении. Старик затих на мгновение, и сменив тон, принялся его уговаривать и даже льстить, божился, что больше никогда слова грубого не скажет. Петр отмахивался от надоевшего паразита, как от назойливой мухи. Бежать он никуда не собирался. Да и некуда было, кругом кранты. Но старый пенек и зануда вновь принялся неистово бушевать.

Топот ног послышался совсем близко. Петр с трудом поднял голову и увидел троих спецназовцев в касках, бронежилетах, с короткоствольными автоматами, выскочивших из кустов в пятнадцати шагах от него.

– Встать! Мать твою! – заорал один из них, мотнув стволом вверх. – Встать! Кому я сказал!!.

Запыхавшиеся бойцы остановились, настороженно наблюдая за Петром.

Разозлившись в последний раз, Петр напряг мышцы и резко вскочил на ноги, сунув руку в карман куртки за ножом со стрелами. Солдаты качнулись назад от неожиданности и один из них, не выдержав, полоснул короткой очередью. Двое его друзей замешкались на мгновение и через секунду поддержали товарища.

Петр отчетливо видел сизые злые огоньки на кончиках автоматных стволов, чувствуя, что в грудь стремительно ворвалось что-то инородное, чужое, яростно разрывая его плоть. Он понял – это пули. И сжал зубы, ожидая, когда нахлынет последняя боль. Но боли все не было и не было. Она навалилась намного позже, нестерпимая, смертельная, когда перед глазами поплыл серый туман с яркими, сверкающими, бешено крутящимися спиралями.

И он стал падать в бездну. Но почему-то не умирал, чувствовал под собой землю. И тесть куда-то пропал. Вернее бился от страха где-то далеко-далеко, откуда даже не было слышно его криков. А то, что тесть кричал, Петр не сомневался.

Ждал и ждал, когда навалится темнота, но время шло и шло, и ничего не изменялось. Хотя какие-то незначительные изменения в нем происходили. Вроде бы он был и не он вовсе, а какой-то другой Петр Сотников. Будто это не он прожил жизнь, в которой работал ликвидатором. Да и не жизнь это была, а сон какой-то. Нехороший сон.

Петр пошевелился и почувствовал, что руки и ноги его слушаются. Но не настолько как хотелось бы. «Туман откуда-то появился, черт бы его побрал, стакан с водкой в вытянутой руке не увидишь. И спецназовцы куда-то исчезли. Хренотень какая-то». Он напрягся и сел. Получилось. Схватился руками за покачнувшуюся елку и встал на ноги. Но тело не обрело былую силу. Неожиданно быстро туман стал рассеиваться. Через пять минут развиднелось совсем. Петр в одиночестве стоял на холме в смешанном лесу. Справа поднималось солнце, едва просвечивающее сквозь плотные облака.

«Что за чертовщина такая? Солнце вроде вот, а не понятно где. Куда топать, не знаю. Придется идти как Ивану Сусанину по всему лесу, пока на тропку не выйду. Вот проклятье! Наверное упал и башкой о камень… А все остальное привиделось. Но грудь побаливает. Если стреляют во сне, то ощущение боли быстро проходит, стоит лишь проснуться. Точно. Наверное сначала потерял сознание, а потом вздремнул. Не иначе как леший, подлюка, забавляется! Больше не на кого и думать-то. Ну попадись мне!.. Я тебе шишек-то на голове наставлю! Будешь у меня рогатым!»

– Павел Васильевич – живой еще? – Петр сам удивился, что впервые назвал тестя по имени.

– Давай, топай своей дорогой, – услышал он внутри испуганный голос тестя: – И не трожь меня, охломон несчастный.

– А почему же я несчастный? – ухмыльнулся Петр.

– Потом увидишь, – продолжая трястись от страха, непонятно сказал тесть.

– Нет, – обиделся Петр: – Ты мне все-таки объясни!..

Но тесть замолчал и куда-то исчез. По крайней мере Петр его не чувствовал явственно, так как раньше.

– Спрятался, старый пенек, – злорадно хмыкнул Петр и медленно побрел вниз, стараясь идти по прямой, чтобы мутное пятно солнца оставалось справа.

– Расскажи хоть, что со мной стряслось? – попросил он своего сожителя. Но тот упорно молчал и, как показалось Петру, свернулся где-то в его глубине калачиком, решив уйти в медвежью спячку.

– Трус ты, – презрительно буркнул Петр, почуяв, что Павел Васильевич чуть-чуть дернулся, но не взвился, как это делал раньше, если его оскорбляли.

– Ну и черт с тобой, – махнул рукой Петр, расслышав за деревьями далекое рычание дизельных автомобилей. Он понял, что там была дорога.

И только сейчас почувствовал, что его затылок сверлит взглядом какая-то зараза. Он оглянулся, но сзади никого не было.

«Вот ведь пакость! Если поймаю, укушу за самое сокровенное, – пообещал Петр. – Тогда узнаешь, как пялиться на меня со спины», – и неожиданно почуял, что силы стали восстанавливаться. Однако это его почему-то не обрадовало, хотя идти стало легче. А до этого казалось, что попал во что-то плотное и прорывается словно сквозь воду.

Через полчаса Петр вышел к широкой автомагистрали и сразу понял – это окружная дорога вокруг города. Он свернул налево и пятнадцать минут спустя вышел на проселочную дорогу, за кюветом которой оставил своего «Жигуля».

Машину нашел быстро, но что-то в ней было не так. Петр обошел ее вокруг и удивился: каким образом вокруг «копейки» так быстро выросла трава, доходившая ему до колена? На дворе уже давно осень, а трава будто об этом не знает. Заглянул под днище. Там тоже все заросло. А вьюны зацепились отростками за карданный вал, за выхлопную трубу, за задний мост. Что-то было не так. Казалось, что машина здесь стоит не несколько часов, а несколько месяцев. Но краска на «копейке» не потускнела, а наоборот, вроде стала более свежей.

Петр открыл ключом дверь и уселся на водительское сиденье. Немного выждал и вставив ключ в замок зажигания, крутнул его. Двигатель запустился сразу, как новенький. И шумел тише, чем раньше.

«А может мне это только кажется», – недоуменно подумал Петр и заглушив двигатель, быстро пошел к особняку, который сжег ночью. Подкрадывался прячась за кусты, стараясь не шуметь. Нашел бугорок и заглянул через забор. Вот тут Петру стало немного не по себе. Вилла была совершенно целая, без черных опалин. Во дворе, под особняком, два бульдога играли с подростком лет двенадцати. Больше он никого не заметил.

«Неправильно все это», – раздраженно подумал Петр, выходя на асфальт проселочной дороги и не таясь пошел к «копейке». – «Что-то не так», – билась у него мысль в голове.

Неожиданно откликнулся из своего далека тесть:

– То-то еще будет, голубок.

– Пошел к черту! – с расстановкой прорычал Петр. Но тесть не возмутился, хитро усмехнулся и вновь завалился в спячку.

Едва вырвал машину из зарослей травы. Пришлось подрезать стебли под днищем. Домой ехал с неохотой. Вспомнил, что ночью придется избавляться от трупа второго домушника. Решил, отвезти убитого на городскую свалку, как делал раньше, и прикопать. Думал, что со старым покончил навсегда, так нет, заразы, нащупали, влезли, заставили шевелиться. Кто же это все сварганил?

Петр старался переключится на что-нибудь иное, чувствуя, что заводиться и свирепеет, но не от того, что его кто-то использовал, а от того, что не понимает происходящего с ним и от этого в глубине сознания зашевелился давно забытый страх, никогда раньше, если не считать детства, им не испытанный. Нет. Он боялся, конечно, но не за себя, не за свою шкуру, боялся сорвать, не выполнить задание.

А в детстве бывало накатывал ужас, когда оставался один в маленькой темной кладовке, куда его впихивал озверевший пьяный отец, после хорошей порки, не знай за что. И вот сейчас внутри зашевелилось что-то похожее на детские страхи.

Петр зло тряхнул головой и сосредоточился на дороге: днем машин было невпроворот, и все куда-то спешили, как очумелые.

Внутренне сжавшись, он открыл дверь квартиры, ожидая удара, выстрела в упор. Но ничего не произошло. Все было тихо. Петр руками ощупал весь пол и в комнате и на кухне, не веря глазам, в поисках трупа домушника. Но того будто и не было. И как-то легко стал забывать о нем. Вытащил из кармана вороненые наручники, тупо повертел их в руках и бросил на застеленную кровать. А ведь постель оставил разворошенной.

Медленно прошел на кухню, включил плиту, налил в чайник воды и поставил греться, для крепкого, купеческого чая. Выволок из кармана полиэтиленовый пакет со спецприспособлениями. Осмотрел их. Все было на месте. И даже отравленные иглы, все двенадцать были на месте, будто он и не стрелял сегодня, и патроны «Черемухи» в наличии.

А где он мог сегодня стрелять? Петру смутно помнился какой-то особняк за городом и старикан, кажется бывший кадровик, который увольнял его из МВД. Этот кадровик был злом… Но каким?.. В памяти вертелось что-то о его ликвидаторстве, но очень смутно.

Вошел в комнату, неприязненно морщась от шума закипающего чайника, мешающего вспомнить что-то очень существенное. Не торопясь поднял телефонную трубку и набрал номер Сергея Ивановича. В наушнике щелкнуло и хрипловатый голос с непонятным акцентом требовательно сказал:

– Долго же ты собирался.

– Сергей Иванович? – удивленно спросил Петр.

– Нет, – резко ответил хрипатый голос. – Не дергайся! Сегодня вечером приходи в квартиру номер шестьдесят шесть, в доме тринадцать, на Синичкиной улице. Она в двух автобусных остановках от тебя. Если ехать, то на любом номере, направо по шоссе Энтузиастов.

– Кто ты такой?! – грубо поинтересовался Петр, давно отвыкнув от того, чтобы им кто-то командовал.

– Не твоего это ума дело! – так же грубо оборвал Петра голос в трубке, добавив: – Все! Исполняй! Я жду. Будет заказ, – и в трубке запищали короткие гудки.

Петр скрипнул зубами и скривился, почуяв боль в левой скуле, на месте выбитого зуба. Без колебаний нажал клавишу на телефоне и услышав гудок, вновь набрал номер Сергея Ивановича. Но трубку на том конце никто не поднимал, хотя гудели длинные позывные. Петр несколько раз набирал номер, и слышал лишь бесконечные длинные гудки, а к телефону никто не подходил. Бросив бесполезное занятие, он наконец обратил внимание на клокочущий в чайнике кипяток. Сам закипая от тихого бешенства, вернулся на кухню, снял чайник и заварил Брук-Бонд, покрепче.

Неожиданно его будто кто толкнул. Он вскочил на ноги со стула, на который присел, и бросился в комнату. Распахнул шкаф и недоуменно остановился: ящик с монетами, который взяли домушники, был на месте. Он медленно открыл его и прищурившись разглядел в полумраке шкафа, что все монеты были на месте. Кинулся в прихожую отодрал линолеум и паркет, вытащил из тайника основной ящик с монетами. Они тоже оказались на месте. Не было лишь спецприспособлений, которые лежали на столе в комнате, в полиэтиленовом пакете.

В мозгах будто от перепоя все затормозилось. Он подошел к окну и прижавшись виском к стеклу, скосив глаза, увидел у гаражей «Жигуленка», на котором ездил двое суток. Непонимающе помотал головой и прошел на кухню, пить чай. Только наполнил полстакана, как привык пить еще со времен своей жизни в Средней Азии, зазвонил телефон. Петр бросился к аппарату. Поднял трубку и вздохнув, негромко спросил:

– Кто?..

– Приходи пешком, – грубо потребовал все тот же хриплый голос. – Машина пусть отдохнет, – Раздался щелчок разрыва и короткие гудки. Петр даже не успел вставить слова. Злость стала таять, как снежок в страшном огне домны, в которой ему однажды с Серегой пришлось уничтожать двоих ликвидированных. Внутри родился страх. Он уже не просто шевелился, а во всю гулял и пугал с каждой минутой все больше и больше. Начинался какой-то кошмар, Петр был в этом твердо уверен.

Он не любил непонятные и необычные происшествия. Старался быть от них подальше. В его жизни подобное случалось лишь дважды: когда он всей своей душой пожелал смерти своему отцу, после очередной порки, да так сильно, что у него все внутри заболело. Петр еще не знал, что в груди есть сердце, в голове мозг, и наверное душа. Он болел три дня да так сильно, что его откачивали врачи. Это состояние ему запомнилось на всю жизнь.

Тогда показалось, что страшный огонь внутри, сжигает внутренности. И от этого было страшно. В тот раз он понял, что такое смерть. А ведь был еще пацаном. Боль стала исчезать в тот момент, когда мать привела десятилетнего Петра в детский приемник и написала заявление в детдом, куда его отвезли тем же вечером. Он не скучал по матери, и не жалел, что вырос в детдоме, а не в обычной семье. Больше он свою мать не видел. Сестер и братьев у него не было, и ему это нравилось: никому не обязан.

Второй раз боль была потише, но тоже неприятная, в тот день, когда убили Сергея. Он ожидал, что Сергея закажут ему, или его закажут Сергею. Но начальство решило иначе: приказало списать друга кому-то на стороне. Переживания глушил водкой. При этом Петр чувствовал, что если бы он ликвидировал Сергея, то ему было бы легче.

Напившись чаю, Петр прошел в ванную, решив побриться, раздумывая над приказом явиться к какому-то новому шефу. Плевать ему на него. Еще неизвестно, кто окажется сильнее при встрече. Так неожиданно для себя он все же решил, что пойдет сегодня вечером по указанному адресу.

Выставив на полочке помазок и безопасную бритву, электрических жужжалок Петр терпеть не мог, решил снять рубашку, чтобы немного остыть и не запачкать при бритье: лень было слишком часто заниматься стиркой. Мельком взглянул в зеркало и замер от удивления: на его груди белели пять, расположенных звездой, пятен. Он отлично знал, как выглядят давно заросшие пулевые раны. Их у него было три, две в левом бедре и одна в правом. А этих не было, еще позавчера.

В его голове словно все заклинило без смазки – ни одной мысли. Бездумно, автоматически он побрился, чувствуя, что из самых глубин, из бездны подсознания, выползает нечто непонятное и захлестывает его душу. Кто-то накинул ему на шею невидимый аркан, и раздумывает: затянуть петлю или немножко погодить.

Глава третья

Неопределенное время встречи с заказчиком или предпоследним звеном к заказчику, настораживало Петра, но одновременно и внушало надежду. Если заказчик дока в киллерских делах, значит Петру сразу же сядут на «хвост» и поведут от его квартиры до места встречи. Вполне возможно, что его попытаются ликвидировать на улице. Но если заказчик, или тот, с кем он говорил по телефону, лох, который придерживается принципа: авось проскочит! – значит его попытаются или завербовать штатным ликвидатором, или, опять же, уничтожить, если откажется, но уже на явке. А вот раньше время встречи на конспиративной квартире назначали с точностью до минуты, потому что в этой системе работали только профессионалы.

В любом случае Петр чувствовал нездоровый интерес к своей персоне, а это сбило его с привычного ритма и мешало жить. Необходимо было кончать со всеми тайнами и с подпольщиками. Поэтому он собирался на встречу не торопясь, обдумывая все известные ему нюансы контактов, веря своей интуиции и прошлому опыту.

Он пожалел, что не сохранил бронежилет, а ведь была такая возможность. Хотя знал, что современные мощные пистолеты пробивают с десяти метров любой кевлар. Но на большем расстоянии от исполнителя со стволом и от ножа при прямом контакте бронерубаха его бы уберегла. Думал, что ушел от неспокойной жизни навсегда. Ан, нет! Выковырнули его из пригретого гнезда, дурилки картонные, на свою погибель.

Что ж, придется рассчитывать на свои звериные, как говаривал Сергей, чувства и на реакцию. Петр удобно расположил в карманах куртки и брюк все свои спецприспособления. Кое-что он спрятал в потайные кармашки в обшлагах рукавов куртки, на которые по старой привычке пришивал кармашки у каждой обновки.

В шкафу у него лежали давно припрятанные в отверстии от сучка сверхпрочные пилки, скрученные кольцом. Они были сделаны на заказ тайных дел мастерами на одном из засекреченных заводов ВПК, под вывеской «Росцветмет» из высокопрочной легированной стали с напыленной на них алмазной крошкой. Арматурный прут в палец толщиной Петр перепиливал этой струной за минуту.

Закончил сборы часов в девять вечера. За окнами притаилась ночь, как и положено было осенью, двенадцатого октября. Еще раз заглянул в нижний ящик шкафа и ему снова стало нехорошо: в углу стояла пыльная бутылка французского коньяка, которую он опорожнил несколько дней назад. Поколебавшись, вытащил бутылку на свет и убедился, что она нераспечатанная, полная. Немного подумал и решил плюнуть на все, нарушить правила, раньше употреблять спиртное перед акцией считалось преступлением. Но раньше были правила по которым играли почти все, а сейчас правила исчезли. И если нельзя, но очень хочется, то значит можно. Прошел на кухню, откупорил бутылку и плеснул себе полстакана, для куража.

Он не любил алкоголь, но иногда почему-то очень хотелось выпить. Когда-то с Сергеем они определили сколько каждому из них нужно было принять водки, чтобы отрубиться. Сергею было достаточно полторы бутылки. Петр тогда лишь сидел и наблюдал. На следующий день за Петром наблюдал Сергей, жалуясь на головную боль. Петру оказалось нужно было выпить две с половиной бутылки, для того, чтобы мир перевернулся вверх ногами. И что интересно, Петр на следующий день чувствовал себя довольно хорошо, голова не болела, а лишь слегка шумело в ушах. Так что сто граммов коньяка ему были, что слону дробинка.

Заглянул в обшарпанный холодильник, купленный у какого-то соседа по прежней квартире за литр водки, посмотрел на две банки рыбных консервов: шпроты и сайру, на начатый батон хлеба в морозилке, помещенный туда для дольшей сохранности, но ничего не взял, для закуски. Нервное напряжение перебило весь аппетит.

Ровно в десять вечера Петр осмотрел свое, казалось, такое спокойное убежище, возможно в последний раз, и осторожно открыв дверь квартиры, выглянул в неотгороженный от межэтажной площадки тамбур. Он никого не почувствовал: весь подъезд сверху до самого первого этажа был пуст. И это настораживало еще больше, чем чье-то спертое дыхание за углом. Помедлив, качнулся и бесшумно пошел вниз.

Квартира Петра находилась на третьем этаже. Обостренным слухом он ловил каждый шорох, слышал голоса дикторов и музыку за дверями соседних квартир, но ничего подозрительного не замечал. Ему все больше и больше начинала нравиться эта игра в кошки-мышки, очевидно сказалось действие спиртного. Любопытно: кто будет кошкой, а кто мышкой?

Петр не очень-то верил в то, что он столкнулся с олухами, такими же, как эти странные домушники, трупы которых исчезают бесследно, потому что вся история слишком сложно и непонятно кем-то закручена. А насчет лохов думал для самоуспокоения. Жутко станет обидно, если с ним сладят.

То, что он убил второго грабителя в квартире, Петр не сомневался. Весь его прежний опыт прямо кричал, что трупы исчезают лишь тогда, когда их надежно прячут. Но следы в любом случае должны были остаться в квартире. Однако он ничего не нашел, и не почувствовал даже запаха ликвидации в своем доме, хотя раньше ощущал смерть через дверь, через стену. А о пяти непонятно как заживших смертельных ранах на груди от автоматов спецназовцев, он старался не думать вовсе.

Но в голове, в каком-то дальнем закутке, шевелилось необъяснимое событие: сожженный и несгоревший особняк. Так быть не должно. Он верил в себя, в свое сознание, которое никогда, ни разу не терял. Даже когда у него вытекло почти полтора литра крови из простреленной артерии, Петр не потерял сознание. Помнил практически все: как его на руках бегом нес Сергей к остановленной легковой машине, как защемляли блестящими прищепками порванную артерию и закачивали в вену кровь. Серегину кровь, у них совпадали и резус и группа. Очевидно физиологически близкие пары создавали специально. Все было продумано до мелочей, не так, как сейчас: еще не запрягли, а уже погоняют и орут: «Но! Поехали!» Посмотрим, на любителей быстрой езды.

Он знал, что и умирать будет в сознании, которое не желало отключаться в самых трудных моментах, будто не хотело пропустить ни одного действия его жизненной драмы. Петр встряхнул головой и привычным усилием воли взял себя в руки, выбросив посторонние мысли из головы. Несколько секунд постоял за дверью подъезда и осторожно шагнул в темноту улицы, каждую секунду ожидая удара или выстрела. Кругом стояла подозрительная тишина.

Он не поехал на автобусе, где был бы стеснен в движениях, в случае акции. Прошел две остановки пешком. И никто на него не напал. Как Петр не проверялся, никто за ним не следил. Такое разгильдяйство со стороны заказчика его раздражало и сильно нервировало. Но он упорно шел к дому номер тринадцать на Синичкиной улице, решив покончить с этими охломонами или погибнуть самому. Третьего было не дано.

– Ну что ты горячку порешь? – неожиданно и некстати вдруг проснулся тесть. – Беги к Сергею Ивановичу и проси помощи в обмене квартиры. Он не откажет…

– Сгинь, паразит! – злобно прорычал Петр.

– Дятел!.. – крикнул плачущим голосом Павел Васильевич, и сгинул.

Квартира заказчика находилась на втором этаже в длинном полутемном коммунальном коридоре-пещере, с десятком дверей слева и справа. Все это пространство освещали три подмигивающие на потолке лампы дневного света. Петр постучал костяшками пальцев в дверь, на которой висела черная жестяная табличка с выдавленной на ней цифрой шестьдесят шесть и отошел в сторону. Секунд через десять замок щелкнул и дверь открылась наполовину.

В проеме Петр увидел какого-то довольно высокого мужчину неопределенного возраста, с азиатским непроницаемым лицом. Петр сталкивался с представителями этой расы и раньше, потому на глаз дал ему лет пятьдесят-шестьдесят. Лицо мужчины было коричневатого цвета, с какими-то жутко-бездонными слегка раскосыми глазами. С минуту он внимательно рассматривал Петра, будто пригвоздив давящим взглядом к полу. Затем качнул головой, встряхнув довольно длинными волосами с проседью, развернулся, и молча пошел в глубь комнаты, без слов приглашая гостя следовать за собой.

Петр шагнул через порог, закрыл за собой дверь, не спуская глаз со спины совершенного спокойного монголоида. Впервые за последние десять лет ему встретился человек, который мог быть сильнее его. Петр это чувствовал всем своим бусидовским, а скорее, звериным нутром. Не даром ему присвоили кодовый псевдоним «Самурай».

В последние годы службы у Петра в спецотделе не было равных. Ему об этом говорил Сергей, да и он сам знал об этом. Видел, как люди отворачиваются в сторону, встретившись с ним взглядом, и всегда уступают дорогу первыми, даже амбалы, стоит им лишь мельком глянуть в его глаза. Он не обращал внимания на такое отношение окружающих людей к нему: это не мешало работе, скорее помогало.

Однако, когда Сергей сказал, что самураи воспитанные в соответствии с кодексом бусидо, тренируют себя и со временем приобретают черты характера, подобные внутреннему состоянию души, которое было у Петра, он задумался и прочитал несколько книг о воинах-смертниках. Оказывается, именно внутреннее состояние сознания и личного «Я» проявляется на внешности самураев таким образом, что в позе сидящего даже спиной к наблюдателю воина чувствуется его сила. И каждое движение говорит о том, кто он.

Именно таким к концу службы в МВД в должности ликвидатора стал Петр, не завидуя тому, что японцы сотни лет назад уже воспитывали подобных людей. Петра эта информация не особенно удивила. Он смотрел фильмы про самураев, присматривался к японцам и китайцам, которых встречал на улицах, но ни у одного из них не смог обнаружить внутренне состояние подобное собственному. Актеры в фильмах играли роли самураев, но сами ими не были.

И вот сейчас впереди из темной прихожей в слабоосвещенную комнату шагал человек, все движения которого говорили о непостижимой его силе. Петр немного растерялся, не ожидая увидеть подобное. Но тренированное сознание взяло в руки эмоции и чувства, придало ему уверенность.

Он не торопясь прошел в комнату за странным хозяином и остановился в проеме двери. Внутренним чутьем Петр ощущал, что больше в этой однокомнатной квартире никого, кроме их нет. Прямо перед собой он рассмотрел у противоположной стены комнаты три широких, темно-сизых, мощных сейфа под потолок с блестящими ручками. В скважинах замков каждого сейфа торчали по три связки ключей.

Справа всю середину небольшой комнаты занимал необъятный коричневый полированный стол с одиноким обычным стулом сталинской эпохи по эту сторону. На том конце столешницы, в проходе между столом и стенкой, стояло вращающееся черное кресло, на которое и уселся хозяин, протянувший руку к клавиатуре компьютера, тихо жужжавшего вентилятором. Справа за плечом Петра было две двери: очевидно на кухню и в совмещенный коммунблок. Кровати в помещении не было. Спартанская обстановка.

Азиат взглянул на голубой монитор и, стукнув несколько раз по клавишам, бросил, между делом:

– Садись.

В его хрипловатом голосе не ощущалось ни приглашения, ни просьбы, ни приказа. Однако ослушаться было невозможно. И Петр осторожно уселся на скрипнувший стул, мельком глянув через плечо на дверной проем, ведущий на не освещенную кухню, где смутно белела газовая или электрическая плита, и на закрытую дверь рядом с кухней. Единственное окно в комнате справа, было непроницаемо черным, будто выходило в какую-то пустоту, а не на улицу. Стекла не пропускали ни одного огонька, ни одного звука.

Оторвавшись от монитора, хозяин еще раз посмотрел на Петра подавляющим взглядом. Петр положил левую руку на полированную поверхность стола, а правую незаметно опустил в карман куртки, обхватив пальцами заряженный слезоточивым газом ствол «Черемухи».

– Завтра в Покровском тупике, дом семь, левый подъезд рядом с молочным магазином, в пятнадцать тридцать ликвидируешь объект в сером плаще, – монотонным голосом, практически без эмоций начал азиат:

– Мужчина твоих лет. В это время он будет там один, – ровным голосом продолжил монголоид и, неторопливо выдвинув ящик стола рядом с собой, вытащил из него пистолет неизвестного Петру образца, с глушителем, и одну обойму с блеснувшими в боковой щели желтыми боевыми патронами. Петр сразу определил, что патроны боевые, не газовые и не холостые.

– Оружие бросишь на месте акции, – непонятным голосом продолжил хозяин. – После контрольного выстрела, – и толкнул оружие с обоймой к Петру точным движением. Пистолет остановился в десяти сантиметрах от руки Петра.

Все это было очень похоже на приказы шефа спецотдела, которого давно уже нет – сгинул в прошлом – и поэтому напоминало какой-то спектакль. Петр почти оскорбился подобным отношением к нему: ни здравствуй, ни прощай. И угасшее было зло, от того, что его использовали, и от всех непонятностей, толкнули Петра к действиям. Он решил узнать кто этот азиат и на кого работает.

Медленно качнувшись немного в сторону, Петр стремительно выхватил из кармана куртки ствол «Черемухи» намереваясь выстрелить слезоточивый заряд прямо в лицо хозяина с двух метров. Но с таким же успехом он мог вытаскивать из кармана гранатомет или пулемет. Вся его стремительность оказалась замедленной киносъемкой, относительно противодействий азиата. Петр видел лишь размытые от быстрой скорости движения руки хозяина квартиры, мгновенным махом что-то бросившим в его сторону. Послышалось глухой сдвоенный удар по столу около левой руки Петра, лежащей на столешнице. На долю секунды Петр скосил глаза в ту сторону и обнаружил два толстых дротика, глубоко врезавшихся в полированную поверхность между его пальцами.

Рука с «Черемухой» на секунду замерла на уровне груди, но этого оказалось достаточно, для произнесения слова с предлогом без интонации:

– Не дури, – равномерным хрипловатым голосом сказал азиат. Помедлив, он равнодушно добавил: – Ты все равно не успеешь, – и тут же переключился на акцию: – Сколько тебе надо и в какой валюте для ликвидации объекта?

Петр поколебался и медленно спрятал ствол «Черемухи» в карман, подтянув к себе левую руку, за секунду определив, что глубоко застрявшие в дереве дротики с толстыми железными наконечниками и с натуральными перьями птиц на хвосте, брошенные с такой силой, застряли бы у него в легких или глубже.

Быстро перевел взгляд на азиата и ожегшись о ледяные бездонные глаза, непонятного цвета, отвернулся в сторону. Еще ни разу, после того, как он стал ликвидатором, его никто не мог остановить. У него не было достойных противников, способных оказать сопротивление или просто сбежать, ускользнуть от уничтожения. Петр не испугался, но ему стало нехорошо, будто он выпил стакан отравы.

– Сколько? – пустым голосом повторил вопрос непонятный противник, в упор рассматривая напрягшегося Петра.

– Миллион! – хмуро бросил Петр, и помедлив добавил: – Баксов…

Хозяин поднялся с кресла и каким-то скользящим шагом, словно перетекая из одного состояния в другое, это Петр заметил лишь сейчас, подошел к среднему сейфу, повернувшись к нему спиной. И по спине азиата Петр понял, что нападать на хозяина бессмысленно. Он сам иногда специально вставал спиной к объектам, давая им возможность первыми проявить себя. Для воина безразлично, в каком положении он находится, относительно противника.

Легко отворил тяжелую дверь, взял внутри стального хранилища с толстенными стенками, какой-то пластмассовый серый поддон, поставил его на стол и вновь точным движением толкнул к Петру, который быстро отодвинул лежащий перед ним пистолет с обоймой в сторону.

Даже в тот момент, когда азиат стоял с большим подносом, доверху набитому пачками денег, Петр чувствовал, что ни одно его движение не остается без внимания. Он видел перед собой настоящего самурая, который возбуждал своим видом и движениями неуверенность у любого противника. Хозяин мягко уселся в свое кресло и посмотрел на голубой экран дисплея, намереваясь постучать по клавишам. Но прежде он негромко сказал, с неуловимым и непонятным акцентом, который Петр почувствовал в его речи еще по телефону:

– Бери столько, сколько считаешь нужным. Но раньше подумай хорошенько, не переборщи.

Поддон до самого верха был набит серо-зелеными пачками долларов США. Петр взял несколько упаковок, разодрал бумажную обертку, вытащил три банкноты из середины и проверил на ощупь их подлинность. Деньги были не фальшивые. Подумав, Петр положил распечатанные пачки назад, оставив себе стодолларовую купюру.

Азиат на мгновение оторвался от компьютера, мельком взглянул на Петра, словно окатил ледяной водой, и поинтересовался:

– Решил, что расчет будет после акции?

– Решил, – подтвердил Петр.

– Тогда поставь поддон на место, в сейф.

Преодолев внутреннее сопротивление и желание что-нибудь выкинуть, заорать на монголоида наконец, Петр резко встал, подхватил тяжелую емкость и сунул ее в сейф, до отказа забитый несколькими десятками подобных же поддонов заполненных банкнотами.

Помедлив, Петр с трудом захлопнул дверь сейфа, она оказалась довольно тяжелой, и медленно прошел к своему стулу. Его не поразило громадное количество денег. Очевидно и в двух других сейфах было то же самое. У Петра сказалось советское воспитание, привившее иммунитет к богатству. Потребность к деньгам у него была немного больше, чем у собаки, которая могла насуслить, пожевать и выплюнуть банкноту, когда-то прошедшую через магазин с колбасами или побывавшую в мясном ларьке, пропитавшуюся запахами этих заведений. Но и хозяин очевидно был равнодушен к деньгам. Так кто же он такой?

– Богато живешь, – неопределенно сказал он азиату, все еще стучавшему по клавишам. Но тот не обратил внимания на реплику Петра.

Закончив работу, хозяин неторопливо встал и обогнув стол, подошел к Петру. Спокойно взял дротики за хвосты и одним движением вырвал оба из дерева. Петр успел сгруппироваться, поэтому его рывок получился неожиданным и очень быстрым. Он стремительно схватил азиата за кисти рук и потянув его в сторону, нырнул под них, скручивая крестом, выворачивая суставы с последующим броском через себя.

Но тут почувствовал что его мертвый захват легко разжат стальными пальцами, а кисти рук будто попали в медвежьи капканы. Ноги Петра неожиданно оторвались от пола, при необычном смещении центра тяжести его тела, совсем не похожего на приемы из дзю-до или из айкидо. В следующее мгновение он уже летел по воздуху, переворачиваясь через голову, к противоположной от стола стене. Бросок был странный, с невероятным вращением, поэтому падение получилось неправильным и неуклюжим, с грохотом, хотя Петр успел подстраховать себя от удара ладонями и коленями.

– Не балуй, – бесцветным голосом посоветовал хозяин, усаживаясь в свое кресло.

Петр был потрясен. Он почувствовал себя подопытной мышью, примитивным объектом для ликвидации. И понял, что с таким противником ему никогда не совладать. В полной растерянности Петр встал на ноги и подойдя к столу, плюхнулся на свой стул. Азиат равнодушно посматривал на него. И Петр заметил во взгляде этого человека древнюю безжалостность и одновременно слабую искорку веселья, необузданную свирепость против многочисленных противников, каждый из которых был сильнее, чем Петр, и какую-то удовлетворенность. Следовательно, раз азиат уцелел, имея таких врагов, значит Петр для него просто забава или живая игрушка.

– А почему вы сами не ликвидируете объект? – с тяжелым выдохом спросил Петр. – Зачем лишние растраты?

– Это твой объект, а не мой, – неторопливо ответил хозяин, и выметающе махнул ладонью: – Все. Свободен.

Петр помялся, взял со стола пистолет, отвинтил глушитель, чтобы сделать его короче и сунул во внутренний карман куртки. Туда же положил обойму. Азиат вновь потянулся к клавишам.

Нервно дернув головой, Петр поднялся со стула и потерянно пошел из комнаты в темную прихожую, поняв, что ответы на свои многочисленные вопросы он здесь не получит. Однако приостановился в проеме двери, оглянулся и спросил:

– Как вас зовут?

Хозяин оторвался от компьютера и чуть-чуть дернул бровью. Очевидно его ни разу, или давно об этом не спрашивали.

– Для чего тебе мое имя?

Петр помедлил и не найдя что ответить, сказал:

– Для меня.

Азиат медлил не более секунды. Он ответил:

– Джебе.

– Это имя?

– Да.

Петр на мгновение задумался и хотел спросить, кого он представляет, но азиат опередил его, хрипато рыкнув:

– Проваливай!

Петр немного потоптался и решительно шагнул к двери. Быстро нашел в темноте бобышку замка, открыл дверь и без страха вышел в коридор, под мигающие лампы. Он уже не боялся, что его будет кто-то подстерегать с целью ликвидации. Этот азиат мог в долю мгновения его уничтожить в странной квартире, и даже не запыхался бы при этом.

Петр подумал, что раз он остался в живых, то значит нужно продолжать жить и исполнить заказ. Куртка перекосилась от тяжести оружия. Петр выгреб из левого внутреннего кармана глушитель с обоймой и сунул их в правый, для равновесия.

Глава четвертая

Утром, тринадцатого октября, Петр проснулся как обычно, в шесть пятнадцать. Немного полежал в кровати, прокручивая в уме вчерашнюю встречу и неприязненно скривился, почувствовав давно забытый горький вкус поражения. Такое с ним было лишь два раза в самом начале службы. Но, одновременно, после контакта с загадочным Джебе, где-то в глубине души маячила призрачная надежда: с ним можно было поработать. Он надеялся, что это не последняя их встреча. С таким шефом, решил Петр, не грех «пощупать» слишком распустившуюся «братву». Он надеялся, что объект, заказанный ему, как раз из той самой криминальной среды, стремительно разросшейся в последнее время.

Прежний его начальник с двадцати метров не попадал из «Макара» в грудную мишень. А о единоборствах и говорить нечего: длинный, худой, в очках с огромной отрицательной диоптрией. Однако голова у него была как дом Советов. Физически он ничего не мог, но операции продумывал до мельчайших подробностей он был мозга!

С тайной надеждой Петр хотел помечтать о том, как он появится в подпольной организации, после акции. Быть может встретит старых знакомых. Но усилием воли выбросил из головы грезы – сначала операция, а потом прикинем хрен к носу, подумаем: что почем? Петр боялся себе признаться, что вчерашняя встреча ему понравилась.

Отбросив одеяло, он быстро встал, мельком взглянул на посветлевшее окно, побелевшее от лучей выползавшего из-за дальних крыш солнца, и прошел в трусах на кухню, ставить чайник. Присел на железную холодную табуретку терпеливо ожидая, когда забурлит кипяток. Зачем-то включил репродуктор на подоконнике, услугами которого почти не пользовался. Телевизора у него не было, потому что происходящее в стране, после увольнения на пенсию, его перестало интересовать. А сейчас вдруг… Будто вернулся в молодость, только без Сереги.

Дикторша в динамике проворковала, что сегодня, тринадцатого октября в первой половине дня ожидается тепло и солнце, а во второй – похолодает и с севера приползут тучи. Возможны осадки в виде дождя и мокрого снега.

Петр подумал, что для снега еще рановато. Лапшу на уши вешает, этот прогноз погоды. Но в мыслях вновь вернулся к акции, прикинув, что ему может помешать, кроме сопротивления объекта. Он даже не спросил кто объект. Да ему это было и не интересно, и даже безразлично. С таким хозяином можно и на плаху пойти. Покажем всем лохам и пиджакам, что значит старая гвардия. Шеф железный и глубоко законспирированный. С ним вряд ли засветишься, так что поездка за государственный счет на край географии, на южный берег Северного ледовитого океана, Петру не грозит.

Неожиданно его внимание привлекли слова бойкого журналиста, сообщавшего, что сегодня на Старом кладбище, где закапывают почившую элиту, хоронят двоих мафиози с шикарными почестями. В похоронах примут участие несколько сот человек, вся верхушка организованной преступности. Петр презрительно скривил губы, он понял, что эти двое усопших и есть та самая помеха на ночной улице, в подрезавшем «Мерседесе». Значит один из них жив. Наверное первый, которому он сломал ключицы и порвал сухожилия на шее. И глубоко с надеждой вздохнул, выключая плиту, чайник уже закипел: вот бы где пошуровать – в рядах организованной преступности. Он до того ненавидел слова связанные с определениями мафии, что вся спина зачесалась, как у аллергика от весенней цветочной пыльцы.

Напившись сладкого купеческого чая с мерзлым батоном, Петр не торопясь вытащил из ящика шкафа справочник улиц и стал искать Покровский тупик. Он его нашел, а в приложенной к справочнику карте даже был обозначен седьмой дом. Прикинул, что за час успеет добраться до места акции, но, как профессионал он должен был обследовать точку заранее, поэтому решил двинуться в одиннадцать.

Из карманов куртки вытащил пистолет и осмотрел со всех сторон. Вчера все бросил и уснул как убитый. На оружии не было никаких меток, ни цифр, ни литеров. Он покрутил его в руках, и потянул спусковую скобу вниз. Она подалась. Уперев ее в отлив на затворе, опустил флажок предохранителя вниз, в точности похожий на «макаровский», и отработанным движением снял массивный затвор. Пистолет очень походил на ПМ, но был покрупнее и калибр ствола миллиметра на два больше.

Под затвором тоже не нашел никаких меток. Спусковой механизм отличался от «Макара» – был проще. Петр сразу разобрался что к чему. Он не стал делать полную разборку, лишь заглянул в хромированный канал ствола и не обнаружил ни одной царапины. Оружие даже не было пристреляно. Это ему очень понравилось: ствол еще не наследил и откаток поверхности пуль нет ни у одного криминалиста. Его редко баловали новым, с нуля, пистолетом. Однако был еще один способ его личной ликвидации, при помощи этого самого ствола. Но почему-то он не боялся, что пистолет разорвется у него в руках при выстреле. Петра можно было уничтожить и более простым способом.

Патронов в обойме было девять, а не восемь, как в «Макаре». Петр чувствовал, что убойная сила неизвестного оружия громадна, из-за удлиненного ствола и увеличенного калибра. А то что он не пристрелянный, Петру было наплевать: последние десять лет он вообще выбивал мушку из гнезда в затворе, чтобы не царапалась и не цеплялась за одежду, когда выхватывал оружие. Стрелял с виса и левой, и правой рукой. Из любого положения попадал в консервную банку первой пулей с пятидесяти шагов. С тридцати шагов бил в лет подкинутые вверх бутылки, а с десяти простреливал подброшенный старый пятак.

Собрав пистолет, Петр вставил обойму, загнал патрон в патронник и поставил на предохранитель. Но подумав, передернул затвор, опробовал выбрасыватель – все было хокей. Не удержался и отыскав в кухонном столе плоскогубцы, выломал из выброшенного патрона пулю. Высыпал на подстеленную газету порох. Перед ним были желтоватые крупинки, а не белые, с ниточками нитроглицерина – порох, который разрывает ствол. Нет, азиат его не подставлял и не хотел уничтожать. На мафиози Джебе не похож, скорее на старого номенклатурного работника, хотя ни один из партаппаратчиков не использовал приемы, которые вчера ему продемонстрировал хозяин. Значит организация существует и собирает проверенные кадры.

Немного позже двенадцати часов, Петр уже медленно прохаживался по короткому Покровскому тупику. Краем глаза глянул на левый подъезд рядом с молочным магазином и прошел мимо. Вернулся назад, заглянул в магазин с одной растрепанной продавщицей средних лет о чем-то азартно шептавшейся с одинокой, похожей на нее покупательницей. Женщины были так увлечены разговором, что не обратили на него никакого внимания. Петр протянул деньги, показав глазами на пакет кефира, стоявший рядом с весами. Продавщица механически отпустила товар и вполголоса с волнением изрекла:

– Я думаю, что Альварес ее все-таки бросит, потому что негодяй дон-Педро насплетничал Сильвии…

Петр немного удивился, не поняв какие такие испанские или мексиканские события обсуждают женщины. Но постарался поскорее выйти, не привлекая к себе внимания.

Не торопясь заглянул в соседний подъезд, открыл слабо скрипнувшую дверь. В доме будто все вымерло – ни звука. Петр медленно поднялся по короткой лестнице на первый этаж, прислушался и пошел дальше, на межэтажную площадку. Встал у окна, посмотрел на пустынный тупик, с удовольствием выпил литр кефира.

Через полчаса он вышел из подъезда и решил провести время в кинотеатре, неизвестно на какие средства существующем, в двух кварталах от Покровского тупика.

Он не воспринимал фантастику, но время нужно было где-то провести, поэтому, купив довольно дорогой билет, вошел в зал и увидел там десятка полтора подростков, напряженно ожидавших начала. Очевидно они были кинофанатами. Свет погас и Петр со скукой стал смотреть американскую слащавую мелодраму «День сурка». Он никак не мог понять, чего киношники хотели добиться, снимая такую однообразную белиберду. Подростки вели себя очень прилично, лишь иногда обменивались короткими впечатлениями.

Дождавшись окончания фильма, Петр вышел на улицу и немного удивился: дикторша не обманула, небо затянули тяжелые тучи и сверху сыпал неприятный мелкий холодный дождь. Подняв воротник, он не торопясь спустился к тротуару по широченной лестнице, полукольцом охватившей две стены кинотеатра, осторожно ступая на мокрые скользкие ступеньки.

Петр подумал, что солнце и тепло днем воспринимал как должное, не обращая внимания на погоду. А вот стоило чему-то измениться, как тут же вспомнил предупреждения о похолодании по радио. Теперь придется мокнуть в легкой куртке, хотя ему было безразлично: падал сверху снег или светило солнце. Он легко переносил любую смену погоды.

Его настроение совершенно не изменилось, не испортилось и не стало хуже. За последние десять лет, перед пенсией и на пенсии, Петр волновался всего два раза: первый раз, когда обнаружил литеру «М» в трудовой книжке, а второй раз что-то непонятное зашевелилось внутри после ограбления квартиры – наверное неисполненное желание умереть от рук домушников.

Часов Петр никогда не носил. Они ему были просто не нужны. Он чувствовал время чем-то внутри себя, будто невидимый маятник отсчитывал не только минуты, но и секунды. Сергей не раз проверял его, спрашивая который час. Петр иногда ошибался на полторы-две минуты, но не больше. Даже среди ночи, если его будили после короткого отдыха в засаде, он мог тут же сказать сколько времени.

Течение времени для него было чем-то живым, никогда не повторяющимся и не возвращающимся назад процессом, который ощущался так же, как длина пройденного пути, например от ступенек кинотеатра, под противным дождем, к перекрестку. Петр жил в жестком, логичном, последовательном и правильном мире. А если что не укладывалось в эти рамки, он считал ошибочным и нереальным, выдавливая из памяти странные события, считая их своими глюками. Он четко знал, где проходит граница между нормальным человеком и ненормальным, потому что насмотрелся на психопатов, неврастеников и шизиков за время своей службы.

До акции оставалось час двадцать пять минут. Поэтому можно было идти на точку и занимать позицию где-нибудь напротив молочного магазина, где мог укрыться от мелкой водяной муки, сыпавшейся из тяжелых туч, и от посторонних глаз.

Такое место было. Еще при осмотре района Петр решил, что затаиться как можно ближе к объекту, но не в его подъезде, и не в магазине, а в доме номер десять на четной стороне улицы, который стоял в двадцати метрах от седьмого дома. И что удачно, подъезды десятого дома выходили не на противоположную сторону, а на эту же улицу.

По дороге Петр купил пакет соленых арахисов, неторопливым шагом прошелся до десятого дома, незаметно осмотрелся и нырнул в подъезд, напротив молочного магазина. Он поднялся на площадку между первым и вторым этажом и встал у окна, откуда, через грязное стекло, открывался неплохой вид на приличную часть тупика. В подъезде было тихо. Лишь откуда-то сверху доносилось буханье барабанов тяжелого рока. По мнению Петра металл-рок был излишеством в этом мире, впрочем как и вся остальная музыка.

Нередко ему приходилось быть на похоронах, в основном знатных чиновников, изучая в толпе провожающих усопшего свой новый объект. Вот там музыка была нужна. Без нее на кладбище просто бы нечего было делать: бросили гроб в яму и закопали, а во время процедуры можно было бы и помолчать. Зачем изгалялись над мертвым те самые люди, которые его заказали, Петр не понимал. Если покойник такой хороший, не нужно было его ликвидировать.

Петр не страдал отсутствием музыкального слуха и чувством ритма, но для чего возникала потребность у людей слушать хитро сплетенный вой дудок и треньканье струн – не понимал. А всех меломанов считал ненормальными. Самыми настоящими параноиками, по его мнению, были именно любители тяжелого рока и заунывной классической музыки.

В прошлом ему дважды приходилось работать в театре, во время спектакля. Кривляния актеров на сцене, которые он видел через щелку в занавесях ложи, выражавших свои чувства не только криками, но руками и ногами, были ему непонятны и бессмысленны. Единственный плюс состоял в том, что актеры не говорили, а кричали. Поймав момент, когда сразу трое заорали на сцене, Петр без помех ликвидировал какого-то чинушу в ложе, вместе с его любовницей. На два тихих хлопка пистолета, задавленных глушителем, никто не обратил внимания.

Разорвав пальцами скользкую упаковку, он стал неторопливо жевать подсоленные скользкие на ощупь арахисы, беря их из пакета левой рукой, чтобы не пачкать рабочую правую. До акции оставалось сорок минут. На улице почти никого не было. Лишь пробежали две девчонки с ранцами за спиной, и в молочный вошла и вышла пожилая парочка, старик и старуха. Он вел ее под ручку левой рукой, а в правой держал деревянный бадик и полиэтиленовый пакет с покупками. Оба были седые и сгорбленные. Зонта они не имели, шаркая изношенными потрепанными туфлями по асфальту, покорно сгибались под мелкой сыпью дождя. К старикам Петр относился без всяких эмоций, точно так же, как и ко всем остальным возрастным группам людей.

Почувствовав, что внутри у него натикало пятнадцать двадцать, Петр осторожно спустился вниз и приоткрыв половинку двухстворчатой толстой двери, стал наблюдать за нужным ему подъездом напротив. А в его подъезде, где он прятался, так никто и не появился: ни сверху, ни снизу. Дверь подъезда открывалась направо, поэтому ему был виден вход в тупик. Петр чувствовал, что объект придет именно оттуда, а не выйдет из какого-нибудь дома в глубине тупика. И не ошибся.

Вне поля его зрения оставалась лишь стена дома, в котором он устроил засаду. Вот вдоль нее-то кто-то шел, ступая настороженно, почти бесшумно. Чутким слухом Петр сразу выделил эти шаги, из общего непрекращающегося шума улицы и определил, что это был мужчина. Он медленно вытащил из подмышки пистолет, с уже привинченным глушителем и патроном в канале ствола, плавно опустил пальцем флажок предохранителя вниз и прижался спиной к неоткрывающейся половине двери, до предела обострив слух.

Он не видел, кто к нему приближался, но чувствовал, что это его объект. Возможно попытки ликвидации уже были, поэтому объект так осторожничает. Около полуоткрытой половинки двери, незнакомец остановился и притих. Петр решил не выскакивать и не стрелять в лоб, дождаться, когда объект осмотрится и пойдет к своему дому, на той стороне улицы. Но мужчина не торопился. Петр был весь внимание, потому что уж очень толково себя вела его жертва, он не слышал ни шороха, ни вздоха, но всем нутром чуял, что довольно крепкий мужик стоит за дверью на улице и чего-то ждет.

Игра в прятки продолжалась минут семь. И за это время никто: ни Петр, ни объект, не шелохнулись. Петр подивился выдержке мужчины и решил ждать до конца, пока противник не предпримет каких-нибудь мер. Петру уже было понятно, что заказанный знал о нем, о том, кто стоит за дверью, и ждал действий Петра. Азиат не мог его так примитивно подставить. Да и сумма, которую Джебе согласился отдать сразу и без спора, была приличной.

Хотя, если ликвидируют Петра, то деньги спокойно могли возвратиться в огромный сейф на Синичкиной улице в дом с номером тринадцать, квартира шестьдесят шесть. Однако нет, не стал бы он брать с собой деньги на операцию. Припрятал бы их. Вряд ли азиат об этом не подумал. Наверное на этого мужика уже покушались и очевидно произошел провал. И вот Джебе нанимает Петра, возможно последнюю свою надежду, способного ликвидировать «упрямый» объект.

Скорее всего этот заказанный был из той же команды, в которой работал Петр. Поэтому и возникали сложности. Петр подумал, что если объект знает о его местонахождения, то ему лучше всего было бы стрелять прямо через дверь. Хотя… Слишком толстые доски, и наверное дубовые, еще со сталинских или более ранних времен. Пуля из личного оружия такую преграду может не пробить. Нужен прямой контакт.

Дуэль во времени, в ожидании решения противника, совершенно не нервировала и не волновала Петра. Он не чувствовал никакого страха перед мужчиной, который точно знал, что Петр ждет его за дверью. В этом Петр был сейчас уверен на все сто. Он продолжал стоять спиной к закрытой половинке двери, держа пистолет перед грудью, двумя руками, стволом в верх. Они оба не хотели делать первый ход. И это Петр оценил, как профессионализм, твердо уверовав: перед ним кто-то из его бывших коллег. Но это никак не влияло на исполнение заказа. Даже наоборот, чем-то доставляло удовольствие: собрат по оружию не погибнет как раздавленный каблуком червяк, а получит пулю как воин в бою.

Наконец объект немного переместился и, не дотронувшись до половинки полуоткрытой двери, стремительно просочился в щель. Серое пятно плаща мелькнуло мимо Петра и пронеслось вперед, к короткой лестнице на первый этаж. Не снижая стремительного темпа, мужчина мгновенно крутнулся на каблуке, оказавшись к Петру лицом. Скорость происходящего и полумрак подъезда не дали Петру возможности рассмотреть как следует своего противника.

В руках у объекта был длинный пистолет. За доли секунд, которые потребовались мужчине для маневра, Петр резко присел на корточки и из нижнего положения дважды выстрелил объекту в горло, злясь, что затвор его пистолета двигается через-чур медленно. И прежде чем Петр почувствовал сильнейший удар ответного выстрела в переносицу, ему показалось, что он знает этого мужика, где-то встречал его раньше. Но обрушившаяся на сознание тьма, прервала все мысли.

Закрутился серый туман, или может быть яркий свет… Нет, яркий свет был дальше, за серым туманом, но где, непонятно. А рядом ворочалось что-то черное и бездонное, жадно поглощающее и серый туман, и белый свет. Вдали мелькали смутные, расплывчатые лица людей… Все это бурно и бесшумно клубилось. Хотя нет, где-то на грани слышимости, звучал то ли чей-то вой, то ли посвист ветра. И не было ни тепла, ни холода. Никаких ощущений, лишь чернота продолжала пожирать все серое и черное, которое не убывало и не прибавлялось.

Резко дернувшись, Петр проснулся и тут же с опаской определился во времени: было шесть часов пятнадцать минут утра. Он осмотрелся. Но больничной палаты не обнаружил, а ожидал увидеть вокруг себя все белое. Запаха хлороформа и медикаментов тоже не ощущалось. И вдруг он вспомнил, что в него вроде бы стреляли. Наверное во сне. Давно ему не снилось, как его кто-то догоняет или убивает, наверное с детства.

Петр откинул одеяло и уселся на кровати. Немного успокоил учащенное после кошмара дыхание, потрогал мокрое от пота плечо и вздохнув, не торопясь пошел в трусах на кухню, включил плиту, налил в чайник воды и поставил его на конфорку. За окном уже было светло. Петр вернулся в комнату первым делом решил посмотреть план города, но неожиданно остановился. Он точно помнил, что уже нашел Покровский тупик и дом номер семь. Но все-таки взял справочник и по карте убедился, что уже изучил этот район, и даже был там, очевидно во сне. Неуверенно потрогал пальцами переносицу, но шрама не обнаружил. Все приснилось.

На кухне чайник зафыркал и жестяная крышка загремела, подпрыгивая от тугого горячего пара. Петр пошел на кухню, задумчиво заварил купеческий чай и механически вытащил из морозилки замороженные полбатона хлеба. Хотя, нельзя было сказать, что он о чем-то думал, просто сидел на холодном железном табурете с совершенно пустой головой и с фырканьем пил обжигающий губы сладкий чай из граненого стакана, иногда откусывая мерзлый кусок хлеба от ломтя. Он мог пребывать в таком состоянии несколько часов подряд, без единой мысли в голове или ином органе, который отвечал за мышление. И это ему нравилось: зависание между реальностью и иллюзией.

Из отключки Петр вынырнул около двенадцати часов дня, так говорили его внутренние часы. Даже чайник остыл, был чуть теплый. А выпил всего один стакан. Он снова поставил греться воду, а сам принялся не торопясь одеваться. Решил сегодня перехитрить свои видения и одеть серый плащ. Отыскал старые ремни с оперативной кобурой, у которой в далеком прошлом отрезал жесткий кожаный носик, чтобы модернизированный, удлиненный глушителем «Макар» полностью помещался в ней. Правда при этом глушитель проходил сквозь дыру и упирался иногда в пояс. Незнакомый пистолет неплохо поместился в кобуре, хотя глушитель был чуть длиннее «макаровского».

Чайник закипел, и он снова заварил купеческий в фаянсовом заварнике. Неожиданно захотелось есть, и Петр полез в холодильник, за рыбными консервами. Выбрал сайру в собственном поту. Она ему почему-то нравилась больше, чем «братская могила» закопченных килек называемых шпротами.

Пока жевал останки дальневосточной фауны с мерзлым хлебом, за окном потемнело, стекла снаружи покрылись мелкими капельками дождя. Запив все чаем, надел плащ и немного попрыгал, слушая не гремят ли какие железяки. Все было нормально, если не считать ощущения поджидающей его неприятности в Покровском тупике. Он не знал, чем объяснить это чувство. Да и не стремился его объяснять, вспомнив лишь о своей звериной интуиции, которой так завидовал Сергей.

На место акции добрался чуть раньше двух часов дня. Тупик ему был знаком и он не стал его исследовать, свернул в боковой проулок и вышел через арку в дворовый колодец, посреди которого жители устроили детскую площадку с качелями из толстенных труб, которые местные хулиганы не могли вот так запросто оторвать руками, здесь был нужен бульдозер, или по крайней мере грузовик. С темного неба, закрытого тучами, сыпал мелкий противный дождь.

Железные лестницы, деревянные теремки из толстенных бревен, все исписанные посланиями в любви неизвестным Катям, Светам и Иринам, со стрелками сносок, указывающих на слова, снизу и сверху, обозначающие различные человеческие органы, предназначенные, по мнению авторов, для проявления возвышенных чувств.

Петр вдумчиво прочел надписи и немного не понял, каким образом для любви используют селезенку, печенку и гланды, а так же дохлую мышь в половой щели. Текст явно был написан подростком, и не одним: смысл был детским, не садистский или некрофильский.

По роду своей деятельности Петру неоднократно приходилось сталкиваться и с теми, и другими. Он никак не мог понять: каким образом садисты и некрофилы получают удовольствие от сношения с избиваемым партнером или с мертвым? Ему вообще было непонятно, как можно испытывать удовольствие от сношений.

Все это испарилось и забылось, будто и не было ничего, с исчезновением из его жизни Ирины. Их недолгая совместная жизнь оставила привкус сладкого запаха в далеком прошлом. Деталей Петр не помнил. И за несколько лет после ухода, выбросил все из головы, будто никогда не был молодым, а сразу после рождения поступил на службу в МВД. Иногда ему казалось что он не имеет пола, хотя некоторые органы говорили об обратном.

Перешагнув через кучки следов выгула собак, Петр уселся на невысокую мокрую скамеечку, спрятавшись от арки, выходящей на Покровский тупик, за покосившимся резным теремом, и приподняв плечи, съежился, стараясь сохранить тепло под холодным плащом. Плащ был куплен специально для такой погоды. Его ткань пропитали какой-то химией, и он стал непромокаемый. Капельки воды скатывались по поверхности плаща, увеличиваясь в размерах, но внутрь не проникали. Однако плащ не держал тепло. Это был его единственный и существенный недостаток. Петр относился ко всему этому философски.

В дворовом колодце не было ни души. Да откуда было людям взяться: день рабочий, не выходной. К тому же осень: школьники в классах, малолетние в детсадах. Да и детей в последние годы стало меньше: никому не хочется плодить нищету.

Непонятные и странные мысли сами собой бродили в совершенно пустой голове, без всякого с его стороны участия в этом процессе. Казалось, что в окружающем его мире что-то изменилось. Но присмотревшись повнимательнее, Петр не замечал отклонений, четко ощущал реальность окружающего. Значит изменился он сам. Изучая психологию, как обязательный предмет в школе милиции, Петр твердо усвоил, что ненормальным всегда кажется – не они, а мир изменяется вокруг них. Поэтому поведение сумасшедших сильно отличается от нормы. И он жестко верил в это правило. Возможно, после нападения домушников, или от встречи с Джебе у него стала ехать крыша. Это не исключено. Но вот интересно, в какую сторону?

Придя к такому заключению, Петр не испугался своего состояния. Возможно именно так люди и сходят с ума. Где-то на краю сознания он понимал, что вся его жизнь прошла не совсем так, как бы он хотел этого. Но что поделаешь: прошлого не вернешь. Нужно жить настоящим и плевать на будущее. А сзади все мосты давно сожжены.

Почувствовав, что до акции осталось полчаса, Петр встал со скамеечки и не торопясь пошел к Покровскому тупику. Никто ему не встретился. Но при выходе из арки он приостановился, расслышав приближающиеся шаркающие шаги двух людей. Немного замедлив ход, пропустил прошедших мимо старика поддерживающего старуху одной рукой, в другой он нес инвалидную палочку и хозяйственный пакет с продуктами. Петру стало нехорошо: ведь он их видел в своем ненормальном сне. Волосы у него на затылке зашевелились, как у собаки на загривке, при ощущении опасности. Усилием воли, выбросив из головы, ненужные размышления, внутренне собрался и, пройдя арку, свернул направо.

Он не пошел к молочному магазину. Стараясь не топать, двигался по четной стороне тупика, вдоль стены противоположного дома, стоявшего напротив тринадцатого. И неожиданно остановился, как вкопанный, почуяв за толстой двухстворчатой дверью подъезда четного дома, человека. Это был мужчина и он ждал именно его. Петр мельком оглянулся – тупик был как пустыня. И даже из окон никто не выглядывал на опостылевшую улицу.

Плавным отработанным движением он оголил ствол, и держа его дулом в верх, слегка прикрыл плащом. Крадучись подошел к дубовой двери поближе и замер. Тот кто сидел в засаде не подавал признаков жизни. Однако Петр остро ощущал его присутствие и напряженное ожидание. Что ж, придется разочаровать этого мужика и показать ему класс.

Выдержав несколько минут, для того, чтобы сидящий в засаде занервничал, Петр мгновенно проскользнул в полуоткрытую дверь и, сделав стремительный рывок вперед, круто развернулся. Он не ожидал такой же быстрой реакции от мужика в темной куртке, который к тому же успел присесть на корточки. Два чужеродных тела, разрывая на своем пути мышцы и сухожилия, ударили Петру снизу в шею и, прежде чем они проломили череп, он навскидку выстрелил мужику в переносицу.

Зашевелилась круговерть серого тумана, рассекая яркий белый свет… Нет, яркий свет был дальше, за серым туманом, но как далеко, непонятно. Все было и рядом, и почти на горизонте. А ближе всего ворочалось что-то черное и бездонное, жадно поглощающее и серый туман, и белый свет. Вдали мелькали расплывчатые лица людей… Некоторые из них были смутно на кого-то похожи. Все это бурно и бесшумно клубилось. Хотя нет, где-то на краю слышимости, плавал то ли вой, то ли посвист ветра. И не было ни тепла, ни холода. Никаких ощущений, лишь чернота продолжала пожирать все серое и черное, которое не убывало, но и не прибавлялось.

Петр моментально включался после любого сна и почти сразу же определял где он и что с ним. Отбросив одеяло он уселся на кровати и, опустив голову, обхватил ее руками. Она у него не болела и чувствовал он себя очень неплохо. Но что-то было не так. Не так!!!

От бешенного нежелание мириться со слишком реальными снами, Петр чуть не закричал по звериному во все горло. Лучше умереть, чем постепенно сходить с ума. Все тело, как и в прошлый раз, если он был, прошлый раз, покрывал влажный пот.

Пересилив себя, Петр встал и пошел к зеркалу в ванной. Лицо нисколько не изменилось, если не считать растерянного и испуганного, словно у загнанного в угол существа, взгляда. Никаких следов от пуль, которые он получил наяву, а не во сне. Петр очень четко отделял сон от яви, и не хотел мириться с тем, что происходило. Чудовищная неправда творилась с ним в последние дни. Может быть его тайком обработали психотропными препаратами, для эксперимента? Задули газ из баллончика в скважину замка, пока он спал, или, просверлив водопроводную трубу идущую к нему в квартиру, закачали в нее какую-то гадость, а он принял ее вместе с чаем. Что с ним сделали? И кто?

Петр лихорадочно прошелся по комнате и по кухне, осматривая все стены, потолки и углы, надеясь найти микрожучки, при помощи которых за ним наблюдали какие-то сволочи, как за подопытной крысой. Но ничего не обнаружил.

Решил сегодня чай не пить, обойтись консервами. Съест шпроты и остатками мороженного батона.

Открыв дверцу холодильника, остановился и похолодел: сайра была на месте, а в морозилке лежал не кусочек, а больше половины батона. Значит, пока он спал, кто-то шуровал у него в квартире, подбрасывая сайру, батон, а может еще что-нибудь. Что за цели у этих неуловимых мстителей?

«Ладно… – неожиданно со злорадством подумал Петр. – Сейчас я вам устрою спектакль», – и ринулся в комнату, к куртке, пока не рассосалось бешенство. Вырвал из внутреннего кармана пистолет и, не навинчивая глушитель, быстро вставил обойму, передернул, ткнул ствол под подбородок и зло нажал на спуск. Выстрела он не слышал, а лишь почувствовал страшный проникающий удар снизу, сквозь всю голову. Но и боли не успел ощутить.

И снова закрутились вихри серого тумана, отсекая яркий белый свет, который сверкал, но не ослеплял. Все было и рядом, и почти на горизонте. А ближе всего ворочалось что-то черное и бездонное, жадно поглощающее и серый туман, и белый свет. Вдали мелькали знакомые и незнакомые лица, похожие на привидения. Они были сотканы из серого тумана. Все это напоминало игру света. Но лица были настоящие, для этого странного, нереального мира.

Некоторые из них подплыли совсем близко, однако приблизится вплотную не могли, мешала какая-то неодолимая преграда. Люди хотели что-то сказать и говорили. Их голоса сливались в единый гул, едва различаемый краем уха или сознания. Казалось, что вокруг плавал неразборчивый гомон, похожий на далекий свист ветра. И не было ни тепла, ни холода. Никаких ощущений, лишь чернота продолжала пожирать все серое и черное, которое не убывало, но и не прибавлялось.

Петр резко подскочил на кровати, отбросив одеяло на пол. Он опять был весь в поту. Но то что ему привиделось, было не кошмаром, а тем светом. Только сейчас Петр понял это, что побывал по ту сторону черты.

Он встал на ноги и прошел на кухню. Уселся на свою железную холодную табуретку. Помедлил и включил репродуктор. Мягкоголосая дикторша сообщила, что сегодня, тринадцатого октября, первая половина дня будет теплой, а во второй с севера приползут тучи и возможен не только дождь, но и мокрый снег.

– Не угадала, – хмыкнул Петр. – Снега не будет. Дождь мелкий и противный.

«Ну хорошо. Будем жить по новым правилам, – хмуро подумал Петр. – Но сегодня я все выясню и даже попью чая и съем банку с сайрой», – он привстал и открыл дверцу холодильника, где лежали все те же две банки с рыбными консервами и мерзлый начатый батон.

Покончив с едой, Петр стал одеваться в свою куртку, выложив пистолет, обойму и глушитель на кровать, прикрыв их одеялом. Взял ключи от «Жигуля» отстегнул часть денег от двух пачек с долларами и рублями, которые остались у него от продажи Сергею Ивановичу тайной коллекции монет, лежащей, Петр в этом не сомневался, под паркетом у порога. На несколько секунд остановился у выхода, прокрутил в своей многострадальной, уже несколько раз простреленной, голове приблизительный план дальнейших действий, и вышел из квартиры.

Глава пятая

Прогрев двигатель, он не торопясь поехал по улочкам еще не забитым пробками из автомобилей на перекрестках, ведущих в сторону Синичкиной улицы, к дому тринадцать. Действительно навыки в вождении Петр подзабыл, а сталкиваться с другими машинами ему совсем не хотелось, потому что задержка в исполнении намеченных им действий не входила в его планы.

Оставив машину во дворе, Петр проскользнул в подъезд и направился к комнате номер шестьдесят шесть, за бронированной дверью. На его настойчивый стук, гулко покатившемуся между стенами коммунального коридора, оббитых ядовито-зеленым пластиком, никто не ответил и никто не вышел: ни с кулаками наперевес, ни с распростертыми объятиями. Собственно другого он и не ожидал.

Однако открылись две соседние двери и сонные недовольные голоса мужиков попросили его не шуметь в такую рань, если не хочет неприятностей. Вернее: один попросил, а другой обещал пересчитать ребра и выкинуть в мусоропровод, на корм крысам. Петр никак не отреагировал на угрозу, не до этого было.

Он не стал пререкаться. Лишь только за нервными соседями закрылись двери, Петр пригнулся и внимательно изучил два замка на железной двери: один простой, внутренний, второй английский. Недобро хмыкнув, Петр вышел из дома и помчался уже смелее по начавшим заполняться машинами улицам, к окраине города на север, в сторону рынка, где покупали, продавали и обменивали самые фантастические вещи. Там, он это знал точно, можно было купить все, кроме ответа на свои вопросы, и своего спокойствия.

Протолкавшись через раннюю ватагу покупателей к вертлявому Кеше, сбывавшему ему монеты, Петр подождал, пока привередливый покупатель заглядывая то одним, то другим глазом в окуляр настольного микроскопа, нудно допытывался:

– Вы говорите, что это профессиональный прибор? – вопрос очевидно задавался не первый раз.

– Стоял в одной из химлабораторий института с ящиком вместо адреса, – непонятно ухмыляясь, тоже очевидно не в первый раз, гундосил Кеша, приветливо кивнув Петру, хищно поглаживающему огромный и холодный латунный водолазный шлем с тремя иллюминаторами и золотником на затылке, который стоял у Кеши на прилавке. Наконец покупатель тяжело вздохнул и протянул продавцу деньги. Тот не считая сунул выручку в карман и взглянул на Петра:

– Что-то стряслось?

Петр неопределенно качнул головой, так как знал, Кеша в прошлом был психиатром и отлично разбирался в выражениях человеческих лиц. Очевидно Петр не сумел придать своей физиономии равнодушный или по крайней мере, спокойный вид.

– Есть неплохие монеты, – доложил Кеша, и подсластил: – Парные.

Петр отрицательно помотал головой и разлепив плотно сжатые губы, буркнул:

– Мне нужен набор отмычек. Желательно полный.

Кеша удивленно выпятил нижнюю губу, задумался секунд на десять, но очевидно, решив, что клиент не дурак, постоянный и надежный, показал глазами на свой товар, попросил:

– Присмотри, – а сам быстро пошел вдоль свежеоструганных, новеньких деревянных прилавков налево, лавируя между скирдами товара и продавцами. Петр остался стоять, продолжая злобно поглаживать шлем, мечтательно представляя себе, что это черепушка того недоумка, ввергнувшего его в пучину непонятного хаоса, после снятия скальпа. Именно так Петр решил поступить со своим врагом, словно таран вмешавшимся в его равномерную, может быть никудышную, но его собственную жизнь.

Кеша отсутствовал недолго. Он протянул Петру мешочек из брезента и тихо сообщил:

– Полный набор. Сто пятьдесят, – и тихо поинтересовался: – Фомку не нужно? Или ранцевый автоген?

– Нет, – отказался Петр и вытащив из кармана пачку денег, отсчитал семь банкнот по двадцать долларов и одну в десять. Немного подумав, он прибавил к отстегнутой сумме еще десятку и протянул Кеше, который удивленно поднял брови.

– За оперативность, – пояснил Петр, забирая у продавца мешок.

Пощупал сквозь материю его содержимое, зло дернул верхней губой. В мешке было три кольца с ключами, у которых, как знал Петр, двигались бородки, разнокалиберные отмычки, похожие на меленькие кочерги, и несколько коробочек с торчащими их них железными хвостиками.

– Что за коробочки? – поинтересовался Петр.

– В них ма-ле-нький компьютер, – Кеша показал пальцами какой: – Он меняет конфигурацию ключа в зависимости от внутренней структуры замка. Нужно только воткнуть оператор в определенное отверстие и нажать кнопку. Батарейки я уже поставил, – Кеша немного помолчал и неожиданно для себя поинтересовался, хотя прежде никогда этого не делал: – Меняете квалификацию?..

Петр отрицательно помотал головой:

– Нужно кое-что выяснить. Криминала не будет.

Кеша выпятил губы, надув их бантиком и молча согласился. Но он еще долго смотрел вслед своему постоянному покупателю, так им и не понятому. Единственное, что определил психиатр, после случайно услышанного разговора, при встрече Сергея Ивановича с Петром около своего лотка, что Петр бывший мент, как и Сергей Иванович. Но ничего странного в этом не видел, потому что половина продавцов на рынке были бывшие военные, моряки, летчики, вышедшие в отставку специалисты из Конторы Глубокого Бурения, эмвэдэшники, и другой, ранее таинственный люд.

И хотя никто из них не говорил о своем прошлом, по лицу каждого можно было догадаться, сколько человек он вогнал в тюрьму или даже в гроб. А вот Петр был для него загадкой, не разрешенной по сей день. Ни под одну ментовскую профессию он не подходил. Это был человек весь в себе: черный ящик. А Кеша был страсть, какой любопытный. Но его исследования, или как говорили оперы, разработки Петра ни к чему не привели. Петра не знал ни один мент, даже с генеральскими погонами. Он был для него тайной, которая не давала ему спокойно жить.

Петр терпеливо проехал через переполненный машинами город, и вновь оказался у бронированной двери тринадцатого дома на Синичкиной улице. Время приближалось к десяти часам. За дверями соседних квартир уже началась возня, слышались разговоры, играла музыка, горланили телевизоры. Петр аккуратно постучал костяшками пальцев в броневой лист и подождал. Соседи не стали выскакивать, оглушенные различными шумами в своих квартирах. Но и за нужной ему дверью никто не запрыгал от радости, не торопился отпирать замки.

Постучав еще раз, с тем же результатом, Петр вытащил из кармана мешочек с отмычками и, вспоминая прошлые навыки, кое-как отпер внутренний замок. Затем взял одну из трех коробочек с торчащим из нее английским ключом и попробовал вставить оператор в щель. Ключ не пошел в скважину. Он проверил вторую коробочку, и как обычно, лишь последняя, третья электронная отмычка совпала с боковыми прорезями ключа.

Процесс отпирания сложного замка длился секунд пять. Все это время коробочка жужжала и что-то двигала вдоль металлического хвоста оператора. Наконец замок поддался и щелкнув три раза, открылся. Петр сложил инструмент в мешочек, глубоко вздохнул и решительно потянул на себя дверь.

На несколько секунд на него напал столбняк: за бронированной дверью была плохо оштукатуренная старая стена. И никакого входа.

Тут он неожиданно вспомнил о своем тесте, который давно не подавал признаков жизни. Он попробовал его растормошить, звал по имени отчеству, но нигде не ощущал его присутствия. Точнее: тесть все-таки сидел в нем, но каким-то образом преобразился, или начал превращаться во что-то иное, умеющее раздражаться, сочувствовать, хихикать и грустить, но в очень мизерных дозах.

Петр даже растерялся от неожиданности, и автоматически помассировал нос ладонью, как это делают боксеры на ринге. Почуяв в себе какие-то новые, давно забытые ощущения, он стал медленно пропитываться противным липким страхом. Но даже на фоне этих слабо выраженных эмоций, Петр ощущал всего себя динозавром, или монстром, случайно попавшим в человеческое тело, готового смести со своего пути все, что стоит поперек и даже с боку.

А еще глубже, спрятавшись за жалостливыми чувствами, вдруг обнаружил маленький комочек, едва проросшее зернышко, дикого ужаса, как противовеса всей памяти прошлой жизни, связанной лишь с разработками объектов и их ликвидацией. Неожиданно момент его рождения переместился в далекое прошлое, задолго до того, как началась служба в МВД. А ведь до ликвидатора он был простым, обычным человеком.

И тут на него накатила давно не испытанная холодная злость. Петр пнул стенку за дверью носком ботинка. Но этого ему показалось мало и он, наклонившись в бок, провел сильнейший удар коленом по штукатурке, на отработанном уровне, словно по ребрам человека. И хотя сильно отбил себе колено, не обратил на это никакого внимания. Стена даже не загудела, не пошатнулась. Врезав стене в последний раз прямым ударом раскрытой ладонью, Петр с остервенением захлопнул железную дверь, породив грохот в длиннющем коридоре.

Он не стал ждать выхода нервных соседей: быстро пошел к выходу, проклиная себя, азиата, домушников и всех подряд, живущих как люди, а не как он, словно волк в лесу, где полно охотников, волков, пасущихся баранов и зайцев, но трогать никого нельзя.

Ни в чем не повинный «Жигуль» откликнулся на нервные движения Петра рывками и пробуксовкой колес, отчего машину иногда заносило в сторону. Выехав на магистральную дорогу, Петр прижался к тротуару, и остановился. Медленно, по крупицам, он стал восстанавливать свое душевное равновесие, так как учил его старый китайский мастер цигун, преподававший кун-фу, то-квандо, айкидо, карате, боевое самбо и вообще, учивший их выживать в любых условиях.

Успокоившись, спокойно тронулся с места и поехал домой, не зная что предпринять. Но решил ни о чем пока не думать. Вот напьется чаю, съест в жестянке «братское захоронение» далеких морских предков и подумает, как жить дальше.

Машины обгоняли его слева и справа: все куда-то торопились, у всех неотложные дела. А у него нет никаких дел: сиди себе и дави на акселератор, даже не задумываясь о том, что будет завтра, потому что у него завтра нет. Он уже четвертый день как застрял в сегодняшнем дне, во второй половине которого небо заволакивает тучами и сверху начинает сыпать мелкий противный дождь. Полная мряка, а не жизнь. От этого хотелось сделать что-то чудовищное, страшное.

Тесть молчал, будто сдох. И Петр чем-то внутри, может быть селезенкой, понял, что Павел Васильевич исчез навсегда, оставив вместо себя маленькую, но опасно разрастающуюся душевную опухоль, которая неизвестно как называется. Может быть так начинается рак, а может быть – совесть? А на кой черт она ему нужна? Нужно успеть еще много чего сделать, прежде чем команды от этой опухоли станут хватать его за руку, за ногу или за душу. Петр не сомневался, что его дальнейшая жизнь будет зависеть от этой горькой пакости внутри, которую он выдрал с корнем почти сразу же, после того, как расстался с Ириной.

Где же она сейчас, такая высокомерная, ироничная и самоуверенная.

– Где же ты, где же ты любовь моя?.. – неожиданно стал он напевать вполголоса: – Для кого твои глазки горят?.. – и резко оборвав себя, рявкнул: – Какая к черту любовь?!! Не было ничего!

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию.