Александр Сигида, Алексей Васильев, Анна Гаврилова, Аянбек Досумбаев, Евгений Крылов, Инга Волкова, Михаил Уткин, Николай Трой, Юрий Никитин, Артем Тютюнников

Апокалипсис отменяется

Предисловие

Повседневная жизнь человека все больше меняется: нейроинтерфейс, сверхмощные компьютеры, суперсовременная медицина, нанотехнологии. Никогда еще человечество не было столь далеко от животной природы и никогда столь близко к Олимпу!

Шаг за шагом реализовывая свои мечты, от глубоководного плаванья до полетов в космос, Венец Творения вплотную приблизился к сокровенной – бессмертию и вечной молодости! Что ждет на тернистом пути от теории к практике, от идеи до сотворения?

Сборник рассказов «Сингулярность-2» открывает новые горизонты будущего – необычного, невиданного, даже отчасти чудесного. И оно – реально!

Окунитесь в завтрашний день вместе с нами!

Приятного путешествия! Николай Трой

P.S. Обсудить работы или оставить отзыв вы сможете по адресу: www.f.t-human.com

Алексей Васильев

Заморозка

1. All in

Столешница, размером с Антарктиду, зависла на уровне пояса. Ножек нет, но черная плита недвижима, будто под ней не пустота, а железобетонное основание. Кресла такие же: прочно впаянные в воздух сиденья со спинками, обшитые твердой, как мрамор, красно-коричневой кожей. Люди сидят, поджав ноги: если стол, во исполнение законов гравитации, упадет…

Но стол не двигался. Архимед вполне смог бы использовать его как точку опоры. Отполированная чернота бесстрастно отражала бледные лица.

– Неуютно, конечно, – сказал Торгвальд Лютенсвен. – Дизайнеры старались недостаточно. Хотя попытка была неплохая…

Собравшиеся заулыбались, оценив шутку, понятную только им.

– Увы, люди прилагают слишком мало усилий к чему бы то ни было, – продолжил Лютенсвен. – Слишком… но, как полагаю я и как полагаете вы, это можно исправить. Сегодня все мы подпишем Контракт, и нам ничего не останется, как доказать нашу теорию практикой. В противном случае… а нет никакого случая! Нам достаточно всего лишь… – всего лишь! – как следует постараться, чтобы исполнить пункты Контракта и… уцелеть.

Контракт – результат наших общих долгих раздумий. Я должен спросить: есть среди вас те, кто решил отказаться подписывать его?

Торгвальд подчеркнуто медленно обвел взглядом зал.

Люди молчали.

…С младенчества он жил в крохотном, укрытом от мира далекими северными лесами храме, чьи немногочисленные обитатели считали себя наследниками Ордена Иллюминатов, и его податливый, как комок сырой глины, разум вылеплялся, подчиняясь, будто пальцам гончара, речам настоятеля Игнатия.

Годами тот разворачивал перед послушником картины, написанные недобрыми красками: о незнакомой далекой жизни, состоящей из тщеты и бесцельной суеты, о грехах и падении человека, о том, что в этом сумрачном кошмаре нет места справедливости, счастью и радости.

Долгое время Торгвальд впитывал речи Игнатия и звучащие в них мрачные, безнадежные ноты, и неизвестно, какую окончательную форму принял бы разум, питаемый столь скудной для развития пищей, но за гончарное дело взялся вернувшийся из добровольного многолетнего отшельничества Демокед.

Ярый приверженец аскезы, он в рассуждениях о несовершенстве мира шел гораздо дальше Игнатия, но в его речах сверкала надежда: Демокед не только обличал земную жизнь, но также поведал Торгвальду о рае, скрытом за сияющими вратами, и о возможном его достижении через многие испытания на долгом пути.

Тысячи новых видений и образов озарили мрачные бездны. Рай представился Торгвальду в виде необъятных пространств под небом цвета летнего заката, в котором одновременно и солнце, и звезды, и луна. Он видел долины, подернутые волнующейся бледно-сиреневой дымкой, похожие на те, что изображены в богословских книгах, призрачные очертания далеких гор и нежно-зеленые поляны, где текут голубые ручьи, а по берегам высятся серебристые сосны. В закатном небе вспыхивают чудесные видения и влекущие миражи.

Живут в раю лишь достойные: не люди, а титаны в сверкающих одеждах, исполненные невероятных замыслов. Жизнь же их так не похожа на жизнь людей, описанную Игнатием, как не похожи закатные долины и серебристые сосны на мрачные тесные поляны, окруженные зловонными болотами.

И он, Торгвальд, по словам Демокеда, не жалкое уродливое существо, не вечный, как утверждал Игнатий, позор этого отвратительного мира, а тот, кто может прийти к сверкающим воротам, тот, кому они откроются.

Надо лишь найти в себе силы, нужно как следует постараться.

…Он был готов на любые лишения и испытания, могущие встретиться на дороге, указанной Демокедом. В долгом пути к вратам рая он теперь ясно видел предназначение, смысл своего никчемного земного бытия.

Под руководством Демокеда Торгвальд отправился в путь.

Великие службы стал совершать он, взваливая на себя все новые и новые тяготы: так требовал Демокед. В глазах отшельника всегда сверкало неукротимое пламя, он постоянно томился жаждой борьбы с собой, грезил укрощением духа и испытанием воли – необходимыми условиями движения в чудный сверкающий мир.

Торгвальд начал с того, что на долгое время отказался от пищи, а количество воды, выпиваемой в день, сократил до ковшика из ладоней. И если он расплескивал ее, не набирал новой. Но этого явно было недостаточно, чтобы явить во всей полноте свое желание достичь сверкающих врат рая, доказать, что он достоин другого, лучшего мира. Все, чего бы он ни совершал, казалось ему слишком малым: Демокед, искушенный в аскезе, мог много больше. «Путь к вратам рая должен изобиловать трудностями», – уверял он. И Демокед придумывал себе все новые и новые испытания.

В течение долгого времени они состязались в отказах от важных составляющих существования, от того, без чего оно становится невыносимым, невозможным, и каждый раз Демокед выходил победителем. Несомненно, он прилагал больше стараний и находился гораздо ближе к вратам рая, чем Торгвальд.

Во что бы то ни стало он должен сравняться с ним!

Он отказался от еды на больший срок, чем позволял себе Демокед, и вдобавок еще сократил количество выпиваемой воды. Теперь в день он выпивал только то ее количество, что умещалось в одной ладони.

Когда Демокед, не желая уступить, ограничил себя тем же, Торгвальд стал брать воду не из ручья – из болота, вонючую, гадкую, кишащую какими-то мелкими тварями. Демокед в ответ лишил себя тепла. В любое время и любую погоду теперь он был обнажен и не смел подолгу задерживаться в тепле. Торгвальд на это лишил себя значительной части сна – и разрешил себе для короткого отдыха только каждую третью ночь.

Демокед запретил движение – и почти все время неподвижно сидел на склоне холма. Зимой его по плечи заносило снегом.

Торгвальд отказался от речи, кроме утренней молитвы и нескольких необходимых фраз по вечерам.

Демокед избегал отдыха – а так как и движения себе не позволял, чтобы тело не было в праздности, он закидывал на плечи мешок, полный камней, и туго затягивал лямки. Теперь всегда его тело находилось в страшном, мучительном напряжении.

Торгвальд залепил смолой уши, отобрав у себя слух.

Игнатий и остальная братия с содроганием наблюдала за состязанием двух аскетов, устремившихся в рай.

По просьбе Демокеда ему сшили из кож тугой, непроницаемый для света колпак, и он закрыл им глаза.

Торгвальд, с отчаянием сознавая, что по-прежнему недостаточно усерден, лишил себя легкости дыхания. Он срезал тонкий тростниковый прут и привязал к ногам тяжелый камень. Потом он погрузился в ручей и провел на илистом дне долгое время, дыша сквозь узкую трубку. Поднимался лишь для того, чтобы срезать новую.

Со времени первых шагов прошло два мучительных года, но на третий Торгвальд, надорванный непосильной ношей, слег, и три месяца жизнь его едва тлела. Нелегко пришлось и Демокеду, но все же он оставался на ногах и продолжал продвигаться к сверкающим вратам! Поэтому, едва Торгвальд почувствовал в себе биение жизни, он вновь ступил на этот нелегкий путь. Помешал Игнатий: храм был слишком стар и обветшал, и настоятель требовал необходимой для его восстановления работы, уверяя, что она – еще одно необходимое условие пути.

Теперь ежедневно Торгвальд ходил по болотам к далекому лиственничному лесу и там до изнеможения валил могучие деревья, обрубал сучья, обтесывал, когда же падал от усталости, ползком волок бревна к храмовому холму. В день он доставлял по пять таких бревен, и, если не успевал, волок их ночью, при свете луны или зари, в кромешной тьме, в рассветном сумраке или в сиянии покрывших холм снегов.

Демокеду тоже пришлось трудиться над восстановлением храма, и Торгвальд с ликованием видел, что в этом деле непобедимый аскет ему уступает. Созидание давалось ему гораздо большим трудом, чем аскетические подвиги.

Однажды их обновленный храм посетили несколько человек из далекого цивилизованного мира, о котором до этого Торгвальд знал лишь со слов Игнатия.

– Изувер! Нет никакого рая! – смеясь, сказал Торгвальду один из них.

Имя его звучало так же скверно, как он себя вел, – Журналист. Так диковинно его прозывал Игнатий, сам человек называл себя по-другому.

– Я напишу о тебе, – говорил он Торгвальду. – Ты был где-нибудь, кроме этого леса? Ты видел настоящий мир? Думаешь, вокруг тебя настоящий мир? Ты дикарь! Изувер! Что скажут люди? Подумать только! Давай я тебя сфотографирую на фоне этих болот.

Он еще долго дразнил его непонятными речами, но Торгвальд стерпел. Он знал, что этому Журналисту никогда не достичь рая. Он прибыл в храм из лживого, несовершенного мира и в него и вернется.

– …Со временем пришло понимание, что, как бы я ни старался, все-таки этого слишком мало, – сказал Торгвальд, окидывая взглядом людей, сидящих с поджатыми ногами на застывших в воздухе неудобных креслах. – Те слова все же заронили семена жуткого подозрения, что никакого рая нет. Есть только этот мир. И это означало, что существует риск никогда не достичь сверкающих врат. А риск – это лишь результат недостаточности усилий. Семена проросли, я покинул храм и настоятеля с Демокедом и с того времени тратил жизнь не на разрушение крохотного себя, а на большое строительство. Сейчас я располагаю властью, технологической мощью, ресурсами и людьми. Тех, прежних, усилий для этого оказалось бы недостаточно, хотя когда-то я полагал, будто делаю все, что могу. Хорошо, что разум мой не успел окаменеть до прибытия в наш далекий северный храм этой экспедиции.

Человек может неизмеримо больше, чем мог тогда я. Путь к вратам должен быть преодолен во что бы то ни стало. И если рая нет, мы сами сотворим его!

Здесь и сейчас собрались те, кто думает так же. Мы долго искали друг друга по всему миру, и, чтобы найтись, всем нам пришлось как следует постараться, – Торгвальд улыбнулся. – Контракт – гарант того, что начиная с сегодняшнего дня, с этой самой минуты мы будем стараться сильнее. Мы приложим такие усилия, что никто не сможет сказать, будто можно совершить еще больше.

Мы подписали Контракт добровольно. Мы знаем, что нас ждет в случае его несоблюдения. Среди нас – лучшие представители человечества – ученые, инженеры, философы, художники, творцы. Наши банковские счета и счета членов наших семей заблокированы. Все наше имущество заложено. В наших телах неизвестный нам препарат, и он убьет нас, если мы не введем также неизвестное нам противоядие. Сейф с ним откроется только по выполнении первого пункта Контракта: это – создание необходимых философских, экономических и политических систем, технологий первой ступени. Противоядие обезвредит препарат, но само убьет нас через некоторое время, если не ввести новое – по выполнении второго пункта: создание философских, экономических и политических систем и технологий второй ступени. И так будет продолжаться, пока не исполним десять пунктов Контракта. По достижении личного бессмертия нам придется найти новое средство взамен яда и продолжить работу над остальными сорока семью пунктами. Мы достигнем результата. Мы – в начале пути, хотя когда-то мне казалось, что я уже прошел достаточную его часть.

2. Голова

Визжа от первобытного восторга, степняк неистово рубил кривой широкой саблей; крепкий конек под ним хрипел, кусался, напирал. Кобыла, сраженная вражьей стрелой, пала в самом начале, меч давно выбили из рук.

«Вот она, смерть», – промелькнуло.

Садовский упал. Степняк, не переставая визжать, легко спрыгнул с конька, замахнулся. В руках уже не сабля, а длинная колючая веревка. Он быстро и ловко опутал Садовского, свободный конец веревки намотал на руку. Потом с лютым хохотом помочился, старательно метя в лицо, и вскочил на конька. Снова выхватил саблю и, дико взвизгнув, до крови кольнул его в задницу. Необоримая сила сдавила, размазала, а останки поволокла по острым камням.

Но он еще жил, когда привязывали к иззубренному, в бурой корке, столбу, видел, как сбегается кровожадно толпа. Уродливые степные женщины швыряли в него палки, царапались и плевались, а из шатров выходили свирепые воины, и каждый держал короткий, сильно изогнутый лук. Первая же стрела ударила в грудь.

Его пронзила непереносимая боль, она трескуче разорвала потемневший мир, как кусок плотного черного ватмана, Садовский закричал и… проснулся от собственного крика и жуткой, раскаленной боли в груди!

«Сердце, – сразу понял он. – Третий инфаркт».

Боль не давала думать, действовать, спасаться. Она выпустила жгучие щупальца по всему телу, обвила, сжала легкие.

Таблетку!

Руки не слушаются, они словно полые резиновые трубки, безвольно мягкие, непослушные.

Быстрее! Быстрее!

Сперва дотянуться до брюк, висящих на спинке стула.

Какая страшная боль!

Садовский судорожно хватал ртом сгустившийся воздух, всеми силами пытаясь удержаться в сознании.

Короткая огненная судорога, неловкое движение, и брюки упали на пол.

За что так?!

Садовский отчаянно барахтался на липких простынях, пытаясь перекатиться через край кровати. Его начало рвать.

Где эти чертовы брюки? В их кармане – спасение.

Неимоверным усилием Садовский смог опрокинуть себя с кровати.

В какую сторону ползти? Ничего не видно!

Часто пульсирующая боль выпускала быстрые, жгучие метастазы, еще миг и…

Кажется, нашел стул. Брюки должны быть где-то рядом… Только бы таблетка не выкатилась.

Вот они. Теперь найти карман.

Сколько карманов? Три?

Господи, какая же боль!

Попасть онемевшими пальцами в карман невозможно. Есть в нем таблетка или он ее не чувствует?

Где другой карман?

Вторая попытка.

Нашел!

Борясь с тошнотой, Садовский принялся судорожно сглатывать. Невероятным усилием ему удалось протолкнуть застрявший в горле тугой шершавый комок. Теперь захватить, удержать, поднести ко рту таблетку в осколке пластиковой аптечной упаковки.

Разгрызть скользкий пластик, что как раковина, оберегающая бесценного моллюска.

Разгрызть, чтобы почувствовать сладость нежнейшего деликатеса!

Садовский из последних сил двигал челюстями, но таблетка выскальзывала, он подталкивал ее языком, но она снова вывертывалась, пряталась где-то во рту. Он все толкал ее чужим, непослушным языком и вдруг почувствовал, как проклятая горошина проваливается в горло.

Почему так?!

Задыхаясь, он схватился за горло. Сознание стремительно его покидало. Пальцы нащупали широкий кулон, который он не снимал с шеи уже много лет. Он надел его еще до первого инфаркта, но никогда не пользовался. В последний миг жизни Садовский сунул его в рот и сдавил челюсти.

«Это легче, чем…»

Он умер, не успев додумать.

Сигнал!

Представитель Казахстанского отделения Центра Крионирования Рахат Селикбаев в великом изумлении поднял взгляд. Он прозябал на своей скромной должности уже полтора месяца, и вопросы карьеры беспокоили все больше. Рахат был молод и нетерпелив, и ему казалось, он чахнет на своем посту уже много лет и скоро состарится, одинокий и желчный. Он кликнул на паузу и достал телефон.

На экранчике выскочило окошко победного красного цвета. Вызов, координаты, предположительное время смерти…

«Наконец-то кто-то умер», – думал он уже на бегу.

Слетев по узкой лестнице, Рахат выскочил во двор и прыгнул на скутер. Левой рукой он судорожно пытался попасть ключом в щель стартера, правой набирал номер гостиницы, где только что умер, подавившись таблеткой, Геннадий Садовский, командировочный из Москвы.

– Центр Крионирования. У вас зарегистрирован гражданин России Садовский? Он только что умер. Я не… вас должны были предупредить, наши клиенты всегда сообщают. Да, срочно проверьте. Скорее всего, у себя в номере. Наш представитель будет у вас через… в течение часа. Если есть лед, обложите им тело. Достаньте из холодильника! Ну и что! Кубиками, значит, обсыпьте! Из всех холодильников. Быстрее!

– Это Рахат. У нас труп, диктую координаты. Машина на выезд. И быстрее! Жду вас через двадцать минут.

– Нужен самолет до аэропорта, срочно. Как нет? Кто? Какой еще депутат из областного? Какая рыбалка? Пусть возвращает срочно! Кто выпустил? Я сообщу руководству! Сколько ждать? Черт. Кто-нибудь летит в скором времени до Астаны?

– Здравствуйте. Это из Центра Крионирования. Нужен один билет до Москвы. И багаж.

– Казахстанское отделение, Рахат Селикбаев. У нас клиент, в двадцать десять буду в Москве, в Шереметьево, встречайте.

Скутер взревел и прыгнул в степь.

К маленькому аэродрому они прибыли одновременно – машина с клиентом и Рахат. Вот только, ввиду вопиющего нарушения всех и всяческих правил, не было на аэродроме маленького кукурузника, принадлежащего Центру. Расслабились! Полетят сегодня головы… но не его, не Рахата!

– Это частный рейс, – сочувственно сказал толстый коротышка в квадратных очках. От него зависело многое – и он словно бы стеснялся отказывать. Но отказывал.

– Понимаете… человек умирает… это же не…

– Это частный рейс, – повторил коротышка и развел пухленькими ручками. – Наши клиенты не согласятся. Свадьба у них, прилетали на озера. Как вы себе представляете?

– Но ведь человек умирает! – настаивал Рахат.

– Он уже умер, – грустно изрек коротышка.

– Он умрет, если мы не доставим его сегодня в Москву.

– У людей свадьба, – мягко напомнил очкастый.

– Он умрет!

– Он уже умер, молодой человек!

– Можно мне поговорить с вашими клиентами, попробовать их убедить?

– Не стоит, право… у них свадьба, это – очень большие люди из Астаны. У меня будут проблемы…

– Вы не понимаете? У нас человек! Это вопрос жизни и смерти! Руководство моей компании – тоже большие люди, к тому же не из Астаны, а из Москвы. Думаете, чьи люди больше?

– Но…

– С дороги!

– У людей свадьба! – причитал коротышка, едва поспевая за Рахатом. – Вы понимаете? Свадьба! А у вас – труп!

– Контейнер! – возражал на бегу Рахат. – Вы не говорите, что в нем – наш клиент. Скажите, например, что это какая-то деталь для самолета или эксклюзивная мебель для директора аэропорта Астаны.

– Шкаф? А почему его привезли на «Скорой» с мигалками? – спросил Арман, брат жениха.

– Знакомый помог, сейчас трудно машину найти. Он в «Скорой» работает, – объяснил Рахат. – Подкинул вот…

– На цинку похоже, – недоверчиво заметил Куткен, свидетель.

– Да шкаф там! Из красного дерева…

– Ну, в любом случае у нас нет места, – сказал Арман. – Подарки везем.

– Подарки мы вам доставим следующим самолетом. Понимаете, произошла случайность… один чиновник…

– Нам это неинтересно, – сказал свидетель. – Вы понимаете, о чем просите, вообще? Плевать нам на шкаф из красного дерева.

– Но ведь это шкаф директора аэропорта…

– Хоть папы римского.

– Погоди-ка, – сказал Арман. Он достал телефон.

– Кобыланды? Привет. Это Арман. Да, спасибо. Я по вопросу. Насчет твоего шкафа из красного дерева…

– Что там у тебя? – гневно спрашивал свидетель. – Что?

– Там человек… он умирает.

– Умирает? Или умер?

– Есть шанс… я – представитель Центра Крионики…

– А, морозяки! – нехорошо засмеялся Арман. – Вы издеваетесь, да? Вы нам на свадьбу труп притащили? Вы хотите, чтобы труп летел с нами?

– Он же испортится, – упавшим голосом сказал Рахат.

– Это же не пельмени! – заорал Куткен. – Это труп! Труп! Пошел вон!

– Разрешите хотя бы мне полететь, – взмолился Рахат. – Мне одному! Я должен сообщить компании о потере клиента лично…

По щекам его потекли слезы отчаяния.

– Нет! – отрезал свидетель.

– Да пускай летит, – сказал Арман. – Только чтобы никому не говорил, о чем ты сейчас нас просил. Понял?

И он громко расхохотался.

– Понял!

– Вылет через полчаса.

– Через пять часов в результате необратимых повреждений головного мозга личность будет утрачена более чем на пятьдесят процентов, – напомнил медик.

Рахат кивнул.

Он знал, самый большой страх клиента – страх «проснуться» после заморозки другим. Повреждения мозга, полученные в результате неизбежной при заморозке кристаллизации, восстанавливаются, как и все прочие повреждения. Если только их сумма не превысит некую критическую массу. Если это случается, человек не только теряет память, после восстановления разные отделы его мозга начинают работать по-другому. А клиент хочет оставаться собой. Он не хочет дарить жизнь той личности, что вселится в тело после него. Он хочет жить сам, именно тем, кем себя ощущал до смерти. Он требует, чтобы после разморозки сохранялось не меньше пятидесяти процентов его личности. Он хочет остаться собой хотя бы наполовину. Не меньше чем наполовину! В противном случае компания лишается огромных выплат за несоблюдение условий заморозки. Она получает крохи, которые едва покрывают связанные с доставкой и крионированием клиента расходы.

Человек, решивший стать клиентом Центра, должен быть состоятельным человеком. Таким, кто никогда не умрет от инфаркта где-нибудь в захолустной гостинице. Таким, которого легко транспортировать. Такой человек вполне может позволить себе клонированное или искусственное сердце. Среди клиентов Центра Крионирования почти все – неизлечимо больные, но почти нет сердечников. Сердце – редкая причина смерти среди людей, могущих позволить себе услуги Центра. Обычно клиент сам приходит в Центр по настоянию врача, когда болезнь начинает брать свое, когда с уверенностью можно сказать, когда он умрет. Кривая Сергеева-Левина ему в помощь – график будущих достижений медицины, где указаны неизлечимые болезни и предполагаемые даты побед над ними. Умирая, клиент знает предполагаемую дату разморозки. График Сергеева-Левина до сих пор ошибался редко и незначительно – плюс-минус два года. Знал он и время, когда медицина научится размораживать людей. Случалось и так, что вылечить клиента уже могли, а разморозить – нет.

Садовский не был состоятельным клиентом.

Еще до первого инфаркта он застраховал свою жизнь на большую сумму – достаточную, чтобы оплатить заморозку. Получателем выплат выступал Центр Крионирования. Этот случай породил множество споров – жульничество или нет? С одной стороны – факт смерти, что будет зафиксировано в присутствии представителя страховой компании, с другой – право на разморозку и новую жизнь. Но пока что закон считал крионированных людей – мертвыми, так что страховщикам не подкопаться.

Клиент восхищал Рахата. Он отчаянно боролся за жизнь – обладая неважным здоровьем и такими же неважными финансовыми возможностями, пустился на хитрость. Он подавился таблеткой, когда пытался пережить инфаркт, но даже тогда не сдался! Клиент что надо. С него стоило брать пример, бороться так же отчаянно.

Клонировать сердце – недолго, беда в том, что позволить себе это Садовский смог бы лишь после смерти и выплаты страховки. Теперь ему только ждать, когда его смогут разморозить. Немного сложнее с восстановлением повреждений мозга.

– Отрежем ему голову, – принял решение Рахат. – Тело доставить не успеем. На самолет с большим контейнером не возьмут. Им не нужен труп. Но мы можем сберечь мозг. Нужен малый контейнер! В контракте у него не оговорено… Клонирование тела по графику Сергеева-Левина будет возможно через два года. Все равно к тому моменту размораживать еще не научатся. Так что не думаю, что он будет жаловаться. А мы успеем до того, как повреждения нарушат его личность больше, чем наполовину. Иначе нас ждут крупные штрафы – сумма, которую выплатит страховая компания, недостаточна, чтобы покрыть расходы на пребывание клиента в клинике Центра. Убытки вычтут с нас.

– У нас нет инструмента, – возразил медик. – Малый контейнер есть, а инструмента…

– Да вы там что, совсем обленились? – зло ответил Рахат. – Я сообщу руководству! Что есть, чем можно отделить ему голову?

– Скальпель? – неуверенно сказал медик.

– Быстрее. Времени очень мало. Пилите!

– Мне потребуется помощь.

– Говорите, что нужно!

– Я готов.

– У вас там не труп случайно? – подозрительно спросил Арман, показывая на объемистую сумку.

– Нет, – сказал Рахат. Девятым валом на него накатило неожиданное вдохновение: – Там сейф с документами умершего. Это важный чиновник из Москвы. Зря вы его не взяли… Может, еще…

– Никаких еще. У нас свадьба.

– Ладно, я понял. Не повезло парню…

В сумке, в специальном контейнере, лежала отрезанная наспех голова Садовского. К которой в будущем пришьют новое тело, в котором будет новое сердце. Если график Сергеева-Левина не обманет. А его, Рахата, наверняка ждет повышение по службе.

Он мечтательно улыбнулся и посмотрел в иллюминатор на золотое море облаков.

3. Спутник

Григорий Хорошев бултыхался в двух метрах над полом, старательно прижимая ко рту пакет, слишком широкий, чтобы содержимое не пыталось выплыть наружу. Куски завтрака летали по отсеку. Жидкие ошметки рвоты стремились принять круглую форму, чем напоминали зарождающиеся планеты. Куски желчи и носовой слизи были туманностями. Мелкие капли пота – космической пылью. Себя Хорошев вообразил злобным абсолютным разумом, не желающим эволюции мироздания и вооруженным черной дырой – пакетом, откуда поглощаемая вселенная упрямо норовила выбраться.

«Видел бы меня кто-нибудь сейчас, – думал он. – Что бы сказала Мари? А Непогодин? Надеюсь, здесь нет камер. В первый день заболеть космической болезнью и ловить свою блевотину! Непременно просочится в массы…»

Наконец вселенная была побеждена. В отсек вернулись астронавты, тактично пережидавшие апокалипсис в грузовом трюме. Голова еще болела, но приступов рвоты не было, и Григорий скромно парил в углу, стараясь быть незаметным. Все делали вид, что не обращают на него внимания.

– Не переживайте, – только и сказал Жан-Пери. – У многих так. Хуже, когда это выясняется еще на Земле. Кому-то даже полеты запрещали.

Хорошев боялся, что сообщат на Землю, и тогда – никакого выхода. Следующие три дня он старался казаться бодрым, здоровым. Голова болела не переставая. Особенно – в ночь перед выходом, проведенную в барокамере, избавившей кровь Григория от азота.

За час до выхода разболелась так, что он сам едва не отказался. Перед глазами плыло, снова его затошнило, но впереди ждал черный космос, и Хорошев перетерпел.

На вопросы о самочувствии отвечал одинаково:

– Все хорошо, чувствую себя отлично. Немного волнуюсь.

И выход состоялся. Первым шел Голубев – он должен был сопроводить его к Станции. Через пять минут после него Григорий мягко, как учили, оттолкнулся ногами и нырнул в бездонную черноту. В ней, в десятке метров от корабля, висел освещенный Солнцем кусок Станции, справа змеился пунктир троса, связывающего Голубева с кораблем. Трос пропадал в тех местах, где на него падала тень Станции.

Несмотря на боли, несмотря на волнение (может, первое и второе аннигилировали друг друга), Григорий действовал в точности по инструкции, аккуратно, четко, как робот, и вмешательство Голубева не понадобилось. Он быстро достиг открытого люка Станции, попав в шлюзовую камеру. Следом в ней появился Голубев, задраил внешний люк. Через минуту, когда выровнялось давление, открыл другой – внутренний. Они вплыли внутрь Станции, Голубев включил кислородный компрессор, после чего пришлось подождать, пока он насытит Станцию.

– Отлично, – сказал Голубев, отстегнув шлем. – Все в порядке. Не скажешь, что это для вас – первый раз. Я возвращаюсь. У вас есть сто восемьдесят минут. Кислорода здесь немного.

– Спасибо, – ответил Григорий. – Думаю, успею.

Голубев кивнул, улыбнулся и показал большой палец. Люк за ним неторопливо закрылся, Хорошев остался один.

Устройство и оборудование Станции было знакомо по земным макетам. Не медля и не обращая внимания на вернувшиеся трескучие боли в голове, он принялся за работу.

Станция предназначалась в основном для изучения реликтового излучения и радиационных поясов Вселенной. Она была начинена аппаратурой, в разработке которой когда-то принимал участие сам Григорий. Станцию признали неудавшимся проектом. Она исключала возможность стыковки с собой как новых орбитальных кораблей типа «Русь», так и старых «Союзов», на котором прибыл Хорошев, принимала только сомнительные «Аресы». Космонавтам приходилось добираться до Станции «вплавь». Сегодня – последний визит человека на Станцию. Через месяц ее вместе с оборудованием затопят в Атлантическом океане.

Григорий работал второй час. Каждые десять минут он связывался с кораблем, сообщал, что все хорошо. Если запаздывал на минуту, включался напоминающий зуммер.

Когда Григорий услышал тонкий писк, подумал, ослышался – с предыдущего отчета прошло минуты две. Но зуммер пищал, и Хорошев включил связь. Голова болела нестерпимо.

– Григорий, у нас проблемы, – прохрипел искаженный голос.

– Какие? – спросил Хорошев, снимая показания с «Рагнарек-6».

– Главное – не беспокойтесь, – сказал голос.

«Это Нам Ли, – узнал Григорий. – Акцент характерный».

– Что у вас случилось?

– Люк заклинило. Ваше возвращение отложено.

– Хорошо. На сколько? Это не опасно? Какой люк?

– Внешний люк. После возвращения Голубева. Скоро мы устраним поломку, тогда можно будет вернуться.

– Ясно. Постойте. Я не могу вернуться, потому что люк не открывается?

– Его заклинило при закрытии. Проем слишком мал, вы не пройдете.

«Приехали».

Хорошев понял, что не сможет продолжать работу.

– Сколько вам еще понадобится? – спросил он напряженно. На Станции кончался кислород. Его запасы давно не возобновляли – не было нужды: станция уже считалась списанной с баланса Роскосмоса. Нужда появилась только сейчас.

– Немного. Совсем немного. Держитесь, Григорий.

После этих слов Хорошев особенно остро прочувствовал, как неодолима бездна, отделяющая его от Земли, от криоцентра «Норд» и от жизни.

«Грустно, – констатировал он. – Минут двадцать, и начну задыхаться. Еще десять минут или чуть больше буду глотать остатки. Еще полчаса – в скафандре. А потом перестану быть».

С этими мыслями пришел настоящий страх. Черный космос уже не манил его. Не было больше радости оттого, что доведется выйти в межпланетную пустоту еще раз – возвращаясь на корабль.

«До крионистов не добраться, – размышлял Хорошев, не желая поддаваться панике. – Для этого нужно вернуться на корабль. Но тогда и крионисты были бы не нужны. Тупик. А если наоборот? Добраться до корабля, но крионисты все-таки нужны?»

Вывернув таким образом проблему, Григорий принялся обдумывать ее дальше, стараясь занять мозг и не дать укрепиться страху.

Если он спасется, останется жив. Можно ли спастись, не оставаясь в живых?

Пожалуй, можно.

Можно добраться до корабля.

По крайней мере, попытаться.

Григорий решительно защелкнул шлем и перешел на потребление кислорода из скафандра.

Страх таял, оставляя мутные туманные клочки в укромных уголках сознания. Страх уступил место исследовательскому интересу.

Мысли не метались, выстраивались теперь в аккуратные строчки, словно бы он писал завершающую главу научного труда. Когда позади все формулы, гипотезы и доказательства. Когда, опираясь на проделанную работу, легко сформулировать вывод.

Добраться до корабля – неживым.

Он машинально погладил запястье, в которое вживлен чип, следящий за его жизнью. В миг, когда она прекратится, чип отправит сигнал в Центр Крионирования, сообщив о новом клиенте и координатах тела.

Григорий усмехнулся, представив удивление в Центре, когда они получат координаты. Впрочем, он сообщал им о полете.

Он связался с кораблем.

– Григорий, на сколько хватит кислорода? – спросил Леонов.

– Максимум – час. Если с тем, что в скафандре. Что с люком?

– Делаем все возможное. Мы обязательно успеем.

– Какая ширина зазора? – спросил Хорошев.

– Не больше тридцати сантиметров. Пока не удалось увеличить, но мы…

– Этого достаточно, – сказал Григорий.

– Достаточно? Нет, скафандр не пролезет. Даже если стравить давление. Проверили уже. Нужно еще сантиметров двадцать, тогда мы бы вас втащили. Григорий, только не волнуйтесь, мы обязательно успеем.

– Слушайте меня. Через пятьдесят минут я возвращаюсь на корабль.

– Григорий, мы…

– Слушайте же меня! – поднял голос Хорошев. – Если через пятьдесят минут люк не откроется, я возвращаюсь на корабль. Вы должны…

Через пятьдесят минут люк не открылся. Кислород в скафандре кончился – за исключением малой порции, которую Хорошев оставил на случай, если люк все же откроется. Запасы Станции также подходили к концу. Григорий, стараясь сэкономить, почти не двигался, но не мог приказать сердцу биться медленнее. Казалось, дышать все труднее.

Хорошев расстегнул первый замок.

Вернуться на корабль можно только без скафандра – чтобы пролезть в тридцатисантиметровую щель заклинившего люка.

Находясь в безвоздушном пространстве, человек может удержаться в сознании до пятнадцати секунд, и до двух минут – оставаться живым.

Замки скафандра неохотно подчинялись дрожащим пальцам. Расстегнуть на спине их было практически невозможно. Секундомер торопливо отсчитывал оставшееся время.

Если задержать воздух в легких, находясь в вакууме, их разорвет в клочья. Перед прыжком необходимо выдохнуть. Разорвет и множество мелких кровеносных сосудов, здесь выдох не поможет. Впрочем, цель – добраться до корабля, а не уцелеть.

Один замок заклинило, он никак не желал освобождать Хорошева от ненужного уже панциря.

Четыре минуты.

Слюна на языке вскипит, мгновенно пересохнут глаза, слизистая. Но насмерть не замерзнет – в вакууме телу нечему отдавать тепло.

Замок не подчинялся.

Три минуты.

Ученые, изучая воздействие вакуума, разорвали в нем великое множество крыс – настала очередь эксперимента над человеком.

«Оставлю неплохое наследие хотя бы», – утешал себя Хорошев, скользя пальцами по замку. Он весь обливался горячим потом.

Две минуты.

«Уже вижу заголовки: «Голый человек в космосе» или «Человек за бортом», что-то такое, – Григорий пытался шутить сам с собой. – Что скажет Мари? А Непогодин? Лучше бы назвали – «Последний эксперимент» или что-то в подобном духе».

Стрелка датчика кислорода лежала на красной полоске.

Полторы минуты.

Дышать разреженным воздухом приходилось частыми большими глотками.

Замок поддался. Осталось еще три. Хорошо бы с ними полегче…

Минута.

Готово!

Перед тем как освободиться от скафандра, Григорий мысленно отрепетировал свои дальнейшие действия. Те несколько секунд ледяного, черного ужаса, что ждали впереди, требовали предельной аккуратности.

Самое главное – выдохнуть. Иначе – верная, страшная смерть, которая наступит раньше, чем он сможет вернуться на корабль. Которая помешает вернуться…

Выдох – прыжок. Он должен оттолкнуться и преодолеть десять метров пустоты. Он должен попасть в люк. Тогда, даже если потеряет сознание, вероятность чего почти стопроцентная, его смогут поймать. Промахнется – его останки разлетятся по орбите.

Без скафандра Хорошев сразу же замерз. Его охватила крупная, тяжелая дрожь. Осталось несколько секунд.

Григорий с силой выдохнул, стараясь полностью опустошить легкие, не оставить в них ни единого смертельного пузырька. В глазах потемнело. До смерти захотелось вздохнуть.

Потянул увесистый рычаг, дверь в шлюзовую камеру мучительно медленно пошла вверх. Раздался слабый свист – остатки воздуха покидали Станцию. А вместе с ними – и Григорий. Ледяной пол шлюзовой камеры сквозь носки ожег ступни. Теперь – ждать, пока откроется внешний люк. Желание ухватить легкими пустоту было нестерпимым. Через века, тысячелетия мучительного ожидания преграда распалась на две половинки, одна пошла вверх, вторая – вниз. В легких горячо клокотало. Была еще третья часть люка, и она медленно, с вселенской неторопливостью открывалась сейчас вовнутрь.

Хоть и зажмурился – не помогло, сразу ослеп, но успел, успел увидеть освещенный фрагмент Станции и темную щель приоткрытого люка, от которой его отделяло десять метров пустоты. Испытывая горящую боль во всем теле, готовый открыть рот и втянуть в жаждущие легкие абсолютное ничто, он сделал два шага и, сильно толкнувшись, вылетел в межпланетное пространство.

Успел подумать, что космос, по ощущениям, – ледяное пламя, ударился локтем и едва не вздохнул от ужаса, когда понял, что мячиком отскочит назад. Но что-то рвануло, скрутило, разорвало на части, потащило…

Не дышать!

Чернота стала всеобъемлющей, густой, сконцентрированной, как кислота, миг – и она растворила его в себе.

Боль была всюду, казалось, даже пространство вокруг него пропитано ею, ничего не видно, лишь плавают тускло-цветные пятна, в ушах ровный громкий гул.

«Ослеп и оглох», – понял Григорий. И еще понял, что живой. Теперь его будут изучать, смотреть характер разрывов и травм, сопоставлять, анализировать…

А потом – кто-нибудь обязательно повторит эксперимент. Найдутся и любители.

Руки-ноги остались целыми, он мог немного ими шевелить, вот только пальцев не чувствовал.

Тяжелые волны боли медленно перемещались по телу, сосредотачиваясь в голове. Здесь боли пришлось по нраву: толстые и прочные стенки черепа не давали ей испариться, и она набирала сытую мощь, копила остро-пронзительную силу.

Вялое, рваное сознание было похоже на колеблющийся огонек. В ушах шумели кровавые водопады.

«Стоило приходить в себя, чтобы умереть», – с трудом смог подумать Говард. Он почувствовал, что боль уже скопила достаточно силы для взрыва, осталось только подать искру. Где-то вдали мелькнула красная вспышка. «А вот и искра», – подумал Хорошев.

– Инсульт, – растерянно констатировала Нам Ли. – Он умер.

Астронавты растерянно переглянулись. В отсек влетел Леонов.

– Люк починили, будем запускать зонд, – сказал он и замолчал, растерянно глядя на парящего мертвеца.

Ему не ответили.

– Надо сообщить на Землю, – сказала Нам Ли.

– Первый случай, – сказал Голубев. – В космосе еще никто не умирал. Только на взлете или при посадке…

– Надо сообщить на Землю, – повторила Нам Ли.

Войдя в здание Криоцентра, Рахат, по обычаю, притормозил у стойки ресепшена. За стойкой сидела, как всегда, невероятная Кармель Мур.

Смуглая индуска, чьи длинные волосы были перекрашены в золотистый блонди, что здорово сочеталось со смуглой кожей и ярким, но изысканным, совсем не индийским макияжем. А из отличной заготовки хирурги довели сильное, но нежное тело до абсолютного совершенства.

Когда он видел Кармель, сердце разгоняло по вскипающей крови радость от осознания того, что в жизни еще есть то, что его удивляет и приводит в восторг, что впереди еще ждет его какая-то особенная радость, а жизнь – не однотонная, скучная, проходящая мимо.

Небрежно облокотившись о стойку, рядом с Кармель стоял Олжас. Поигрывая блестящим брелоком, он что-то с усмешечкой ей говорил. Кармель улыбалась и смотрела на него слишком заинтересованно, что омрачило солнечное настроение Рахата.

– Привет, – сказал он, стараясь выглядеть равнодушным. Олжас лениво оглянулся.

– А-а, работник полей, – сказал он.

– Привет, – сказала Кармель и улыбнулась. – Как нога?

– Почти не болит.

– И скоро снова в поля, – усмехнулся Олжас. – Подлатали – в бой.

Рахат пропустил его высказывание, сравнивая улыбку Кармель с теми, которыми она награждала Олжаса.

– Нравится у нас? – спросила Кармель.

– Нравится, – ответил Рахат. – Спокойно, чисто…

Олжас громко расхохотался.

– Чисто? – воскликнул он. – Ты не привык?

– Не дразни его, – сказал Кармель. – Он герой.

– Слышал, – отмахнулся Олжас. – Прямо Спаситель. Кому что – кто головой умеет думать, кто – в полях геройствовать. Масштабы действия, правда, несопоставимы.

Глаза его лениво и нагло смотрели сквозь Рахата.

– Я умею и то, и другое, – сказал с улыбкой Рахат. Кивнул Кармель и пошел в сторону лифтов. И хотя он внимательно следил за тем, чтобы лицо и фигура оставались расслабленными, внутри весь кипел.

«Бездарность! – ярился он. – Ты так и останешься ничтожной конторской крысой, середнячком, вечным клерком. Что ты сделал своей головой, которой так гордишься? Тебя бы в Амазонку, к местным людоедам, посмотреть, на что способна твоя голова, когда нужно решить, что делать с убитым чернокожими объектом исследований Бжезинского при жаре в пятьдесят градусов! Когда по пятам – суеверные дикари, когда рядом нет мини-бара с холодной колой и телефона, когда тело клиента облепили мухи и оно вот-вот начнет разлагаться. Смог бы спасти его мозг с шестидесятитрехпроцентной вероятностью восстановления? Найти место, где его можно охладить до прибытия спасательной группы? Избежать отравленных стрел поклонников вуду? Тьфу, голова. Каким образом этот хвастливый трутень может нравиться Кармель? Чем вообще его голова пригождается здесь?»

Весь бурля, Рахат вышел из лифта и прошел в кабинет – свое временное пристанище. Когда он восстановится, сразу же вернется туда, где будет на своем месте. Где его старания ценят, – что видно по тому, как легко и быстро выдернули в Москву после случая с альпинистами, обеспечили лечение. Его доходы растут, скоро снова повысят, и тогда он поговорит с Олжасом. Главное, чтобы Кармель к тому времени не вышла за него замуж. Хотя его, Рахата, карьера взлетит раньше – в ней нет ни единого прокола, зато есть личный счет – 37:0, в его, разумеется, пользу. Тридцать семь крионированных «трудных» клиентов, и ни одного меньше чем с пятидесятипроцентной вероятностью восстановления личности. Ни одного запоротого клиента. Ни одного хотя бы слегка подпорченного! Даже семнадцатого тогда успели… Абсолютный рекорд компании. Вот голова!

Если продолжать в том же духе, выдадут дополнительную квоту. Какому-то Олжасу ее могут не выдать никогда. У Кармель нет и основной квоты, а значит, она не имеет права на бессрочную бесплатную заморозку. А ему нужны как минимум еще две дополнительные. И они будут. Тот случай с лавиной принес немалую пользу – его заметили по-настоящему, возможно, о нем и его личном счете знает даже главный! Может, когда-нибудь ему настолько повезет, что они встретятся где-нибудь на входе, ведь главный где-то здесь, на верхнем этаже…

Рахат стиснул кулаки. Он еще всем покажет!

Заходя в кабинет, взглянул в зеркало и заметил, что чересчур раскраснелся, глаза горят. Он налил в стакан холодной воды и залпом выпил. Задумчиво обвел взглядом свое рабочее место. Компания давала возможность отдохнуть и прийти в себя, делая вид, что не замечает его безделья. Она давала возможность притвориться, будто он работает, а сама притворялась, что не замечает его притворства. Рахат не мог не оценить ее благородства – могли прогнать в отпуск.

– Ну ладно, будем работать, – сказал он, запуская компьютер. Пока на него никто не обращал внимания, он решил заняться самообразованием. Это ведь тоже работа, и рано или поздно ее качество скажется на карьере. Сегодня, для разминки, просмотрит новые материалы о развитии крионики, поработает над вики-инструкцией, почитает, да и сам впишет некоторые свои наблюдения и советы. Затем можно поработать с кривой Сергеева-Левина – графиком будущих достижений медицины, где указаны все неизлечимые болезни и предполагаемые даты побед над ними.

А завтра приступит к изучению программы Карпова, о которой только слышал. До этого он не раз пользовался выводами различных футурологов, но, судя по отзывам, «К-прогноз» была лучшей и обладала семидесятичетырехпроцентным уровнем вероятности.

Вообще-то, впереди – море работы, зря он опасается пустого просиживания штанов.

«Нужно работать, – прилежно думал Рахат, позабыв о неприятной беседе внизу, – и получать за это тройные дополнительные квоты, повышения, руководство над спасательными отрядами, а затем – над руководителями отрядов и подразделений. Или даже, вообще, должность самого главного спасателя. Нужно улучшать знания, повышать навык, нарабатывать опыт, увеличивать личный счет…»

Неделя выдалась не самая плохая. Во-первых, он каждый день (и не по одному разу!) видел Кармель, каждый раз заговаривая о каком-нибудь пустяке или просто улыбаясь, если видел, что занята. Немного досаждал назойливый Олжас – судя по всему, у него гораздо больше времени, чем у Рахата, и он проводил его возле ресепшена. Во-вторых, если не кривить душой, ему нравилось приходить в первый свой (пусть и временный) просторный и светлый кабинет, с удобными мягкими креслами и мощными бесшумными компьютерами. В кабинет, где в любую секунду можно выпить воды со льдом из высокого прозрачного и чистого стакана или даже свежевыдавленного сока, где на столе лежит пульт от управления кондиционером, которым можно заказать любую температуру (не то что тогда, на Амазонке). Где в шкафчике стоят сорта вкуснейшего кофе, который так приятно пить из крохотной чашечки, просматривая графики-прогнозы, читая, что ждет человечество в будущем, изучая и проводя сравнительный анализ графиков вероятности, накладывая их на векторные графики и сличая с функцией предопределенных сфер.

А можно встать и пойти перекусить или взглянуть на Кармель, или просто выйти на улицу и прогуляться туда-сюда. И не нужно никуда спешить.

– Тебе, вижу, нравится, – подколол его Олжас, когда они столкнулись в очередной раз возле стойки Кармель. – Но, увы, скоро снова в поля. Как я тебе не завидую…

– Конечно. Ты бы не выдержал, – спокойно парировал Рахат. – Слишком слабый.

– Ты так говоришь, будто это что-то плохое, – скривился в ответ Олжас. – У меня другие поводы для гордости. Сперва добейся! А тебя мне искренне жаль.

– А чего ты добился? Какие у тебя поводы? – спросил Рахат.

Кармель с улыбкой слушала их пикировку.

– Уж, конечно, не такие, как у тебя.

– У тебя их вообще нет, – спокойно сказал Рахат и хотел уже отойти, как подскочил Виниченко.

– Ты нужен, – сказал он, указывая на Рахата пальцем.

– Что делать? – спросил Рахат.

– У нас чепэ. Идем.

Он быстро двинулся к лифтам. Рахат за ним, чувствуя, как спину жгут взгляды – один – удивленно-обрадованный – Кармель, второй – неприязненно-завистливый – Олжаса.

«Интересно, что за чепэ?» – думал Рахат, едва поспевая за длинноногим Виниченко.

Двери одного из лифтов приглашающе разошлись, едва они подбежали.

– Клиент у нас, – отдуваясь, сказал Виниченко, вдавливая кнопку этажа, который на целых двадцать четыре выше его, Рахата. – Непростой клиент. Понадобятся твои советы.

– А в чем непростота? – с любопытством спросил Рахат.

– Клиент очень далеко. Мы к таким не привыкли, – сказал Виниченко.

– Далеко – где?

– Там, – сказал Виниченко и поднял вверх палец. – Или там, – добавил он и опустил палец вниз.

– В космосе, что ли? – пошутил Рахат.

– Точно. Все в панике – клиент виайпи, какой-то член академий. Радиацию изучает.

– Что с ним?

– Инсульт. Самый обыкновенный инсульт. Там еще были какие-то сложности, но это неважно. Важно, что полет продлится еще семь дней. Ты же работал с кривой Сергеева-Левина? Нам нужен аналитик.

– Работал. Но ведь…

– Все в отпуске, – сказал Виниченко и отвел глаза. – Остался только ты. И от тебя нужен комплекс мер, чтобы через семь дней мы успешно крионировали клиента.

Рахат удивился. Как же так – головной офис, и не знают, что делать с «трудным» клиентом…

Лифт застыл, мелодично звякнуло перед открытием дверей. И прозвучавший сигнал помог Рахату понять, что происходит. «Виайпи, – будто кто-то шепнул ему. – Никто не хочет ответственности». Ее решили свалить на него – чужого здесь человека.

– У тебя – прекрасная возможность. Обычно клиент приезжает сам или его привозят, и мы кладем его в стационар, проблем с доставкой практически не было. Неплохой шанс проявить себя, – попытался приободрить его Виниченко, но этого уже не требовалось. Голова была ясной, как тот стакан с ледяной водой. Ярко горели цифры на воображаемом табло – 37:0. Судя по всему, впереди ждала очередная битва. Каких он выиграл уже немало. Только обстановка непривычная: вместо пыльной сельвы или заснеженных вершин – просторные кабинеты головного офиса компании «Норд».

Они долго шагали по длинному коридору – нужный кабинет оказался в самом дальнем его конце. Массивная дверь с табличкой «К. Митякис» не распахнулась услужливо, как здесь было принято – Виниченко даже пришлось навалиться плечом.

Внутри было людно – человек десять. Все с любопытством уставились на Рахата.

– Это тот самый? – спросил похожий на грека курчавый черноволосый коротышка с мясистым носом.

Виниченко кивнул.

– Садись, – резко сказал коротышка, указывая на свободный стул за широким столом. – И слушай условия задачи. В космосе шестнадцать минут назад скончался Григорий Хорошев, ученый и лауреат, почетный член и прочая. Астронавтов заберут с орбиты через семь дней. Требуется план действий и контроль над их осуществлением. Ни малейшей ошибки – в случае провала нас ждет шумиха и такой удар по репутации, что полетят головы, гораздо более ценные, чем твоя. Действуй. Все данные перед тобой. – С этими словами он указал на экран. – Твоя задача – определить порядок действий и проинструктировать других астронавтов. Обеспечить встречу и сопровождение тела клиента. Ежедневные отчеты – мне по почте. Сейчас скинь данные, возвращайся к себе и работай.

– Можно уточнить, – сказал Рахат, – какие условия хранения тела в данный момент на корабле?

– Все детали в отчетах. Изучи их – вопросов убавится.

– Извините…

Черноволосый указал на дверь. Остальные молчали.

Сопровождаемый взглядами, Рахат вышел.

Черноволосому он явно не понравился, интересно, почему? Кажется, он – большой начальник. Нехорошо для карьеры…

В течение получаса Рахат изучил все предоставленные данные, но вопросов не убавилось. Данные были какие-то… размазанные. Указано название корабля, но без характеристик и прочей нужной для анализа информации. Отсутствовали сведения о точном времени и месте приземления. Характер миссии. Список членов экипажа.

Не информация, а… Общие бесполезные сведения.

Рахат сидел с открытым ртом.

«Да они здесь совсем работать не умеют, – удивленно думал он. – Бессмыслица какая-то. Это же головной офис!»

Он немедленно составил запрос, где указал, какая информация ему необходима, и озадаченно замер. Черноволосый даже адрес своей почты не указал.

А время шло. Умерший мозг астронавта Григория Хорошева, специалиста по реликтовому и еще какому-то излучению, «портился» с каждой секундой. С каждой секундой уменьшались шансы на восстановление именно той личности, которой клиент являлся до смерти. И после того, как он не сможет остаться собой хотя бы наполовину, его, Рахата, личный счет изменится. Счет станет не таким красивым, как сейчас: 37:1. Хотя это будет по-прежнему превосходный счет. Но стоит разменять крупную купюру, как в карманах уже кончается последняя мелочь.

А он даже не может воспользоваться диаграммой Алехина, чтобы узнать, как скоро «испортится» мозг, не зная, какие данные вводить – ни условий хранения тела, ни характеристик корабля. Короткое «инсульт» совершенно неинформативно. Кто ставил диагноз? Какова квалификация ставившего? Какие предшествующие симптомы?

Рахат тупо смотрел на экран и не знал, что делать.

Создавалось впечатление, что черноволосый не заинтересован в спасении клиента.

«Наверное, лет десять назад он был таким же, как Олжас, – мелькнула мысль. – Штаны просиживал. Работал головой».

Не было времени философствовать. Рахат вышел из кабинета и, ускоряя шаг, направился к лифту. Но знакомый кабинет с тяжелой дверью был закрыт.

Рахат навалился на дверь соседнего. За широким столом сидел худой, но розовощекий мужчина с тоскливыми глазами кабинетной крысы.

– Вам кого? – спросил он Рахата.

– Извините… в соседнем кабинете никого нет, а мне…

– Вам кого? – повторила «кабинетная крыса».

– Меня зовут Рахат. Я спасатель. Временно здесь. Только что в космосе умер наш клиент…

– Знаю, – отмахнулась «крыса». – Руководство осуществляет Митякис, и вас…

– Его нет! А данные, которые…

– Молодой человек. Я вам помочь не могу. Митякис минуту назад выехал на объект.

– Но… клиент… данные…

– Молодой человек. Вы спасатель?

– Да, но…

– Так и спасайте.

– Но данные…

– Вас что, в айноу забанили? – спросила «крыса». Глаза смотрели с тоскливой злобой. – Всего доброго.

Рахат понесся к себе. Его не отпускало чувство, что он – герой собственного ночного кошмара.

Вместо сухой, сжатой и подробной информации, которую он был должен получить от тех, кто занимается ее сбором, он искал ее сам. В айноу, гугле и эйке, продираясь через рекламные дебри сеошного мусора.

Через десять минут все же смог собрать, отжать и проанализировать тонны словесной шелухи. Кошмар продолжался: астронавты должны приземлиться через семь дней на спускаемой капсуле. И если в космосе еще можно сохранять тело и мозг, то при спуске… Понятно, какие в капсуле будут условия хранения. Мало того – место приземления лишь «предполагаемое». Где-то в степях родного Казахстана.

«Откуда такое средневековье?» – недоумевал Рахат. Зачем он полетел на эту нелепую Станцию, откуда есть возможность выбраться только на «Аресах»? И почему его угораздило полететь на «Союзе»?

Радовало только то, что посмертный диагноз Хорошеву ставил действительно неплохой врач.

Рахат уточнил кое-какие подробности: цель полета – свертывание Станции и ручной запуск зонда; температуру в капсуле при спуске – чересчур высокую, и время, через которое космонавтов обычно подбирают на Земле, – весьма немалое. Вбил эти и другие скудные данные (как то: время смерти) в программу. Результат: от двадцати четырех до тридцати восьми. Клиент «испортится» так сильно, что после восстановления себя даже не вспомнит. Полный и окончательный провал.

Надежда оставалась только на изученную недавно «К-прогноз».

Тщетная надежда.

«К-прогноз» не смогла выдать какие-либо данные по будущему развитию крионики. Она не знала, смогут ли крионисты улучшить показатели восстановления в течение ближайших десяти лет. Ей вообще было неизвестно будущее крионики.

– Сырье! – воскликнул Рахат. – Баг на баге! Что ты вообще знаешь?

В далеком холодном космосе летело над Землей мертвое тело клиента. Рахат не знал, как отчаянно он боролся за жизнь, но от предчувствия собственного поражения у него сосало под ложечкой. Вспомнились слова Виниченко про виайпи. И закрытый кабинет Митякиса, который ничем не помог.

Рахат встряхнулся, стараясь избавиться от тоскливого отчаяния.

Что в такой ситуации можно придумать?

За семь дней, проведенные в космосе, клиент, конечно, не «испортится». Скорее всего, тело держат в шлюзовой камере, где абсолютный ноль. Мозг, лишенный криопротекторов, конечно, пострадает, но главные неприятности начнутся при спуске и после него.

При спуске.

А если…

А если не спускать?

Рахат не знал, что ход его мысли схож с недавними рассуждениями клиента.

Первый вариант – вернуть клиента на Станцию и организовать потом спасательную экспедицию. Нет, не годится. Станцию вот-вот затопят. «Аресы» не летают – США уже отказались от них, летают на «Союзах» и «Русях». «Союзы» и «Русь» – все те же неблагоприятные условия посадки.

Оставался еще некий зонд, который астронавты должны были запустить вручную и управление которым осуществлялось с Земли, но по окончании эксплуатации зонд обречен сгореть в плотных слоях атмосферы.

Тупик.

Или?..

Как получить так нужные для победы пятьдесят процентов?

Рахат медленно оторвал свое тело от стула, для чего понадобилось упереться обеими руками в стол. Незримая тяжесть сковала его тело, будто он находился в стартующем космическом корабле.

– А что еще остается делать? – сердито спросил он себя. И, взяв планшет, вышел из кабинета.

– Кармель, нужна помощь, – сказал он, подходя к блестящей стойке. Хорошо, что Олжаса не было.

– Чем могу? – улыбнулась девушка.

– Я должен поговорить с главным. Самым главным.

– С… Торгвальдом? – спросила Кармель и округлила глаза. – Не получится.

– Он здесь? Тогда получится. Устрой. Прошу. Это важно.

– Что случилось? Виниченко…

– Он не поможет. Никто не поможет. Неважно. Мне нужно поговорить с главным.

– Но он, может, тебя и не примет!

– Попробуй. Пожалуйста.

Рахат представлял табло. «37:0». Ноль угрожающе мерцал, вот-вот сменится на единицу.

Кармель пожала плечами и ткнула пальчиком в селектор.

– Спасибо…

– Да, – отрывисто бухнул голос из динамика.

– Торгвальд, извините, что беспокою. У Рахата Селикбаева к вам какой-то очень важный вопрос…

– Кто такой? – спросил голос.

– Наш спасатель, переведен в офис после…

– Что нужно?

– Я не знаю. Но говорит…

– Вопрос жизни и смерти, – выкрикнул Рахат, боясь, что слова Кармель звучат неубедительно.

– Пусть зайдет, – решил голос.

Кармель посмотрела на Рахата.

– Повезло!

– Спасибо, – еще раз поблагодарил Рахат.

– Лифт крайний справа.

Рахат никогда не видел главного. Для него он всегда был легендарной загадочной фигурой, сидящей в далекой Москве. Все в мире Рахата существовало благодаря незримому главному: клиенты, спасательные операции, рекордный личный счет, карьера, деньги, смелые планы на будущее, надежды на дополнительные квоты и безопасность себя и близких. Главный был богом – и сейчас он поднимался к нему на Олимп.

– Рассказывай, – энергично велел седовласый великан, сидящий за огромным, как материковая плита, и черным, как добытый ночью уголь, столом.

Рахат растерялся, но только на миг.

Он старался излагать кратко и четко. О нехватке информации. О том, как Митякис отрубил связь. О пустом кабинете. Об ответственности, которую свалили на него, о кривой Сергеева-Левина. О «портящемся» клиенте, разрушение мозга которого превысит пятидесятипроцентный минимум.

И о том, как можно спасти клиента.

– Митякис? – вкрадчиво спросил Торгвальд, бережно держа крохотный телефон крепкими пальцами. – Ко мне.

– …

– Сейчас, – сказал Торгвальд, глядя на Рахата сверху вниз. Глаза его были светло-серые, ледяные. – Выслушаем противную сторону.

Рахату стало не по себе. Получалось, что он наябедничал на Митякиса. Он, заморыш, которого Торгвальд до этой минуты даже не знал, – столкнул его и другого… зубра.

Вошедший Митякис ожег Рахата недобрым взглядом. Нос с горбиной нависал над губой, как клюв.

– Что с Хорошевым? – спросил Торгвальд. – Почему не проинформировали? И у него к вам претензии, – он махнул в сторону Рахата (тот обмер).

– Какие же? – сухо спросил Митякис, неотрывно глядя на Рахата.

– Не предоставляете информации. Не даете работать. Саботируете, – сказал Торгвальд, махнув Рахату, чтобы молчал.

– Саботирую? – переспросил Митякис.

– Именно. После рассказа Рахата у меня чувство, будто вы желаете, чтобы мы не выполнили условия контракта с Хорошевым.

– А как его выполнить, – гневно сказал Митякис, – если он болтается на орбите? Приземлится – и выполним.

– При спуске его мозг пострадает слишком сильно, – торопливо сказал Рахат. – Личность будет безвозвратно утеряна.

– И этого ты ему не сказал, – грохнул Торгвальд. Он возвышался над Митякисом, как Один, грозный повелитель Вальхаллы, над жалким смертным.

– Это его задача, Торгвальд, – ответил Митякис.

Рахат с огорчением отметил, что он не очень-то испугался.

– Он спасатель, – продолжал Митякис. – Я не владею информацией о…

– А нужно владеть! Но человек нашел выход. Только не смог рассказать тебе о нем. Ты спрятался. Думаю, ты нарочно осложнял операцию. И это – неприкрытый саботаж.

– Да какой саботаж! – крикнул Митякис. Лицо его начало багроветь. – Сейчас процесс «спасения» такой, что…

– Какой? – спросил Торгвальд.

– Дорогой и бестолковый, – сказал Митякис. – Как дети. Спасатели! Тамерлан и его команда. Я много раз уже об этом говорил. Маемся, бегаем. Несолидно и глупо. Теряем огромные деньги на какую-то пионерщину.

– Ты разве бегаешь? – притворно удивился Торгвальд. – Пионеришь?

– Какая разница, – сказал Митякис. – Он бегает. А мы – платим. За все. Берем из общего бюджета. А строительные проекты…

– Оставь свои проекты, – решительно сказал Торгвальд. – Несолидно это – дома строить. Глупо. Все, не возражай. Тебе шумный провал на руку – тем легче будет убедить Совет, что я опять занимаюсь ерундой, и вернуть главную роль себе и своим проектам. Не выйдет.

– Мои проекты – не такие, конечно, интересные, как ваши, но они стабильно дают прибыль и не подрывают авторитет.

– Хорошева мы все равно вытащим.

– Но как? – вскричал Митякис. – Как? Он – в космосе!

– Он знает как, – сказал Торгвальд, указывая на Рахата.

– Это очень сложно, – виновато сказал Рахат.

– Объясняй, – сказал Торгвальд.

Рахат включил планшет.

– В капсуле не спустить – мозг погибнет. Вот все расчеты. Спускать нельзя. Но можно изъять мозг – на корабле есть врач – и поместить в зонд, запуск которого должен состояться со Станции через четыре часа. Они собираются отправить его на орбиту вручную. Управлять зондом будут с Земли. Целиком Хорошев не влезет, даже голова – не влезет. Но если демонтировать видеокамеру, место появится.

Рахат кликнул, увеличивая изображение на экране планшета, продолжал:

– Я изучил устройство зонда, – если здесь, здесь и здесь отсоединить стойки, – астронавты сделают это минут за пятнадцать, – освободится необходимое место. На корабле есть свинцовые пластины, ими нужно будет обложить изнутри – иначе солнце уничтожит мозг наверняка. Сейчас нужно обратиться в ЦУП и выкупить зонд, после чего взять управление им на себя.

– При посадке мозг сгорит точно так же, как и в капсуле, даже еще быстрее, – заметил Торгвальд.

– А мы не будем спускать зонд на Землю! Мы посадим его на Луне. Зонд предусматривает мягкую посадку. И на Луне нет атмосферы, в которой он бы сгорел.

– А двигатели? – спросил Торгвальд. – Они его не разогреют?

– Нет, я уже узнал.

Митякис громко рассмеялся.

– Зонд принадлежит компании «Чань-Э». Думаю, они уступят его. Мозг Хорошева накачают криопротекторами, тогда он сохранится гораздо лучше. Вот расчеты. Пятьдесят пять процентов, учитывая, что он проведет на Луне два года.

– Два года? Бред какой-то, – презрительно сказал Митякис.

– Мы посадим зонд в полярный кратер, где солнечные лучи не прогревают поверхность, – продолжил Рахат, стараясь не сбиться, – а потом вернем. В 2019 году на Луну отправится экспедиция для основания базы в том районе. Тип корабля, на котором они полетят, «Юпитер», обладает отличными условиями посадки. Эти космонавты и подберут зонд. И отправят на Землю. А мы сохраним пятьдесят пять процентов. Вот расчеты…

Рахат протянул планшет Торгвальду. На Митякиса он не смотрел.

– А средства? – спросил Митякис. – Торгвальд, это неслыханно. Я сообщу Совету. Он не допустит. Это миллиарды долларов. Да и пойдет ли на эту авантюру ЦУП? Или и там подмазывать придется?

– Намного меньше, – перебил Рахат, сам пугаясь своей дерзости. – Нам только нужно выкупить спутник. Ну, и сопроводить его… это миллионы, не миллиарды. Вот расчеты…

Митякис громко хмыкнул и сказал:

– Совет все равно не позволит. Это прецедент. Подобные спасательные операции всегда обходятся слишком дорого, но эта – что-то чудовищное. Совет не допустит такого мальчишества, Торгвальд. Из-за какого-то…

– А мозг кто вытащит? – спокойно спросил Торгвальд Рахата.

– На корабле есть врач. Нужно…

– Связаться с ними, – продолжил Торгвальд. – Вижу, в расчетах учтено и это.

– Торгвальд, я звоню Никонову. На этот раз он тебя не поддержит, – предупредил Митякис. Он достал из кармана телефон.

– Дело в том, что… есть еще расчеты. Я сделал их в «К-прогнозе», – торопливо заговорил Рахат, но Торгвальд перебил его:

– Некогда, потом. Займемся связью.

– Торгвальд, Совет не пойдет…

– Костас, собирай людей. Пусть принимают решение, – отрезал Торгвальд.

Митякис кивнул и вскинул руку с телефоном.

– Не здесь, – предупредил Торгвальд.

Митякис мягко притворил за собой дверь.

– Давно под меня копает, – сказал с улыбкой Торгвальд. – Может, в чем-то и прав. Но, знаешь, я считаю, спасение единомышленника, человека, любящего и ценящего свою жизнь, человека, желающего увидеть будущее, дороже и почетнее, чем строительство бизнес-центра. Если Совет будет против, оплачу операцию из собственного кармана. Митякис, конечно, воспользуется этим случаем, чтобы скинуть меня… Впрочем, ладно. Времени мало, а тебе наши дела неинтересны.

Рахат промолчал.

Торгвальд слегка поморщился.

– Спина болит. Радикулит, наверное. Много сижу. Пошли.

«Повезло, что главный – такой, – думал Рахат, когда они летели в вертолете компании в ЦУП. – А ведь он для меня как бог. Совсем недавно я надеялся хотя бы просто его увидеть».

– Здравствуйте, Ли Нам, – сказал Рахат и подумал, как здорово, что кореянка знает русский язык.

– Здравствуйте, – ответила Ли Нам после продолжительной паузы – сигнал шел издалека. Она тщательно выговаривала каждую букву.

– Меня зовут Рахат, я из компании «Норд», спасатель криоцентра. Вы можете нам помочь?

– Что для этого нужно?

«Достать мозг и положить его в зонд»…

– Нужно… нужно спасти человека. Хорошева…

– Но как? Он умер, у нас была беда, и он умер. Он хороший человек, но он точно умер. Мы скорбим, это страшная история.

– Он умер, но мы хотим его заморозить. Зонд, который вы должны были отправить через два с половиной часа, теперь принадлежит нашей компании. И мы бы хотели просить вас перед запуском демонтировать в нем видеокамеру.

– Хорошо, но как это поможет?

– В освободившееся место нужно поместить его… мозг Хорошева.

– Что? Я вас не поняла.

– Мозг. Вы должны аккуратно изъять мозг Григория и поместить его в раствор криопротекторов. Это необходимо для того, чтобы при замораживании не началось формирование внутриклеточного льда или обезвоживание. У вас на корабле имеется запас глицерина и сахарозы, их вполне можно использовать для этих целей. Для этого нужно…

Хорошо, что Нам Ли его поняла. Хорошо, что не стала спорить. А просто взяла и сделала не самую простую операцию на черепе в условиях невесомости. С помощью шуруповерта и электропилы. Через три с половиной часа мозг Григория Хорошева, человека, который боролся со смертью даже после нее, заключенный в стальную оболочку зонда, управляемого компанией «Норд», покинул корабль, чтобы два долгих года провести в полярном кратере, в одиночестве и холоде межзвездного пространства.

В зал входили люди, облеченные силой и властью. После того, как прибыл последний член Совета, Митякис взял слово. Он говорил о нецелевом расходовании и безумных рисках. О подрыве авторитета компании по причине «детских игрищ». О недофинансировании строительных проектов, благодаря которым компания до недавнего времени успешно развивалась. О громоздкой и нелепой системе спасения…

Рахат внимательно наблюдал за членами Совета и с огорчением видел, что слушают они внимательно, кивают.

Ему казалось, Торгвальд выглядит как-то сонно, точно его нисколько не волнует происходящее.

– Сначала эти спасательные кулоны. Умирая, человек ломает кулон, тот отправляет сигнал, а мы его спасаем. Даже на слух – какая-то ерунда. Потом чипизация клиента.

– Прогресс, – негромко вставил Торгвальд. – Ведь клиент может и не успеть отправить сигнал сам. Смерть часто оказывается внезапной.

– Но прибыли растут медленнее расходов!

– Вы просто не умеете работать на перспективу, над интересными задачами, над удивительнейшими вещами, над будущим, – холодно проговорил Торгвальд.

– Моя задача в другом, – ответил Митякис. – Продолжим…

После того, как он закончил, Рахат отсчитал от десяти до нуля и, зажмурившись, как перед прыжком в прорубь, поднял руку. Был еще шанс убедить Совет…

– Можно сказать?

Ему позволили.

Руки, сжимающие планшет, тряслись, как у последнего пьяницы.

– Программа-футуролог «К-прогноз», – начал Рахат. – Вероятность полного совпадения – семьдесят четыре процента. Вчера вышел патч, увеличивший дальность прогнозов на два года… Согласно программе, в 2032 году человечество откажется от денег, заменив этот эквивалент рейтингами. Под рейтингом понимается влияние на человечество совокупности всех действий какого-либо индивидуума. У Григория Хорошева, согласно расчетам, рейтинг будет огромен, около четырех тысяч единиц. Если перевести это в современные деньги, он без труда сможет оплатить компании все ее сегодняшние затраты. Соответственно вырастет и рейтинг компании. Это все.

Он замолчал, огорченный краткостью своего выступления.

«Наверное, не успел убедить».

Молчал и Совет.

– Выгодное вложение, – негромко произнес Торгвальд, не теряя сонного вида. – Кстати, хорошая новость, Рахат. Наконец-то полезные человечеству люди будут достойно вознаграждаться.

– Что за нелепица, – громко сказал Митякис.

– Вы не видите перспектив, – холодно парировал Торгвальд. Он словно бы стряхнул с себя сонливость.

– Дело не в…

– И никогда не видели дальше собственного носа. Ну а чтобы предложить Совету что-то более близкое и весомое, скажу, что два часа назад я дал задание экономистам рассчитать эффект рекламной кампании, а та шумиха, которая вот-вот начнется, когда наши пионерские действия осветят все мировые СМИ, – это она и есть, прибыли компании возрастут в два с половиной раза. Это только долгосрочные, а в течение ближайшего года – десятикратно. Не понимаю, что здесь еще можно обсуждать. Нам представился блестящий шанс, и было бы глупо его упустить.

Торгвальд посмотрел на Митякиса и усмехнулся.

Рахат, как всегда, не вышел из здания сразу, а задержался у стойки ресепшена. И с радостью отметил, что Кармель улыбается ему намного теплее, чем Олжасу.

– До завтра, – сказал он.

– До завтра. Ты теперь герой!

– Я и вчера им был, – сказал Рахат и торопливо отошел. Торопливо от того, что, кажется, переборщил.

Он шел к гостинице и думал обо всем, что случилось за день. О битве, не менее славной, чем тогда, на берегах Амазонки. О своем новом союзнике и будущей карьере. О нажитом опасном враге и улыбке Кармель. И о том, как изменился его личный счет.

4. Superman

Приходин старательно глядел в иллюминатор. Когда из-за облаков не видно землю, это особенно скучно, но летел он впервые и хотел впечатлений. Тряхнуло неожиданно и сильно, из-под крыла ударила густая черная струя. Кто-то закричал, крик подхватили. Часто вздрагивая, будто смертельно раненный, но еще живой организм, самолет заваливался набок. В желудке вспыхнула морозная пустота. За стеклом иллюминатора стремительно поднималась стена облаков, нарастал отовсюду вибрирующий свист. Приходин увидел тугое багровое пламя, жадно охватившее турбину.

Он извернулся и отстегнул ремень. Когда самолет упадет, будет взрыв, который уничтожит все. Нужно попытаться сохранить самое ценное.

Сквозь тряску и крики Приходин пробирался к выходу. Какой-то толстяк с выпученными глазами, глядя на него, задергал суетливо замочек ремня.

Разгерметизация уже никому не повредит – экипаж и пассажиры погибнут в любом случае. Приходин знал, что умрет тоже, но еще мог спасти свою личность.

Рычаг не поддавался. Приходин наваливался и не мог упереться: самолет трясло, переворачивало. Толстяк, отстегнувшись, вывалился в проход и полз к нему. Приходин поджал ноги и повис на рычаге. Он чувствовал, как теряет вес: в салоне летали чемоданы, пакеты, стаканчики. Толстяк, оскалившись, цепляясь за кресла, за людей, подбирался все ближе. Другие тоже освобождались от ремней, вылезали из кресел. Приходин почувствовал, как рычаг туго, нехотя, но поддается. Рывками он опустил ручку полностью и ногой выдавил люк, едва успев отдернуться: в какой-то миг крышку вырвало с мясом, снесло, Приходина смял ревущий кулак морозного воздуха, отбросил в салон. Зацепившись за что-то, он устоял на ногах. Успел заметить застрявшего в проходе толстяка, тот разевал рот, широкий и круглый, как у карася: сквозь рев не услышать, но Приходин понял, что тот требует парашют.

Увернулся от подноса, затем в него швырнуло какими-то свертками, чем-то еще, что-то острое чуть не выбило глаз; отскакивая, все исчезало в проделанной им дыре, а следом за ударившим в висок планшетом и он сам, подобравшись, извернувшись, позволил всосать себя жадной пасти открытого люка.

Ударила тяжелая, как локомотив, воздушная струя, смяла, поволокла, швырнула на соседний путь, где подхватил встречный, турбулентный состав, и тащил, тащил за собой, а Приходин с ужасом ждал, когда превратившийся в наждак воздух сдерет кожу, оставив окровавленную тушу. Хорошо, не перерубило хвостовым стабилизатором, не разнесло голову, как спелый арбуз. Приходина вертело, кружило, перетирало тяжелыми жерновами, и вдруг разом все стихло: он завис в ставшем неподвижным воздухе, увязнув в нем, как муха в меду. Внизу, в разрывах далеких золотистых облаков, Приходин видел еще более далекую, игрушечную землю, а в стороне – уменьшающийся, покинутый им самолет, какой-то ненастоящий, слишком чужеродный, словно пожалели денег на спецэффекты. Убедительно выглядел только серый хвост дыма.

Нет, не завис – так лишь показалось в первые мгновения после встряски. Облака быстро приближались. В ушах вновь засвистел утративший всякую плотность воздух. Стремительно, как чугунная болванка, Приходин несся к земле. Смерть в пламени взрыва уже не грозила, но вероятность гибели мозга оставалась почти стопроцентная. И все же почти – не наверняка. Нужно было бороться дальше, и Приходин, едва справляясь с животным ужасом, делал, что мог.

Он расстегнул джинсовку до нижней пуговицы и вытянул в стороны руки, пытаясь превратить куртку в парус. Чудовищная нагрузка, едва не выломав суставы, вывернула руки за спину, еще миг – и пуговица лопнула, а его самого скомкала могучая сила; она же, освобождая от себя, сдернула куртку. Приходин закричал от невыносимой боли и снова раскинул руки и ноги: плечи горели огнем, но он еще и пальцы растопырил, жалея, что всегда слишком коротко стриг ногти – меньше парусная площадь. На нем осталась легкая синяя футболка с большой красной буквой «S» в желтом треугольнике – знак Супермена, – но никакими особыми силами она наделить не могла, да и парус из нее не очень, хотя мачты-сухожилия трещали, точно его тянули на дыбе.

Приходин прижал руки к бокам, немедленно провалившись на несколько сотен метров, и приспустил штаны, после чего, жалея о потерянной куртке, снова раскинул руки и, как мог, широко развел ноги. Его перевернуло вниз головой, Приходин ощутил, насколько сильно ускорилось падение. Сводя и разводя ноги, он пытался поймать нужный баланс. Выгнулся, едва не разорвав мышцы спины, вытянул руки над головой и до боли растопырил пальцы, жалея, что перепонки между ними не такие широкие, как у лягушки. Медленно, по сантиметру, развел ноги на требуемую ширину: еще чуть-чуть – и снова перевернет. Связки горели огнем, стонали истерзанные мышцы и сухожилия.

Облака приблизились настолько, что уже не облака, а громадные клубы пара, Приходин пробил их навылет и закричал, объятый животным страхом: осталось несколько мгновений. Он увидел лес, похожий на расстеленное до далекого округлого горизонта пушистое полотенце, мягкое лишь с виду. Кое-где в махровую зелень были вдавлены гладкие и черные кругляши озер. Увидел узкую, блестящую, точно стальная полоска, реку. Во что бы то ни стало он должен угодить в нее! Еще несколько секунд – и Приходин различал уже отдельные деревья. Теперь он мог оценить, насколько сильно смещается в сторону – не падает отвесно вниз, летит! Гримасничая от боли в плечах, Приходин покачивал руками, старался управлять «полетом» и держаться над рекой. Тесть Приходина был ныряльщиком-разрядником, и кое-чему он у него научился – кости, конечно, переломает, но уж голову уберечь сможет! Но в бок толкал беспощадный воздух, издевательски свистел в ухо и сносил Приходина к лесу. Воздух казался Приходину чем-то одушевленным, и он ненавидел его, как можно ненавидеть своего коварного мучителя и убийцу. В реку уже не угодить, но воздух все толкал, не ослабевая, лишая даже призрачных шансов. Теперь, если упадет на голову, ошметки мозга разлетятся на несколько метров, на ноги – страшный удар оторвет голени, переломает позвоночник. Лучше на ноги! Тогда останется шанс…

Мелькнула желтая лента дороги, крыши деревенских домиков, сгрудившихся возле озера, головы купальщиков в воде, и вмиг коварный воздух стал лучшим другом! В последнем усилии Приходин сжал ноги, перевернулся и солдатиком врезался в воду.

Рахат зевал так часто, что ныла челюсть. Поспать не удавалось уже двое суток: спасательная операция, которой он руководил, оказалась не самой простой. А по успешном завершении вместо дома пришлось ехать в офис, отчитываться.

Он ввалился в прохладный мраморный холл в покрытых пудовым слоем грязи болотниках и, оставляя бурые комья, прошагал к стойке ресепшена.

– Это тебе, – сказал он Кармель, протягивая вырванный с корнем куст черники.

Рахат смел думать, что выглядит великолепно: небритый, в грязной, изорванной одежде, с двумя огромными ножами на поясе и здоровенным, как бабушкин комод, рюкзаком за плечами. Только что спасший жизнь женщине и двум ее детишкам. То, что нужно такой изысканной блондиночке, пусть и крашеной!

Рядом, конечно же, отирался опостылевший Олжас. Его Рахат облил густым молчаливым презрением, – тот и не рыпнулся: на служебной лестнице они с недавних пор вровень, но с Рахатом сам Торгвальд здоровается за руку! А еще он не подчиняется дресс-коду, спасает людей и однажды схлестнулся с Костасом Митякисом – вторым человеком в компании.

– Тебя ждет Виниченко, – сказала Кармель, с улыбкой принимая ягодный куст. – В твоем кабинете. Кажется, снова что-то… сложное.

Рахат мужественно выдохнул сквозь сжатые зубы и сбросил рюкзак.

– Позвони на склад, пусть уберут. Или Олжас пусть отнесет. Если поднимет.

И, громыхая сапогами, проследовал к лифту.

– С высоты в десять тысяч метров этот парень пролетел еще тридцать тысяч на восток. Самолет упал под Сыктывкаром, там, понятно, все… А наш клиент выпрыгнул. И полетел, – восторженно рассказывал Виниченко. – Как винджампер, только без вингсьюта. Вместо него – футболка и джинсы. И выжил! Сначала мы этой предыстории не знали. Нам местные рассказали. Там озеро есть, он в него и угодил. Люди купаются, смотрят – с неба в одежде супермена летит человек. Футболка у него такая… – уточнил Виниченко, – синяя, со знаком супермена на груди. Было облачно, и самолета местные не видели. Только супермена. Тот в озеро, вытащили – жив. Откуда, чего – непонятно. Сам клиент в шоке, молчит.

– Так он живой? – спросил Рахат.

– В том-то и дело, что нет. Его через полчаса машина сбила. Глупо получилось – там и разогнаться, как я понял, негде. Но – головой о камень, и все. А у нас осложненная ситуация – мозг пострадал. А там жара. И далеко. Нужно срочно вытаскивать.

Виниченко ткнул пальцем в карту, туда, где ни городов, ни дорог – сплошной зеленый цвет.

– Вертушка закинет, насколько хватит, а оттуда еще километров двести проселка. Мест, где дозаправить вертолет, нет, уже узнавали. Деревни, дачи, несколько ПГТ. Ну и леса. В общем, Русью пахнет. Посконной и домотканой, а также отвратительно бескрайней. Русалка на ветвях, Соловей-разбойник свищет.

– Пожарники, спасатели? Они как там справляются без вертушек?

– А вот так. Пожары тушат самолетами, но посадить их негде. Добраться можно только узкоколейкой, авто или гужевым транспортом. А, еще речным! Но так слишком долго.

– А если гидропланом, амфибией?

– Еще дольше. Пока найдем, пока доставим. В общем, так. Через пятнадцать минут улетаешь, самолет уже на взлетной. Сейчас набирай команду, готовься. Потом вертушка, заправленная по самые гланды, закинет тебя далеко, насколько возможно. Дальше – пешком. Ну и возвращение – в обратном порядке.

– Дай данные о пострадавшем, характер травмы и вообще все, что есть. Через программу прогоню, – сказал Рахат.

– Уже прогнали. Сорок восемь процентов в лучшем случае. Если будете держать спринтерскую скорость. Почти! Все верят, что оставшиеся два как-нибудь наберешь.

– Как-нибудь, – усмехнулся Рахат. – Хуже нет, когда «почти». Да и не разгонишься – у нас же груз будет, препараты, азот. Нужны велосипеды! Так быстрее.

Виниченко в восторге сдернул очки.

– Отличная мысль!

– Все равно не успеть. Он себя не вспомнит, когда разморозят.

– Думай, – сказал Виниченко. – Что нужно, предоставят. Может, те, местные, нам навстречу его потащат? Это позволит выиграть еще немного времени.

– Слишком жарко. Сколько там сегодня обещают? Плюс тридцать? Нужно на месте работать, сейчас только зря растрясут. Клиент где?

– В подполе. Ребята у тебя научены, не растерялись, сразу сказали местным. Почти сразу – оттуда можно связаться только по телефону с какого-то почтамта. В общем – Русь.

Наступила пауза. Рахат напряженно искал варианты.

– А если… если добираться на машине? – наконец сказал он задумчиво. – Нужно посчитать, как получится быстрее – на вертолете и на велосипедах или только на автомобиле?

– Тысяча километров от места, где можно приобрести машину. Если, конечно, не надеяться словить попутку или взять машину в аренду с рук. Скорее всего, ненадежную машину.

– Десять часов езды по незнакомому проселку, – подсчитал Рахат. – А на велосипедах две сотни километров – это… те же десять часов! Если ехать достаточно быстро и с одинаковой скоростью. А потом с такой же – назад. Прибавим время полета. Значит, машина.

– Кстати, там километров четыреста асфальта.

– Тогда и думать нечего.

– Я позвоню, распоряжусь. А сейчас – на самолет. Тебе кто нужен из команды?

– Лучше одному. Пусть приготовят все необходимое. Криопротекторы, препараты. «Ведро» жидкого азота. На всякий случай – велосипед.

В самолете поспать не удалось – пришлось, внимательно изучая карты, выискивать кратчайший путь к цели. Получившиеся основной и запасные маршруты Рахат загрузил в навигатор.

В небольшом городке ждала свежая, только что купленная компанией машинка – «Жигули», «двенашка». Лучшее, что можно здесь достать. Торопливо забросил снаряжение в багажник, кряхтя, подкатил двухсотлитровую бочку с бензином. Задние сиденья были сняты. На их место вдвоем с пилотом они, поднатужившись, впихнули глухо плеснувшую емкость. Мимоходом Рахат порадовался, что не взял команду: места осталось только для клиента.

– Гони! – напутствовал пилот.

Рахат прыгнул на водительское, с хрустом воткнул передачу. Машина понеслась по узким улицам, как ракета. Однотипные серопанельные дома скоро сменили поля, дачные домики, замелькали деревья. Поначалу вдавливал педаль так, что полик хрустел, вот-вот проломится, а подошва чиркнет по асфальту, но через полчаса недосып и усталость взяли свое, напряжение спало. Впереди лежал долгий и нудный, как поминальный обед, путь в деревню Печенеги. Там, в подполе одного из домов, обложенный снегом, ждал сбитый разворачивающейся машиной клиент. Рахат всегда избегал слова «мертвый», – просто клиент. Снег, сохранившийся с зимы в подполах некоторых домов, собирали со всей деревни: команда Рахата отреагировала быстро, дав необходимые указания.

Он включил радио, мельком глянул на спидометр. Скорость под двести: пока асфальт, нужно копить фору. Хорошо, дороги пустые, людей здесь мало, зато много деревьев, рек, озер и прочей пасторали. Ушел с музыкальной волны – так устанет быстрее – на центральный новостной канал. Ничего интересного. К тому же сигнал вскоре прервался.

Чтобы избежать опасной монотонности дороги, Рахат стал подсчитывать, сколько и как он может сэкономить из отведенных двадцати часах, если все пройдет без происшествий, выходило немало. Четыреста километров по асфальту – чуть больше двух часов, если грунтовка в годном состоянии и он сможет держать на ней под сотню – еще шесть. Десять минут на обработку и погрузку тела клиента. И восемь часов обратно. Еще нужно добавить время, что уйдет на шесть дозаправок машины. Поест на ходу, в туалет – тоже: на этот случай надел подгузник, огромный, как парашют.

Если не подведет машина, если работают заправки, отмеченные на маршруте, и не придется возиться с огромной и тяжелой бочкой, успеет. Если уложиться в двадцать часов – мозг клиента пострадает лишь на пятьдесят процентов – необходимый для успешного восстановления личности минимум. Если быстрее – шансы увеличатся, образуется подушка безопасности, останется время на непредвиденное. Значит, нужно уложиться!

С этими мыслями Рахат снова что есть силы надавливал на педаль.

Он немало провел за рулем, чтобы знать – когда крутишь баранку в одиночку, всего через сотню километров начинает казаться, будто уже едешь вечность. Километры не мелькают, их преодоленное количество увеличивается мучительно медленно, и, если пейзаж за окном уныл и однообразен, водителя неумолимо клонит в сон. Особенно если он не спал больше двух суток. Особенно когда пейзаж один и тот же.

Избегая этой опасности, Рахат старательно пересчитывал, сколько и как сможет сберечь еще, с каждым разом находя и подмечая новые мелочи: учитывал каждую секунду, каждый метр, сэкономленный на повороте, что срежет по встречке, каждый миг, потерянный на заправке. Километры и время он переводил в доли процентов, на которые мозг сохранится лучше. Время от времени Рахат сверял свои расчеты с реальностью, отмечая пройденный километраж и истраченное время. Пока асфальт, больше положенного сберечь не удалось – средненький движок разгонял машину лишь до двухсот, но всегда эту скорость держать невозможно: на крутых поворотах, при подъеме в горку Рахат с горечью замечал, как разлетаются, складываясь в минуты, секунды.

Когда кончился асфальт, стало интереснее. К тому же получилось заправиться – он опасался худшего, но обещанная навигатором колонка исправно работала.

Конечно, по грунтовке ехать не очень приятно – зато исчезло дремотное состояние. Рахат умудрялся держать под сто двадцать, иногда разгоняясь до ста пятидесяти. Движок скорее всего запорет к концу пробега, как минимум – кольца сгорят, но машину не жалко – все равно оставлять. Главное – чтобы выдержала дорогу.

Как приноровился к тряске, сонливость вернулась. Километров через двести Рахат поймал себя, что на миг заснул с открытыми глазами – дорога впереди вдруг застыла, потянулась, как в замедленной съемке. Хорошо, очень кстати сработал навигатор, женским голосом сообщив, что через пятьсот метров нужно повернуть налево.

Он встрепенулся. Опасность влепиться в дерево была велика – дорога усыпляет и без того сонного человека надежнее клофелина.

Рахат, конечно, принял против этого все, какие мог, меры: разделся до пояса, чтобы шею и тело ничто не сдавливало, не пережимало кровеносные сосуды и воздушные пути, опустил окно, чтобы встречный ветер бил в лицо, трепал волосы, ослабил шнурки на кроссовках. Одну капсулу кофеина принял еще в самолете, сейчас кинул в рот вторую. Правда, помощи от нее никакой: капсула способна найти даже самые глубоко запрятанные запасы энергии в организме, но если их нет вообще? Последняя операция истощила их досуха, а новым взяться неоткуда.

Казалось, где-то вдалеке спрятан станок, откуда безостановочно вываливаются все новые и новые километры пыльного желтого полотна.

В борьбе со сном едва не пропустил следующую заправку – снова спас навигатор. От поселка Кривой Порожек он потребовал свернуть на восток, где через сорок километров, посреди лесной глуши, стояла колонка, неожиданная здесь, как береза в пустыне. Рахат вздохнул с облегчением, когда ее увидел – за весь путь встретилось не больше десятка машин, отчего он сильно сомневался, что сможет заправиться. Хромая, бросился к грубо сколоченной деревянной будке и потребовал полный бак. Сдачи дожидаться не стал.

После проделанных телодвижений чуть-чуть полегчало. Ненадолго, конечно, и вскоре Рахат опять клевал носом. Он задерживал дыхание, сколько мог, стараясь не вздыхать по три километра, напрягал мышцы, пел, мычал, бил себя по щекам, но серая пелена и ровный, убаюкивающий, прибойный гул в ушах становились все сильнее и все прочнее отделяли его от реальности.

Время от времени он давил рычаг омывателя, тот выбрасывал узкую струйку воды на покрытое пылью лобовое, после чего Рахат торопливо, пока дворники не успели размазать получившуюся грязь, мочил пальцы и обтирал лицо. Когда вода в омывателе кончилась, лицо покрывала грязевая маска толщиной в сантиметр. Стекло теперь приходилось протирать вручную. Было жарко, в салоне все густо покрыла желтая пыль.

Сон обнимал его мягкими лапами, с каждой секундой обволакивая все плотнее. Рахат сопротивлялся из последних сил, стараясь думать о жизнеутверждающих, ярких, бодрящих моментах: вот его личный счет достигает трехзначной цифры, он получает повышение и берет в жены Кармель. Не помогло. Тогда он вообразил, как умопомрачительно провел бы с ней брачную ночь. Рахат представлял самые невообразимые непристойности, но с удивлением понял, что сейчас Кармель ему абсолютно безразлична. Хорошо, захотелось в туалет – и вместо того, чтобы сходить в подгузник, Рахат решил терпеть. Так точно не заснет!

Вскоре желание отлить превзошло все остальное – Рахат скрипел зубами, обливался горячим потом, но терпел, терпел, ибо только так можно было…

Об обратной дороге старался не думать – уже не раз упрекнул себя, что никого не взял – стоило приобрести две машины, во вторую усадить несколько человек и ехать, сменяя друг друга. Недодумал, недоработал, не хватило опыта, за что и страдает: хотел сэкономить время, а теперь выжимает последние капли силы, как лентяй зубную пасту из пересохшего тюбика.

Шорох дороги, стук камешков о днище, свист ветра – все слилось в плотный, ровный, как степной горизонт, гул. Ярким оставалось только одно. Его хватило еще на полсотни километров, после чего он все-таки облегчился. Сон стоял настороже и немедленно обнял, сковывая тело, наливая веки свинцом.

«Несерьезно работаем, – вяло думал Рахат. – Не спасательная служба, а группа бойскаутов. Бегаем по болотам в сапогах».

Он словно погружался в глубокий омут, а подступающий сон кружил вокруг, как сытая, довольная рыба. Машину занесло на крутом повороте, вялыми, непослушными руками Рахат едва удержал руль – это вспугнуло проклятую рыбу, махнув широким мягким плавником, она отплыла и снова, кружа, стала скрадывать жертву.

«Я же спасаю людей. Спасаю их жизни. Самое лучшее, что может делать человек. На кону сейчас еще одна жизнь. Не деньги, не свидание, не какой-то пустяк – жизнь. Или две жизни – считая мою. Неужели засну? Или придется останавливаться для передышки?»

Рахат знал, только он себе позволит – сразу отрубится. Даже на долю секунды раньше. Соскользнет в черный омут – вот он, под ногами, стоит только расслабиться… А может, так и сделать? Ведь подсчитано: есть запасные четыре часа, так, может, пустить их на сон? Он успеет, обязательно успеет. Зачерпнет время из туго надутой подушки безопасности. Ну и что, если мозг сохранится не на пятьдесят три процента, а на пятьдесят? Зато так безопасно для него, а значит – для клиента.

«Я спасаю жизни, – продолжал он бороться с собой. – Жизни! Самое дорогое. Неужели засну?»

Сберегая последние капли энергии, он старался исключить любое лишнее движение: на поворотах сбрасывал скорость, не переключая передачу, чтобы лишний раз не ворочать тяжелым рычагом, руль поворачивал плавно, скупо, так, чтобы только хватило удержаться на дороге.

Воды омута то смыкались над головой, то нехотя выпускали обратно – с каждым разом на меньшее время. Даже думать он мог с трудом, каждая мысль – как тяжелая каменная глыба, врытая в илистое дно. Ее нужно выкорчевать, и тогда она неведомым образом поднималась к поверхности, вытаскивая и его. Но глыб мало: думать не о чем, кругом – темная теплая вода. В которой во что бы то ни стало нужно находить новые мысли.

– А спасал бы я жизни, если бы это не было моей работой? – прошептал Рахат. Он сознавал, что бредит, но нужно было думать хоть о чем-то, не прерывать мысль, выкорчевывать неподъемную каменюгу.

«Не спасал бы, и даже не помышлял об этом, – признался себе. – Значит, все, что делаю, гроша ломаного не стоит. Нет никакой особой цели. Наплевать мне на их жизни. Можно остановиться и поспать».

В этот миг Рахат понял, что-то не так. Что-то беспокоило, какая-то угроза, надвигающаяся беда. Он встряхнулся и разомкнул глаза. Чтобы увидеть, как впереди исчезла привычная желтая лента – проспал поворот. Очнувшийся от сна мозг торопливо подавал необходимые сигналы, но мягкое, непослушное тело служило отвратительным проводником: в страхе Рахат чувствовал, как медленно бессильная нога давит на тормоз, как безвольные руки едва крутят руль. Но обошлось: машина замерла на обочине. Все вокруг заволокло пыльными клубами. Рахат со стоном вывалился из салона: затекшие ноги не держали. Щедро рассыпая пригоршни потерянных минут, он медленно пополз на четвереньках вокруг машины.

Это помогло одолеть еще полсотни километров.

Начались галлюцинации: казалось, по сторонам не лес, а пустыня, сплошь застроенная напоминающими Тадж-Махал дворцами, но когда он с трудом поворачивал голову, мираж все-таки превращался в деревья. По дороге проносились серебристо-синие полицейские машины, попадались какие-то старинные, вычурные повозки, с деревянной телеги приветственно махнул бородатый мужик в меховой остроконечной шапке…

Его покинули последние силы: чтобы перевести взгляд от дороги на спидометр, потребовалось такое огромное усилие, что едва не брякнулся в обморок. Успел вяло удивиться, как же он устал: последней пушинкой, что сломит спину верблюда, может стать едва заметное движение глазных яблок!

Заработало радио. Рахат вцепился в голос диктора мертвой хваткой и шел ко дну вместе с ним.

Снова возник какой-то беспокойный зуд. Что на этот раз? Некоторое время он пытался определить источник тревоги. Наконец нашел – радио. Рахат смог различить часть слов, произносимых диктором: речь шла о крионике. Он догадался: сейчас в очередной раз расскажет очередные банальности, над которыми слушатель только хихикает.

Ну и пусть, зато он будет держаться за его голос.

– Как мы знаем… недавнего времени… закону, крионированный пациент считался мертвым…

Рахат медленно поднимался к поверхности.

«Почему считался? Считается. Хотя кривая Сергеева-Левина, признанная мировым научным сообществом, среди дат будущих медицинских достижений указывает и дату первой разморозки! Идиоты. Не видят простых вещей. А как доходит до дела, – вспомнил он недавнюю операцию в горах, – начинают: почему не за нами, почему спасаете мертвых, а не нас – живых».

И неожиданно:

– Сегодня одновременно двумя странами – США и Россией принят закон, который признает крионированного человека живым, но временно недееспособным…

Были еще силы, были! Он уже не слушал радио, не пытался цепляться за дикторский голос, несущий чепуху о серьезных успехах синхронисток.

Вот так! Отныне закреплено законом: крионирование – жизнь.

А он, Рахат, не покрытый пылью дальних дорог бойскаут, он не спасает чужие жизни только потому, что это – его работа, он всего лишь отправляет в будущее своих сторонников – людей, любящих жизнь, борющихся, цепляющихся за нее что есть силы, формируя новое общество.

Он не спасатель – проводник, образумившийся Харон, который перевозит через Стикс покинувшие Аид души, с тем чтобы они вернулись к жизни и заселили тот мир, в который рано или поздно войдет и он сам.

За очередным поворотом показались бревенчатые дома.

– До цели маршрута пятьсот метров, – равнодушно сообщил не разделяющий его чувств навигатор.

Управился он быстро: под удивленно-любопытными взглядами подготовил тело, погрузил, пара деревенских мужиков помогли долить бензина, и Рахат немедленно пустился в обратный путь.

Аянбек Досумбаев

Чудесная история Олжаса Атаманова

Тяжелые басы бьют в грудь, словно тараном. По стенам и по телам пляшут разноцветные лазерные лучи. Заполненное специальным паром помещение ночного клуба часто озаряется вспышками, которые ослепляют на миг так, что некоторое время видишь перед глазами силуэт вот этого парня с поднятой рукой, а при следующей вспышке с удивлением обнаруживаешь его под барной стойкой.

Игнат заорал дурным голосом, глаза его выпучились, как у жабы:

– Не пью я-я-я-я!!!

Олжас привстал над столиком и спросил, срывая голос:

– Чего?!

– Не пью я, говорю!!!

– А че так?!

Игнат не расслышал, тоже привстал, повернулся ухом к Олжасу, вопросительно дернул головой. Олжас закричал пуще прежнего, жилы на шее страшно вздулись, ткнешь пальцем – лопнут:

– А чего это так?! Почему не пьешь?!

– Что-о-о???

– Почему не пьешь, говорю?!!

Игнат ответил, наконец догадавшись приблизиться вплотную к уху Олжаса:

– Ну, просто не пью!

– А чего так?

– Здоровье берегу!

– Давай разочек! За мое горе!

Игнат раздраженно прокричал:

– Надоело орать! Надо пообщаться нормально, идем!

Он с разочарованием отставил бутылку, отодвинулся от столика и, выставив ладонь, предупредил:

– Мы идем просто поговорить, пить не будем!

Он поманил расстроенного Олжаса за собой. Друзья долго пробивались через толпу беснующихся подростков. Где проскальзывали ужом, где пихались локтями, где ласково пощипывали за сочные попки и груди. Наконец удалось прорваться к туалету, и, пока не закрыли за собой плотную железную дверь, жуткий грохот басов и дикие вопли диджея ломились в уши, разрывая нежный мозг на куски.

В туалете прохладно и так несказанно тихо, что друзья вздохнули с облегчением. Но взамен камнепаду клубной музыки и жаре сотен пляшущих тел пришло тяжелое зловоние. На полу валяется пьяный вдрабадан эмо, громко рыдает, уткнувшись носом в угол, слезы текут струей. Наверное, парень бросил.

Игнат по инерции закричал, как заблудившийся путник, но опомнился и убавил громкость:

– Олжас, я тебя, конечно, понимаю, грустно и все такое… Но зачем алкоголем усугублять депрессию?

Олжас осунулся, во взгляде его промелькнула бесконечная тоска, ответил хмуро:

– Я ее уже чем только не усугублял! И эль-амфитамин, и эс-экстази, и обычная марихуана… Решил попробовать дедовским способом, водочкой… Ну ничем не могу эту херню выбить из башки!

Игнат сокрушенно покачал головой, сказал серьезно:

– Загубишь ты себя! А зачем мне мертвый или свихнувшийся друг? Грусть надо победить антигрустью!

Пьяный эмо издал какой-то утробный звук, поднялся на четвереньки, упершись башкой в стену, пополз, вяло перебирая конечностями. Он пару раз дрыгнул ногой, будто что-то стряхнул, в голосе его послышались литры выжранной водки, тонны вынюханного кокса и тяжелое детство:

– Вы все ничтожества! Чего вы приперлись? Вы чего, нацы, да?

Игнат повернулся к нему, переспросил:

– Кто?

Эмо дико заорал, да так, что длинная челка в ужасе затрепетала:

– Нацы!!! Вы нацы, да?!! Если вы нацы, то идите все на… уф… ой…

Олжас как-то грустно пнул его по ребрам, но тот, видимо, только этого и ждал, облегченно свалился на живот и затих, пуская пузыри. Олжас немного повеселел, переспросил друга:

– Какая еще антигрусть?

– Эээ… Просто займись чем-нибудь веселым, тем, что доставляет тебе удовольствие… Нет! Не алкоголизмом! Повеселись, короче… С парашютом прыгни!

– Готов поспорить, он не раскроется…

– Только если будешь паковать сам.

Олжас отмахнулся, грустно сказал:

– Ты прав насчет алкоголя… Даже если психотропные препараты не могут пробить щит моего депресняка… куда уж там этиловому спирту… Ладно, двинули отсюда. Дома посижу, в байму какую-нибудь порежусь…

* * *

Ах она сволочь! Олжас с ожесточением дернул рукой с зажатым в ладони virtual world манипулятором. Посреди комнаты задрожало построенное из миллионов лазерных лучей трехмерное изображение, а из листового динамика, расклеенного по всем стенам, раздался предсмертный вопль. Олжас с наслаждением потянул на себя, а в середине комнаты полуголый варвар с накрученными на ладонь волосами полуголой эльфийки орал и бил кулаком в грудь. Эльфийка лежит на животе, варвар поставил ногу на хрупкую спинку и медленно тянет за волосы. Наконец Олжас издал победный вопль:

– Сдохни, мразь!

Варвар с рычанием повторил все это на английском, модифицировав голос: добавил немного хрипотцы, мужественности и дернул рукой вверх. Дикий крик прекрасной эльфийки оборвался захлебывающимся хрипом, когда кровь потоком заполнила глотку. Оторванная голова с ошметками плоти и одним болтающимся позвонком раскачивалась тревожно и жутко. Варвар еще немного покрасовался с трофеем, ведь это не просто голова, а голова хозяина гильдии Милых Зайчат, злобных врагов Среднегорской Республики варваров, и засунул ее в огромный мешок. Надо будет продать Изипузу, пускай бахвалится, пускай врет, будто он замочил Кисоньку97, ведь деньги позарез как нужны! Купить корабль, нанять бригаду… Нет, сначала маленький замок, нанять служанок… Да, деньги в этом мире ой как нужны…

Какие на хрен деньги? Какая еще Кисонька97? Ни фига это не антигрусть!

Олжас раздраженно запустил манипулятором в стену, варвар с эльфийкой мгновенно исчезли, взамен посреди комнаты зашумел водопад, запели птички, запорхали бабочки со стрекозами. Наивный Домашний Компьютер решил помочь хозяину преодолеть психологический кризис. Какие бабочки? Какие птички?

Олжас сжал кулаки, перед глазами помутнело. Вот просто взять и посмотреть в глаза этому ублюдку! Взять и посмотреть в глаза ей, этой лживой мрази!!! Он в гневе саданул кулаком в стену, боль немного охладила уже почти кипящую кровь, но Домашний Компьютер заорал дурным бабским голосом:

– Хозяин, вам нужна срочная медицинская помощь!

– Пошла в анналы истории!

Компьютер благоразумно умолк, только вывел большую надпись на всю стену: «Еще один такой инцидент – и я вынуждена буду оказать Вам первую медицинскую помощь!»

«Хорошо, что заткнулась, – подумал Олжас, – надо заменить голос Домашнего Компьютера… И зачем попросил сделать его такого же тембра, как у этой сучки?» Олжас гневно заскрежетал зубами, позвал раздраженно:

– ДК! ДК!

– Да, хозяин?

– Заткнись! Заткнись, я сказал!

Домашний Компьютер снова вывел надпись на стену: «Да, хозяин?»

– Скачай из Интернета любой… любой мужской голос и говори им. Понятно? Только не отвечай! Вслух не отвечай!

«Понятно».

– Вот и ладненько.

Побродив бесцельно по огромной квартире, Олжас решил поспать. Сон – лучшее лекарство, как говорили когда-то… Хотя в некоторых случаях это правильно и в наше время. Может, и сейчас поможет? Олжас укрылся с головой, зажмурился. Нет, не идет сон. Он проворочался так часа два, наконец надавил на запястье и включил Ультра Скайп. Так и не вылезая из-под одеяла, Олжас настроил экранчик на самый маленький размер и принялся дозваниваться Игнату. Тот ответил только после третьего вызова, лицо заспанное, а рот раскрыл в могучем приступе зевоты, наконец сфокусировал замутненные сном глаза, спросил устало:

– Олжас, что надо?

– Подскажи какую-нибудь антигрусть?

– Блин… ты мне друг и все такое… Но знаешь, у меня завтра очень важный день, ты ведь в курсе, что завтра опыт-презентация перед десятками инвесторов?

– Да-да, конечно… А что презентуете?

Игнат недовольно поморщился, но глаза его загорелись, когда начал рассказывать про свое детище:

– Это новая модель Долы. Sexdoll MyPinkPussy v0.1. Я подробно рассказывать не буду, потом скину видео с презентации или по центральному каналу посмотришь.

– Эх, Игнат… Никакая Дола не заменит ее… эх…

– Тьфу на тебя! Кто о чем, а вшивый о бане! Делай что хочешь. Вот возьми и сделай! Но!

– Что но?

– Но! Делай это только в том случае, если не нанесешь вреда себе! О’кей?

– О’кей оби… Давай, до связи… Успеха тебе завтра, надери им там всем кое-что кое-чем.

– Угу, спасибо…

Олжас немного успокоился, мнение друга, который старше почти на пять лет, всегда было авторитетным… а раз он сказал, то надо делать. Вот возьму и завтра же схожу в гости к этим голубкам. Возьму и схожу. Посмотрю в глаза. Себе-то никакого вреда? «Ой как хорошо, – подумалось Олжасу, – можно и поспать теперь».

* * *

Утро встретило Олжаса счастливым воркованием голубей, пением самых экзотических птичек, шумом маленького лесного ручейка, а встроенные вместо стекол в окна листовые экраны передавали радующее глаз изображение альпийской деревушки. Солнце, зеленая трава, коричневые деревья, сочная листва, голубое небушко… Олжас вдохнул чудесный горный воздух, прохладный и свежий.

Легкий завтрак… Олжас проглотил последнюю дольку апельсина… Нет, не наелся. Каким-то чудом ему удалось обмануть Домашний Компьютер и выпросить у духовки хорошую курицу гриль, да побольше специй, да с чесночком!

Настроение странно улучшилось, как решил навестить изменщицу… И даже подумалось, чего это он распсиховался? Кругом сотни девок! А он на этой… на этой… на этой милой, обаятельной, симпатичной, божественно красивой дуре, сволочи, мрази зациклился!

А этот хрен? И что она в нем нашла? Нет, непонятно!!! Она – тварь, а этот гнида… а этот гнида – гнида!

Олжас незаметно для себя снова обозлился, согнул вилку, швырнул в мусорное ведро. Чудесная курочка осталась лежать в одиночестве, грустно выставив одну ножку, тогда как вторая сиротливо лежит на столе, надкусанная и недоеденная. В коридоре смачно шлепнула дверь, раздался дробный стук каблуков о лестничные ступеньки.

Все это время, с тех пор как Таня ушла от него, он не сидел без дела. Навел справки, выяснил, где живет этот козел, узнал, когда она к нему ходит… Самое интересное, что этот урод, Савелий Яцкий, состоит в браке! Ждет, когда жена уйдет на работу, вызывает Таню, и она вприпрыжку несется к нему домой… Предательница.

Олжас решил добраться до них пешком, погода замечательная, солнце печет, как на Марсе, а прохладный ветер так прекрасно обдувает тело и задирает юбочки молоденьких красоток! Он машинально провел пальцами по футболке, та мигом поменяла цвет на самый модный в этот день, а шорты пристыженно так и остались желтого цвета. Ну нет у них такой функции, обычные шорты. Некоторые модники заинтересованно приглядывались к Олжасу, размышляя, новая ли это мода – фиолетовый с желтым?

Олжас решил пройти через центральный парк, может быть, созерцание деревьев, прудов и цветочков немного успокоит нервы и он не кинется на этого придурка с кулаками? «Нужно будет просто поговорить, высказать все, что думаю, посмотреть в их округленные от удивления и страха глаза… и уйти. Пускай этим сволочам тоже будет больно!»

Олжас присел на лавочку собраться с мыслями, подумать о смысле жизни. На соседней скамейке сидит подросток, в обнимку с сексапильной брюнеткой. Она бесстыдно закинула на его колени обе ноги, юбка так задралась, что видно сочные, хорошо загорелые ягодицы. Паренек бесстыдно лапает, вот уже стянул блузку, жадно присосался к аппетитным грудям. Олжас пригляделся и узнал в томно изгибающейся девушке звезду реалити-шоу «Облом-2».

Люди заинтересованно оглядывались, а некоторые дамочки строили глазки и призывно вертели задом, ведь купить секс-куклу с внешностью знаменитости – это ж целое состояние выложить! Но паренек не обращал на проходящих мимо никакого внимания.

Из тяжелых раздумий Олжаса вывело громкое кудахтанье – какая-то тетка, с огромной аляповатой сумкой на плече и в широкополой шляпе. Она стоит, широко расставив мощные ноги, уперев руки в жирные бока, и громко отчитывает парнишку, голос противный, писклявый:

– Развелось извращенцев! Как вам не стыдно! Ты еще оприходуй ее на лавочке, тут же дети, тут же общественное место!

Парень уставился на нее, как на экспонат в музее: то ли как на неандертальца, то ли как на кроманьонца. Секс-дола еще крепче прижалась к хозяину, что-то нашептывает на ухо. Подросток удивленно почесал в затылке, подождал, когда тетка закончит свой монолог, и спокойно ответил:

– Дама в шляпе, вы посмотрите сюда, пожалуйста.

Глаза у женщины округлились, она открыла рот в немом крике, когда парень спокойно стянул со звезды юбочку вместе с трусиками. Тетка ошарашенно отступила на шаг, уже начала набирать в грудь воздуха для мощного крика. Парень приказал секс-доле нагнуться, она грациозно встала, окинув публику гордым взглядом, развернулась и выгнулась, оперевшись руками о скамейку. Люди посмеивались, глядя на ошарашенную тетку, некоторые потеряли интерес и пошли по своим делам. Секс-дола выгнула спинку, выставив на всеобщее обозрение роскошнейший зад, даже кокетливо повертела им. Парень невозмутимо надавил пальцем на копчик, произнес командным голосом:

– Режим транспортировки!

Секс-дола остановила покачивание бедер, на удивление дамы в фиолетовой шляпе, даже длинные чернющие волосы прекратили развеваться по ветру. Секс-дола улеглась на землю в позе эмбриона и застыла. Парень постучал по ее попке костяшками пальцев, раздался стук, будто стучат по дереву, в голосе его послышалось злорадство:

– Вы не можете отличить настоящую девушку от робота? Нет здесь никакого бесстыдства, она всего лишь машина, игрушка, ха-ха-ха! Что хочу, то и делаю.

Тетка растерянно огляделась в поиске поддержки. Но люди уже начали расходиться, довольно похохатывая. Парень взял на руки секс-долу и, не обращая внимания на ошарашенную даму в шляпе, включил игрушку и продолжил развлекаться.

Олжас устало вздохнул и пошел дальше. Дом, в котором проживает Савелий Яцкий, расположен прямо возле выхода из парка.

* * *

Он встал возле двери, отрешенно уставился на кнопку дверного звонка. Наконец замедленно поднял руку, и палец ткнулся в пластмассовую шишечку.

Дверь открыл высокий красавец-блондин с накинутым на бедра полотенцем, спросил вежливо:

– Вы чего-то хотели?

– Ага… ага… хотел…

Олжас сжал кулаки, глаза его налились кровью…

* * *

Прогресс не обошел и судебную систему: новейшие способы передачи изображения, допрос на расстоянии, клетка для обвиняемых с прутьями из силовых полей… Вот только деревянный молоток дал такой жаркий бой, что так и остался под всемогущей правой рукой судьи.

Оскар Иванов, судья с огромнейшим стажем, был в растерянности. Присяжные молчали, недоуменно переглядывались. На огромном экране мелькали кадры из оперативной съемки, некоторые в зале испуганно охали, а журналисты обрадованно ахали и снимали крупнее. Одна из репортеров не удержалась и начала прямой эфир:

– За моей спиной вы сейчас видите то, что застали служители правопорядка в квартире Асимы Айзановой, где Татьяна Костюк тайно встречалась со своим любовником Савелием Яцким. Вы можете видеть, что пол малогабаритной квартирки залит почти сантиметровым слоем крови, вот я вижу, что ковер пропитан ею так, что уверена, он стал тяжелее раз в двадцать… Согласитесь, жуткая картина? А сейчас, смотрите! Это ванная комната!!! А в ванной лежат обнявшись, казалось бы, просто плохо загорелые влюбленные, нагие и прекрасные! Нет! Это жертвы преступления коварного Олжаса Атаманова, суд над которым сейчас и идет. Кажется, берет слово друг Олжаса, Игнат Бергенев! По совместительству представитель фирмы «USD». Давайте послушаем.

Оператор охотно перенацелил камеру на Игната, тот начал речь дрогнувшим голосом:

– Я вижу, что вы просто в недоумении, как судья, так и многоуважаемые присяжные… Я, как уже сказали, являюсь одним из главных разработчиков всемирно известной фирмы «USexDoll»… И я, честно говоря, никогда не мог даже представить, что это дело примет такой оборот…

Игнат растерянно потоптался, переложил какие-то листочки с места на место, бросил быстрый взгляд на скамью подсудимых, огражденную силовыми прутьями. Олжас сидит понурый, взгляд устремлен в никуда. Игнат нервно сглотнул и продолжил:

– Я подтверждаю то, что сказал адвокат господина Олжаса Атаманова. Да, потерпевшие Татьяна Костюк и Савелий Яцкий являются продукцией фирмы «USexDoll». Разве что Савелий, а попросту Sexdoll MyBigCock v1.7 является куклой более раннего периода, в некотором роде он уже устарел… А Татьяна, то есть SD MyRedTongue v0.7, она… как вам сказать… Она – модель, еще не выпущенная в продажу…

Некоторые в зале благоговейно вздохнули, жадно вслушиваясь в каждое слово изобретателя столь замечательных кукол. Игнат пригубил минеральной воды и, немного прокашлявшись, продолжил:

– Ну, мы же должны испытывать свою продукцию? Конечно, должны, чтобы в самый ответственный момент наша SD не задымилась в постели!

В зале раздались понимающие смешки, кто-то шепотом рассказывал случаи из недалекого прошлого, когда SD были недоработанными и когда часто случались казусы и поинтереснее.

– Олжас Атаманов являлся испытателем Татьяны SDMRT v3.4, но… Но он, наверное, очень впечатлительный и влюбчивый? Не знаю… В общем, наша новая модель максимально приближена к оригиналу… Да-да! Есть и такие чудики, которым подавай критические дни, плохое настроение, чтобы постоянно ломались… Ломались не в техническом, а в понятно каком плане. Так случилось… Так случилось, что Татьяна во время одной из прогулок по различным увеселительным заведениям познакомилась с Савелием SDMBC v1.7, это SD гражданки Асимы Айзановой. Так как Савелий модель более ранняя, то он тут ни при чем. Татьяна приходила в квартиру Асимы Айзановой тогда, когда ее не было дома, перенастраивала первостепенные задачи Савелия на себя… и наслаждалась изменой. Вот такая приближенная к оригиналу SD…

Судья, грозно сдвинув брови, молвил:

– Вы свободны, Игнат Бергенев.

Игнат кивнул, последовал на свое место. Прокурор все это слушал с раскрытым ртом, видимо, человек, совсем далекий от моды на секс-куклы, подскочил, требуя слова. Судья благосклонно кивнул, пророкотал басом:

– Слово предоставляется обвиняющей стороне!

– Спасибо, господин судья! Я хочу спросить, а откуда столько крови? Откуда?

Игнат встал с места, ответил ровным голосом:

– Понимаете, вкусы клиентов очень разные. Кто-то любит садомазо. Но, насколько я понимаю, Олжас никого не расчленял и не наносил колюще-режущих ударов.

– Не расплывайтесь мыслью по дереву, господин Бергенев, отвечайте на поставленный вопрос.

– Наверное, оба SD уловили настроение хозяина, а человек, он всегда хозяин… И просто стали выпускать пузыри крови, изо рта, из глаз, ушей… из других мест… Если бы Олжас схватил плетку и принялся лупасить… кожа бы разрывалась с треском, обнажая красное… Кровь бы текла рекой… Поверьте, в таком случае крови было бы в разы больше…

Прокурор пробормотал:

– О ужас… что за люди!

Зал разразился громким шепотом, кто-то вскрикивал осуждающе, цокали языками. Судья гневно заколотил деревянным молотком, что в его огромной лапище казался детской лопаточкой, заревел басом, как медведь-шатун, которому прищемило в дупле хвост:

– Тишина! Тишина в зале суда!

Народ постепенно утихомирился после громкого заявления представителя компании «USexDoll». Судья для острастки стукнул еще пару раз, обвел зал злобным взглядом. Адвокат Олжаса, получив слово, затараторил:

– Получается, что Олжас Атаманов попросту сломал дорогие игрушки!

Олжас неожиданно подскочил, закричал, срываясь на вопль:

– Она не игрушка! Я ее любил! Вы не имеете права так говорить!

Так же неожиданно он успокоился, опустился на скамью, снова грустно склонил голову. Судья так и остался с занесенным в воздухе молотком, слишком быстро инцидент исчерпал себя. Адвокат испуганно уставился на судью, но тот осторожно положил молоток на место.

– Я так понимаю, – сказал адвокат робко. – Никаких особо извращенных форм это недоразумение не обрело. Просто пару раз стукнул куклам… куклам по затылку тяжелой железякой. И все. Я думаю, этот инцидент следует рассматривать только как порчу чужого имущества, то есть SD Асимы Айзановой. Мой клиент готов выплатить стоимость куклы и оплатить моральный ущерб! Никакого убийства здесь не было и не могло быть! Достаточно сдать их в ремонт, и они уже живы.

Прокурор, поймав взгляд Олжаса, спросил, отчеканивая каждое слово:

– Олжас Атаманов. Скажите, вы бы сделали то же самое, если бы на месте Татьяны Костюк оказалась любая другая женщина? Из плоти и крови?

Олжас проговорил сквозь зубы, в голосе его послышалось бешенство:

– Какие вы все идиоты! Она тоже женщина! Она настоящая! И я ее убил!

Прокурор счастливо улыбнулся, сказал, уже обращаясь к присяжным:

– А вот теперь встает самый главный вопрос! Кем же считать Олжаса Атаманова? Преступником, убийцей? Ведь, по его мнению, он именно убил именно настоящую женщину! Будь на ее месте любая другая, он поступил бы точно так же! Или же он все-таки сумасшедший человек, который принимает желаемое за действительное? Что ему пойдет больше на пользу, тюремные бараки или палата в психологической лечебнице? А самое важное, что пойдет на пользу обществу?

Адвокат все время порывался хоть что-нибудь сказать, но обвинитель полностью завладел вниманием как публики, так и самого судьи, с триумфом продолжил речь:

– Перед нами стоит сложный вопрос! Если мы решим посадить нашего подсудимого за решетку, тогда придется всех, уличенных в убийстве SD, сажать… хоть и на меньшие сроки, чем за убийство реальных людей, но их будет ждать хоть какое-то наказание! Ну а если оставим все как есть, то в скором времени в каждом доме будет висеть на цепях беззащитная дола, которую раз за разом будут зверски убивать… все по очереди: в понедельник мама, во вторник папа, в среду дочка, в четверг сын, в пятницу дадут собачке покусать. Через неделю капитальный ремонт SD и все по новой? Вы представляете этот мир?

Присяжные заметно озадачились, один даже задумчиво принялся ковырять в носу, а когда оператор направил на него объектив, застеснялся и вытер палец о плечо соседа.

Судья отрешенно стукнул молотком, проголосил:

– Суд удаляется на совещание по вынесению приговора.

* * *

– Суд постановил обвиняемого в двойном убийстве гражданина Олжаса Атаманова… признать виновным!

Зал ахнул, многие с жалостью отбросили свои мечты о зверских убийствах беззащитных кукол. Репортерша радостно повернулась к камере, уже предвкушая огромный гонорар за такой исключительный сюжет, но быстро состроила грустную и серьезную мину, проговорила озабоченно:

– Вот и вынесен приговор в скандальном деле Атаманова. Виновен. Честно говоря, я, Света Светикова, полностью согласна с мнением судьи! Ведь за убийства животных и не такое бывает, а эти куколки… они совсем как люди! Это даже пугает! Так что думаю, что вердикт судьи был окончательный и бесповоротный! Кстати, вот теперь, думаю, дело гражданки Антонины Антоновны будет рассмотрено на полном серьезе! Напомню, она подала иск на господина Арашвили за аморальное поведение в общественном месте! А ведь он просто развлекался со своей игрушкой на скамейке в парке! Или не просто развлекался? А может, это совсем и не игрушка? Вот какой вопрос встанет перед судом на следующей неделе!!! С вами была я, Света Светикова, смотрите повтор…

Щебетание репортерши перебил Игнат Бергенев:

– Господин судья! Господин судья! Я кое-что не рассказал!

Судья заинтересованно глянул на Игната, бухнул молотком так, что все испуганно присели.

– Господин судья! Понимаете… Испытанием модели SD MyRedTongue v3.4, то есть Татьяны Костюк… ее испытанием занимался наш козырь, наша секретная модель, под названием SD MyBlackOtello v0.1… то есть Олжас Атаманов! Я скрывал до последнего, думал, что оправдаете! Ведь это секретная разработка, за разглашение этой тайны меня точно по головке не погладят, может, даже уволят! Как вы посадите куклу?

Игнат лукавил, никто его не сможет уволить, в совете директоров друг детства и соклассник.

Толпа присмирела, оглушенная неожиданным заявлением, операторы ладонями закрывали рты репортерам, чтобы те не начали тараторить в такой ответственный момент. Судья бесконечно долго сверлил взглядом Игната, тот покрылся испариной, решил выпить минералки, но закашлялся. Он давился, стараясь делать это не так громко, покраснел, на глазах выступили слезы, он прижал ко рту кулак и громко кашлянул. Судья все так же не сводил с него взгляда, наконец тяжелое молчание нарушил его низкий голос:

– Обвиняемый Олжас Атаманов признан виновным. Если кто-то начнет возражать, приведу массу примеров обвинений, и судов, и приговоров в адрес животных. Хоть это… существо и не имеет… души… наверное… но все равно несет ответственность за свои поступки. Олжас Атаманов признан виновным… и осуждается на два года. На два года условно… Принимая во внимание то, что… что эта кукла, она способна на… то, на что не способны многие в наше время.

Олжас Атаманов поднял взгляд на судью, в уголках глаз заблистала влага, он произнес дрогнувшим голосом:

– Господин судья… Вы настоящий человек… Таню я любил, я любил ее больше жизни… Но она… Она просто бесчувственная… бесчувственная кукла!!!

Юрий Никитин

За Вселенную!

С Володей Кирилловым мы дружим, как это ни странно, хотя он – ботаник, а я вице-чемпион области по бодибилдингу. Еще со школы, когда я разбросал пятерых чужаков, посмевших насесть на этого «нашего», а наш он потому, что учились в одном классе.

С того же дня он ко мне прилип, помогал с математикой, а после школы, когда все разлетаются, как вспугнутые воробьи, мы все равно не слишком отдалились друг от друга, так как живем в одном и том же доме. Правда, он пошел по науке, а я охранником в торговый центр, но общаемся, оба любители «попаданцев», он подарил мне старый комп, подключил к Инету и научил скачивать книги, так что у меня теперь море удовольствия.

Я пристрастился к той ветви, где попадают в наше славянское прошлое, побивают всех, учат дураков, спасают, а также объясняется, что мы, славяне, самый древний и мудрый народ. Часто попадались ссылки, я кликал по ним и прыгал уже по абзацам научных книг, откуда бралось это насчет нашего превосходства над всеми тупыми.

Володя обычно отмахивался, когда я брался его просвещать, я даже заподозрил, не еврей ли, но вроде бы нет, морда не семитская, потом узнал, что он с головой занят неким суперпроектом, тогда да, не до меня, бабки делает…

Наконец я скинул на флешку несколько ученых книг, где доказывается, что мы – арии, самые лучшие на свете, и пришел к нему на работу, это всего за три квартала от нашего дома.

Охрана у них строгая, но мы все из одной конторы, нас нанимают сторожить то одни фирмы, то другие, знаем друг друга, и везде кореши пропускают.

Володя, чудак, снова удивился, как это я прошел, я таинственно намекнул на высшие силы, он посмотрел странно и сказал, ну да, а как же, потом поинтересовался, что у меня нового.

Я оглядел его просторный кабинет, покрутил головой.

– У нашего директора универсама куда круче. А вон там фикус и пальма стоят. Я тебе тут принес кой-чего.

Он вскинул брови.

– Опять о высшей арийской расе?

Я вздохнул.

– Ну как втемяшить в твою голову ботаника, что не все расы равны?.. Мало ли что говорят политкорректники! Ты же понимаешь, о чем я. Понятно же, что негры… ладно-ладно, афроамериканцы, ну никак с нами в интеллекте! Делать что-то умное – это не мячик в корзину бросать.

Он поинтересовался лениво:

– И что?

– Не понимаешь?

– Нет. Объясни.

– Мы умнее негров, – сказал я, – и вообще всех! Славяне – высшая раса! И сегодня мы, истинные славяне, всем отрядом идем бить морды хохлам, раз они уже не наши, а какие-то укры!

Он смотрел на меня поверх очков, взгляд становился все непонятнее.

– Опуская негров, – сказал он, – ты хочешь поднять славян?.. А не проще пойти в школу, выучиться, начинать делать великие открытия, найти лекарство от рака, источник вечной энергии… да хотя бы создать аккумуляторы с повышенной емкостью, а то задолбало так часто подзаряжать ноут?.. Кстати, ты так уж уверен, что ты был арием? И те мифические арии правили миром?

– Точно, – сказал с убеждением. – Я в книжках читал!

Он о чем-то раздумывал и смотрел на меня так, что стало чуточку жутковато. Про ученых вообще как посмотришь в кине, так одни садисты, что опыты над живыми людьми устраивают, гады. И хотя Володя с виду не такой, но, кто знает, все-таки ботаник, а ботаники все чокнутые.

– Вообще-то тебе самому взглянуть было бы полезно, – проговорил он медленно.

– На что?

– На прошлое, – сказал он так же неторопливо, раздумывая.

Я насторожился, переспросил:

– А что, ты можешь устроить?

Он коротко усмехнулся.

– Не поверишь, но смогу. Мы завершаем научную программу по изучению некоторых особенностей темной материи человека. Это сложно объяснять, но если по аналогии, то все люди связаны друг с другом в одно существо, как вот муравьи, что на самом деле не отдельные муравьи, а один Супермуравей с объединенным мозгом, благодаря чему муравьи смогли создать общество, в котором есть и земледелие, и скотоводство, и войны, все как у людей…

Я прервал:

– Не понял. Как твои муравьи могут помочь заглянуть в наше великое прошлое?

– Люди тоже, – сказал он, – как и муравьи, связаны в одно Сверхсущество. Только мы раньше этих связей не видели, но сейчас вот обнаружили, самый краешек исследовали, я сам дважды окунался в мир прошлого… хотя нам это неинтересно, мы стараемся увидеть, что же в будущем.

– Постой, постой, – сказал я, – но… как?

– Все связаны, – пояснил он, – при желании можно видеть глазами другого человека, хотя подсматривать вроде бы почему-то нехорошо… Это легко. Труднее в будущее, пока так не удалось, хотя именно этим мы и заинтересованы.

Я спросил недоверчиво:

– Постой, постой… ты что же, сам туда нырял?

Он усмехнулся.

– Хорошее слово. Да, именно нырял. Не слишком глубоко, для этого надо здоровье, но вот нырнул и… живой все еще. Честно говоря, не понравилось, так как не понял даже, что увидел. Да и вообще у нас некоторые идеологические трудности… Понимаешь, строго научная работа, но результаты смахивают на бред про переселение душ. Хотя на самом деле оно так и есть, но нам нужно подыскать другое объяснение, чтобы не дать торжествовать недобитой церкви.

Я переспросил быстро:

– Переселение душ? Значит, можно очутиться в душе предка?

Он поморщился.

– Ну вот, и ты сразу за это. Если по сути, то да, хотя мы сейчас подыскиваем иное объяснение. А то получается бред о бессмертии душ, которые после смерти уходят к Богу, а потом снова после какого-то инкубационного периода внедряются в новорожденных. Это, конечно, неверно, но мы этот постулат приняли в качестве… в общем, чтобы не увязать в уводящих в сторону спорах.

Я смотрел на него с недоверием, не прикалывается ли, но он выглядел, как всегда, серьезным, только глазки что-то бегают.

– Значит, – перепросил я, – переселение душ существует?

– Как бы существует, – огрызнулся он, – мы зарегистрировали только феномен, которому нет пока научного объяснения. В общем, есть нечто вроде Суперорганизма, в котором круговоротятся эти души. Так что, если тебя, к примеру, подключить к нему по нашим открытым каналам связи, то сможешь попутешествовать по душам и увидеть, в самом ли деле так уж арийски чист… или, ха-ха, в твоих предках есть и негры, а то и вовсе евреи…

Я возмутился:

– Не пори хрень! Уж евреев точно не было.

– Откуда знаешь?

– А вот чуйствую!

Он посмотрел с великим интересом.

– Как же мне хочется дать тебе нырнуть…

Я спросил с недоверием:

– А что, это дорого?

Он поморщился.

– Наверняка будут ломить, как за полет туристом в космос. Мы против коммерциализации, но деньги на проекты откуда-то нужно брать… Но это уже дело наших руководителей. Им хоть и противно, но сделают и коммерческое ответвление. А пока… в самом деле… почему бы?..

Я смотрел настороженно, но сердце начало колотиться чаще.

– Ты че, правда?

– А почему нет? – ответил он вопросом на вопрос. – Завтра презентация, официальное открытие, посторонним уж точно вход запретят, и каждый нырок будет задокументирован, и любой ныряльщик должен будет приносить либо ценную информацию, либо большие деньги. А сегодня можно и гульнуть за государственный счет! Так что давай, дружище, если готов…

– Готов, – отрезал я твердо. – Я готов на все, чтобы доказать, что мы были ариями!

Он посмотрел на меня по-дружески, но все-таки так, что я готов прибить за такие милые взгляды.

– А ты знаешь, – произнес он задумчиво, – из тех, кто вспомнил себя в прошлой жизни, семь тысяч были Александрами Великими, восемь тысяч пятьсот – Наполеонами, пять тысяч двести – Аттилами, шесть тысяч сто двадцать – Вильгельмом Завоевателем, масса народу была королями Англии, Франции, Нидерландов… но ни нашлось ни одного, кто был бы конюхом!

Я сердито оскалил зубы.

– Старо…

– А ты возрази, – сказал он. – Интересный такой феномен!

Я сказал яростно:

– Все равно, мы – славяне, самая древняя и мудрая раса! И нас все боялись.

Он кивнул, глаза смеются, гад, как же ненавижу эту снисходительную усмешку.

– Знакомо, – сказал он тем же сволочно-интеллигентским голосом, – весьма даже.

– Откуда знакомо?

– Сам как-то переболел, – сказал он, – но так, вроде ветрянки. Даже меньше, как бы с соплями походил малость. Кстати, именно в сопливый период. У тебя какой уровень ай-кью?

Я спросил с подозрением:

– А че это?

Он отмахнулся:

– Не бери в голову. Ты и сейчас качаешься?

– А как же, – отрезал я, – не ходить же таким червяком, как ты. У мужчины должны быть мускулы! Иначе уважать не будут.

Он кивнул:

– Да-да, конечно. Ты и в школе у нас был самым здоровым. Не только в классе.

– Ну, – согласился я с гордостью, – и сейчас у меня дома штанга и гантели на самом видном месте! Форму надо поддерживать. Я в этом сезоне двести выжму лежа, понял?

Он оглядел меня внимательно.

– Здоровое сердце, здоровая психика, вообще образцовый… гм… почти сапиенс. Пожалуй, ты прав, тебе можно попробовать. А то все на дрозофилах да на крысах… Риска нет, мы в лаборатории все опробовали.

Сердце мое начало стучать чаще, но отступать поздно.

– Давай!.. – сказал я. – Говоришь, как в космос слетать?

– Безопаснее, – уверил он и пояснил ехидно: – Чуть услышу от тебя запашок, сразу и верну.

– Я готов, – сказал я решительно.

Он прикрепил к телу крохотные липучки, меньше ногтя пальца, я ждал, что опутает проводами, но он пояснил, что это прошлый век, сейчас все беспроводное.

– Тогда зачем? – спросил я с подозрением. – Будешь подзыривать?

– Этого не умеем, – ответил он с сожалением, – но работаем. Не боись, это слежу за твоим здоровьем. Как только артериальное повысится или щелочность крови скакнет, тут же прерву.

– Ну ладно, – проворчал я, – только ты не того, слышишь? Не дрейфь. У меня после бутылки водки давление знаешь как прыгает? Как леди Гага по сцене. И ничо. А на похмелье в мою кровь можно макать стрелы вместо кураре, куда там твоей щелочности…

Он кивнул, начал переключать там на своем пульте, а у меня в глазах потемнело, потом понял, что так оно и есть, вокруг чернота, словно я в гробу в глубокой могиле. Потом рассмотрел по сторонам мелкие яркие точки, безумно далекие, я как будто вишу в пространстве. Затем прорвалась ко мне и нахлынула такая дикая беспросветная тоска, что я сжался в комок, и она послушно ослабела, словно я сумел от нее закрыться.

Взглянул вниз, ахнул: проплывает поверхность абсолютно круглого шара, огромного, блестящего. Я смотрел со страхом и непонятным ужасом, даже тоска отодвинулась, подо мной нейтронная звезда в сто миллионов раз плотнее нашего Солнца. Там все мертво, нет жизни. Ну почему я один во Вселенной, вот уже семь миллионов лет двигаюсь от одной звезды к другой, и все один, а мне давно нужна пара…

Тоска ударила с такой силой, что я взвыл и, чтобы не умереть от горечи, рванулся, куда-то вломился, ощутил толчок, удар, подо мной раздалась и взлетела по сторонам широкими брызгами гнилая вода, а я поплыл от берега, шустро двигая всеми двенадцатью лапами.

Пара глаз зорко смотрит в воде, две пары следят за всем, что над водой, я даже видел свой гребень, длинный и окрашенный в шероховато-кислый цвет, но тут ощутил, как впереди пытается скрыться толстая масса еды, я в три мощных гребка догнал и ухватил зубатой пастью…

Я сделал усилие, что за хрень, где же мои великие предки, рванулся, заныривая глубже, охнул от радости, увидев знакомый пейзаж с зеленым лесом и мелким золотым песком, ринулся со всех ног, радостно пофыркивая…

Опять та же хрень, я в теле какой-то шестилапой твари, лес впереди не из деревьев, а какая-то трава, а в небе три луны…

Выругавшись про себя, я сделал усилие и нырнул в следующую душу, должны же быть в конце концов атланты, гипербореи, лемурийцы или гондванцы, о которых столько читал, глаза портил…

Перед глазами, которых у меня вообще-то нет, замелькали некие цветные пятна, я видел сразу все и со всех сторон, даже себя анфас, в профиль и сзади, а еще и вовсе изнутри, что-то совсем уж гадостное, хотя и непонятное…

Ну и ботаники, мелькнуло злое, я поднатужился и переполз в душу, что там дальше… и сразу ощутил великое облегчение: мелькание исчезло, мир вообще как бы пропал, только впереди слабо мерцает в темноте некая светящаяся полоска, а я чувствовал, как тот, глазами которого смотрю, общается с кем-то, что зрим только такой же светящейся полоской, потом эта полоска начала быстро уплотняться и прогибаться, ошеломленный Кроманцилонь, так зовут это существо, в котором я, инстинктивно уплотнился, и тут же заострившаяся клинообразная линия метнулась вперед.

Кроманцилонь, и я вместе с ним, ощутил резкую боль, резко дернулся в сторону, как учил его Укамитрок, в тот же миг услыхал хруст. Чуть не теряя сознание от страха, он рванулся, отпрыгнул, избегая второго острия, поспешно побежал назад.

Сзади страшный шорох, словно за нами гонится огромное чудовище, сопит, чавкает, глухо и яростно взревывает.

Кроманцилонь мчался изо всех сил. От переменчика уйти трудно, он это знал, как теперь и я, но и сдаваться не собирался. Если и попадет в страшные лапы, то когда лишь упадет бездыханным от неистового бега!

Глухой мерный топот нарастал. Переменчик настигал, рык становился все нетерпеливее. Теперь он отбросил маскировку, принял обычный облик страшного зверя и несется за нами во всю прыть.

Кроманцилонь спешил, стремительно несся от опасности. С детства слышал леденящие душу рассказы о таинственных переменчидорах, полулюдях-полузверях, которые могут существовать как все люди, но в какие-то периоды им обязательно нужно превращаться в зверя, чтобы растерзать одинокого путника, утолить жажду крови… А потом они снова превращаются в людей, ходят среди людей, и никто не подозревает, что имеет дело с переменчидором…

Впереди возникла полоска постоялого двора, Кроманцилонь вбежал в его просторы, едва не умерев от ужаса и усталости, а потом перевел дыхание, попросил еду.

Я рассмотрел, что прислуживает милая молодая особь, он ел и долго присматривался к ней, потом заговорил. Ее звали Кромагеница, она рассказала, что больше всего любит слушать древние саги о героях, которые пришли в этот мир, чтобы очистить его от чудовищ. Тогда кипели кровавые столкновения, но герои шаг за шагом раздвигали пределы обитаемого мира… Обожает слушать о героях-первопроходцах, что проникают в неведомые земли, узнают про странную жизнь, про дивные обычаи далеких народов…

Здесь тихий захолустный мирок, и она страстно мечтает ночами о таком герое, который придет из дальних стран… придет суровый, немногословный, огрубелый от трудной кочевой жизни. Голос его будет резкий, и сам пришелец будет мрачный и весь устремленный вдаль, взгляд его будет нетерпеливо устремляться мимо ее отца, пока тот кормит и поит его лошадь, отыскивая путь, видимый только ему.

Я заинтересованно наблюдал, как Кроманцилонь выслушал ее мечты, прикасаясь к ней, потом сказал:

– Я иду на Край Мира… Я хочу, чтобы ты пошла со мной.

Она прошептала:

– Ты герой… но не лучше ли, я буду тебя ждать? Зачем тебе нужна такая обуза?

Он сказал угрюмо:

– Не знаю, правильно ли поймешь…

– Но я тебе действительно нужна? Не только потому, что я нравлюсь тебе?

– Ты мне действительно нужна, – ответил он твердо. – Потому что ты действительно мне… потому что я тебя люблю!

Она смотрела на него испытующе:

– В этом случае мы могли бы соединить руки после твоего возвращения…

Он смутился, нерешительно качнулся из стороны в сторону.

– Понимаешь, Кромагеница… наверное, мне надо тебе объяснить странность… или таинственность моего путешествия.

– Давно пора! – сказала она живо.

– Это не так-то просто… Дело в том, что наш мир не единственный во Вселенной. Не пугайся, это так. Потом я расскажу подробнее, а пока слушай самое главное! Таких миров великое множество, все они находятся в гигантской Вселенной. Конечной или бесконечной – пока не наше дело, главное же, что всю Вселенную заполняет абсолютная пустота, в которой тоже абсолютно никакая температура… Наш мир разогревается внутриядерными силами. Там, в центре, никто не живет, потому что температура слишком высокая…

– Ой, я люблю тепло!

– Гм, там слишком тепло. Слушай дальше. По мере удаления от центра температура падает. Чем ближе к краю – тем холоднее. На краю уже равняется абсолютно никакой, то есть равной температуре космоса. Понимаешь?

– Ну… неважно, я тебе верю. Раз ты женишься на мне, то верю всему!

– Да?.. Мы все знаем из начального курса обучения, что все предметы в нашем двумерном мире сокращаются в размерах пропорционально понижению температуры. Это аксиома. Таким образом, чем ближе к Краю приближаешься, тем крохотнее наши шажки… Так вот, еще древние мудрецы ломали голову: может ли живое существо добраться до Края Света? Сам путешественник этого не замечает, ибо и он уменьшается тоже. Таким образом наш небольшой мир становится близким к бесконечности…

Он отвернулся, пошел седлать лошадь. Кромагеница молча наблюдала за его уверенными движениями. Сильный, уверенный, целеустремленный. С запасом стрел и приспособлений для охоты, по бокам мешки… Если она правильно его поняла, то там злаки полезных растений. Всяких, разных.

Глаза ее сияли. Она воочию увидела героя! И этот герой предложил ей стать его спутницей жизни.

– Я иду с тобой, – сказала она счастливо. – Я пойду с тобой всюду!.. Если же не успеем дойти сами, то к Краю Света пойдут наши дети, которых вырастим такими же героями. Пойдут дети детей… Все равно твой знак будет на Краю Света!

Я ничего не понял, нырнул глубже, на этот раз, как смутно понял, побывал в шкуре существа из нейтронной материи, что поймало радиосигналы и отправилось на поиски братьев по разуму, но явилось на точку встречи и не обнаружило ничего. Пока путем сложных умозаключений не пришло к выводу, что тут может существовать некое сгущение, в котором или даже на котором могут жить разумные существа в миллиард раз менее плотные, чем мы, нейтриниты.

Снова ничего не понял, шагнул глубже, на этот раз я – Звездное Облако размером в полгалактики, но те далеко, для меня опасные, могут оторвать кусок, и я дрейфую от них подальше, рассуждаю о природе Вселенной, что меняется так быстро, так быстро, миллиарды лет один за другим, а миллионы так и вовсе мельтешат…

Дурь какая-то, надо дальше, должны же быть величественные гипербореи или мудрые и могущественные арии-лемуры, пусть даже гондваны, хотя они подозрительно черные, как их рисуют… Но очутился в теле вообще чего-то невообразимого, только и понял, что живет не в пространстве, а во времени, вот уж вовсе хрень несусветная, как же там можно жить, а оно еще и довольно хрюкает, дуро какое-то… я свалился глубже, попал в дробное измерение, взвыл и тут же нырнул поглубже, проскочив сразу несколько душ, вынырнул в ярком, но снова непонятном мире, потом еще, еще и еще, где я был и живой звездой, и скопищем разумных муравьев, и покрывшей всю планету плесенью, что вечная и бессмертная…

Трижды или четырежды я оказывался целой толпой, понятно, бессмертной, так как одни умирают, другие рождаются, а толпа живет, обновляется, но ее должна вскоре прихлопнуть падающая луна, чтоб знали, бессмертие – не то же самое, что неуязвимость…

…я поспешно скакнул дальше, побывал в теле огромного dragonfly, что значит летающего дракона, он как раз несется над цветками, ловит мух и зверски пожирает, но все равно небо без солнца, а вместо него страшно и дико горят миллиарды ярких звезд, словно мы в центре ядра галактики.

А затем снова недра нейтронных звезд, скачки от сверхновой к сверхновой, чтобы нажраться, некоторое время я был черной дырой, что убирает мусор Вселенной, в этом ее основная задача, но одновременно переговаривается с другими дырами, что вовсе не дыры… часть из них не только живые, но и собираются перекраивать Вселенную, что за дуры…

Наконец я ощутил, что да, устал, даже мои тренированные мышцы дико ноют, молочная кислота накопилась, как говорит тренер, я подумал, что все, больше не подниму штангу, как бы напарник ни кричал: «Еще раз!.. Еще… Арнольд тобой недоволен…» Похоже, дурному Суперорганизму все равны, все его дети, и ему по фигу, в какое из тел попадает душа…

В глаза ударил свет, я заморгал, надо мной склонился Володя. Лицо немного обеспокоенное, но в глазах даже не уважение, а прям почтение с помахиванием хвостом.

– Ну ты и бычара, – проговорил он с восторгом. – Пять часов заныривания!.. Представляю, что рассмотрел!

– Не представляешь, – отрезал я.

– Почему?

– А там Великая Лемурия, – огрызнулся я. – И Гиперборея знаешь какая огромная?.. И вообще могу сказать, если хорошо попросишь, как двигаться быстрее света в триллион раз!.. Только вот морды бить теперь пойду за Вселенную.

Николай Трой

«10-й»

Когда позвонили из отдела снабжения, я был уже готов. И так ждал «отмашки» целых четыре минуты! А это в нашем деле – непозволительно долго.

– Есть контакт, – крикнул я, чувствуя, как внутри все замирает от волнения. – Груз прибыл!

За спиной мягко отбарабанили клавиши, Ольга пропела:

– Франкенштейн оповещен, сейчас налажу канал.

Не дожидаясь команды, я выскочил из-за стола и ринулся в коридор. По глазам полоснул неживой свет дневных ламп, пахнуло больничным запахом с примесью чего-то горького. Замешкавшись на миг, я рванул к лифту, стараясь не растерять листки свежих распечаток по «номеру десять».

Люди в белых халатах шарахнулись к стенам, я услышал вслед взволнованный шепот:

– …Опять у зомбоделов тревога?

«Сволочи! – на бегу подумал я. – Каждый день новые прозвища придумывают!»

У лифта, как всегда, очередь. Врачи-долгожители, помнящие еще бальзамирование Ленина, упорно не желают поправлять здоровье ходьбой по лестнице. Бригада реаниматоров иногда даже каталку с пациентом втолкнуть не может, приходится бабок выгружать…

– Мест нет, Чехов! – пробубнила одна из врачей сварливо. – Придется вам ножки размять, по лестнице…

Черт! Даже мне прозвище дали, Чехов, епт! Это потому, что долговязый, в очках и с бородкой клинышком?!

Увлекшись, я едва не проскочил на лестнице нужный уровень. Охрана у дверей «блока номер восемь» встрепенулась от грохота, когда я вывалился на этаж. К счастью, работаю не первый день, уже знают, даже не пришлось пропуск показывать, хотя наш объект проходит под грифом «сверхсекретно». Еще на лестнице меня скрупулезно «просветили» хим– и металлодатчики, опознали и передали инфу на пост охраны. Один из спецназовцев даже крикнул вслед:

– Поторопись, железячник, Франкенштейн уже там!

Стерильно-белый коридор извернулся углом, двери анатомического театра распахнулись. Навстречу качнулось куполообразное помещение, в глаза бросились ряды стальных каталок. На них, укрытые белыми простынями, характерные холмики с очертаниями человеческих тел. Рядом с каждым огромные пластиковые ящики с пучками проводов, мониторы, серверы, напоминающие шкафы ЭВМ.

Горьковатый запах формалина стал таким насыщенным, что в голове на миг помутилось.

– Огурцов, ретрактор тебе под ложечку, где вас носит?!

Скрипучий голос доктора Франкенштейна привел меня в чувство. Провожаемый пристальными взглядами камер наблюдения, я ринулся к пульту контроля. Пока мозг поспешно боролся с приступом паники при виде мертвых тел и страшно блестевших инструментов, руки сами готовили аппаратуру.

– Сколько у нас времени? – от волнения хрипло спросил я.

Доктор Франкенштейн, в миру профессор Эдуард Витальевич Штерд, пробурчал сварливо:

– Минуты полторы… что ты стоишь, Огурцов?! Сказал же – времени мало! Подключай, скальпель тебе в лучевую кость, не стой!

Я рванулся к компу, рухнул в кресло. За спиной уже мерзко завизжала медицинская пила, запахло паленой костью: Эдуард Витальевич готовил контакт… Я напряг всю волю, чтобы не обернуться, сосредоточившись на загрузке программ. Мне хватило одного раза увидеть трепанацию, чтобы кошмары каждую ночь видеть, повторять не стоит. Но уши против воли ловят каждый звук за спиной.

– Ну что за снабжение? – бормочет Франкенштейн. Пила визжит, что-то отвратительно чавкает и хрустит. – Все оборудование старое, примитивное… ох, черт, – пол-уха отрезал, конхотом ему внутрь!..

С грохотом ввалились Павел и Тимур, помощники Штерда. Два сапога пара: Павел флегматичный и толстолобый амбал, а Тимур тощий, как жердь, циничный пофигист. Оба в кожаных фартуках, как и Франкенштейн, только пятен крови не хватает. Впрочем, будут скоро пятна, когда канал наладят…

– Готов к началу сканирования! – отчеканил я, вслушиваясь в ругань за спиной.

– Куда ты провод суешь, клизму тебе в зад?!

– Эдуард Витальевич, сердечная помпа не качает!!

– Где наноботы, бездари?!

Я слушал ругань Франкенштейна и вялые оправдания Павла с возрастающей паникой. «Номер десять» – второе мое подключение. А если учесть, что первого я не помню совсем, очнувшись уже возле унитаза в приступе рвоты, то для паники самое время… а когда каждое подключение стоит государству десятки тысяч долларов, впору вообще заикой стать.

– Какое у него сердце было, страсть! – Это, по-моему, Тимур. Законченный циник привычно комментирует процесс. – Вот бы ему наша помпа понравилась…

– Ты на легкое посмотри, смолой никотиновой аж сочится, – отозвался Павел тягуче. – А если надавить…

– Работайте, скальпель вам в печень!

«Слава богу! – мысленно возопил я. – Правильно, Франкенштейн, заткни их, иначе я свой желудок продемонстрирую…»

– Наноботы в крови…

– Огурцов, моделирование! – рявкнул Франкенштейн.

– Сигнал идет, – отозвался я, наконец-то погружаясь в работу. – Моделирование запущено! Получена первичная схема прижизненного расположения нейронов!

Компьютер взвыл от натуги, перерабатывая в секунду триллионы операций. Еще бы, отсканировать головной мозг человека, получить и проверить коды доступа от наноботов, что разгоняет по организму «пациента № 10» сердечная помпа, и смоделировать искусственную деятельность ЦНС – брр! Даже у меня мурашки по коже, хотя повидал мощнейшие компьютеры мира!

– Черт!

Короткий вскрик Павла и неуклюжие тупые удары по жестяной каталке заставили вздрогнуть. Усилием воли я вернул глаза к монитору, лучше мне на это не смотреть. За спиной под моим руководством сейчас тысячи наноботов разносят по организму «десятки» дубильные вещества и крионный бальзам, не дающий органике начать разложение. Забитые тромбами вены набухают, извиваются, как черви. Тело вздрагивает, бьется на каталке. Из-под век трупа текут слезы, легкие спазмируют хрипами, сочатся мокротой. Если там мужчина, то возможна эрекция, а если женщина… нет! Не думай! Смотри в монитор! Следи за миллионами цифр, опорочивающих самое святое в человеке – душу. Вон длиннейшая строка, похожая на уравнение помешанного математика, это отсканированная часть души – цепочка реакций человека на внешние раздражители. А эта, быть может, отвечала за любовь и привязанности…

– Время?! – взревел Штерд.

– Общее: пятьдесят шесть секунд, – деревянным голосом сказал я. – Расчетное: двенадцать секунд… восемь… три…

– Копирование модели завершено! – отозвалась в наушниках Ольга. – Сигнал получен! – И спустя секунду с триумфом добавила: – Функционирует!

Я мысленно кивнул Ольге, моей дублерше в операторской, дрожащей ладонью вытер пот со лба и сказал громко:

– «Десятка» в системе!

* * *

Почти не помню, как добрался к операторской, все как в тумане.

– Фу! – наморщила носик Ольга. – Ну от тебя и воняет!

– Мы их душили-душили, душили-душили… – неуклюже схохмил я, пряча в карманы трясущиеся пальцы.

– Фу!

Я рухнул в кресло и вытянул ноги. Голова кружится от пережитого, желудок спазмирует. Запах формалина, что поминала Ольга, врезается в ноздри. Черт! Даже после душа остается, въедливый, зараза! Домашние уже начинают коситься, мол, а куда это ты, Сереженька, программистом устроился, что от тебя мертвяками воняет?

В ладонь ткнулось что-то горячее, пальцы машинально обхватили бумажный стакан.

– Выпей чаю, – сказала Ольга мягко. – Тебе поможет…

Дверь операторской распахнулась от толчка. Уже без кожаного фартука, но еще в белом халате, Тимур почти ввалился в помещение. В руке надкушенный бутерброд с колбасой, рожа красная, глаза слезятся. Услышав последние слова, он брякнул:

– Какой чай, Олечка? Только спирт спасет его нежный мозг! По маленькой в конце дежурства?

Желудок болезненно вздрогнул при виде жующего бутерброд Тимура, рванулся к горлу. Я поспешно отвернулся, стараясь дышать глубоко и размеренно, глубоко и размеренно…

– Какой ровный зеленый цвет, – развязно прокомментировал Тимур. – Хлипкий вы народец, железячники. Видели бы вы, как мы спинной мозг из трупа в универе извлекали…

– Оставь его в покое, – вступилась Ольга. – Это вы уже привыкли, потрошители, а Сергей человек новый. Вспомни, как сам здесь впервые оказался!

Тимур пожал плечами и, позвенев стекляшками в кармане, выудил пузырек спирта. Осторожно разбавил с водой в мензурке, посмотрел на свет, будто на бокал вина. Потом резко выдохнул и опрокинул жидкость в рот. Его глаза выпучились, рожа покраснела, даже посинела. Тимур поспешно закусил бутербродом и выдохнул сипло:

– Я, Олечка, сюда после неотложки попал… всего насмотрелся… так что я старый солдат и не знаю слов любви…

– Ты старый алкаш, – уличила Ольга, но уже сменила гнев на милость. – У меня тут кексы есть, может, чайку?

Тимур задумчиво позвенел склянками в кармане, педантично завернул половину бутерброда в салфетку и, пряча его в карман халата, дал отмашку:

– А давай свою отраву…

– Сам ты отрава! – обрадованно огрызнулась Ольга, сорвавшись с места.

Я слышал, как она ставит чайник, рассказывает о разных сортах чая. Как его покупает, на что следует обращать внимание, как заваривать. Слушал ее безмятежный щебет и не мог понять – мне повезло сюда устроиться или я в аду? С одной стороны, коллектив хороший, хоть и со странностями. Но с другой… весь этот кошмар в «блоке номер восемь», анатомический театр, возня с мертвыми… чувствую себя не программистом, а некромантом! Хотя за месяц работы «некромантом» я скопил на автомобиль… правда, потом услуги психотерапевта будут стоить раз в пять дороже…

Дежурство Тимура и Ольги подошло к концу, но они все еще сидели за кухонным столом, попивая чай с кексами. Ольга то и дело задавала мне вопросы, рассказывала что-то забавное, пока наконец я не понял – отзывчивая девушка пытается меня отвлечь. Чтобы я не скатывался в молчаливую депрессию.

– И зачем все это? – в сотый раз спросила Ольга, забрасывая удочку. Знает, что о технологическом прогрессе могу говорить часами. – Мне, как оператору, никто не рассказывает правды. Но мне же интересно! Зачем нам сюда трупы возят? И правда – зомбоделы.

Я вздрогнул при воспоминании о хранилище. Все-таки я технический интеллигент в третьем поколении, с медициной не связанный, тем более с патологоанатомической. Привык, что есть душа, а как тело потрошат, раньше не видел и никому не советую. Враз о возвышенном забываешь…

– Делаем, значит, нужно, – сказал я с показной уверенностью, хотя пальцы дрожат до сих пор. – Ты же знаешь, обсуждать дела военной промышленности себе дороже. Кроме того, во благо же стараемся. Говорят, пока эксперименты на трупах ведутся, чтобы потом живым помогать.

– Как? – Ольга усмехнулась. – Хрен я кого к своему мозгу пущу!

– Ну, тебе-то волноваться не из-за чего, – ввернул захмелевший Тимур.

– Хам!

– Чего хам-то? – обиделся тот. – Я тебе комплимент сделал! Помнишь, как в том анекдоте: или к умным, или к красивым? Ты вот – красивая!

Я хмыкнул, сказал примирительно:

– А вообще, Оль, это ведь правда – золотое дно! Совершенный компьютер как создается? Сначала железо, потом софт, попутно решаются проблемы с железом и софтом: то мощности не хватает, то охлаждения, то мощности и охлаждения… А сколько было сказано о безграничных возможностях мозга? Не нужно ведь придумывать совершенный компьютер, вот он, перед нами! Просто скопировать схему его, методы функционирования – и все, пользуйся! Вот Франкенштейн этим и занимается, пытается, чтобы он заработал на всю катушку. А этих… подопытных, когда технологии позволят, мы тоже оживим. Я слышал, что вроде бы в будущем появятся такие технологии, но для их появления нам нужны подходящие компьютеры. Это ж каждый хочет бессмертие получить. А мы им тут почти на халяву устраиваем, бальзамируем, мозг сохраняем! Знаешь, сколько сейчас криокамеры стоят?

– Ага, – съязвила Ольга. – Тело-то хранится, а мозги вы на полную катушку используете. Какое уж тут воскрешение, Иисусы, мать вашу.

– Так всегда бывает, – пожал плечами я. – На живых мы не можем пока экспериментировать. Нормальный человек после подключения очень быстро станет ненормальным. Там же все нейронные связи задействованы, а сколько еще новых создается! При таком темпе человек быстро растением станет, не выдержит прогресса и потока навыков. Вот и надо двигаться постепенно, стэп-бай-стэп, так сказать…

Ольга фыркнула. Оно и понятно, в сотый раз спорим – и одни и те же доводы. Спор же не ради спора, а чтобы время сократить. Ольга-то, как и я, к работе в морге, пусть и в самом секретном, не приспособлена. А Тимур рядом посапывает, разведенный спирт чаем запивает. Извращенец циничный!

– А военке-то зачем все это? – спросила Ольга. – Не зря же вокруг столько народу, и все с оружием, в броне. Все суперсолдат готовят?

Я пожевал губу, сказал с дрожью:

– Ты представляешь себе истребитель-беспилотник? С компьютером вместо мозга? Такие только недавно стали Штаты клепать, сохраняя мобильность и уменьшая массу и размеры машины, что положительно сказывается на десятках характеристик. А теперь представь истребитель-беспилотник с личностью в компьютере? Мало того, что он будет успевать в тысячи раз быстрее реагировать на происходящие события, чем человек, так еще и сможет ориентироваться в ситуации. Например, когда нужно выбрать только одну цель из десятков неизвестных и неопознанных или принять решение, когда утрачена связь со штабом. Это же мечта всех генералов – бессмертная боевая машина. Ведь личность в компьютере будет постоянно копироваться на сотни других носителей, опыт увеличиваться…

У меня от восторга перехватило дыхание. Но прагматичный циник Тимур ввернул:

– Плевать хотят на твой опыт, дружище. То, что мы называем номерками: «десятка», «тройка», – лишь расходный материал. Лежат себе покойнички, а мы после активации нейронных связей и бальзамирования их мозги вместо серверов используем. И все наши действия по строжайшей секретности проходят, записываются, контролируются. Часть сведений идет на новые технологии, стараются японцев обогнать с их органическими компьютерами. Еще часть идет на развитие наноботов. На военку, на крионику… черт! Даже на изучение новых лекарств! И шагу без контроля мы прожить не можем, шаг вправо, шаг влево… ну ты понял. Даже наши походы в туалет записываются, наверное, и дома видеокамеры стоят. Эх, мне бы запись Олькиных ночей…

– Иди ты, – огрызнулась Ольга вяло и, впечатленная секретностью, пошла заваривать свежий чай.

Тимур проводил ее взглядом, неожиданно нагнулся ко мне, сказал шепотом:

– Ты, Серега, продолжай тему обсасывать, но лишнего не брякай даже здесь, в лаборатории. Понял? Когда закончим с моделированием, сами начальники все и расскажут. И о беспилотниках, и о новом поколении компьютеров, и даже об ИИ…

Пораженный тирадой, я хотел тут же разразиться вопросами, но Тимур только подмигнул и откинулся на спинку кресла.

Где-то через час наведался Франкенштейн, привычно обругал всех, даже лабораторную мышь Рэмиля. Приказал всем закончившим дежурство убираться домой, а не то у него еще хирургический график не заполнен, использует, как рабочий материал. Ольга ойкнула и бросилась собираться.

– Может, по маленькой? – спросил Тимур в последний раз.

Я только помотал головой, выталкивая его наружу. Потом тщательно запер двери, проверил сигнализацию и направился к компу.

У каждого свой способ расслабиться. У Тимура спирт развязывает тугой комок нервов, у Ольги – чай, как выживает Франкенштейн, мне неизвестно. Да и плевать, честно говоря. У меня свои методы снять напряжение…

* * *

Онлайн-байма загрузилась почти мгновенно. Это раньше приходилось по полчаса ждать загрузки через каналы поликлиники, дремучие и дореволюционные. Но как-то я решил, раз у нас целых девять свободных и сверхскоростных серверов лежат в восьмом боксе, почему не использовать?

Обойти многослойную защиту от взлома не составило труда, тем более что ставил ее и управлял ею я. Тяжелей пришлось с подключением к «восьмерке» и с использованием ее каналов. Но два часа трудов увенчались успехом. Да таким, что в онлайн-шутерах мне равных не было! Скорость обработки данных была така-а-ая…

Сегодня ради интереса я сменил «восьмерку» на «десятку». Нужно «протестировать» пополнение. Вспомнив о «пополнении» в анатомическом театре, я вздрогнул, но в этот миг «Кровавый Царь» запустил дэд-матч.

Пистолет разве оружие?

Скорость «десятки» позволяла не только баймить, но еще и обходить защиту от взломщиков на серверах «Царя». Короткая запись в командной строке, и я уже мчусь по лабиринтам с миниганом, а рюкзак забит аптечками и бинтами, якобы купленными за игровую валюту. Охранная программа тупо пропускает все вмешательства, ей не отследить мои мошенничества, когда одной рукой взламываю, а другой уже заметаю следы. Зато я отрываюсь по полной…

Голова первого же нуба оказалась среди аптечек в моем рюкзаке. Теперь персональный Зал Славы снова пополнится чужими ушами, головами и индивидуальным шмотьем.

После шести побед в дэд-матчах, где я неизменно занимал первые места, мне наскучило. Решил отрываться по полной. Один против двадцати.

Рейтинг просмотров битв просто зашкалил, а лишние головы пришлось выбрасывать. Мой перс уже поскальзывается на реках крови, «АКМ» раскален, через раз заедает. Но не мочить же мне всех ножом?

К полночи я стал Богом в «Кровавом Царе». Администрации прошлось срочно подключать дополнительные серверы, один с наплывом народа не справлялся. Особенно во время моего победного боя один против сотни…

На экране возникло движение. Я мгновенно развернулся, швырнул связку гранат в переулок. Динамики взорвались истошными воплями, а из-за обилия крови не было видно пламени взрыва… медленно выползла кровавая надпись «убийство тридцати врагов!!!» и «победа».

– Нубы, – выдохнул я с презрением. Потом покосился в сторону обеденной зоны, там уже тихонько посвистывает, закипая, чайник. Хотел было встать, но отвлекся на экран. – А это еще кто?

В тысячи поздравительных сообщений, приглашений в клан и группировку вкрался коварный месседж: «Один на один?»

Я фыркнул, быстро отбил на клаве «извини, мяса достаточно, а хомячков по одному уже не бью. Собирай пару десятков таких же нубов, тогда подумаю».

Довольный собой, я заварил чай, стырил у Ольги пачку кексов. А вернувшись за испачканную вражеской кровью клавиатуру, я замер от негодования.

«Ладно уж, не трусь. Давай один на один. Обещаю, – убью быстро и не больно».

Забыв про кексы, я написал: «Я буду с ножом, счет до десяти побед. Выбирай любую базуку!»

Экран загрузки мелькнул на долю секунды. И вот я снова в коридорах разрушенной военной базы. Местный персонал уже расчистил проходы, даже кровь смыли, убрав тысячи трупов. Я, как и обещал, с кровожадной ухмылкой извлек нож. В отражении на зеркальном лезвии мелькнула страшная маска моего скафандра, я коснулся пальцем зазубрин. Сейчас напою сталь кровушкой…

Что-то мелькнуло, тут же исчезло, экран моргнул. Я тупо уставился на ехидную надпись: «Вас убили. Счет один-ноль».

– М… меня?! – взревел я, едва не перевернув кружку с чаем. – Что за глюки?!

В окошко чата вползло: «Еще хочешь? Перезапускайся быстрей, щас с ножом приду:)))».

Я ткнул «ввод» и снова ринулся в коридор. Нож кровожадно сверкает перед глазами, программа-шпион носится в поисках наглеца…

Послышался шорох, я даже не успел рвануть мышь на звук. Что-то резко свистнуло, меня отбросило вбок, а на экран брызнуло алым. Я успел заметить только фигуру спецназовца в бронекостюме, что издевательски пнул мой труп ногой и скрылся за углом.

Какой чай?! Какие кексы?! Смерть подонку!!!

Очнулся я только, когда экран затопила язвительная багровая надпись: «10:0! Вас убили, как младенца!» и «Рейтинг -5%».

Я забыл и о чае, и о работе. Не понимаю, как такое могло произойти. Разве это вообще в человеческих силах действовать с такой скоростью? Даже мои чит-коды не успевают сработать!

На экран выползло: «Еще хочешь? Хотя, ладно, отдыхай. А я поищу кого-нибудь пошустрей, а то стыдно тормозов мочить».

«Создавай бой, скотина! – в ярости отстучал по клавишам я. – Один на один!»

* * *

До трех часов ночи я умудрился слить сто двадцать боев. Всухую! Меня убивали из пистолета, ножом и кулаками!! В первые десять секунд игры!!!

– Ну же! Перезапускайся! – заорал я, не в силах наблюдать истязания врага над моим трупом, хотя еще недавно так отрывался сам.

Картинка моргнула, программа выбросила меня почти в то же место, где убили минуту назад. Вон еще даже не успел истаять мой труп, а проклятый враг с идиотским ником «10» продолжает отрезать части тела.

– Капец тебе, – процедил я, вскидывая пулемет.

Динамики громыхнули выстрелами, на пол посыпались отработанные гильзы. Под свинцовым градом задергался мой прошлый труп, вспухли пылевые фонтанчики на кирпичных стенах, но… враг ушел из-под пуль!!!

Это невозможно! Ни одного попадания! Ни царапины!

Я тупо уставился в экран, чувствуя, как холодеет спина, а по хребту поднимается волна мурашек.

Где-то в другом мире, не таком красочном, но почему-то называемом реальным, взвыла сигнализация. Я вскочил, успев краем глаза отметить лезвие чужого ножа, медленно перечеркнувшего мое горло…

Дверь в операторскую распахнулась, доктор Франкенштейн влетел, как гоночный болид.

– Огурцов!! «Десятка» отключилась!

Я промямлил испуганно:

– К-как «отключилась»?!

Штерд заметался по комнате, с огромной скоростью считывая показания компьютеров.

– Вот так, пинцет тебе в аппендикс! Сама отключилась, чтоб ее геморрой пробил, и отказывается принимать пароль доступа!!

– Отказывается принимать пароль?! Этого не может быть!

Штерд вдруг замер возле моего компа, нагнулся к экрану. Там выползла надпись от пользователя с ником «10»: «Ну что, Огурцов, получил? Зови Франкенштейна, теперь за отрезанное ухо расплачусь…»

* * *

Профессор Штерд секунду рассматривал надпись, потом, не отрывая взгляда от экрана, спросил:

– Огурцов, голубчик, что это?

От его спокойного и добродушного тона мне захотелось застрелиться.

– Эм-м, доктор… то есть профессор Штерд, – промямлил я. – Видите ли, чтобы системному администратору понять, собственно, с чем он имеет дело… ему, э-э, нужно адекватно протестировать оборудование…

– А новые игры наиболее полно отобразят картину? – с добродушным пониманием закончил Штерд. Его голос оставался ровным, отчего было еще страшней: – Особенно через сверхсекретный сервер, да?

Мне показалось, что я стою на краю бездонной пропасти, а за моей спиной галдящая толпа требует моей немедленной кончины. Что ж, вполне предсказуемое будущее. Минимум, что со мной сделают, – уволят…

Динамики моего компа настойчиво пикнули, всплыло окошко чата.

– Что? – съязвил Штерд. – С друзьями общаешься? Франкенштейна обсуждаешь, безработный ты наш?

Мне захотелось провалиться сквозь землю от стыда. А Штерд нагнулся к монитору, чему-то язвительно улыбаясь и приговаривая: «Профессор, конечно, лопух, но аппаратура при нем…»

Температура в операторской вдруг неуловимо сменилась, будто налетел арктический ветер. Я с дрожью заметил, как улыбка медленно сползла с лица Франкенштейна, гневная краска сменилась мертвенной бледностью. Заинтригованный, я подался вперед, стараясь прочитать сообщение.

«Ну чего ты на Огурцова раскричался? Садись уже, сразимся с тобой. За ухо отомщу, скотина лысая…»

Штерд растерянно выпрямился, машинально погладил лысину, спросил скомканно:

– Огурцов… это что?.. «Десятка»? В Интернете?!

От страшной догадки сердце замерло, а по венам прокатилась волна азота. Так вот что происходит! Неубиваемый игрок – «десятка»? Но… как?!

Секунду Франкенштейн переводил взгляд с меня на монитор и обратно, потом взревел:

– Что стоишь, идиот! Отключай его!

Стремглав я ринулся к компу, свернул байму. За спиной ошарашенно выдохнул Штерд, увидев отключенную систему защиты и введенные коды доступа.

«Конец мне, – мельком подумал я, холодея. – Конец…»

Динамики гневно рявкнули, экран вспыхнул: «Пароль неверен! О попытке взлома системы защиты будет сообщено…»

– Черт! – пробормотал я в ответ на вопрос в глазах Франкенштейна. – Наверное, в спешке пароль неправильно набрал…

После третьей неудачной попытки войти в систему «десятки» окно с игрой само выпрыгнуло на монитор. Выскочило сообщение:

«Коды доступа я сменил, железячник. Не трать мое время, давай сюда Франкенштейна».

– Он… не отключается… – выговорил я едва слышно. – И требует вас…

Секунду Штерд оценивал ситуацию, потом выхватил из кармана телефон.

– Иванов?.. да знаю я, сколько времени, заткнитесь и слушайте!.. Заткнитесь, я сказал!! Код красный, ситуация внештатная! Срочно группу захвата ко мне!

«Все, – снова подумал я. – Расстреляют!»

А Штерд уже снова набирал номер.

– Тимур, просыпайся! Чтобы через пять минут был здесь с Павлом! – рявкнул Франкенштейн в трубку и повернулся ко мне: – Найди все адреса серверов этой баймы, распечатай и… молись, парень…

* * *

Сгорая от стыда, я ринулся на поиски адресов. «Десятка» то и дело слал сообщения с требованием посадить Штерда за клаву, даже обрубал мне доступ к поисковикам. Пришлось, с молчаливого согласия профессора, пообещать ему дуэль с Франкенштейном через десять минут.

– Вот, профессор. – Я протянул Штерду листки свежих распечаток.

– Отлично… – прошептал он, бегая взглядом по строчкам. – Превосходно! Байма новая, делали у нас, еще не успела «расселиться» на все континенты. Шесть серверов в России и один в Англии… превосходно! Будь благословенна славянская неторопливость!

За дверью послышался топот, металлический лязг, отрывистые команды. Профессор мазнул взглядом по часам на запястье, сказал удовлетворенно:

– Хоть кто-то действует профессионально.

Я только голову опустил. Франкенштейн с распечатками быстрым шагов вышел, я слышал, как в коридоре он что-то говорит вполголоса, кому-то объясняет. В ответ по-армейски гаркали: «Так точно!» А я стоял как в воду опущенный.

Наломал я дров, ох и наломал… мозг против воли стал раскручивать линию неудачной поимки «десятки», и у меня засосало под ложечкой.

Отсканированный разум «десятого», если это разум, конечно, вышел в цифровое пространство. А оно как нельзя лучше подходит для него, куда круче, чем вода для рыбы. У него открываются такие возможности, что кровь стынет. Обрушение Интернета, всеобщий коллапс, смерти людей в больницах. Падающие с орбиты космические спутники и станции, пикирующие «вниз головой» «Боинги». Со дна океанов доносится гулкий стук из затонувших субмарин, подводники взывают о помощи. А на земле апокалипсис! Завирусованное и взбунтовавшееся сознание «десятки» наштамповало себе копий, вселило их в роботов-терминаторов для уничтожения «человеков». А само Черным Властелином уселось на троне из человеческих черепов, вернувшись обратно в мертвое тело…

Коридор снова наполнился грохотом военных ботинок, дверь в операторскую распахнулась, пропуская Штерда.

– Ну, что, Огурцов? – воинственно спросил он. – Будем баймить?

* * *

Франкенштейн по-хозяйски развалился в моем кресле, пододвинул клавиатуру и мышь. Я принялся было объяснять Штерду, что да как, с какого конца за мышку браться и где горячие клавиши. Но профессор отмахнулся, сказал раздраженно:

– Да знаю я, чего уж там. Будто за динозавра принимаешь, думаешь, не баймился никогда?

Я растерянно заткнулся, наблюдая, как Франкенштейн привычно заглянул в настройки, чего-то там изменил в «присеть-бежать» и «использовать аптечку». Потом размял пальцы, вздохнул решительно и нажал «ввод».

Монитор расцвел постапокалиптическим сюжетом на тему атомной войны, забросив Штерда на тонущий и охваченный огнем авианосец. Я поспешно рухнул за соседний комп, «наколдовал» ему самого мощного оружия и аптечек. Жаль, неуязвимости нет, хотя бы временной…

Динамики оглушили выстрелами, звонко посыпались на палубу отработанные гильзы. Оцифрованный голос тут же сказал едко:

– Вас уничтожили!

– Сам вижу! – огрызнулся Франкенштейн. – Огурцов, следи за «десятым»!

Я зачем-то кивнул, развернул на экране таблицы «десятки» и… ужаснулся!

«Десятка» сейчас только крайним пальцем левой ноги убивала Штерда, основными потоками электронного сознания шаря по Интернету на форумах, в энциклопедиях. Трафик загрузки поражал терабайтами скачанных знаний.

Мои пальцы пробежались по клавишам, но программы контроля вдруг замерли. Потом все, как одна, выдали ошибку. Я схватился за голову, наблюдая, как «десятка» режет и искажает все мои попытки.

– Огурцов! – рявкнуло из-за монитора. – Эта скотина убивает меня, как младенца! Сделай что-нибудь!

«Что?!!» – хотел крикнуть я, но тут вспомнил о патчах и чит-кодах. Ими я не пользовался с того момента, когда смог подключиться к «восьмерке», ее ресурсов вполне хватало для игрового мошенничества.

Пару кликов по клавишам, и Штерд приобрел бесконечный бег, «+200 %» здоровья, сверхтяжелый бронежилет и самонаводящиеся ракеты.

* * *

«Десятка» вынырнул из-за угла, неслышно подкрался к Штерду.

– Сзади! – заорал я.

Франкенштейн рванул мышь, зажимая левую клавишу. Нож «десятки» бессильно царапнул кевларовые пластины бронежилета, а фигуру профессора толкнуло назад отдачей базуки. Персонаж «десятого» метнулся в сторону, уходя из-под удара, но ракета круто повернула. Оставляя дымный след, два раза еще меняла направление, затем динамики грохотнули взрывом.

– Получи! – берсерком взревел Штерд, с удовольствием наблюдая за сползающими по стенам кусками мяса и потоками крови.

«Если вы используете подлые программы еще раз, – отпечатал на экране «десятка» – я обрушу всю систему энергоснабжения ближайшей реанимации!».

Профессор Штерд побледнел, а я сказал поспешно:

– Врет он, профессор, нет сил у него для такого…

– Ты-то откуда знаешь? – прошептал он. – Возможно, «десятка» знает, о чем говорит.

Я быстро глянул на счет – 38:1, до победы «десятке» еще нужно шестьдесят два раза грохнуть Штерда. А это при возможностях «десятки» от силы полчаса!

Я почувствовал, как руки опускаются от бессилия, но внезапно в мозгу сверкнула идея.

«Это несправедливо! – отстучал я. – Вы изначально в неравных условиях! Читы – лишь слабенькая попытка уравнять вас! «10», каждый вдох профессора ты чувствуешь! А он использует только визуальную сенсорику!»

Короткий миг я ждал ответа, потом выползло ленивое: «Хорошо. Но предупреждайте меня заранее!»

– Молодец, Огурцов! – прошептал Штерд. – Так держать! Теперь следи за ним, группы захвата уже на месте, вот-вот начнут действовать.

Повинуясь взгляду профессора, я надел наушники. Сквозь шум помех пробилось:

– Все группы на месте! С охраной вопрос отключения решен, а вот с их хозяевами утрясать будете вы! Что делать дальше?

Я сказал негромко:

– Вам нужно найти электрические кабели и после моей команды отключить серверы от питания!

– Понял, ждем команды!

* * *

В течение следующих двадцати минут я напичкал Штерда всеми чит-кодами, что у меня были и какие смог скачать. «Десятка» проиграл еще два раза, но потом перенаправил два процента своей мощности в игру, и ситуация стабилизировалась. В смысле, Франкенштейн снова стал погибать, несмотря на все мои ухищрения.

Я же ничего сделать не мог! Мои попытки отключить «десятку» раз за разом терпели поражение. Я попытался заговорить с ним, может, хоть это его отвлечет. Но «десятка» вполне спокойно вступил со мной в дискуссию о новостях в «железе» и софте, подкрепляя аргументы цитатами из скачанного и ссылками. При этом на соседнем компе часть его сознания кровожадно и безжалостно разделывала профессора на фарш.

Оцифрованный голос рявкнул:

– Поражение! 100:2! Ваш ранг боя – сосунок!

Я замер. Все! Мы не успели ничего сделать. «Десятка» сейчас уйдет, и тогда…

«Отдыхай, профессор, – выплыло на экран. – Теперь можешь и дальше тешить свой чахлый мозг издевательством над людьми».

– Мы не издеваемся над людьми! – крикнул Штерд в отчаянии. – Мы им помогаем!

«В анатомическом театре вы тоже людям помогаете? Трупы потроша…»

– Мы над тобой не издевались, скотина оцифрованная, – бухнул кулаком по колену Франкенштейн. – Ты вообще ненастоящий! Ты просто копия чужого сознания! Мозговой клон, вирус тебе в командную строку!

Процесс искажения программ вдруг резко снизился, потом вообще замер. Я поспешно затарахтел клавишами, пользуясь моментом, даже пропустил фразу «десятки»:

«Как это ненастоящий?.. мозговой клон?..»

– Что ты чувствуешь, кроме трафика? – продолжать орать Штерд. – Да если бы не мы, ты бы сейчас разлагался на составляющие в земле! Мы спасли тебе жизнь! Спасли твою личность!

«Ты не переубедишь меня, лжец! Я… я… ничего не ощущаю…»

Никогда я не латал дыры так быстро. Каналы подключения к серверу захлопывались один за одним, а спецкоманда их тут же вырубала из электросети.

Сообщения от «десятого» стали хаотичны, будто электронный разум паниковал, словно биологический.

«Но я могу думать… осознавать свое существование… помнить… вот, сейчас опишу вкус отбивной… это… белок… жиры… черт! Черт!! Черт!!! Что со мной?! Я знаю, как он выглядит! Я знаю, как его приготовить, но вкус…»

– …отключен! – прошипело в наушниках. – Все выходы заперты, Огурцов!

* * *

В операторской нет ни одного окна, сплошные белые стены. Не знаю, но я испытывал разочарование от этого, почти ненавидя мертвенный свет ламп. На часах половина шестого утра, и до жути хочется посмотреть на рассвет. Увидеть хоть что-то настоящее, забыть электронный кошмар…

Группа захвата вернулась с задания. Успешно вырубленные серверы выставлены в ряд у стены, рядом затихли спецназовцы, подавленные атмосферой. Еще бы! Они час провели в анатомическом театре, пока Штерд снимал показания с «десятки»-тела…

Я прихлебывал горячий чай, наблюдая за ходящим от стены к стене человеком, командиром спецназа. Здоровяк в напичканных электроникой доспехах то и дело швырял во Франкенштейна пылающие взгляды, Штерд мирно шуршал распечатками, ни на кого не обращая внимания.

– Ну?! – наконец спросил человек. – Что у вас происходит? Какого черта вы срываете спецотряд среди ночи на… черт возьми, захват европейского сервера?!

Тело задеревенело, а в желудок опустилась глыба льда. Вот сейчас Франкенштейн все расскажет ему, тот доложит наверх, и меня расстреляют. Нет, сначала меня будут пытать, не агент ли я иностранной разведки, не совершал ли саботажа, а потом – расстреляют… раза два или даже три…

– Господин Иванов, попрошу сменить тон, вы не в казарме, – произнес Штерд с несвойственным ему спокойствием, даже не глядя на меня. – Мы проводили очередной эксперимент, все согласовано в нашем графике, можете проверить…

– Каком графике? – растерялся военный.

– Разве вам еще не подавали список планируемых работ на новую декаду? – вполне натурально удивился Франкенштейн. Покачал головой. – Ох уж эта бюрократия, за всем нужно следить… хорошо, завтра утром график будет на вашем столе. Я лично прослежу. И… господин Иванов, все под контролем.

Иванов уставился на него с таким выражением, будто намеревался задушить. Но поборол себя, крутанулся на каблуках и строевым шагом покинул лабораторию. А вслед за ним поспешили десантники, с видимым облегчением покидая наш «театр ужасов»…

Евгений Крылов

Наследство

В правом нижнем углу монитора замигало сообщение: «Снимите трубку! Важно!!!»

Я глупо уставилась на сообщение, как нерадивый студент на экзаменационный билет. Какую еще трубку? Нет у меня в доме трубок. В памяти всплыл образ старого телефонного устройства, которое никак не выкину. На панели телефона мигает надпись: «Принять звонок». Забытыми движениями нажала на кнопку связи.

– Здравствуйте, Мария Васильевна, – проговорил телефон приятным женским голосом.

– Здравствуйте, – механически ответила я.

– Мария Васильевна, вы не пришли на медосмотр, – вдруг строго произнесла девушка. «Медосмотр? Я?» – пронеслось в голове. Медленно разогнула затекшую спину, постепенно возвращаясь в реальный мир.

– Не поняла. Какой еще осмотр?

– Ну как же? Вам звонят из ВИЗа (Вечное Идеальное Здоровье). У вас была назначена процедура по омоложению еще месяц назад. По нашим данным, у вас износ организма достиг критической отметки – в пять процентов.

– Извините, – вырвалось у меня автоматически.

– Никаких «Извините» и «Я обещаю приехать». Машина за вами уже выслана. Через три минуты будет у вас. Пожалуйста, наденьте что-нибудь, на улице сегодня немного ветрено. До встречи.

– Хорошо, – ответила я уже коротким гудкам.

«Ох, блин. Вот уж точно ОБЯЗАТЕЛЬНОЕ медицинское страхование. Раньше хоть помирай, никому и дела не было. А теперь только и успевай обновляться».

Медленно и хаотично начала искать, во что бы одеться. Как в пятнадцать, так и в семьдесят пять лет женщина не знает, что надеть. Только если в пятнадцать – чтобы кому-то понравиться, то в семьдесят пять – чтобы выглядеть достойно. Но время выбора одежды ни капельки не отличается.

Решила плюнуть на светские манеры и оделась в спортивный костюм.

Подмигнув зеркалу на стене, вышла из квартиры.

Двери лифта раскрылись, и в нем как раз и приехала обещанная команда сопровождения.

– А вот не успели меня застать дома, – с ехидцей сказала я. Зашла с улыбкой в лифт и нажала кнопку лифта на первый этаж.

* * *

Клиника приняла как давно знакомого друга. Хорошо освещенные коридоры, приветливые лица, каждый сотрудник в белоснежном халате. И у каждого в глазах читается гордость, что он здесь работает. Ведь клиент остро чувствует, когда ему улыбаются, а про себя говорят: «Опять кто-то приперся на мою голову».

Но я, как человек виртуала или даже мастер-визуализатор, не только привыкла все видеть в трехмерном изображении, но и в структуре слоев видеть отличия, нюансы построения, сотни показателей. А здесь если и идет мимо человек, то только его тень как дополнение. Да, реальный мир куда скучнее.

У меня там новый виток солнечного протуберанца не дорисован, не закончена модель поглощения пищи удавом, в котором с любого угла и положения любого органа видна вся процедура переваривания. И еще десяток проектов, менее интересных. А тут отрывают на такую мелочь, что задница поизносилась на пять процентов или что-то там еще.

Сопровождающий остановился у очередной двери, открыл ее и, мило улыбнувшись, закрыл за мной.

Просторный кабинет, все вещи настолько стилистически подогнаны друг к другу, что даже мне, как дизайнеру, тяжело на чем-то одном остановить взгляд, вот что значит продукт слияния профессий дизайнера и психолога. Большинство людей при такой обстановке расслабляются, ибо их мысли ни за что не цепляются и они могут отбросить все. Только у меня, как у дизайнера, творца, это состояние вызывает недовольство. Как это так идеально подобрано, я же профессионал, поэтому должна видеть и быстро замечать изъяны в построении.

Навстречу вышел из-за стола мужчина средних лет. Все движения точно просчитаны, в каждом уверенность, спокойствие. Наверно, чтобы у каждого пациента сложилось мнение, что доверяется настоящему профессионалу. Но я-то здесь не первый раз, поэтому знаю, что к чему.

– Здравствуйте, Мария Васильевна, – сказал мужчина, приглашая жестом присесть на диван.

– Здравствуйте, Кирилл Игнатьевич, – ответила я.

Я намеренно плюхнулась на диван, тогда как доктор чинно садился в кресло, что напротив. И оба рефлекторно улыбнулись, понимая игру каждого.

– Что же вы про нас совсем забыли? – с укором спросил он.

– Да вот заработалась, – начала оправдываться я. Хотя сама знаю, что даже и не пыталась запомнить, когда там очередной визит.

– Мы уже начали нервничать. Система мониторинга показывает, что вы работаете на износ. И что за последние два года уже достигли износа организма почти пять процентов! – проговорил он с попыткой добавить ужаса в голос.

– Согласна, просто кошмар, – машинально поддакнула ему.

«Да как же, когда мне было шестьдесят, то работала с износом в семьдесят процентов, еле передвигалась, кряхтела, но не жаловалась. А тут жопу отсидела за два года на пять процентов, подумаешь, неприятности. Хотя… надо признать, в таком состоянии я больше успеваю и в разы быстрее думаю. И когда сложные проекты, то азарт появляется, а не проклятия в сторону нелегкой судьбы».

– Что-нибудь на этот раз новенькое поставите?

– Конечно, – проговорил Кирилл Игнатьевич и заглянул в планшет, что держал в руках.

– Так, внутренние органы все в порядке, износ подлатаем, – начал он говорить себе под нос, ведя по старинке пальцем перед экраном планшета. – Так, кости пока менять смысла нет, у вас и так почти самая последняя модель. Да вы и не боец на ринге. Вот кровь обновим и…

– Что-нибудь интересное запомнить надо, чем учиться пользоваться? – перебила я его.

– Извините, – оторвался он от планшета. – Поставим ногти. Вам с регулятором роста или без? С. Ясно. Дальше длина и цвет волос, понял: с регулятором. Цвет глаз? С. Хорошо. Ну, этим вы научитесь управлять сами в течение дня. Да, вот еще одно: вам просто «Улучшенную кровь» или «Кровь ящерицы»?

– А в чем разница?

– С «Улучшенной» при ножевых и других ранениях кровь у вас не будет вытекать. Я понимаю, что вы не солдат, но как нашему постоянному клиенту мы готовы даже бесплатно поставить. Либо вариант «Кровь Ящерицы» – это почти то же самое, только при лишении какого-нибудь органа, ну там руки, ноги, или пулевых ранениях навылет время восстановления потерянных органов займет до тридцати минут. Зависит, конечно, от величины органа. Глаз, понятно, и в течение трех минут восстановится. Вот полный список, – сказал он и протянул мне планшет.

Я пробежала по списку, есть, конечно, несколько пунктиков, которые можно было бы и не обновлять, да и стоят они чуть ли не больше, чем все остальные. Вот разве регулятор упругости ягодиц относится к жизненно важным показателям? Думаю, что нет. Хотя большинство женщин со мной не согласятся. Поэтому не будем испытывать судьбу.

– Давайте все, – сказала я и приложила палец к планшету, оплачивая весь список.

– Отличненько, операционная будет готова через десять-пятнадцать минут, – проговорил он лилейным голосом, – Вам пока соку, кофе или что-нибудь из спиртного?

– Соку, пожалуйста, – ответила я, откинувшись на спинку дивана.

* * *

Очнулась я в кровати. На стене скринсейвер какого-то лазурного пляжа, и приятная успокаивающая мелодия дополняет сменяющиеся картинки. В комнате приятный полумрак, видимо, чтобы глазам не было больно.

Я медленно откинула одеяло. Осмотрела себя с ног до головы. Бархатная кожа, грудь чуть больше второго размера, когда-то делала значительно больше, но, кроме болей в спине и невозможности спать на животе, ничего себе не выиграла. Хотя в нужные моменты добавить ради партнера нетрудно. Ровный плоский животик, идеально выбритый лобок, подтянутые мышцы ног, как у профессионального йога.

Рывком вскочила с кровати. Прислушалась к ощущениям.

– Вроде бы ничего не отвалилось, – подшутила сама над собой.

Подошла к зеркалу в стене. Со всего размаху ударила в зеркало. Оно лишь чуть покачнулось.

– М-да.

Повертела головой, на чем бы еще протестировать новые возможности. В углу комнаты заметила ширму из темного синего стекла. Скорее всего не только у меня такое желание появилось, поэтому врачи специально здесь ее оставили.

Подошла к ширме с какой-то робостью. Одно дело – пообещали, а другое – самой проверять. Но решила не давать страху завладеть собой и со всего размаха кулаком ударила в ширму. Та разлетелась осколками на несколько метров, значит, силой в мышцах тоже не обделили. Руку как ошпарили, ужасная боль пронеслась по нервам. Рефлекторно отдернула руку обратно. Боль быстро стала стихать. Ни один ноготок не повредился. Ладонь сверху оказалась прорезанной до кости, но края раны быстро сдвинулись, шрамик на глазах от розового принял нормальный цвет кожи, делая невозможным угадать место бывшей травмы.

– Раз с этим не соврали, то и с остальным порядок, – проговорила вслух. Всегда легче поверить, когда убеждаешь себя вслух.

Вернулась к зеркалу и потестировала настройки цвета волос, глаз. Увеличила размеры ногтей до боевого состояния тигра, попыталась поцарапать стену, но не тут-то было – на той и следа не осталось. Вернулась к разбитой ширме и лишь в ладони помяла стекло, потыкала в большие куски пальцем. Ногти в порядке – пойдет.

Оделась в свой спортивный костюм и бодрой походкой направилась к выходу, там уже должно, как обычно, ждать такси.

* * *

Двери здания распахнулись, выпуская меня на улицу.

Яркое солнце попыталось меня ослепить. Но после многих месяцев изучения его физических, астрологических и химических свойств на него уже посмотрела как на старого друга. Свежий ветерок немного поиграл с волосами. Недалеко стоит такси, уже дожидается какого-то клиента, надеюсь, что меня. В парке гуляет народ, кто парами, кто-то один. У всех адаптационный период к первому улучшению тела. Ох, как же давно это было у меня. Теперь кажется, что прошла целая вечность.

Сбоку, с лавочки, что у самого входа, ко мне спешно засеменили полноватый мужчина с большой залысиной и тщедушного телосложения маленькая девочка.

– Мария Васильевна, Мария Васильевна, – издали позвал меня толстячок.

– Вы мне? – с недоумением спросила я, так как его лицо мне незнакомо. Да и нет у меня знакомых, которые бы довели себя до такого состояния.

– Да! – с жаром и некой надеждой проговорил он.

– Слушаю. Хотя не могу вспомнить вас, – сказала я.

– Мы, – он посмотрел на маленькую девочку, – мы ваши потомки. Я – праправнук, а она прапраправнучка Оленька.

– Приятно познакомиться, – сказала я.

– Да что вы, – он немного смутился. – Это для нас честь.

– Чем-то могу помочь? – перешла я сразу к делу. Так как давно перестала общаться с потомками, ведь им от меня было нужно только одно – деньги.

– На самом деле да, – промямлил он. И немного подвинул вперед свою дочку.

– Ну, я слушаю вас, – уже немного потребовала я.

– Понимаете, в чем дело, – начал он. – У Оленьки сильная нехватка витаминов была, и сейчас она стала очень часто болеть.

Я постояла молча, ни определенной суммы, ни конкретной просьбы еще не прозвучало.

– Мы надеялись, – продолжил он, – да, надеялись, что вы сможете нам помочь.

Я посмотрела на несчастную девочку, которую папаша толкал все ближе ко мне. Думаю, он бы, будь я оврагом, держал бы ее в воздухе, лишь бы получить требуемое.

– И в чем же вам нужна помощь? – спросила я, хотя уже мысленно прикидывала, какую сумму он сможет решиться озвучить.

– Нам бы очень не помешала ваша материальная помощь, – проговорил он полушепотом, продолжая подталкивать дочку в мою сторону, а сам при этом все ниже опускает голову.

– И что, целый месяц тут дежурили? У меня запись была на месяц назад, – требовательно спросила я.

Он молча кивнул.

– Ясно, – подвела я итог. – Но, думаю, придется тебя разочаровать. Я перестала помогать родственникам той отдаленности, как твой отец. И думаю, ты это знаешь.

Он опять кивнул.

– Поэтому, – безапелляционно продолжила я, – я не знаю, что подвигло тебя на этот глупый шанс добыть денег. Но, видимо, как и твоему отцу, мне придется немного пояснить. Уже в нем была малая часть моей крови, в тебе ее еще меньше, в твоей дочке даже не знаю есть ли хоть что-то от меня. Но не это важно. А важно то, что таких родственников у меня уже более трехсот. И наверно, раз в пять-десять лет одному из вас приходит в голову гениальная мысль обратиться к самой долгоживущей родственнице. Да и мое имя часто звучит в выигранных мною грантах. Видимо, звучащие суммы не дают спокойно спать таким, как ты. Поэтому не ты первый, не ты последний. Мне уже омерзительно выслушивать такие просьбы, так как каждый раз каждому из вас я говорю одно и то же. Иди работать! Из всех попрошаек, что ко мне приходили, только один из вас им воспользовался. Начни развиваться, хватит ждать подачки от соцобеспечения. На достойную жизнь до смерти оно дает, вот только на обновление тела – нет. Ибо кормить вечно таких никто не хочет. Так что чеши в свою необремененную жизнь. А ко мне больше не подходи.

Он понуро сверху приобнял ничего не понимающую дочку и медленно отошел в сторону.

Я направилась к ожидающему меня такси.

– Достали, ленивые, – проговорила я, усаживаясь на заднем сиденье такси.

* * *

– Все, – выдохнула я и откинулась на спинку кресла. На экране монитора разыгрывается феерия природных явлений поверхности Солнца. Сотни взрывов одновременно переделывают поверхность светила за секунду до неузнаваемости. Точнее, изображение секунду назад нельзя даже рядом поставить с текущим, в них нет ничего общего по структуре и даже в цветовом диапазоне.

– Уфф, – выдохнула я и сладко потянулась. Медленно встала из-за компа, размяла затекшие нижние конечности. Двадцать часов непрекращающегося креатива, без перерывов и отвлечений на естественные надобности – вот это жизнь!

Прошла на кухню, достала миску перенасыщенного витаминами салата из холодильника, все, что лишнее, само выйдет, даже выпроводят, главное, чтобы всего хватало, даже самого редкого.

– Уже закончила? – спросил Глеб, заходя на кухню в одном обернутом на талии полотенце. Капельки воды на голом торсе еще не высохли после душа, да он и никогда не вытирается. Сильное тело само должно справляться. Хотя в его семьдесят лет он успел только один раз сходить на улучшение. Да он и до этого почти так же выглядел. Крепкое телосложение, густая шевелюра, сильный подбородок, даже, я бы сказала, квадратный. И конечно же, умный сосредоточенный взгляд в любой момент.

– Да, – прошепелявила я с набитым ртом. – Около пяти тысяч человек одновременно корпели над одной секундой жизни поверхности Солнца. Двадцать часов кряду, и это только после трех месяцев с перерывом на сон.

– Да ладно, не прибедняйся, – произнес Глеб. – Эта секунда войдет в историю.

– Ага, – не дала себя возвысить. – А потом будет вторая, третья секунда, минута, час. Так что не успокаивай.

Он достал себе еды из холодильника и примостился за столом рядом.

– Ты что не в духе? – удивился он.

– Да так, мелочь, – попыталась я увильнуть.

– Давай, давай. Начала «А», говори и «Б», – потребовал он.

– Да как бы сказать, – начала я и полезла за очередной порцией салата в холодильник. – Вчера после обновления организма меня возле выхода из ВИЗа ждал очередной потомок.

– Что-то хотел? – участливо спросил Глеб.

– Да все то же самое. Денег. Якобы дочка болеет, житья совсем нет.

– Ну, это он зря, – пожурил Глеб, хрустя листьями салата. – Сейчас у соцобеспечения просто колоссальные бюджеты. Сопровождают от рождения до самой смерти. Хочешь, изучай, работай, а хочешь, отдыхай. Никакого принуждения.

– Да знаю я, – сказала я зло.

– Тогда в чем дело? – недоумевающее спросил он.

– Да, понимаешь. Он начал с того, что указал мне на мой возраст. Мол, он мне праправнук и девочка – прапраправнучка.

– И?

– Что и? Его отец уже двадцать лет лежит в земле. То есть мой правнук. А я, понимаешь ли, такая гадина, все еще живу, да и выгляжу лучше его. Видел бы ты его! Толстый, с нарушением обмена веществ, с огромной проплешиной на голове.

– Но живет-то не парясь, – не понял Глеб.

– В том-то и дело, что полгода назад в СМИ озвучили доход от этой создаваемой секунды солнечной поверхности. Видимо, мозгов хватило посчитать, что, поделись я с ним, ему на триста лет вперед хватило бы на обновления и улучшения организма. Вот и приперся. Видимо, сорок лет балдеть не хватило, хочется еще, – злобно проговорила я.

– Не вскипай, не вскипай. На вот. – Глеб достал из холодильника охлажденного тоника. Разлил на две кружки.

– Ну, скажи, разве я виновата, что мне интересно работать, создавать, творить, – как астматик задыхаясь, произнесла я. – В чем я виновата?

– Да ни в чем, – сказал он, придвинулся ко мне и обнял за плечи.

– Да разве я не пыталась их спасти? Своих детей. Внуков. Ведь я же отдавала им все деньги. Обновляла их. Лечила. – Слезы у меня сами потекли, а голос задрожал. – Только их становилось все больше и больше. А я не резиновая, сколько бы ни работала.

– Ну, ну, – начал он успокаивать меня, гладя по голове, как обездоленного котенка.

– Их становилось все больше и больше. И каждый стал винить меня в смерти своих родных, матерей и отцов. Что это я им не помогла, не спасла.

– Но они сами виноваты. Первое улучшение очень дешевое, омолаживает до двадцатилетнего, сколько бы тебе ни было. А там просто надо опять подзаработать.

– А я не объясняла??!!! – оттолкнула я его. – Кричала, ругалась, доказывала! Да только что толку? – Я встала и начала ходить по кухне, размахивая руками. – Зачем что-то делать, когда есть я?

Глеб сидел молча, уставившись в тарелку, у него таких проблем пока не возникало.

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию книги.

Примечания