Михаил Орлов

Хозяин

Часть I

Пробуждение

Глава 1

Брат Александр с Серафимовской улицы, известный как искусный лучник, подстрелил гарпию на рассвете. Было еще совсем темно, хотя звезды уже стали гаснуть, да и луна побледнела, уступая новому дню, когда караульная группа послушников из трех человек, в составе которой находился и брат Александр, проходила через холм возле третьей заставы. В этот момент кто-то поднял глаза к небу и увидел, как тень на миг заслонила утреннюю звезду. Это мог быть и гном, но на всякий случай брат Александр пустил вдогонку стрелу.

Так случилось, что это была гарпия, и стрела попала ей в крыло. А когда тварь, вопя от боли и ярости, опустилась неподалеку, караульные оглушили и связали чудовище. Днем об этой удаче стало известно всему городу, и на центральной площади у Лобного места, где возле Конвертера обычно проходила казнь, было не протолкнуться. Метельщик и личный слуга епископа брат Лука, глухонемой и безобразный коротышка, находился в задних рядах. Он пытался пробиться в первые ряды, но его по привычке шпыняли и пихали, пока не затолкали под самый Конвертер. И к лучшему; Лука взобрался на приступок, потом на защитный кожух, откуда ему все было хорошо видно. Даже он, городской придурок, был захвачен общим интересом к зрелищу.

Гарпия, распятая на кресте, вызывала отвращение и гадливую ненависть. Дабы эмоции не захлестнули горожан и казнь не была закончена прежде срока, отряд вооруженных послушников не подпускал братьев слишком близко к Лобному месту. Наконец прибыл епископ Самуэль в сопровождении главных судей Святой Инквизиции. Приговор зачитали, невзирая на угрозы и крики гарпии, временами заглушавшие голос епископа. После оглашения судейского решения выборный палач, согласно правилам, приступил к исполнению приговора.

Прежде всего гарпию ощипали. Вид ее голого тела, омерзительно похожего на человеческое, привел горожан в такое неистовство, что дальнейшие действия палача сопровождались громкими криками одобрения. Гарпия пыталась проклинать присутствующих, но после того, как ей выбили зубы и отрезали язык, она могла лишь шипеть и кашлять. Когда кровь попадала в горло и тварь начинала задыхаться, палач пальцем прочищал ей рот, чтобы казнимая прежде срока не задохнулась.

Гарпии перебили кости, исключая те, повреждение которых могло бы привести к преждевременной смерти, затем с нее живьем содрали кожу, останавливаясь в тех случаях, когда казнимая теряла сознание. По истечении всех процедур гарпию, согласно правилам, сожгли живьем, а пепел, кости и собранная во время казни кровь были отправлены в Конвертер.

Оставшаяся часть дня была, по просьбе горожан, объявлена праздником, для чего из городских запасов были выделены вино и продукты. Все веселились, не подозревая, что Земля вступила в новую эру, ведущую к хаосу и страданиям. Темные силы уже восстали из небытия и полетели в победоносном танце, неотвратимые и безликие, готовые покорить и пожрать всех живущих.

Глава 2

– По твоей вине, Лука, жизнь превратилась в череду унылых дней.

– По твоей вине, Лука, ничто до самой смерти не нарушит рутину этой жизни.

– По твоей вине, Лука, смирение стало твоей карой…

Брат Лука, племянник Марии-булочницы, застонал во сне и тут же проснулся. Тени кошмара все еще продолжали сжимать ему горло, но навеянная привидениями скорбь уже отступала, оставляя горькое ощущение пустоты и утрат. Сны совпадали с действительностью, действительность присутствовала в его снах. Последние дни он постоянно ощущал все усиливающееся беспокойство и тоску, о которых не желал думать; он гнал от себя мысли о бесполезно пролетающих годах, и пугающее его самого желание решительно разрушить так долго возводимые стены между собой и миром все чаще и чаще приходило к нему, искушая и пугая до холодной испарины.

Он не понимал причины тоски, овладевшей им, а она все усиливалась. Когда полгода назад он внезапно очнулся после своего полусонного существования, мир повернулся к нему совершенно другой стороной: он и видеть, и думать стал совсем по-другому. И это ему не нравилось. Совсем не нравилось.

Некоторое время он неподвижно лежал на своем жестком ложе, пытаясь вспомнить то, что так напугало его сегодня во сне. Что-то его поразило, и это что-то не позволяло ему сейчас встать и приняться выполнять привычные обязанности. Вдруг он вспомнил свой сон, и вспомнил так, что ощутил себя снова в том странном месте…

Он готов был присягнуть, что ослепительный день вокруг был на самом деле. Босыми ступнями он чувствовал ровную дорогу, выложенную цветными плитами, глаза видели правильные квадраты полей по обеим сторонам, а над головой в синем небе слаженным хором пели невидимые, но бодрые птицы.

Впрочем, хотя несуразностей вокруг достаточно, чтобы усомниться в реальности виденного, но, как это часто бывает во сне, Лука не желал и не думал замечать даже то, что бросалось в глаза: гладкие и разноцветные квадраты на полях, словно бы выложенные из камня, могли означать посеянные культуры, ими, конечно, не являвшиеся, разрисованная дорога, а также солнце, похожее на медный таз вроде того, в котором любила готовить варенье его тетка. Все вокруг казалось только что сделанным, только что разрисованным, только что построенным, как это высокое здание перед ним, сверкающее свежими красками и гладкостью новеньких стен.

Кроме этого здания, вокруг все равно ничего не было, поэтому Лука, привычно перекрестившись, схватил ручку тяжелой двери, потянул створку на себя, открыл и вошел внутрь.

Закрывшаяся дверь отсекла пение небесных птиц, но мелодии продолжали звучать. Музыка шла отовсюду – от стен и прямо из наполненного неведомыми ароматами воздуха.

Лука сразу отметил второстепенность присутствия здесь людей. Она, эта второстепенность, была подчеркнута призрачностью фигур, гулявших и сновавших повсюду. Словно бы присутствующие были, как и музыка, своеобразным фоном, на котором и разыгрывалось неведомое представление.

Перед ним расступались, но так, словно бы все сговорились делать вид, что его не замечают. Здесь были и лесные мутанты, и монахи, и даже римская знать, судя по пышности одеяний. Люди были как привидения, двигались призрачными силуэтами, сквозь которые проступали очертания стен или других придворных. Продолжая продвигаться в глубь огромного зала, где на возвышении, наблюдая за приглашенными, находился Хозяин, Лука испытывал волнение, страх, но и одновременно величайшее облегчение и радость от того, что все наконец-то может кончиться.

Когда он приблизился настолько близко, что мог разглядеть Повелителя, о чем-то оживленно беседовавшего с молодой женщиной, присевшей на маленькой скамеечке у его ног, из-за высоких ширм по обеим сторонам от трона выступили несколько вооруженных копьями и мечами стражников и угрожающе придвинулись к Луке. В этот момент Хозяин, заметив движение охраны, повернул голову, и Лука с ужасом увидел, что лица у Повелителя нет. Была только маска с грубо прорисованными глазами, ртом и носом.

Махнув рукой, Хозяин остановил движение стражников, и те нехотя вернулись за ширмы. Красавица, с которой беседовал Владыка, тут же уменьшилась и исчезла совсем. Все вокруг словно бы сгустилось, ушло в тень, в круге света остались только Лука и Хозяин, у которого возникла на лице приветливая нарисованная улыбка.

– А ты не забываешь своих друзей. Я рад видеть тебя снова.

Лука хотел ответить, что сам рад возможности явиться сюда снова, повидаться с другом, видеть которого всегда радость, но тут же вспомнил, что здесь он впервые, хотя почему-то чувствует себя как дома. Он помедлил, пытаясь разобраться в себе и найти причину своего появления здесь, но в голову так ничего и не приходило. Смятение тут же переросло в страх, страх – в ужас.

А Хозяин не замечал его волнения.

– Могу признаться, что мне стоило больших трудов усвоить законы вашей этики, – продолжил тот. – Первое время они казались мне чуждыми и даже отвратительными. Так же, как тебе наши. И это при том, что мы обладаем несравненно более мощным мировоззренческим иммунитетом, чем даже ты можешь себе представить.

В какой-то момент Луке показалось, что маска на лице Правителя исчезла. Вместо нее проступили вполне живые черты. Человек был уже не молод, но в глазах читалась живая мысль, неугасимый юношеский интерес к миру и, главное, неисчерпаемые запасы доброты. С таким человеком хорошо посидеть вечерком у камина и спокойно побеседовать о жизни, о планах, о будущем…

Внезапно это утвердившееся лицо окаменело, снова превратилось в маску, уже, кажется, каменную, и лишь слова были еще полны чувств, сейчас удивленных:

– А ведь это не ты. Да кто ты такой? И как тебе удалось поменять разум?

Лежа в темноте, Лука привычно пробормотал молитву святому Сергию, гонителю ночных бесов и дикарей-мутантов, чтобы тот не оставил его своими заботами, ибо кто теперь не знает, что кошмарные обитатели лесных чащ в ночное время могут завладевать умами обычных людей. Они не только насылают дьявольские страсти, но могут подчинять слабых, заставляя корчиться в судорогах, а то и нападать с оружием на своих братьев и сестер во Христе. Вера и постоянная готовность отразить внешнее вторжение были необходимостью, которую должен был осознать каждый, кто хотел живым или в полном сознании встретить новый день.

Он уже не думал о так напугавшем его сне. Сейчас, после пробуждения, кошмар не казался ему ужасным, в нем и не было ничего страшного. Остались отголоски пережитого в последний момент ужаса, когда казалось, что призрачный Хозяин его сна, узнавший в нем самозванца, немедленно превратит его в мутанта или отправит в мир теней, в котором обитают все иные его подданные. Сейчас его уже захватили привычные заботы, и мысли потекли по привычному руслу.

Привычка думать появилась у него совсем недавно. Он был уборщиком и слугой епископа, бессловесным механизмом, оставленным жить только потому, что так повелел его преосвященство, изъявивший желание понаблюдать за тем, кто был почти человеком и почти лесным – нечто среднее, полуживотное, – неопасное и даже в чем-то полезное.

В общем, Лука был туповат, неразвит, привык к своему состоянию и только полгода как понял это.

Лука потянулся и сел. Постелью ему служило старое одеяло, брошенное в угол на жесткий и холодный пол. Лука подумал, что это одеяло, возможно, служило ему с самого рождения, с годами только утончаясь и утончаясь.

Когда он встал, в соседней комнате проснулась тетка и что-то невнятно забормотала. До Луки слова не доходили, они предназначались не ему, а были привычным сетованием Марии на бесцельно загубленную беспросветную жизнь, виновником чего считался он, Лука. Тетка не договорила фразы, закашлялась, потом шумно перевернулась на другой бок и тяжело поднялась. Громко шлепая по жесткому полу босыми ступнями, она прошла в комнату племянника. Ищущей рукой наткнулась на Луку и брезгливо оттолкнула. После давней кончины сестры ее уверенность, что во всех бедах семьи виновен племянник, окончательно укрепилась и стала той опорой, что помогала ей жить. Нащупав кувшин на шатком столике, она сделала глоток и поперхнулась. Откашлявшись и зная, что Лука ее не слышит, она безнадежно заметила:

– Нормальные люди по ночам не шастают, дома сидят, Богу молятся, но и то гибнут от какой-нибудь напасти или лихорадки. А этого ничто не берет. Хоть бы ты, племянник, сегодня споткнулся в темноте, упал да голову себе разбил. Мне и легче бы стало.

Мария вздохнула и, включив на мгновение фонарик, направила луч света на Луку. Тот посмотрел в то место, где угадывалось лицо тетки. Свет погас.

– Ну и уродина, – прошептала Мария и отправилась досматривать тяжелые сны.

Лука, не обратив внимания на действия тетки, в свою очередь отпил из кувшина. В нем была подслащенная медом вода. Он иногда приносил домой мед, отливая его из бочонка, который оставляли для города лесные, но так как и здесь Лука был осмотрителен, его еще ни разу не поймали с поличным. Кроме того, отцы-наставники смотрели сквозь пальцы на мелкие бытовые прегрешения паствы. Особенно если злоупотребления были незначительны. А Лука, несмотря на свою убогость, считался полезным работником.

Бесшумно поставив кувшин на столик, Лука вышел в общий коридор и двинулся к выходу. У порога он нагнулся и поднял небольшой, но тяжелый заплечный мешок. В нем были сверток с аккумуляторами, лампы для ручных фонарей, охотничьи наконечники для стрел и пустой пластиковый бочонок для меда. Закинув мешок за плечо, Лука вышел в коридор.

Год назад в коридоре потухла последняя лампочка, и теперь ночью здесь можно было идти только ощупью. Запас потолочных ламп в городе давно кончился, сейчас догорали последние. Торговля с метрополией была развита слабо, караваны из метрополий приходили редко, потому как особой выгоды забираться в такую даль не было. Это также было одной из причин нехватки самого насущного.

Луке темнота не мешала, путь свой он знал хорошо. Два раза пришлось спускаться по ступенькам. Один раз кто-то, внезапно выйдя из-за угла, столкнулся с Лукой в темноте и направил луч фонаря в ему лицо. Узнав Луку, человек в сердцах выругался, а затем пнул бессловесного парня ногой. Ограничившись этим, человек отправился по своим делам. Лука, привычно не обратив внимания на обиду, продолжил путь. Его ненависть к этому городу, ко всем его обитателям была настолько сильна и настолько привычна, что уже не замечалась им самим. Ненависть стала частью его, опорой, которая помогала ему выжить среди постоянных насмешек и унижений. Еще некоторое время его шаги озвучивали пустоту коридора, потом он вышел во двор.

Здесь тоже было нехорошо. Все рано или поздно приходило в упадок и ветшало. Механизмы останавливались из-за отсутствия запасных частей. Уже месяц как перестал работать насос, и воду приходилось доставлять в бочках из ближайшего ручья – единственного, протекавшего на нейтральной полосе. Водоносы ворчали. Хорошо еще, что Конвертер работал бесперебойно, а то город утонул бы в мусоре и нечистотах. Лука никогда раньше не обращал внимания на изменения вокруг. Собственно, перемены в худшую сторону происходили уже несколько столетий, они стали привычны, никто другого не мог и представить. Так было со времен Великой Смуты, это стало нормой.

Но вот уже несколько месяцев Лука жил с ощущением неизбежности катастрофы. Ощущение это возникло внезапно, оно ему очень не нравилось. Раньше, без этих неожиданных знаний, буквально взорвавших его мозг примерно полгода назад, было гораздо спокойнее. Сейчас он обращал внимание на все то, что раньше проходило мимо него, никак не затрагивая. В общем, он стал думать, размышлять, и это было неприятно, хотя иногда неожиданно интересно.

Впрочем, этими новыми изменениями в себе он не стал бы ни с кем делиться даже в том случае, если бы кто-то захотел его выслушать. Вестнику неожиданного уготована дорога в люк Конвертера, в подземельях Преисподней ждут не дождутся дураков и выскочек. Только неуклонное и обязательное соблюдение привычных правил и обычаев могут спасти заблудшего агнца, отведя его от врат ада, – правило, усвоенное им с молоком покойной матери.

В одном из узких переулков он не успел увернуться от ведра помоев. Все стекло по капюшону, предусмотрительно накинутому на голову. Сверху раздался злорадный хохот, но Лука не стал искать в темноте обидчика. Сам виноват: раньше его было трудно застать врасплох, сейчас отвлекали ненужные мысли. А так он всегда был объектом шуток, издевательств и часто не совсем безобидных розыгрышей; иной раз Лука был готов уничтожать всех подряд, настолько его раздирала ненависть к этому гнусному городу и его убогим обитателям.

Он шел по пустому и гулкому тротуару. Привычная ноша за плечами не тяготила. Лука не смотрел по сторонам, наизусть зная свой обычный путь. Ночь скоро должна отступить. Желтая луна прошла зенит и уже клонилась к горизонту, залив город густыми чернильными тенями. Мириады звезд усеяли небо, бледнея лишь у главного ночного светила. Звезды считались душами праведников. Мутантов, чудищ, вообще лесных, а также грешников-людей ожидал Конвертер, подземное чистилище и вечные адские муки.

Машинально перекрестившись, Лука подумал, что в городе никто, даже сам епископ, не знает, что звезды такие же миры, как и Земля. Он представил себя самого, объясняющего членам Суда Святой Инквизиции или даже одному епископу основы мироустройства, и едва сдержал усмешку. Об этом не стоило думать. И так он живет лишь милостью Братства. Да еще благодаря тому, что, кроме уродства, его внешние отличия от нормальных людей были незначительны.

Темное пятно на миг закрыло луну, и тут же бесшумная тень стремительно метнулась к звездам. Подняв голову, Лука попытался разглядеть гнома, но тот уже улетел. Гномы бесшумны и быстры. Гарпии летают медленнее, но уж их-то стражники не пропустили бы. Тревога тут же была бы поднята, улицы кипели вооруженными лучниками и наконечники стрел обыскивали небо.

Еще раз, уже за пределами городских стен, маленькая тень затмила звезды. Странно, что гном осмелился залететь на территорию города. Обычно летуны предпочитали держаться от периметра подальше. Стрелки Братства славились меткостью, для них не составляло труда подстрелить обнаглевшего гнома. Вот, пожалуйста, – последние недели усилилась активность лесной нечисти. Они все чаще и чаще появлялись вблизи городских стен, и это не только стало беспокоить горожан, но и явилось предметом недавнего обсуждения Совета Инквизиции.

Впрочем, ни к чему существенному Отцы так и не пришли, подумал Лука и, пользуясь темнотой, снова позволил себе усмехнуться. Его привыкли видеть мрачным и отрешенным, не реагирующим на окружающее. И никто не мог похвастаться, что видел улыбающимся. Ухмылка сразу исчезла, и если бы кто захотел сейчас присмотреться к слуге епископа, снова ничего не разглядел бы у него на лице.

Лука шел по пустынной улице, рыбьим блеском сияли крыши домов, от частой смены света и тени рябило в глазах, издали слабо доносилась перекличка обходивших улицы воинов, да время от времени коротко взлаивали сторожевые псы – все привычное за долгие годы, не замечаемое, ставшее частью общей жизни Братства святого Матвея.

Глава 3

У зубцов парапета виднелись головы стражников. Лука по каменным ступеням поднялся на городскую стену и направился к внешней лестнице. Ему хотелось подойти незамеченным.

Воздух между тем сгустился, посерел, однако до восхода оставалось еще несколько часов. Но звезды уже побледнели, ореол луны затуманился, тени от бойниц таяли, сливаясь с туманной серостью вокруг.

Бесшумно подойдя к двум стражникам, пристально разглядывавшим сквозь бойницы расстилавшееся внизу пространство ничейной земли и невысокую зубчатую полосу темного леса вдали, Лука остановился за их спиной. Стражников можно было сейчас легко скинуть вниз. Лука с презрением подумал, что те даже собственную смерть не учуяли бы, будь он сам настроен решительнее. И снова Лука с горечью подумал о своей нерешительности и трусости.

Отвлекаясь, он пытался разглядеть небольшую поляну метрах в двухстах к западу, как раз перед густой опушкой травянистого кустарника. Предрассветная муть мешала увидеть вязанки хвороста, которые лесные по договору с Братством каждую ночь приносили туда, оставляя для горожан. А взамен получали аккумуляторные батареи да прочие товары, которыми город готов был поделиться с дикарями.

Ближний стражник, брат Марк, оглянувшись, скользнул взглядом по уродливому и сумрачному лицу Луки. Вздрогнув от неожиданности, он выругался и замахнулся на него. Повернувшись к приятелю, он заметил:

– Наш глухонемой дурак товар приволок. Послушай-ка, Федор, этак скоро наша смена кончится.

– Пора бы. А то я что-то устал. Теперь караул – не караул, а мучение. Я же помню, как еще месяц назад можно было вздремнуть на дежурстве. Ни тебе гарпий, ни волков, ни химер этих вонючих. Господи, прости меня, грешного, за то, что помянул этих тварей в час Быка, – перекрестился он и продолжал: – Нет, Марк, помяни мое слово, кара нас ждет за грехи наши. Двадцать лет живем без войны, вера ослабла, братья погрязли в мирском, уже не отличишь монаха от мирянина, думаем только о плотском, как последний корчмарь!..

– Это ты о Бешеном Юре? Я слышал, что он объединил нечисть со всех земель и поклялся выжечь города и отправить всех людей в Конвертер. Только не верится. Да и чего к нам лезть, мы же на краю земли живем, пока до нас дойдет – все и утихнет. А ну как с Божьей помощью выстоим.

Марк мелко перекрестился и зевнул. Заметив рядом с собой тень Луки, он вспомнил о глухонемом и напустился на парня:

– А ты что здесь торчишь, дурак! Я вот тебя сейчас мечом пощекочу.

Приятель одернул его.

– Не ори. Он же глухой. Охота зря слова бросать? А вот подумай, не был бы парень убогим, вот был бы воин. Такая сила пропадает. Я видел, как он как-то приподнял створку главных ворот, а в них четверть тонны, никак не меньше. А вот ведь только пыль собирать и горазд. Иди, иди! – добавил он и подтолкнул Луку.

Тот, не оглянувшись на толкнувшего, шагнул к проему во внешнем парапете. Нагнулся и стал шарить в темноте. Нащупав защелку, потянул металлический прут и отцепил складную лестницу. Железная конструкция, противно скрипя, стала опускаться вниз. Лука почувствовал рукой, когда нижние концы достигли земли, и, поправив мешок за спиной, стал спускаться во мрак. Стражники, свесив головы, наблюдали за ним. В тишине, нарушаемой лишь скрипом ступеней, сверху отчетливо донеслось:

– Нет, что ни говори, а дуракам везет. Слышь, Федор! А вот ты бы так согласился за хворостом к лесным пройтись? Или как?

– Или как…

Глава 4

На поляне все было как обычно. Но в связке крупного валежника прощупывались два довольно толстых и длинных полена. Это было кстати. Епископ любил проводить вечера у камина, и если не оказывалось дров, гнев его обрушивался на бессловесного слугу. Лука снял мешок, развязал тесемку и вынул пустой бочонок и сверток с товаром. В опустевший мешок он сунул оставленный лесными бочонок с медом и разряженные батареи.

С лесными так или иначе приходилось торговать. Мед был редкостью, ульи в эпоху смуты сохранились только у лесных, да и с дровами было плохо, они были роскошью, которую ценил епископ. Для приготовления же пищи использовались электроплиты. Когда требовался брусок дерева для каких-нибудь изделий, тогда делался специальный заказ, и если лесные были расположены, они оставляли на поляне нужный кусок бревна.

А аккумуляторы нужны всем для освещения и для переносных кухонь. Иногда лесным требовалось что-либо иное, об этом сообщалось Луке или другому посыльному. Но обычно лесные старались ограничивать общение с людьми – обоюдная ненависть не предполагала тесных сношений между двумя народами.

Людям вход в лес был закрыт. Если кто осмеливался пренебречь опытом других, он пропадал без вести, либо его голову, насаженную на кол, находили возле вязанки хвороста.

Лука уже приготовился было взвалить дрова на спину, как вдруг насторожился. Выпрямившись, он прислушался. В ближних кустах что-то легко затрещало, кто-то приближался. Бежать смысла не было; лесные демоны двигались быстрее самого легконогого бегуна.

Лука нащупал нож у пояса; перед глазами возникла его собственная успокоившаяся на колу голова… и медленно растаяла в предрассветной тьме. Налетевший ветерок остудил взмокший лоб. Ближайшие кусты раздвинулись, и на открытое место вышел эльф. Лука, продолжавший напряженно прислушиваться, подумал, что эльф специально шумел, предупреждая о своем прибытии. В противном случае ни один самый опытный воин не смог бы почувствовать его приближение. Лука знал его. Это был Сэм.

Появление эльфа, казалось, не предвещало опасности. Эти невысокие, но сильные человечки редко проявляли агрессивность, старались избегать стычек с людьми, были внешне доброжелательны или хотя бы проявляли бесстрастие. Однако же они были лесным народом, а это о чем-то говорило. К тому же Лука помнил, как вот так же несколько лет назад вышел к нему эльф, поговорил ни о чем, посмеялся своим мыслям и пропал во тьме, как и возник – бесследно. А потом две недели их город оборонялся от нашествия кентавров, сгинувших так же внезапно, как и появились.

Но несколько человек все же погибли от стрел, а некоторые – от яда химер и ударов железных перьев гарпий. И несколько месяцев потом Братство было лишено покоя, ожидая нового нападения.

Эльф непринужденно усаживался на кочку. Поправил ножны меча, мешавшие сидеть, чему-то засмеялся, оглянулся на кусты и искоса посмотрел на Луку. Голос у него был глуховатый, но ясный.

– Скоро наступит утро, – заметил он. – А я тут тебе привел гостей.

Глава 5

Шатаясь под тяжестью хвороста, Лука быстро шел к городу. Здесь в долине было еще сумрачно, но на востоке сияло бледно-розовым чистое и прозрачное небо и тонко сквозили пролетами зубцы бойниц на приближающихся стенах. Тревога, поселившаяся в его сердце, заставляла ускорять шаг.

О чем он думал? О пилигриме, который прибыл с лесными? О сумрачном оборотне, сопровождавшем пилигрима? Об эльфе? О сегодняшнем и о том прошлом разговоре с ним, после которого было нашествие кентавров? Перед глазами продолжало ухмыляться заросшее бурыми волосами обезьянье лицо Сэма, в ушах звучал насмешливый голос.

– Никогда не предполагал, что тебе так долго удастся дурачить своих соплеменников, – говорил эльф, поигрывая ножнами своего маленького меча. – Испуг делает проницательным каждого, а людей напугать проще всего. Почему же, боясь всего, даже твоего уродства, ваши не разглядели в тебе чужака?

– Напугать можно чем-то действительно страшным, – возражал Лука, с трепетом поглядывая в сторону человека в темном плаще – явно человека, а не лесовика, молчаливо сидевшего немного в стороне и не поднимавшего головы, прикрытой широкополой шляпой. Рядом скрывалась в сером мраке огромная фигура оборотня-луперка. Это был явно волк, судя по мощным челюстям, волк в начальной стадии перерождения. У людей-леопардов лица в этих стадиях становились другими, более плоскими. – Я не представляю ни для кого угрозы, – добавил он, чтобы быть до конца понятым.

Говорить после стольких лет молчания было непривычно, язык ворочался с трудом. Его отвлекала и пугала необычность происходящего. Как по камням через ручей, мысль Луки прыгала с эльфа на молчавших человека и оборотня, тут же – на темную стену леса, а потом натянутые луки кентавров, клыки оборотней и ядовитые клювы химер заставляли голову пустеть в ожидании самого худшего. Больше всего тревожила мысль: как он так внезапно решился сорвать с себя маску глухонемого? И почему перед лесными и незнакомцем, впервые им встреченным? Может быть, потому, что лесные никогда не смогут попасть в город, чтобы рассказать о нем, а человек был пилигримом и, значит, не интересовался тайнами простых людей?

– Если не угрозу, так объект вожделения, – внезапно нарушил молчание оборотень. С лязгом вытащив меч из ножен, он протянул в сторону Луки тускло блеснувшее лезвие. – Смотри, я когда-то возжелал этот меч, и теперь он мне исправно служит. А еще я могу возжелать кролика, и мне не трудно его поймать. Ты долго прятался; обмануть тех, кто хочет быть обманутым, проще простого, но есть слепцы, а есть зрячие. Твое время пришло, или пришел тот, кто возжелал тебя… как я когда-то меч или недавно кролика.

Высоко в небе скользнула тень возвращающегося домой летуна. Луна скрылась за холмом, звезды окончательно растворились в посеревшем небе.

– Вы смеетесь надо мной, – медленно проговорил Лука. Он старался не смотреть на то, как ловко прятал оборотень меч в ножны.

– Вот уж нет, – начал было эльф, но его перебил оборотень.

– Не стоит тянуть, но у нас мало времени.

Он протянул руку в сторону человека, до сих пор не обронившего ни слова.

– Мы не представили брата Эдварда, пилигрима и знаменитого охотника за чужими судьбами.

Незнакомец вежливо снял шляпу, и Лука увидел его лицо. Бросились в глаза длинный крючковатый нос и прядь волос, закрывавшая правый глаз. Другой холодно и остро сверкал в свете Луны.

– Рад нашему знакомству. Я уверен, наши пути еще не раз пересекутся. Мои друзья – луперк Лок и эльф Сэм – много рассказывали о вас. Может быть, они и ошибаются в частностях, но в общем-то они правы: от вас многого можно ожидать.

– На что я годен?.. – с удивлением сказал Лука. – Это шутка…

– …Это чья-то шутка, – с усмешкой прошептал Лука, поднимая глаза на городскую стену, где между изломов бойниц, свесившись, наблюдали за ним головы Федора и Марка. Первое, – самое досадное, – кто-то в городе разгадал его, разглядел в нем молчаливого наблюдателя, затем каким-то образом договорился с лесными и разыграл. Другое: лесные сами решили развлечься, прочитав его мысли. Лесные это могут, это не трудно. Теперь он, Лука, трясется от предчувствия возможных последствий, а эльф и волк трясутся от смеха. Третье: пилигрим, плетя свои тайные сети, решил использовать самого бессловесного – его, Луку. Четвертое: горожане не только разгадали его давний обман, но епископ даже готовит заседание Суда Святой Инквизиции… А лесные, узнав об этом, развлекаются, наблюдая распри среди людей… Ничего не понятно. И что делать?

Он тяжело поднялся по лестнице. Марк помог преодолеть последние ступеньки, а Федор подтянул вверх лестницу. Закрепив рычаг, Федор выпрямился. Поворачиваясь, он бросил взгляд вниз и закричал. Лука едва не повернулся, чтобы посмотреть на причину испуга стражника, но многолетняя привычка и напряженные нервы сейчас помогли превозмочь испуг. Если бы не Марк, ударивший его по плечу и дав тем самым повод повернуться, он так бы и ушел.

Оба воина смотрели на мрачную орду лесных бойцов, молча приближающихся к городским стенам. Остановившись вне досягаемости полета стрелы, темная масса стала растекаться в стороны, оба вражеских крыла охватывали город с двух сторон, а в небе, воскрешая ночь, надвигались клокочущие сизо-черные тучи гарпий и химер. Заглушая поднявшийся вой врагов, завыли сирены с других постов, пронзительные вопли отозвались внутри стен, вскоре послышался топот ног, отдельные крики, звон оружия и доспехов – город просыпался раньше времени.

Глава 6

Все кончилось, так толком и не начавшись. Едва члены Братства заполнили собой городские стены – пошумев, поволновавшись, но скоро установив порядок, когда каждый нашел свое место, – как тут же лесной сброд стал проявлять активность: летающая часть дикого воинства пала на город, встретила рой стрел, тут же потеряла несколько подстреленных тварей и немедленно отпрянула к лесу. Следом тут же ретировалась сухопутная часть, причем в том же порядке, в каком и начала демонстрацию своих сил, – крылья втянулись в плотный ком, тут же покатившийся к лесу. Словом, ясно: это была не война, а какой-то непонятный маневр.

Лука, нашедший место обзора на ступеньках башенки, видел упрямившихся косматых и коренастых мутантов, вооруженных топорами и рогатинами, которых подгоняли быстрые кентавры. Эти хотели драться и не желали отступать. Ближе к лесу от основной группы отделились и быстро покатились к деревьям козлоногие фавны, успевшие притомиться от неопределенности странной войны. Проклюнувшийся диск солнца бросил розовый луч на последние ряды коричневой армии, быстро растворившейся в зеленой стене леса.

Луку, пробиравшегося сквозь толпу, раздраженно толкали. Он нашел брошенный в стороне хворост, а также мешок с медом и разряженными батареями. Снова взвалив поклажу на плечи, он побрел к зданию Суда и резиденции епископа. На душе было тревожно. Встреча с лесными и пилигримом взволновала его сильнее, чем он хотел себе признаться. А главное, он не испытывал того страха, который должен был присутствовать в нем. Временами им неожиданно овладевала надежда. Словно бы сама жизнь – налаженная, успокоившаяся и вполне безопасная – сделала явную попытку доказать, что судьба может быть иной: возбуждающей, тревожной, с возможностями перемен, теплого ветра, иных радостей. Лука вдруг осознал, что с детских лет, с той поры, когда раз и навсегда принял решение отгородиться немотой от других, чтобы как-то сохраниться, хоть и в стороне, на обочине общей жизни, – с тех самых пор он изменился, сам этого не заметив. И то, что тогда, в детстве, возбудило бы ужас, сейчас порождало новые чувства, порождало надежду.

Глава 7

Было уже солнечно, но еще по-утреннему – что-то мутное и сырое, – разбавленное солнце и ветерок, крепнувший, но неуверенный после пребывания среди темной решимости так и не начавшейся войны. Приостановившись на миг, чтобы вдохнуть этот воздух, он вспомнил все тайные предчувствия, овладевавшие им последнее время, и решительно двинулся дальше. Утро уже в разгаре, а он еще не приступал к уборке, следовало поторапливаться.

Подметая обширный каменный двор епископата, Лука продолжал размышлять о событиях сегодняшнего утра. Едва не начавшаяся война тревожила возможными последствиями. В прошлый раз война с лесными происходила лет десять назад, а то и больше. Именно тогда он стал отдаляться от людей Братства, когда борьба с мутантами едва не заставила обратить внимание на его горбатую спину и светлые волосы. Все люди в прошлом и сейчас имели темные волосы и такие же темные глаза. У него глаза были ярко-голубые. А после Катастрофы любые отличия от стандарта вызывали подозрения и нетерпимость.

Однажды он присутствовал на церемонии Очищения. В Конвертер была отправлена жившая в соседнем переулке пятилетняя девочка. Звали ее Анна, и в отличие от других детей она хорошо относилась к Луке, никогда не пытаясь его дразнить. Подружка обнаружила у Анны интересную особенность: умение выпускать коготки из-под ногтей – обычное дело у лесных, но преступление у людей Братства. Софья, так звали подружку, тут же сообщила отцу, тот поспешил в епископат.

Лука не был на площади, когда совершалось Очищение, но наблюдал с ближайшей крыши. Он до сих пор помнил глаза той девочки – беспокойно, испуганно и с надеждой пытавшиеся поймать взгляды взрослых, внезапно ставших такими враждебными, чужими и сердитыми. И еще одно: от волнения и испуга Анна выпустила свои коготки, оцарапав державшего ее священника. И тот, отдернув руку, с торжеством потрясал ею, демонстрируя выступившие, но невидимые издали Луке капельки крови.

Лепестковая мембрана Поглотителя закрылась, народ стал петь священные гимны, а он, Лука, машинально подтягивая, вдруг понял, что теперь, после ухода матери, удушенной мокрецом, защитить его самого не пожелает никто, обрати какой-нибудь брат во Христе внимание на его уродства.

Его опасения оказались не напрасными. Кто первый начал, уже не имело значения. Но очень быстро многие, очень многие стали говорить о нем как о растущей угрозе. Ничего конкретного никто не мог сказать, но от этого его вина как-то быстро стала всем очевидна. Лука, несмотря на свой юный возраст, хорошо знал, чем кончаются такого рода разговоры, и уже готовился к неизбежному. Спас его епископ, неожиданно вставший на его защиту. С тех самых пор Лука служил только ему, каждый день перенося порку теми же самыми прутьями, которые сам и приносил от лесных. Епископ, наказывая грешника, трудился не только во славу Божию – кажется, он получал от этого удовольствие. Впрочем, далеко не заходил, держал себя в рамках, и Луку это устраивало: он хотел жить.

Людей нельзя было сильно винить. Во всем мире после нескольких столетий повсеместных войн и вакханалии мутационной пандемии, запущенной безумными генетиками, людей становилось все меньше, люди рассредоточились по изолированным островкам, окруженным клокочущей массой лесных, в любой момент ожидая нового нападения, резни, а то еще хуже – появления среди своих новых мутантов, а значит, естественных союзников ненавидящих людей уродов. Выжить помогала Вера. Вера и Святая Инквизиция. Христос, принесший себя в жертву ради чистоты не только духа, но и тела, давал людям Надежду и Путь.

Но и людям надо было отдать должное. И не только членам Братства святого Матвея. Святые рыцари из Братства святого Людовика, а также особенно ненавидимый лесными свободный город римлян славились своей непримиримостью к врагам. Неоправданной жестокости было достаточно с обеих сторон. По мере продолжения войн жестокость лесных и людей все возрастала, она стала нормой, образом жизни, и отправка в Поглотитель была еще гуманным исходом. Пришло время, когда любые отличия от нормы пугали, и чтобы сохранить себя и близких, люди были готовы на все. Лишь обоюдной усталостью сторон можно было объяснить то, что последние десять лет не наблюдалось масштабных сражений в этой части Земли.

Существовали предания, что порядок на Земле пришел после появления легендарного Хозяина. Именно он вернул всем Веру, заставил вновь поверить в Христа. И люди, и лесные признавали его тайную власть, несмотря на то, что никто, кажется, не мог похвастаться тем, что видел его живым. Также говорили, что Хозяин, пользуясь машинами древних, мог возрождаться в любом человеке, тайно живя среди других. После естественной смерти последнего сознание Хозяина возвращалось в тайную резиденцию, а затем цикл повторялся. То есть Хозяин был бессмертен и знал все о всех изнутри, не нуждаясь в посредниках-информаторах.

Но все это имело мало отношения к реальной жизни, наполненной трудом, страхами и надеждами.

Последнее время доходили тревожные слухи, что лесные воспользовались мирной отсрочкой для подготовки к глобальной войне с людьми. Не верить этим слухам было нельзя. Лука, бывший часто свидетелем разговоров епископа с гостями города и членами Святой Инквизиции, знал, что римляне и Орден рыцарей, дабы опередить лесных, уже проводили переговоры для объединения сил в карательной войне. Тем более что где-то в лесах уже несколько лет появился и стал объединять мутантов какой-то новый вождь по имени Бешеный Юр, вознамерившийся искоренить род людской.

Закончив подметать двор, Лука прошел в зал заседаний Суда. Встречные братья проходили мимо так, словно бы он не существовал. И не потому, что заметили наконец его горб, а также цвет его волос и глаз, начав глухо перерабатывать враждебную информацию. Нет, все дело было в давней привычке. С той канувшей в Лету казни Лука, испытав внезапный ужас, замкнулся, прекратил отвечать на обращения людей и, кажется, впрямь разучился слышать других. От него отстали, привыкнув к его глухоте, пусть и мнимой. Лука сделал выводы и действительно превратился в глухонемого, замкнулся, словно орех в скорлупе, живя в собственном, по-своему полном мире.

Тетка, у которой он проживал, его ненавидела, считая – совершенно нелогично, конечно, – что причиной смерти сестры был он, Лука, сын незнакомца, обольстившего невинную девушку Алису.

Да, мать Луки звали Алиса. Она была обычной девушкой, как все, ничем не отличаясь от других. Но однажды ее поманил неведомый свет. Он сиял за пределами городских стен, на склоне холма, в пещере, которой прежде не было. Никто, кроме Алисы, не видел этот свет. И он звал. Она не стала противиться и пошла к нему. И ходила еще три месяца, пока незнакомец, который ждал ее каждую ночь, не исчез вместе с пещерой.

По рассказам матери, которые он помнил все до единого, Лука в самом деле был похож на того таинственного человека, от которого он и получил в наследство необычный цвет волос и глаз. Только тот был высок, строен и красив. Строен и красив, как бог. О, мать много рассказывала Луке об отце, и с течением времени его представление об этом неизвестном и таинственном путнике преобразилось, тот представал в его воображении великаном, гигантом духа, силы и веры.

Да, он был богом. Только неизвестно: богом Света или Тьмы?

Мать говорила, что Света.

Где можно было провести грань между фантазией матери и действительностью, Лука не знал. Может быть, все было выдумкой, но, по правде сказать, Лука верил, что его отец и впрямь был потомком тех древних титанов, что управляли миром до мутационной революции, когда мир рухнул в бездну, все углубляющуюся до сих пор. Он также верил легендам, что таинственный и бессмертный Хозяин, ставший единоправным властителем Земли после Великой Смуты, иногда тайно пребывает среди своих подданных, оставляя, подобно древним небожителям, то тут, то там своих потомков. Многие считали, что не все погибли в Смутных войнах, кто-то из прежних, также обладающий если не бессмертием, то хотя бы библейским долголетием, должен был выжить. Если это и было так, то как один из них попал сюда, с какой целью посетил их город, осталось тайной.

А мать во время тех тайных свиданий не спрашивала.

Все-таки Лука верил, что он не такой, как все. Даже его внешность подтверждала его веру. Он думал, что когда-нибудь явится посланец бога-отца, уберет ему горб и превратит в прекрасного принца. Вспомнив сегодняшнее свидание с пилигримом, тайным слугой неведомых сил, Лука задумался. Он не знал, тревожиться ли ему, или верить в исполнение тайной мечты.

Несколько оживленно беседующих священников прошли через зал к выходу. Один из них, брат Захарий, едва не наткнулся на Луку. Он недоуменно посмотрел на возникшее перед ним препятствие, узнал Луку и, поморщившись, отвесил уборщику подзатыльник. Затем поспешил догонять братьев. Лука продолжал уборку зала заседаний.

Зал представлял собой круглое помещение, в средней части которого по должностному ранжиру выстроились кресла членов Суда (председательское кресло, конечно, возвышалось над всеми прочими), а вокруг амфитеатром располагались скамейки зрителей.

Само здание было старинным и, как и все дома в городе, возведено еще до Великой Смуты. Раньше Лука предполагал, что панели, паркет и сами кресла были сделаны из дерева, но однажды, исследуя обломок стула, найденный в библиотеке и потому не отправленный в Поглотитель, он убедился, что сырьем для мебели служил иной материал – очень прочный, однородный и негорючий. Скорее всего один из видов пластмассы.

Между тем люди прибывали. Братья возвращались от городских стен. Чтобы снова не столкнуться с теми, кто проходил сквозь зал Суда, Лука, продолжая двигать метлой, отошел к задним рядам. В воздухе явно чувствовалось напряжение. И хоть народа в здании было даже меньше, чем обычно – что объяснялось, разумеется, военной демонстрацией лесных, – нервозность ощущалась физически. Луке внезапно показалось очень глупым продолжать никому не нужное сейчас занятие: выметать и без того не очень-то грязный пол. Вспомнив о библиотеке, он решил сходить туда.

Глава 8

Библиотека была его убежищем, его приютом, его тайной. В кабинете епископа тоже имелись книжные полки, но, конечно, заполненные только книгами религиозного содержания. Однажды Лука воспользовался отсутствием епископа и пролистал их. Он нашел несколько старинных Евангелий, а также комментарии к ним. Комментарии составляли основную массу книг. Были и исторические труды, но написанные также после Смуты. Ничего другого уцелеть не могло за века безумия, когда все, что имело отношение к прежней культуре и прежней науке, вызывало жгучую ненависть. Безумие и жажда разрушений охватывали не только людей, но и лесных – и те, и другие винили прошлое в ужасах настоящего, так что топлива хватало, и корчились, уходили дымом к небесной тверди ненавистные письмена, хранившие опасные знания.

Через несколько столетий погромов и резни о прошлом и о тех людях, которые так изменили жизнь на Земле, не осталось ничего. Виновные пали от железа или были сожжены на кострах. Впоследствии нашлись грамотные люди, записавшие предания тех, кто выжил. В Братствах были долгие споры, но некоторые рукописи признали несущими истину. Копии книг распространяли редкие караваны или военные отряды. Эти святые рукописи становились известны всем, исповедующим Истинную Веру. Но рукописей было не так уж много, поэтому и в кабинете епископа было мало книг.

Собственно, и читать их было некому. Грамотные стали редкостью, лишь епископ и его ближайшее окружение были знакомы с этим искусством. Остальным грамота была ни к чему. Своим же умением читать Лука был обязан матери. Отец Луки нашел забавной идею обучить ее основам чтения и письма, его уроки не забылись. Женщина, до конца надеясь на возвращение тайного возлюбленного, успела передать свои знания сыну, строго-настрого наказав держать это в тайне. Луке также было достаточно несколько уроков, чтобы научиться бегло читать, но об этом он, разумеется, не собирался никому рассказывать.

А тут случилась та памятная процедура Очищения, так напугавшая его. Испуг породил гнев, гнев со временем вызвал ненависть. Лука возненавидел свой город и людей, которых вынужден был бояться. Потом умерла мать, и его жизнь превратилась в ад. Но в очень странный ад.

Вначале, когда некоторые из соседей еще проявляли к нему интерес, в глухоте винили какую-то странную болезнь. Испугавшись заразы, привыкли его обходить, Лука сам нашел себе занятие уборщика и прислуги епископа, ему также давали несложные задания носильщика, например, принести хворост, но обычно он сам старался не попадаться никому на глаза.

Так шла жизнь, и как-то, подметая подвалы епископата, он обратил внимание на растительный орнамент, выпукло обрамлявший прямоугольный кусок стены. Ведя пальцем по причудливым завиткам узора, он нажал на какой-то цветок.

Глава 9

Длинный темный подвал епископата освещался чередой потолочных ламп. Но уже давно что-то нарушилось в их механизме, свет загорался изредка, да и то ненадолго. Но в такие моменты вся цепочка ламп начинала мигать бледным желтоватым светом, потом вдруг ярко вспыхивала – и гасла. Через верхние окошки, прорубленные в стенах, немного дневного света просачивалось вниз, и Лука скоро привык работать в полутьме. Здесь было сумеречно и тихо, лишь мухи сонно и недовольно загудели в воздухе, когда после случайного нажатия на цветочный завиток, тонко заскрипев, часть стены отодвинулась, образовав проход в темноту скрытого помещения, ярко осветившегося, едва Лука вошел внутрь.

Это и был вход в его библиотеку, сохранившую тайные и забытые знания давно ушедшей эпохи. Кто ее сохранил, для чего и почему никто не нашел путь сюда за столетия буйной ненависти – ответа на эти вопросы он так и не узнал никогда.

Вначале хранилище привлекало его только тайной. Она стала его убежищем, где Лука мог спрятаться от ненавистного ему города. Книги он читал, но большая часть из прочитанного оставалась непонятной. Вернее, непонятным было все. Там описывались иные люди, описывалась иная жизнь, существовавшая по другим законам. Однако же, пусть и непонятное, чтение его забавляло. Он читал много и запоминал все, хоть и не понимая прочитанного.

До поры до времени.

Полгода назад с ним случилось нечто, вначале испугавшее его до глубины души. Все произошло во сне. Так же, как и сегодня, Лука проснулся от кошмара. Но в отличие от нынешнего тот кошмар был реален. Он совершенно ясно понял, что кто-то чужой поселился в его голове. И этот чужой пытался взять управление его телом и сознанием в свои руки.

Чувство беспомощности, впервые испытанное им, когда собственное тело перестает быть твоим, привело Луку в такой ужас, паника, овладевшая им, была настолько ужасной, что каким-то чудовищным усилием воли он сумел изгнать чужака.

Не совсем. Тот отступил, спрятавшись в закоулках подсознания, надежно запертый там крепнувшей волей Луки. Если бы не приступ ужаса, который помог спутать планы захватчика, его неожиданное появление, вероятно, помогло бы пришельцу. Но теперь Лука знал о нем и, значит, был вооружен.

С тех самых пор Луке пришлось смириться с соседством чужака в собственном теле. Несколько раз ему пришлось отражать новые атаки незнакомца. Но эти попытки захватить власть были каждый раз слабее. В конце концов совсем ослабевший пришелец оставил попытки захвата власти, как-то успокоился и прижился.

Кто это был? И зачем явился к нему? Ответа не мог дать никто. Зато можно было предполагать. И Лука как-то вдруг понял, что все неспроста. Что рассказы матери, воспринимаемые им как грезы несчастной женщины, пытавшейся скрасить жизнь уродцу-сыну, дать ему мечту и смысл в его убогом существовании, были, возможно, основаны на чем-то реальном. Возможно, думал Лука, этот пришелец и есть посланец отца, не нашедший силы передать сыну разборчивую весть? А может быть, сам Хозяин увлекся простой из простых, бедной из бедных, а теперь вспомнил о своем забытом сыне? Мечты увлекали, они возносили к небесам, и тем больнее было пробуждаться от очередного пинка или другого оскорбления, на которое нельзя было ответить.

Было теперь иной раз непереносимо мириться с оскорблениями, веря в собственную исключительность, в избранность свою, в то, что самим рождением предназначен он для великих целей. Он еще более возненавидел Сан-Себастьян, горожан, свою безрадостную жизнь. И в который раз поклялся когда-нибудь сполна воздать своим мучителям.

Зато стали сниться новые сны, которые Лука так же не понимал, как прежде не понимал прочитанные книги. А они стали вдруг понятны. Теперь вообще многое прояснилось в его голове. Он объяснял это влиянием пришельца, который, осознав свою беспомощность, неожиданно стал делиться с Лукой своими знаниями.

Теперь-то Лука оценил доставшееся ему несколько лет назад сокровище. Библиотека была этим сокровищем. Кроме книг, здесь было много полок с какими-то блестящими штуками, непонятного назначения. Теперь Лука как-то сразу догадался, что это и есть электронные носители информации, о которых он прежде читал. Впрочем, воспользоваться ими он так и не смог. Его это особенно не занимало. Хватало обычных книг.

Он вдруг стал понимать, что является, наверное, одним из немногих на Земле людей, имеющих ясное представление о давно исчезнувшей жизни, о знаниях тех, прошлых, эпох, о могуществе людей, но и бессилии их и ничтожестве, ибо лишить потомков всех принадлежащих им по праву благ могли лишь слабые и жалкие люди.

Продолжали также сниться сны, словно бы иллюстрации к прочитанным древним книгам. Там были неведомые города, высокие каменные дома, множество летающих и быстро двигающих машин, словом, все то, что было когда-то в прошлом и что пытался навеять ему во сне таинственный и, кажется, уже прирученный захватчик.

Сейчас, спускаясь в подвал, он испытывал радость от мысли, что скоро тайная плита хоть ненадолго, но надежно скроет его от событий сегодняшнего утра, принесшего столько волнений и загадок. Он до сих пор так и не пришел к выводу, что стоит за непонятным появлением лесных, а также этого странного пилигрима по имени Эдвард, представленного как охотника за чужими судьбами. Потом это появление лесной орды, наскоро испугавших всех войной.

Все непонятное страшит, а если это имеет отношение к тебе лично, то страшит вдвойне.

Привыкнув быть тенью епископа, Лука многое знал и многое видел в реальной жизни. Тревоги высшего духовенства Церкви были ему знакомы. Церковь, раздираемая конфессиями, находилась в большой опасности. Лесные мутанты тоже провозглашали себя рабами Спасителя, но их вера была святотатством, богомерзкой ересью, той каплей горечи, которая уничтожает сладость бочки меда. Терпеть подобное было нельзя. С лесными необходимо было бороться еще и потому, что их вера могла разъесть изнутри все тело Христовой Церкви.

Тот, кто провозгласил себя врагом, уже не опасен. Можно быть воинствующим атеистом и не вредить Церкви, но считать, что Господь допустил Смуту и создание лесных лишь для того, чтобы образ и подобие Его не привыкали видеть только во внешнем, – вот воистину преступление из преступлений.

Лесные мутанты утверждали, что Дух Господа в каждой твари, созданной Им, и этот Дух есть истинный Христос. Бог не человека создал по образу и подобию своему, но всех живущих. Лука соглашался, что думать так – преступление, за которое каждый верующий должен мстить лесным уродам. Равенства нет и быть не может. Существование Рая и Ада уже исключает мысль о равноправии, ибо одни вечно страдают, а другие вечно ликуют. Земное же существование – ничтожно, и именно поэтому его можно не принимать во внимание.

Звук шагов отчетливо слышен в пустом подвале. Поправив спадающий капюшон, Лука двинулся к повороту к дальней части подземелья. И уже готовясь свернуть за угол, услышал знакомый звук – скрежещущий звук отодвигающейся плиты.

Лука сразу понял, что наконец-то случилось неизбежное. И так он слишком долгое время был единоличным пользователем того, что ему не принадлежало. Пришел хозяин, и с тем, что стало частью его жизни, теперь придется расстаться. Вопреки логике в нем вспыхнуло негодование и ярость, быстро сменившиеся испугом. Он представил, что будет, когда выяснится его связь с этим местом, обнаружится, что, найдя еретические книги, он, вместо того чтобы немедленно известить епископа и братьев, предался преступному чтению их.

Приступ самобичевания закончился так же внезапно, как и начался. В тишине, где продолжали жужжать навечно поселившиеся здесь мухи, раздались осторожные шаги. Скорее повинуясь инстинкту, чем рассудку, Лука шагнул в нишу, где когда-то находилась статуя, исчезнувшая в свое время. Здесь было темно, и он надеялся, что человек, проходя мимо, его не заметит.

Замерев, он слышал, как снова задвигалась плита, закрывая его библиотеку. Его снова охватила ярость и бессилие. Сквозь гулкие удары крови в висках он слышал шаги. Они приближались, и вот из-за поворота вышел человек в темном плаще и шляпе, сделал шаг и остановился как раз напротив его убежища.

И тут уже страх охватил его. Нет, не страх, а ужас, который он до сих пор испытывал лишь в тот далекий день, когда совершался обряд Очищения, так изменивший его жизнь. Все застыло, словно живая картина: яркие редкие оконца под высоким потолком, сумерки коридора, мрак ниши, мужчина в темном плаще и большой широкополой шляпе, из-под которой лезвием торчал тонкий острый нос. Голова брата Эдварда стала поворачиваться в сторону ниши, а Лука нащупал нож.

Оба движения не были завершены: мужчина, помедлив и так и не повернув головы, прошел дальше к выходу, а нож остался в ножнах. Тяжело дыша, словно только что пробежал длинную дистанцию или выдержал схватку с сильным противником, Лука долго стоял, прислонившись к холодной стене. Луч поднимавшегося к зениту солнца нашел одно из подвальных оконцев, маленькой топленой лужицей упав на плиточный пол, и жужжали, жужжали по темным уголкам подвала вездесущие мухи.

Глава 10

– …и не надо меня уверять, что вы можете возникать тут и там с дымом и серой. Эти ваши штучки приберегите для дикарей. Они, я уверен, более благодарная аудитория, брат Эдвард.

– Сера и дым – это скорее ваша епархия, ваше преосвященство. Вы же знаете, что мы не нуждаемся в костылях на нашем пути.

– Разумеется, великом, – с горечью и сарказмом заметил епископ Самуэль. – И это говорите вы, тот, кто предпочитает называть себя человеком, а не пособником дьявола!

Епископ подошел к окну и, опершись на подоконник, выглянул во двор, где вместе с монахами толпились миряне, оживленно обсуждавшие события дня. Вход в помещение Инквизиции был открыт, но стоявшие перед ним послушники преграждали путь любопытствующим, впуская лишь членов Суда. Объявление о внеочередном заседании взволновало всех горожан, слухи метались по улицам, но никто не сомневался, что причина кроется в активизации лесного воинства. Самуэль заметил, что почти все мужчины и многие женщины были вооружены. То там, то здесь торчали поверх голов наконечники копий.

Человек за спиной епископа шумно пошевелился. Скрипнул стул. Самуэль повернулся.

– Вы же священник, отец мой. И отдаете себе отчет, что у всех живущих один корень. И кровь землян одинаково красная у всех, и плоть одной природы.

– Я не спорю. Наоборот, это вы озвучиваете мои мысли. Зачем вам, пилигримам, нужно возбуждать низменные инстинкты? Если бы за вашими действиями я мог обнаружить какой-то разумный план, стратегическую задачу, а не просто потакание простейшим инстинктам, я бы, возможно, мог стать на вашу сторону. И поверьте, трудно было бы найти более верного сторонника, чем я и наша паства.

– Вы и так, отче, служите нам. Я ни в коем случае не хочу вас обидеть, но и вы поверьте, я не могу раскрывать перед вами планы, которые выше и моего понимания. Пути Господни неисповедимы!

– Ну вот, вы и богохульствуете, сын мой. Не слишком ли много берете на себя вы и ваши хозяева? Хотя я подозреваю, что хозяин у вас один – Люцифер. Не станете же вы всерьез утверждать, что вы и вам подобные служите мифическому Хозяину, таинственному правителю Земли. Дьявол правитель мира сего. Настаивая на своем, вы только заставляете себя подозревать в богохульстве. Не понимаю, почему я еще с вами говорю. Объявить вас шпионом лесных и покончить со всем. Само ваше существование – вас и вам подобным – развращает, – с горечью покачал головой епископ. – Если бы не вы, пилигримы, мы в нашей борьбе надеялись бы только на себя, а не на Хозяина, которому, если допустить, что он существует на самом деле, мы все, возможно, глубоко безразличны. А когда появляется кто-то из вас, мы вновь в плену надежды на вашу помощь. Но, видимо, все надежды тщетны.

– Снова вы за свое, святой отец. Не надо говорить и спрашивать о том, о чем я вам все равно не смогу поведать. А вот все остальное… Почему бы вам не смириться с существующим порядком вещей. Ваше противостояние с лесными – я имею в виду глобальное противостояние по всей Земле, а не ваш городок в отдельности, – так вот эта ваша вражда длится на протяжении нескольких столетий. С тех самых пор, как мир сошел с ума, преобразившись в своем безумии. И все же как-то он существует, этот мир, несмотря на всеобщее сумасшествие. И равновесие существует, не так ли? Мы лишь помогаем сохранять это равновесие. Так что вы напрасно считаете, что мы вам не помогаем. Вот и сейчас…

– Нельзя сидеть на двух стульях, брат Эдвард, – перебил епископ. – Лесные ненавидят людей, люди боятся и ненавидят лесных. А вы лишь разжигаете вражду между нами. Вы видите в этом свою цель. Это ваш вклад в равновесие? Не понимаю, зачем вам это надо? В конце концов либо лесные перебьют нас, либо мы их. Или же мы сообща перебьем друг друга, и останется лишь опустевшая Земля. Может, вы этого добиваетесь?

Пилигрим пожал плечами.

– Давайте не будем ссориться, ваше преосвященство. Принимайте нас такими, какие мы есть. Мы нейтральны, и мы одинаково относимся как к людям, так и лесным. Нас не интересует ваша ненависть, потому что мы вообще к вашим стульям не имеем никакого отношения. И если вам суждено уничтожить лесных, честь вам и хвала, значит, вы будете достойны этого будущего.

Епископ посмотрел в лицо пилигриму. Гость его был высокий светловолосый человек с длинным острым носом и умными колючими глазами. Где-то епископ видел такие же глаза и волосы… Отбросив мелькнувшую мысль, он продолжал разглядывать гостя. На нем был темный потертый плащ, на столе лежала его широкополая шляпа с металлической пряжкой на околыше.

И впрямь, зачем им ссориться? Пилигримы отвоевали свое право на нейтралитет. Они, как и их мифический Хозяин, отстранились от всеобщей резни, сумев жестко пресечь попытки вредить себе. Их самих пробовали обвинять в шпионаже, но если они и сообщали какие-то сведения лесным, то точно так же они были полезны и горожанам. Информация, сообщаемая ими, была всегда верна, во всяком случае, формально верна. Как и сейчас, например. К тому же появлялись они очень редко. Последний раз пилигрим Эдвард был здесь лет двадцать назад. Разумнее всего было просто примириться с тем, что есть, но все в епископе протестовало против гостя, неизвестно как возникшего в их городе.

– А если победят лесные, то честь и хвала им?

– Почему бы и нет, – усмехнулся пилигрим, скучающе глядя епископу в переносицу. – Ведь согласитесь, это не вопрос морали. Вы хотите выжить, как всякое живое существо, наделенное инстинктом самосохранения. Лесные тоже этого хотят. И если бы вы имели возможность подобно мне общаться с ними в… более мирных условиях, вы о многом переменили бы мнение. Впрочем, конечно, не в вопросах самосохранения.

– Но зачем вам это нужно? Не пытайтесь убедить меня, что вы помогли из любви к нам. Чем перед вами провинился этот шпион? Тем более такой, как этот?

– Считайте это вопросом тактики. Да и разве вам не полезно выявить шпиона в собственных рядах?

– А может быть, вы это делаете из альтруизма? – вежливо спросил епископ.

Брат Эдвард досадливо поморщился и ничего не ответил.

– Мне иногда кажется, что вы такое же порождение безумных сил, как и лесные. У вас не душа, а какой-то механизм. И у вас, и в ваших таинственных вождях. Если бы вы тратили свои силы не на раздувание вражды между нами, а, наоборот, на сохранение мира, это было бы куда полезней.

Пилигрим усмехнулся.

– Полезней было бы дать возможность вам или лесным перебить друг друга. Или одних из вас. Тогда проблема войны исчезла бы сама собой. Вы все расисты. Нетерпимость присуща и вам, и лесным от рождения. И вы всегда будете ненавидеть друг друга. Так не лучше ли довести войну до победного конца?

– А вам все равно, кто останется на Земле? Мы или лесные?

– В общем-то да, – усмехнулся пилигрим. Он пожевал губами, словно испытывал на вкус то, что хотел сказать. – В отличие от вас мы начисто лишены комплексов.

Епископ Самуэль хотел резко ответить пилигриму и уже подбирал слова, но проглотил реплику. Пройдясь по кабинету, он остановился напротив книжных полок. Потом повернулся.

– Если вы такие могущественные, то почему бы вам не сделать так, чтобы мы могли мирно ужиться друг с другом. Неужели нет других способов, кроме войны?

Пилигрим развел руками.

– А вы сами верите в это?

Несколько мгновений они смотрели в глаза друг другу. Раздался осторожный стук в дверь. В дверном проеме появился секретарь.

– Ваше преосвященство, все готово.

Епископ сделал над собой усилие.

– Хорошо. Мы сейчас идем. А он там? Ты проследил?

– Да. Он, как теперь вспоминается, всегда присутствует на наших собраниях. Мы обычно его не замечали.

– Да, – покачал головой епископ. – Мы просто его не замечали.

За его спиной негромко и саркастически смеялся пилигрим.

Глава 11

В тишине снова раздался металлический звук. Мысли витали далеко, и хотя это надоедливое звяканье раздражало, Лука морщился, не пытаясь, однако, отыскать его источник. Он так и не смог прийти в себя от удивления, что все это произошло с ним. В глубине души он знал, что это его изумление наигранно, что уже после встречи с лесными и пилигримом он предчувствовал нечто подобное. А теперь, когда он оказался в темнице, то задним числом ясно видел, что все вело к нынешнему исходу.

И изумлялся, что не предпринял ничего для своего спасения.

В подвальное окошко, зарешеченное толстыми прутьями, заглядывала одинокая звезда, внизу слабый свет давал чадящий факел, и прятались по темным углам лесные оборотни и духи, посланные следить за своей жертвой. Лука с удивлением оглядел себя. Холодный металлический обруч охватывал талию, тяжелая цепь тянулась к кольцу в полу. Его поражало, что тюремщики не ограничились этим, но заковали ему и лодыжки. В довершении этого абсурда он был посажен в клетку, помещенную в центре сырого обширного помещения. Впрочем, так всегда поступали с врагами, а сейчас он был для Братства хуже, чем враг, – он был человеком, предавшим доверие близких ему людей.

Лука стал молиться, чтобы все происшедшее с ним оказалось дурным сном, чтобы оковы спали или он сам смог бы освободиться каким иным способом. И пока он творил молитву, душа его продолжала пребывать в удивлении, что все, чему он посвятил годы напряженного труда, дабы заставить людей видеть в себе только то, что он сам хотел, оказалось напрасным. Почему? И отчего? Он мучился вопросом, что заставило его заговорить сегодня с лесными. Да еще в присутствии одного из этих пилигримов, которые, по всеобщему убеждению, могли предать всех и каждого ради своих не понятных никому целей? Может быть, бессознательно видел в лесных союзников в собственной ненависти к городу? Враг моего врага – мой друг…

Лука чувствовал, что одиночество, в котором он привык всегда находиться, сейчас становится безмерным. Он стал еще более усердно молить Всевышнего показать ему, что Он не покинул его, Луку. Просил дать какой-нибудь знак, вселить уверенность, что обещанная завтрашняя казнь останется лишь на словах и то, от чего он бежал все эти годы, не свершится: Конвертер не поглотит его, как ту давнюю девочку с коготками, как у котенка.

– Царь Небесный, Утешитель, Дух истины, везде находящийся и все заполняющий, источник всего благого и Податель жизни, приди и поселись в нас, и очисти нас от всякого греха и спаси, Благой, души наши. Господи, тщетно взыскую Тебя в эти минуты моего горя…

Днем он, как обычно, прошел на заседание Суда. За годы бессловесного и отстраненного существования он привык бывать там, где обычному человеку ход был запрещен. Лука и сам часто удивлялся тому, как привычка управляет человеком. Его не изгоняли точно так же, как оставляли в покое птиц, как не обращали внимания на тех же мух, громко жужжавших под потолком, на стулья, столы, на метлу в его руках. За годы молчания он сам превратился в часть обстановки, в бессловесное орудие, не замечаемое никем. И он не сразу понял, почему взгляды присутствующих были обращены на него: с отвращением, ужасом и гневом.

В тот момент, мысленно пытаясь связать появление пилигрима и поход лесных к стенам города, он не сразу осознал, что речь брата Эдварда о шпионах внутри их стен не является обычной демагогией, приемом софистики, намеком на силы Тьмы, всегда стерегущие беспечных, но касается его самого. От неожиданности обвинения Лука потерялся, в самом деле онемел, потом стал защищаться, лепетать что-то жалкое и лишь минуту спустя сообразил, что тем самым уже полностью обличил себя. Прервать обет молчания в такую неподходящую минуту было равносильно полному признанию своей вины.

Его уже никто не слушал. Судьи, зал, весь Совет Святой Инквизиция в полном составе гневно обличали его. Вскочив с кресел, каждый пытался что-то кричать, каждый вытягивал шею, чтобы разглядеть то новое в горбуне, что скрывалось годами, каждый тыкал в него пальцами, удивлялся, сердился и негодовал.

Спокоен был только пилигрим. Сделав свое дело, он бесстрастно оглядывал беснующийся зал. Потом он встретился глазами с Лукой, и сейчас, будучи прикованным к полу в железной клетке, Лука ясно вспомнил этот его взгляд, который что-то говорил ему – холодно и безучастно. Лука не понимал, зачем это обвинение понадобилось пилигриму, ведь виделись они всего второй раз, к тому же утренняя встреча была такой неясной, смутной…

Он напрягся в попытке понять то, что было скрыто от него. Лука сейчас просто не мог поверить в непостижимую перемену в судьбе – все свершилось так быстро, и его жалкая жизнь, проведенная в убогом маскараде, должна была закончиться так плохо. Нет, он не мог смириться с этим. Как будто бы силы Тьмы ополчились на него, наказывая за то, что он не жил, а лишь обманывал себя и других.

Он вновь как будто наяву увидел перед собой лицо брата Эдварда. Но не таким, каким он запомнился на Суде, а другим, как тогда, утром на рассвете, на ничейной территории, при их первой встрече. Он вспомнил…

Пилигрим, усмехнувшись, прошел вперед и сел на заботливо приготовленную лесными связку хвороста. Сняв шляпу и дернув головой, чтобы откинуть прядь волос со лба, он остро взглянул Луке в глаза. Никто из них больше не произносил ни слова, и тот, и другой просто смотрели, но вдруг все поплыло перед глазами, метнулись вниз звезды, дернулась Луна, оборотень Лок и эльф Сэм странно съежились, исчезли, и в наступившей тьме Лука испытал странное ощущение, словно бы кто-то безликий совершенно безучастно, без ненависти и любви проникнул к нему в голову и, будто сквозь пальцы, начал просеивать содержимое его мозга.

Словно искры от разбитой головни посыпались воспоминания… мелькнуло лицо матери, все люди, которых он когда-либо видел, все страницы, прочитанные им в тайной библиотеке – большей частью непонятные, но которые он запомнил навсегда, – все это мелькало, как листья в речном водовороте, летело, оседая и тая; тело его сотрясали судороги, страстное желание вырваться, стать свободным, прекратить эти непонятные и издевательские эксперименты стало невыносимым…

Внезапно он почувствовал, как тайный его гость, всегда ощущаемый в глубине сознания, внезапно шевельнулся, словно бы вырос, воспользовавшись беспомощностью Луки, и снова попытался овладеть их общим уже мозгом. Ему это снова не удалось. Тогда, убедившись и на этот раз в тщетности попытки, гость обрушился всей оставшейся силой на невидимые и безжалостные пальцы, продолжавшие шарить в голове Луки. Луке казалось, что он ясно слышит хруст ломаемых костей, крик боли…

Вдруг все кончилось; дрожа и всхлипывая, Лука пытался собрать свою волю и себя самого в прежнюю оболочку. Воспоминание исчезло, но он продолжал помнить себя рассыпанным на обрывки воспоминаний. Ощущение того, как пилигрим тогда так по-хозяйски рылся в его голове, было так близко и вызывало столь острое чувство брезгливости и отвращения, что он продолжал дрожать. Закинув голову, он смотрел в подвальное окно на звезду, успевшую сдвинуться к самому краю проема. В этот миг что-то заслонило ночное небо, факел, догорая, вспыхнул в последнем усилии, ярко осветив всю камеру, и Луке показалось, что он видит мохнатое лицо разглядывающего его сверху гнома.

Факел тут же погас, продолжая тлеть красным пятном во тьме, а в окне вместо ушедшей звезды наползало другое созвездие. Внезапно Лука ощутил, что свободен от оков, и, не веря самому себе, стал ощупывать поясницу и щиколотки.

Это был не сон: и в самом деле железа на его теле не было. Лука встал и руками, шарящими вокруг, наткнулся на холодные прутья клетки, вдоль которых он и направился. Им двигала смутная надежда на чудо: раз кандалы каким-то образом спали, может быть, найдется и выход из клетки.

Он тут же нашел изгиб в прутьях. Сквозь этот гнутый проем хоть и с трудом, но можно было протиснуться. Он совершенно не думал, кто, для чего и каким образом все это сотворил. В этот момент все его чувства и силы были заняты одним: желанием вырваться наружу, избежать глупой, жестокой и неизбежной казни. Лука жаждал чуда – и чудо получил, больше его ничто не интересовало. Только желание вырваться и этот гнутый ход в прутьях клетки…

Вдруг его настороженные чувства уловили далекий звук, потом еще. Это были шаги нескольких человек, сопровождавшиеся легким металлическим звоном. Кто-то шел сюда, к нему. Конечно, стражники. Может быть, казнь перенесли и с ним решено покончить быстро и без свидетелей?

С той стороны, откуда раздавались шаги, Лука заметил странное потепление мрака. Тут же стало еще светлее – факелы готовились разогнать тьму. Он смутно стал различать прутья клетки и в отчаянии стал протискиваться внутрь. Кажется, застрял; Лука рванулся, почувствовал, что пролезает, сделал шаг вперед и споткнулся.

Падая, он так сильно ударился головой, что на миг потерял сознание. Ему даже показалось, что снова все потемнело вокруг или это факелы пришедших стали гаснуть…

Он тут же очнулся; из-за поворота показались фигуры нескольких людей, впереди шел епископ. Красные отблески плясали по стенам. Пришедшие остановились, пытаясь рассмотреть то, что не ожидали увидеть. В эти короткие мгновения Лука смог оценить ситуацию, которая оказалась хуже, чем можно было предвидеть, – хуже всякого кошмара: он вновь сидел в клетке, посреди которой валялись снятые с него кандалы и обруч. Выходит, он, каким-то образом оказавшись снаружи, не смог ничего сообразить и снова сам залез в клетку.

Кто-то из пришедших вскрикнул. Лука, подстегнутый этим криком, метнулся обратно к ясно видимому изгибу прутьев. Больно обдирая ребра, вывалился наружу и кинулся бежать в темную глубину подземелья. Сзади немедленно раздался топот, но Лука, знакомый с подвалами лучше кого бы то ни было, летел как на крыльях. Он уже знал, что делать, и боялся лишь одного: дверь в библиотеку открывалась слишком медленно, и он мог не успеть скрыться.

Ему помогло то, что стражники бежали группой, не желая отрываться от епископа. Кроме того, беглец был обречен, путь из подвала был в другой стороне, а впереди ожидал тупик.

Лука дрожащими пальцами искал в темноте нужный завиток цветка, а потом слушал, как рокотал механизм в глубине стены; топот же все приближался. Вдруг хлынул свет. Не дожидаясь, пока вход в библиотеку расширится, Лука протиснулся внутрь. Нажав на выпуклость внутреннего замка, он навалился на плиту изнутри.

Дверь закрылась вовремя, но свет из библиотеки был замечен; сквозь камень дверной плиты глухо доносились удары стражников. Прижавшись к стене, где только что был проход, и даже не чувствуя спиной сотрясения от пинков стражников, Лука пережидал, пока в глазах немного прояснится и сердце, застрявшее где-то под горлом, успокоится и вернет ему силы. Его глаза бессмысленно блуждали по большому круглому залу библиотеки, он не мог сосредоточиться, зацепиться мыслью или взглядом за что-нибудь. И в глубине души билась, как кровь в висках, мысль, что его спасение – случайность, которая лишь оттянула неизбежную гибель.

Несчастный, дрожащий, глупый подросток в разорванной на груди рубашке стоял у порога библиотеки, которую привык считать своим убежищем, и думал, что оказался в западне.

Как спастись, как уберечься от опасности, ни природы, ни масштабов которой не понимаешь?

Взгляд продолжал блуждать по залу, полному книг. Спасения не было. То, что рано или поздно кто-нибудь хотя бы случайно нажмет нужный завиток и откроет дверь, – это было ясно, ясно! Вдруг его обдало жаром – и так сильно, так неожиданно, что в первую секунду он даже не понял, что его так поразило. И тут же сделал шаг вперед: напротив, там, где всегда были книги по математике, сейчас полки отодвинулись, образовав черную щель. И мгновенно все прояснилось: пилигрим утром воспользовался этим путем, когда, выходя из библиотеки, встретил его, Луку.

Но в этом было спасение. Лука кинулся к проходу и попытался прикрыть за собой полки, но, услышав за собой рокот механизма открываемой двери, испугался еще больше и побежал в глубь коридора.

Туннель был освещен рядом потолочных панелей. Голые стены окрашены зеленой краской, а на полу были те же плиты, что и в других помещениях города. Чем дальше он бежал, тем темнее становилось. Большая часть светильников перегорела. За спиной возобновился топот. В какой-то момент он понял, что устал бояться, что желает лишь конца этого кошмара.

Свернув очередной раз, он наткнулся на стену. В темноте больно ударился обо что-то, выступающее сбоку. Быстро ощупал все вокруг. Коридор круто сворачивал еще раз, но в том месте стены, куда он влетел, были какие-то скобы вроде ступенек, уходящие вверх. Первой мыслью было забраться под потолок и переждать погоню. Пусть братья бегут дальше, а он потом вернется, и будь что будет. Сейчас не было времени думать о том, что он предпримет в следующий миг; он уже лез, цепляясь за железные скобы.

Потолок был выше, чем он предполагал. И это был не потолок, а лаз наверх, нечто вроде трубы. Погоня, замешкавшись на крутом повороте, пронеслась дальше. Факелы либо потухли, либо их побросали впопыхах. Никто не мог, осветив потолок, увидеть его, прилипшего к стене, словно муха.

Он полез дальше, но погоня вскоре вернулась. Лука как раз ощупывал люк над головой, когда шум голосов усилился. Стражники, остановившись под ним, спорили между собой. Когда Лука смог наконец разобраться с запором люка, внизу вспыхнул свет. Загоревшийся факел осветил лица, поднятые к потолку.

Луку тоже увидели; когда он выбирался из люка, общий крик дал ему понять, что незамеченным уйти не удалось.

Выскочив наружу, он огляделся. Луна заливала окрестности серебряным светом. Все было видно яснее, чем днем. Он стоял на вершине небольшого холма, мимо которого каждое утро проходил за топливом. Тропинка кончалась у стены травянистого кустарника, сквозь который эльфы приносили ему хворост.

Он быстро побежал по тропинке. Сейчас, когда прямая опасность миновала, он впервые подумал о том, что делать дальше. Братство вынесло ему смертный приговор, лесным он тоже не нужен – они не трогали его только потому, что он исправно приносил им товар. Что будет теперь, если он столкнется с дикарями в новом качестве?

Мысль промелькнула и тут же исчезла, потому как сзади послышался торжествующий рев вылезших через лаз стражников. Оглянувшись на бегу, Лука поверх припустившей за ним погони увидел освещенные факелами стены, на которых толпился разбуженный суматохой народ. Он заметил, как кто-то из лучников пустил стрелу ему вдогонку, и метнулся в сторону. Однако темнота помешала стрелку прицелиться, и стрела пролетела довольно далеко. Тем не менее Лука, вернувшись на тропу, припустил быстрее.

Когда до темной полосы кустарника оставалось метров пятьдесят, произошло сразу несколько вещей: откуда-то возникнув, черная тень затмила Луну, земля погрузилась во мрак, тьма впереди зашевелилась, вспухла, метнулась к нему, Луке, и сразу же сзади него, там, где продолжалась погоня, послышались крики боли и ярости.

Ничего не понимая, но соображая уже, что все странным образом переменилось, Лука остановился и вдруг узнал в надвигавшихся тенях страшные фигуры лесных. Тут же, словно кто-то дал команду, нападавшие монстры завопили столь ужасно, что у людей – у всех людей! – опустились руки. Луна выглянула снова, и теперь можно было определить, что туча, накрывшая ночное светило, была стаей гарпий, резкими взмахами крыльев кидавших острые иглы на застигнутых врасплох стражников.

Несколько химер под прикрытием гарпий спланировали к тающей кучке стражников, сломя голову бежавших по направлению к городу. В двух тварей попали стрелы, и они с громким шипением рухнули на землю. Вдруг что-то ударило Луку по голове, и в следующий миг кто-то страшно сильный схватил его поперек туловища, поднял и, сдавив так, что затрещали ребра, понес в толпе лесных. Снова Лука едва не потерял сознание и сквозь марево в глазах видел, как лесные настигли оставшихся стражников. Те защищались копьями и мечами, но силы были неравны. Пленивший его невысокий мутант словно не замечал тяжести Луки, двигаясь проворно и ловко. Отпрыгнув в сторону ближайшего человека, лесной ловко смахнул голову врагу и, повернув к Луке клыкастую пасть, то ли завыл, то ли визгливо засмеялся.

В этот момент ребра Луки затрещали до предела, внутренности и легкие сдавило так, что дышать стало совсем невозможно, и он потерял сознание.

Глава 12

Когда Лука очнулся, было уже позднее утро. Он лежал на траве, вокруг ходили, стояли и сидели лесные, и было их такое множество, какое Луке не приходилось никогда видеть. Здесь, видимо, были и те, кто два дня назад пытался напасть на город или делал вид, что пытаются напасть. Лука, открыв глаза, некоторое время лежал на боку неподвижно, потом, убедившись, что на него не обращают внимания, попытался приподняться – и не смог. Что-то больно дернуло его за шею. Ощупав горло и оглядевшись, он убедился, что привязан за веревку, другой конец которой тянулся к простому колышку, вбитому в землю.

– Теперь ты пленник, – раздался рядом знакомый голос.

Лука оглянулся. Неподалеку на корточках сидел эльф Сэм и с любопытством смотрел на него.

– Если ты дашь слово, что не будешь пытаться убежать, тебя освободят. Если нет, будешь таскаться на веревке. Убежать все равно не сможешь. Или сразу начнешь говорить?

– О чем? – не понял Лука.

Сэм ухмыльнулся и поднялся с корточек. Солнце – уже почти в зените – едва заметно подкрашивало золотом его темно-коричневую шерсть. Одежды на эльфе не было, но голым он не казался. Поигрывая рукояткой висевшего на поясе короткого меча, он смотрел вдаль на городские стены. Казалось, он уже забыл о пленнике.

Лука оглянулся на тихое злобное рычание. В двух шагах от них огромный волк и женщина-пантера в упор разглядывали его. На почти человеческих лицах оборотней явно читалось отвращение.

– Что мы с ним носимся? – спросила пантера. – Мои когти чешутся от нетерпения.

Волк, в котором Лука с трудом, но узнал оборотня Лока, который при их первой встрече был в человеческом облике, посмотрел на нее и качнул головой.

– Неймется, Лайма? И разве ты не слышала, что говорил Эдвард? Я тебе не советую спешить.

Волк рывком приподнялся на задние лапы, судорога прошла по его огромному телу, и он на глазах стал превращаться в человека. Эльф, протягивая ему одежду, продолжал с усмешкой разглядывать Луку.

– Все-таки мне не верится, что вся катавасия из-за этого урода, – сказал он и сплюнул на землю у ног Луки. – Опять им мы понадобились, вот Эдвард и заварил варево. Я думаю, Хозяин здесь ни при чем.

– А тебе думать не надо, это твое слабое место, – одеваясь, ухмыльнулся Лок. На его уже снова человеческом лице челюсти продолжали выступать вперед и безобразно торчали клыки. – А хочешь, попробуй рискни. Вот он перед тобой. Может, Эдвард и лжет, вот мы и убедимся.

Эльф засмеялся.

– Уж я лучше буду наблюдателем, если никто не возражает.

– А я бы попробовала, – заметила пантера и, обнажив желтоватые клыки, злобно зашипела.

– Хватит! – отрезал Лок. – Теперь мы от него ни на шаг. И в город пойдем вместе. Ты, Лайма, никуда не отлучайся, будешь все время рядом. То-то забавно будет. Дорого бы я дал, чтобы посмотреть на ихнего епископа, если им доведется встретиться. Чем Дьявол не шутит.

Глава 13

Никогда он еще не был в лесу. Лука с трудом дышал, идя по тропинке вслед за девушкой, в которую внезапно превратилась пантера, ему казалось, что оплетавшие небо сучья лишают его воздуха. Слева были большие деревья и справа были деревья. И травы пахли иначе, чем на открытом пространстве. В кустах шуршали живые существа, на ветках прыгали и пели птицы, все было таинственно и впервые.

Иногда Лайма резко дергала за веревку, петлей охватывавшую шею Луки. Каждый раз голова пленника дергалась вперед, и шедший сзади Лок негромко смеялся. Чем дальше они уходили от войска лесных, тем более и волк становился похожим на человека. Временами Луке представлялось, что одежда на теле идущей впереди девушки превращается в короткую шелковистую шерсть, но тут же веревка вновь дергала шею, и пелена спадала с глаз. Тем не менее в лицах оборотней уже не было ничего звериного, это были человеческие лица.

Оборотни переговаривались друг с другом. Лука жадно слушал их, надеясь понять, что его ожидает. Недавно заговорив сам, он теперь и голоса других слушал по-новому. Свой же голос до сих пор казался ему хоть и человеческим, но звучащим, как у безумца.

– Думаешь, с этим подействует?

– Конечно, на каждого действует.

– Этот не такой, как все. Пилигрим говорил, он много лет своих дурачил, немым притворялся.

– Да какое нам дело: подействует, не подействует. Я бы, чем с ним возиться, с большим удовольствием начала с него. У этого красавчика, думаю, кровь такая же, как и у всех голозадых. Может, кончим его, и хлопот меньше?

– Перестань, Лайма. Иногда ты переигрываешь. Зачем было тогда все это затевать? Я все-таки продолжаю надеяться. И пусть уж мои иллюзии исчезнут в городе, а не сейчас.

– Да я ничего, я понимаю. Только не понимаю, зачем это пилигриму? Мне что-то не верится, будто Хозяин…

– Зачем поминать дьявола всуе? Сдадим парня волхву, он свое дело знает, а там посмотрим. Город в любом случае мы возьмем. Если ничего не получится, пустим его в Конвертер. Он все равно не будет нам нужен. Как говорят, кесарю – кесарево, а Хозяину – хозяйское.

Лука, слушая их разговор, моргал от беспокойства, втягивал голову в плечи, обливался холодным потом. Не сдержавшись, спрашивал:

– Куда мы идем? И что вы хотите сделать со мной? Ради Господа нашего, ради Божьей Матери, и святых апостолов, и святых исповедников, и святых мучеников… – Но сильный рывок бросал его вперед, слова застревали, затянутые петлей, он сжимал кулаки, чтобы пересилить боль, и бормотал сквозь зубы: – Ну, погодите, уроды… если жив останусь, вы у меня по-другому запоете… лесная дрянь… поганые мутанты…

Глава 14

На обширной поляне, скрытой стеной деревьев, находился длинный сарай. Возле него толпилось множество лесных. Едва Лука и его конвоиры вышли из чащи, лица присутствующих обратились к ним. Лука впервые отметил, что большая часть этих лиц была столь же человеческой, как и у горожан за крепостными стенами, которые, кажется, сегодня же будут брать приступом.

Лица, смотревшие на него, выражали враждебность, презрение, насмешку, но и любопытство. Словно бы большинство знали, зачем его привели, словно бы заранее предвкушали предстоящее зрелище.

Перед входом в сарай был врыт столб с рогатым черепом наверху. Стены увешаны размалеванными щитами, на которых очень яркими небрежными мазками – красными, зелеными, синими, желтыми – изображались библейские сюжеты. И, несмотря на небрежность, изображения не только угадывались, но различались в деталях. На самом большом щите Господь с холма благословлял трепещущую паству, и туманные лучи, символизирующие божественную благодать, опускались на головы верующих. Лайма снова дернула веревку, и толпа на щите, возглавляемая козлоногим и рогатым фавном, возле которого стоял очередной луперк, волк-оборотень, ушла из поля зрения.

Внутри сарая было темно, сумрачно, по стенам горели факелы, бросавшие оранжевый свет на иконы и статуи Христа, Богоматери и святых апостолов. Пахло чем-то густым и терпким. Дневной свет кое-где просачивался сквозь щели в стенах, пронизывая красноватую тьму тонкими бледными лучами. В центре обширного помещения раскачивалась плотная толпа. Движения лесных казались беспорядочными, но стоило Луке присмотреться внимательнее, как ритм, обозначаемый негромкими, но въедливыми ударами барабанов, немедленно проявился.

Внезапно перед ними вырос голый по пояс человек в меховых штанах, раскрашенный белой и красной краской. Он держал чашу в одной руке и небольшую метелку в другой. Колдун тряс короткими рожками, и костяные фигурки на концах длинных шнурков, привязанных к прядям густых грязных волос, стучали друг о друга. Окунув кисточку метелки в чашу, колдун брызнул в лицо Луке остро пахнущей жидкостью, и сразу все закружилось перед глазами, грозный лик Господа на алтаре приблизился, испытывая его пламенным взором, статуи зашевелились, качнулись в ритме общего танца, и Лука вдруг обнаружил себя пляшущим среди лесных. Веревки на шее уже не было, рядом прыгала полуобнаженная Лайма, и движения ее были необычно гибкие и стремительные: по-кошачьи ловкие и по-человечьи привлекательные.

Одна из статуй Бога, ожив, поманила к себе. Подчинившись, Лука смотрел на шевелящиеся губы Господа, прогремевшие:

– Мир требует самоотречений и послушничества, и тебе придется идти этим путем; ты должен надолго стать предметом издевок и поношений…

Той частью сознания, которая еще хоть как-то контролировала реальность, Лука отдавал себе отчет, что стал элементом какой-то игры, стал фишкой, передвигаемой по доске, костью, брошенной рукой игрока, но это уже не было так важно, как прежде. Пыльные цветные лучи дневного света, пробивавшие щели сарая, пьяно-безумное роение ужасных обитателей дебрей, барабанная дробь внутри головы, реферат о строении черных дыр в центре Галактики, прочитанный недавно, хмельной и сладкий запах, как бы зависший без смысла и назначения в ямах мрака, новые попытки пленника внутри его сознания вырваться на волю, неизбежность собственной гибели и надежда на выживание – все это плыло в сознании, пока он наблюдал за перестукиванием костяных амулетов на косичках ожившего Бога, и хотя эти мысли и впечатления ничуть не были новыми или потрясающими для него, они в совокупности образовали нужную среду для последующего понимания своей судьбы, для катастрофической вспышки, впоследствии озарившей его сознание.

– …Твоя награда в том, что мечты станут твоей реальностью, впечатления мира проникнут в твое существо, которое станет ни для кого не уязвимо. Вся земля станет твоим поместьем, твоим парком, ты станешь владельцем там, где другие лишь съемщики и постояльцы. Познай себя и будешь подлинным хозяином земли, хозяином тверди небесной, хозяином воздуха!..

Слова Господа не успели замереть, осесть в ничего не понимающем сознании, как все вокруг было разорвано, разъято, расколото новыми ужасными звуками. Все кружилось, бросалось врассыпную, трудно было разобрать, что главенствовало в этой какофонии, нарушившей упорядоченность богослужения, – боль, ярость, испуг, смятение или же какое иное чувство, которое требовало немедленно восстановить нарушенный порядок.

Все прояснилось неожиданно.

Тени, метнувшиеся по сторонам и к выходу, оказались участвовавшими в богослужении лесными, сейчас в панике покидавшими временный храм. Кричали и бесновались Лайма и Лок, нашедшие выход личному безумию в яростной схватке. Клубок двух тел метался взад-вперед, и слева направо, подминая не успевших ускользнуть молящихся. Лишь музыканты продолжали наполнять зал звуками флейт и выбивать сотрясавшую полумрак барабанную дробь.

Лука, не помня себя от наполнявших душу чувств, кинулся вперед. Ему хотелось остановить эту безобразную драку, причины которой были пока недоступны его пониманию. Сам наполняясь яростью, он подскочил к визжащему клубку и, схватив безумцев за загривки, разнял их. С удивлявшей его самого силой он, кажется, приподнял обоих над полом. Может, и впрямь приподнял, потому что те еще пытались пинаться. Лука безжалостно стукнул обоих лбами друг о друга, и это подействовало: те разом притихли.

Колдун за спиной, постукивая костяными фигурками, сказал:

– Странный исход. У тебя сильный ангел-хранитель. Может быть, пилигрим прав, и тебя охраняет око Господа.

– Я не понимаю, о чем ты, – сказал Лука. – Что с этими дураками? Может быть, сломать им шеи? Разве Богу не нужна жертва?

Колдун перестал трясти головой. В наступившей тишине еще слабо звучала музыка. Колдун засмеялся. Он долго хихикал, взбрыкивая заросшими шерстью ногами и постукивая о землю козлиными копытами, – все не мог остановиться. Лука, ощущая, как начинают уставать руки, раздраженно спросил:

– Так что мне делать? Я могу сломать им шеи.

– Нет, оставь их, – возразил колдун. – Они твои товарищи. Вам сегодня вместе идти в бой.

Глава 15

Разбившись на три больших полка, войско лесных окружило город. Главарем или общим главнокомандующим неожиданно оказался знакомый Луке луперк Лок. А эльф Сэм был адъютантом оборотня.

Два полка, разбросав крылья, зашли к подножию высокого холма, мохнатая лесистая вершина которой круто уходила в небо, почти теряясь в атмосферной дымке. Лука вспомнил, как в детстве пытался взобраться на невидимую отсюда вершину, но, как и предсказывали опытные люди, неудачно. Холм представлял собой часть стены, достаточно неприступной, чтобы не заботиться об охране. Это понимали и враги, поэтому штурм предстояло вести с трех сторон.

Основной удар должен был нанести фланговый полк, в первых рядах которого стоял Лука. Ему дали меч и щит, а на тело – толстую рубашку с нашитыми твердыми пластинами, предохраняющими от ударов лезвий. Справа от него стояла пантера, по другую руку – оборотень-луперк, чем-то похожий на Лока. Этот оборотень в ожидании битвы почти превратился в волка.

Лука повернул голову и посмотрел на Лайму. Она заметила его движение и нервно улыбнулась, блеснув остренькими клыками. В ее чертах едва заметно проступало что-то кошачье, что, впрочем, совсем ее не портило. Чем ближе было время атаки, тем все более в обличьях воинов-мутантов вокруг проступало нечто звериное.

Высоко в небе, частично затмевая дневной свет, летали тучи химер и гарпий. Случайное, даже не опасное ранение в брюхо могло выпустить водород из летательных мешков химер, что заставляло их опускаться на землю и делало легкой жертвой врага. Поэтому их время наступало в разгаре битвы, когда из-за тесноты и беспорядка метать стрелы было затруднительно. Тогда приходил черед ядовитых жал химер.

Гарпии меньше боялись стрел. Они и сейчас летали пониже, наполняя пространство визгливыми и безумными воплями.

Шея затекла, Лука опустил голову. Он помнил свое прежнее отношение к летунам и понимал, что считать их товарищами стал после обряда в походной церкви. Колдун одурманил его, все в голове поменяло места, но он ничего не забыл из своей прежней жизни. Просто многое стало безразлично. Тем более что жизнь горожан, своих прежних соседей и знакомых, он и прежде никогда не ценил. Все равно чувство было странное, словно бы разом освободился от всех пут прежних законов совести и морали. Он приобрел новую совесть и новую мораль и не собирался с этим бороться. Однако же разум подсказывал необычность произошедшего, с этим спорить было нельзя.

На широких городских стенах собралось почти все мужское население города. Суеты не было заметно; лучники заняли отведенные места, за ними толпились остальные защитники. Иногда со стены легко взлетала стрела и, все увеличиваясь, приближалась к войску лесных. Не долетев, вонзалась в землю, под насмешливые выкрики врагов.

Шум голосов, оскорбления, угрозы доносились с обеих сторон. На городских стенах между тем стало заметно оживленнее. Появилась хоругвь, принесенная причтом соборного храма Святого Сергия. Священники кропили защитников города святой водой. Лука ясно различал: впереди, почти у края стены, стоял епископ, окруженный послушниками, и что-то говорил воинам.

Епископ в случае сдачи города умрет одним из первых. Лука с ненавистью следил за своим бывшим хозяином. Можно ненавидеть людей или лесных, а можно и прощать. Но совершенно невыносимо искажение христианской веры: ересь разрушает душу изнутри, с этим нельзя мириться. Лука уже думал как лесные. Те верили, что Бог создал всех равными, а люди предпочитали видеть в лесных творение дьявола, обе же стороны готовы были не щадя сил отстаивать свои убеждения.

Лука продолжал слышать епископа: «Помолимся, помолимся! Слава единому Богу! Слава! Слава! Сейчас лесные полезут на стену, а горожане осыплют их стрелами, камнями и кипятком. Слава тебе, Господи!»

Лука вздрогнул; на плечо, шумно хлопая крыльями, приземлился летун. Едва не упал, но, взмахнув крылом, удержался. Маленькое бурое личико было радостно-возбужденным. Тяжело дыша, гном склонился к Луке.

– Повелитель передал тебе приказ взять сотни две бойцов и пробраться в город через подземный ход. Он уверен, что у тебя получится. Можешь взять кого хочешь. Повелитель велел передать, что сам пойдет вместе с тобой простым бойцом. Это не от недоверия. Повелитель хочет быть там, где решится исход битвы.

Лука не удивлялся доверию. На месте Лока он поступил бы так же. Да и колдун ручался за него.

Лука отобрал полторы сотни оборотней, преимущественно волков. Подумав, решил взять также несколько десятков коренастых богатырей-гоблинов. Были сомнения, что у этих похожих на горилл бойцов могут возникнуть трудности при прохождении подземного хода, но очень уж эффектно выглядели булавы, цепы и дубины в их могучих руках. А оборотни-луперки, уступая в физической силе, намного превосходили гоблинов ловкостью и быстротой.

Между тем в войсках началось движение, общие ряды расстроились, и скоро стала ясна причина: на пегих кентаврах вдоль фронта скакали Лок, пилигрим Эдвард и эльф Сэм. Приблизившись, они остановились. Лука не удивился, что пилигрим Эдвард успел перебраться на сторону лесных, он ожидал нечто подобное. Теперь у него уже не оставалось сомнений, что пилигрим прибыл в город ради него. Казалось логичным видеть его уже и здесь. Было только непонятно, как человек может спокойно чувствовать себя в обоих враждующих лагерях. Если только он и в самом деле не являлся слугой Хозяина.

Кентавры остановились напротив Луки. На кентаврах, как и на большинстве воинов, были простые стеганые доспехи. Уязвимые места обшиты пластинами в виде рыбьей чешуи. Кентавры, несмотря на светлую масть, имели черные волосы и бороды. У одного был когда-то перебит мечом нос. И от них воняло конским потом.

Кентавры так свирепо рассматривали Луку, что он не сразу обратил внимание на седоков. Луперк Лок внимательно разглядывал отобранный Лукой отряд. Пилигрим чему-то усмехался, кривя тонкий рот. Эльф тоже ухмылялся. Вспомнилось, что эльф той ночью называл его, Луку, вещью, понадобившейся кукловоду. Эльф говорил другими словами, но смысл от этого не меняется.

– Куда делась ваша убогая приниженность, – обращаясь к Луке, саркастически сказал пилигрим. – Герой! Спаситель братьев святого Антея, покровитель слабых и немощных. Интересно, – повернулся он к Локу, – сколько здесь элементарного зомбирования, а сколько разбуженной потенции? Впрочем…

– Может, хватит? – нетерпеливо прервал его Лок. Сквозь подступившую к бровям короткую бурую шерсть отчетливо проступали недовольные морщины. – У нас сейчас будет штурм, а вы тут опять свое начинаете.

– А разве вы не отложите наступление до вечера? Нашему неофиту вряд ли удастся провести отряд незамеченным до темноты.

– Зачем терять время? Мы начинаем, Лука в общей суматохе ведет отряд. Если проход не охраняется и каменщики впрямь такие идиоты, как мне думается, наши бойцы ударят в самые нужные места. Может быть, откроют главные ворота. Мы поднимемся на стену и подавим сопротивление. Только предупреждаю, – вдруг, выпрямившись на спине кентавра, надсадно закричал луперк – так, чтобы его слышали как можно больше воинов, – епископ нужен живым. Если он случайно погибнет, кто-нибудь его заменит. Это я вам всем обещаю.

Оборотень осел на пляшущую под ним спину и спокойно закончил:

– Если проход закрыт, мы возвратимся и присоединимся к остальным.

Глава 16

По команде войско с трех сторон приближалось к городским стенам. Оттуда полетели стрелы. Гарпии, еще опасаясь, метали иглы с недосягаемой для стрел высоты. Самые отчаянные опускались ниже, и у людей уже были потери. Эльф Сэм, оставленный Локом вместо себя, метался на своем пегом кентавре вдоль линии фронта, изо всех сил стараясь сдержать бойцов. Пока это был не штурм, а отвлекающий маневр. Труднее всего было сдержать кентавров. Одна группа вороных, отличающаяся особой отвагой, вырвалась вперед. Лихо уворачиваясь от стрел и стреляя в свою очередь, они показывали дурной пример: войско грозило выйти из повиновения, всем хотелось кинуться безоглядно в бой.

Гном-посыльный прилетел от Сэма с отчаянной просьбой ускорить вылазку. Лука криками стал подгонять своих бойцов. Тут возникла первая заминка: гоблины решительно хотели идти первыми. Оборотни немедленно взъярились и, стуча рукоятями мечей по щитам, требовали пустить их. Лок ни во что не вмешивался, предоставляя командовать Луке. Крик и суматоха грозили привлечь внимание защитников города. Луку не слушали, Лайма разъяренной кошкой метнулась в гущу спорящих. Ее небольшая фигурка металась перед могучими гоблинами и свирепыми луперками, каждый из которых, кажется, отмахнувшись, легко мог убить ее. Как ни странно, все тут же разрешилось, успокоилось, пришло в порядок. Было решено идти всем вперемешку.

Первым полез в люк старший из гоблинов Метафий. Лука вздохнул с облегчением, когда тот сумел протиснуться в лаз. Пропустив его и еще двоих, пошел Лука, а за ним – Лайма и Лок.

Лайму Лука хотел оставить, но она в ответ снова с такой яростью зашипела и угрожающе поднесла к его глазам пальцы с вмиг выросшими когтями, что он уступил.

А Лок усмехался.

Цепляясь за скобы в стене, Лука сполз вниз. Света из открытого люка было достаточно, чтобы видеть тупиковый завиток коридора. Здесь было тихо по сравнению с тем, что творилось наверху. Из-за поворота, пятясь спиной, показались Метафий и его напарник. Оказалось, перепутали направление. Метафий сообщил, что справа метров через десять – тупик. Сверху упал, едва не раздавив Лока, еще один гоблин. Чтобы не создавать сутолоки, Лука направил Метафия в нужную сторону. Убедившись, что все как-то упорядочилось, он оставил следить за спускающимися Лока и отправился с Лаймой к городу.

Топот многих подошв громко отзывался в пространстве туннеля. Зеленые стены были влажными и пахли плесенью. В таких местах легче всего было заразиться мокрецом, который когда-то пророс в его преждевременно умершей матери.

Лука отогнал непрошеные мысли. Казалось, туннель никогда не кончится, а еще вчера ночью он пролетел его мгновенно. Лампы на потолке давали мало света. Он помнил, что тоннель еще раз делал поворот, правда, достаточно плавный. Сзади слышались все усиливающиеся звуки идущих воинов. Лука успел пожалеть, что смешал гоблинов и оборотней. Одни раздражались неповоротливостью товарищей, другие – ненужной суетливостью. Слышались перебранки и звуки оплеух. Тени от тусклых ламп удваивали количество воинов, казалось, от этого лишь усиливается теснота.

Лука подумал, что их операция обречена на провал с самого начала. Не может быть, чтобы защитники не оставили охрану. Лайма сосредоточенно шла рядом, и это неожиданно успокаивало.

Внезапно уткнулись в широкие доспехи гоблинов. Те повернулись боком, чтобы пропустить Луку. Дальше прохода не было. В этом месте на потолке не было света, и в полутьме каменная стена казалась монолитной. Препятствие удивило и поразило Луку. Почему-то он был уверен, что найдет проход открытым, а охранников встретит в самой библиотеке. Что дальше делать, он не знал.

Позади подходили воины. Неожиданное препятствие создавало суматоху, возникла давка. Кто-то, недовольный случайным ударом, ответил в полную силу. Все ринулись вперед, давка усилилась, Лайма, завизжав, вскарабкалась на плечи ближайшего гоблина, который, кажется, не обратил на нее внимания. Лука между тем торопливо ощупывал стену. Если проход в библиотеку открывался простым нажатием на каменный узор, нечто подобное должно было быть и здесь. Ближайшие гоблины, догадавшись помочь, стали сдерживать натиск теряющей самообладание толпы. Сцепив руки, они монолитно держали оборону. Все яростно кричали, забыв об опасности.

Вдруг шум неимоверно усилился. Словно бы не выдержав криков, лампы на потолке, помигав, разом потухли. Гоблины вокруг Луки мычали от напряжения. Лайма визжала на совсем уж неслышной ноте.

И тут произошло вот что: стены задрожали от топота ног, весь отряд, исполненный паники, бросился бежать прочь; лампа над оставшимися снова стала тлеть; пальцы Луки утопили в преграду нечто выпуклое, и, громко щелкнув, зажужжал механизм, поворачивая плиту.

Глава 17

Когда началась слепая драка и паника заставила всех бежать, Лок бросился следом за отступающими. У лестницы к люку сразу образовалась новая давка, где преимущество вначале было за гоблинами. Пользуясь ловкостью, оборотни едва ли не по головам лезли наверх, давка возобновилась со страшной силой. Наверх воины выползали ободранные, помятые, потерявшие оружие. Многие были ранены, внизу часть бойцов осталась лежать мертвыми.

Еще не начавшись, вылазка уже принесла жертвы. И совсем не с той стороны, с какой было намечено. Лок, ставший вновь командиром, метался между трусами и пинками старался направить к лазу в подземелье.

Эльф Сэм вместе с небольшим отрядом телохранителей подоспел, когда из-под земли выбралось уже больше половины отряда. Воины, вылезая, угрюмо и растерянно отходили в стороны. Никто не понимал, зачем он здесь? зачем покинул подземный ход? зачем поддался панике? Наконец выбрались все. А дальше, у стен города, продолжали метать стрелы противоборствующие стороны.

Лок, взобравшись на спину ближайшего кентавра, разразился бранью. Он с трудом сохранял равновесие, потому что и кентавр, встряхивая грязной гривой волос, ядовито вторил командиру. Гоблины молча выслушивали брань, оборотни угрюмо ворчали.

– Если вы, отродья Сатаны, не желаете биться с голозадыми, я могу продать всех вас им в рабы. Или отдать даром. Все равно никто из вас ни на что не способен.

Не дожидаясь приказания, воины полезли вниз. После боя трусам все равно воздастся, лучше вернуть себе право жить примером доблести.

На этот раз не было ни толчеи, ни драк.

Глава 18

Как только дверь приоткрылась, Лука оглянулся. С ним оставались два гоблина. Махнув рукой, чтобы следовали за ним, Лука поспешил внутрь. В библиотеке было темно. Ринувшись вперед, он обо что-то споткнулся, и это спасло ему жизнь: лезвие, направленное в грудь, скользнуло поверх головы и проткнуло панцирь гоблина. Тот рухнул на Луку, и рукоять меча, уткнувшись в плиты пола, расширила рану и пропихнула лезвие глубже.

Хлынувшая кровь залила лицо Луки. Во рту сразу стало солоно, гнев и ярость охватили его. Он жалко шевелился под придавившем его телом, и ощущение бессилия лишь усиливало его ярость.

Он не видел, как, перепрыгнув через тело товарища, накрывшего Луку, гоблин Метафий настиг убийцу. Его булава по широкой дуге опустилась на голову врага, и череп вместе со шлемом ушел в плечи.

Оставшиеся стражники ударили копьями с двух сторон, но наконечники завязли в панцире. Метафий краем щита достал голову одного и отбросил его в сторону. Второго гоблин попытался ударить булавой, но промахнулся. Стражник, выпустив копье из рук, пригнулся, в руке его блеснул меч, и он снизу нанес удар врагу в пах.

Взбешенный болью и оскорблением гоблин схватился за поразившее его лезвие, вырвал его из себя и из руки врага и, не обращая внимания на льющуюся из порезанной ладони кровь, рукоятью убил стражника.

Отбросив меч, но все еще не справляясь с бешенством, горевшим в груди, он оглядел поле битвы, не нашел живых врагов и, вскинув руки, издал торжествующий клич.

В разгромленном библиотечном зале стало тихо, лишь, постанывая, тщился выползти из-под придавившего его тела Лука. Издалека нарастал еще слабый, но усиливавшийся шум возвращавшегося отряда.

И только тут Метафий почувствовал боль от ран.

Тяжело повернувшись, он шагнул к поверженному товарищу, из-под которого продолжал выбираться Лука, и отодвинул тело в сторону. Лука поднялся, задыхаясь и приводя себя в порядок. Вокруг царил разгром: полки с книгами были вырваны из стен, обломки стеллажей валялись на полу, покрытые, словно корни деревьев в лесу опавшими листьями, клочками разорванных страниц.

Впрочем, уничтоженных страниц было до удивления мало. Основную массу книг, по всей видимости, унесли в другое место. А стражников оставили довершать начатое, не предвидя, что лесные предпримут попытку взять город отсюда. Лука понимал верховного командующего, функции которого во время войны принимал на себя епископ Самуэль: дикари не способны на умственное усилие, а тем более на воинскую хитрость. В самомнении и недооценке врага таилась слабость; Лука вдруг поверил в возможность удачи.

Он повернулся на шум: из открытого прохода в подземный ход доносился близкий топот. Это возвращался бежавший прежде отряд.

Первым в библиотеку ворвался Лок. Быстро оглядел тела, присевшего на обломок стола Метафия, по кривым волосатым ногам которого продолжала литься черная кровь из раны в паху, Луку, явно невредимого, и захохотал.

– А мы тут маневрами занялись. Только закончили.

За его спиной толпились, напирая, прибывшие воины. Все готовы были идти в бой, в глазах каждого горели отвага и жажда крови.

Лука ухмыльнулся.

– Тогда в бой, мои храбрецы.

В подвалах епископата никого не нашли. В здании наверху встретился старик-сторож, тут же онемевший от страха. Он узнал Луку, потянулся что-то сказать, но его тут же зарезали. Не было времени, а полезных сведений он дать не мог, все и так было ясно.

То, что все способные на оборону жители находятся на городских стенах или вблизи их, было и так ясно. Гоблины и оборотни стремительно подтягивались в сторону сражения. Лука заметил, что многие из его подчиненных хорошо ориентируются в городе. Видимо, были знакомы с расположением улиц. Впрочем, все города изнутри устраивались одинаково, по единому плану, не меняясь уже сотни лет. Древние создали их с большим запасом прочности еще до Великой Смуты.

По дороге встречались только женщины и дети. Нападавших сопровождали испуганные вопли. На слабых не отвлекались, замешкавшихся убивали мимоходом, но больше оставляя в живых на потом. Тлевшая в груди каждого ненависть сейчас, при виде живых и вопящих людей, вспыхивала с бешеной силой, обжигая и туманя разум. Но все равно нельзя было отвлекаться.

Лишь один раз встретился небольшой отряд. Человек двадцать шли в сторону центра. Не успевших опомниться братьев перебили в мгновение ока. Их кололи и резали с веселой яростью, вымещая недавнюю трусость и панику. Крики умирающих не могли встревожить защитников, шум возле стен был несравненно сильнее.

На лобной площади у Конвертера ненадолго задержала огромная куча изорванных и тлеющих книг. Частью уже полусгоревших. Видимо, начало штурма отвлекло от важного мероприятия, и уничтожение ненавистной и еретической литературы пришлось временно отложить. Не было времени предаваться горю, но спазм все же сжал горло Луке: многие годы эти изнасилованные книги были его единственным утешением и надеждой.

Будет еще время отомстить, враги еще живы.

По пути Лука разделил отряд. Большую часть отправил к городским воротам, а сам направился туда, где надеялся найти епископа. Сейчас Самуэль был его главным врагом, именно на епископе сосредоточились его ненависть и гнев.

Когда лесные появились у стен, а затем ворвались по пологим внутренним ступеням лестницы наверх, паника охватила защитников. Появление внутри города уродливых и страшных гоблинов, легко размахивающих дубинами и цепами, которые нормальный человек и поднять был, наверное, не в силах, заставляло души слабеть. Оборотни, в которых злоба и ярость искореняла все человеческое, меняя привычные лица на зверские, волчьи, – оборотни вызывали отчаяние. Уверенность в собственной безопасности сменилась упадком сил. Лишь небольшая часть самых отважных вмиг подсчитала соотношение сил, разобралась с численностью нападавших и в свою очередь стала оказывать сопротивление.

Лучники осыпали лесных дождем стрел, которые, частично застревая в доспехах, делали впереди идущих гоблинов похожими на гигантских, вставших на задние лапы дикобразов. Гоблины попятились, но оборотни, быстро отступив, поднялись по соседней лестнице. Сверху, воспользовавшись тем, что внимание лучников было отвлечено, кидали острые перья гарпии.

Нападение в новом месте еще более усилило панику. Горожан, впервые вступивших в серьезный бой на собственной территории, вид озверелых клыкастых бойцов, которые убивали не только железом, но мимоходом рвали плоть врагов зубами, повергал в такой ужас, что опускались руки.

Сказались и годы мирной жизни. Короткие стычки с малочисленным противником не могли закалить всех людей. Прежде опытные бойцы состарились и давно утеряли навыки, молодым утомительные и многолетние тренировки, необходимые для овладения искусством ближнего боя, казались ненужными. Однако же численный перевес все равно был за людьми. Кроме того, после первого шока горожане вспомнили о женщинах и детях, оставшихся дома, и многим это придало силы. Помогло отчаяние; внезапно натиск на лесных усилился.

Лука, пробивавшийся в сторону воздетой над толпой хоругви святого Сергия, где находился епископ, окруженный послушниками-телохранителями, щитом отбил удар меча и, замахиваясь, внезапно узнал в нападавшем Марка, только два дня назад провожавшего его за хворостом. Тот тоже узнал Луку и замешкался на мгновение. Сделав выпад, Лука острием меча проткнул глазницу противника и, вырывая лезвие из тянущей кости, успел вспомнить, как Марк пинал его при случае и без случая, ненавидя мнимую глухоту и уродство метельщика. «Не обижай слабого детеныша, – вспомнилась прочитанная где-то древняя поговорка, – быть может, это детеныш льва».

И, срубив очередную голову, подумал с усмешкой: «А ведь никто, наверное, в мире уже не знает, кто такой лев».

Тяжелый удар по голове сбил с ног. Повернувшись в падении, он увидел солнечный отблеск на падающем лезвии; Лука подставил меч, однако бородатый воин продолжал сыпать ударами, словно выбивал пыль из ковра. Противник ли был так силен, либо силы стали иссякать, но Луке все труднее приходилось отражать эти быстрые выпады. Показалось неожиданно, что на этом все и кончится, но вдруг мимо лица… нет, выше мелькнула тонкая темная кисть, и мгновенно лицо нападавшего перечеркнули яркие полосы – сизые вначале, но тут же брызнувшие кровью. Новый удар когтей разорвал воину шею.

Повернувшись и дико сверкнув глазами, Лайма крикнула:

– Сзади!

Бросив руку назад, Лука почувствовал удар по мечу, однако рукоять не выпустил; перекатившись в сторону, он вслепую ткнул лезвием меча и попал: рука почувствовала сопротивление, но слабое – скользкое, знакомое…

Вскочив на ноги, он получил еще один скользящий удар по плечу. Махнув мечом наотмашь, Лука срубил голову стражнику, но другой воин уже метил копьем. Лука не успевал отбить удар. Вдруг все вокруг замедлилось: и движение копья, и собственный уход в сторону… Сверху на врага тяжело упала гарпия. Вцепившись мощными когтями в шею и лицо стражника, она била твердыми перьями по его рукам. Лука, чувствуя, что неминуемая гибель отсрочена, с облегчением ударил в живот врага мечом.

Это уже было не нужно: оторванная страшными когтями гарпии голова упала на землю прежде хозяина. Гарпия, взмахнув крыльями, чтобы сохранить равновесие, крикнула насмешливо:

– Будь осторожнее, человек!

Это был мужчина. Лука, оглядываясь, чтобы не быть застигнутым врасплох, спросил:

– Как твое имя?

– Зачем тебе? Впрочем, Махди, – сказал он, подпрыгнул, и, взмахнув огромными крыльями, взлетел в небо, продолжая на ходу метать тонкие твердые перья-стрелы.

Жернова, в которых перемалывались зерна чужих душ, продолжали медленно увеличивать обороты. Все новые и новые жизни перетирал Молох войны. И сыпались, сыпались с неба смертоносные иглы обезумевших от ярости гарпий.

Глава 19

Отряд, посланный к главным воротам, вначале тоже не встретил серьезного сопротивления. Численность стражников у ворот была невысока, человек пятьдесят защищали сами створки, но их быстро перекололи. Основная масса братьев толпилась на городских стенах, имевших до шести метров длины. Собственно, раньше это были хозяйственные постройки, которые в эпоху Смутных войн объединили в единый укрепленный ряд, опоясавший город. Там находились воины, отражая идущих на штурм врагов.

Створки ворот были сделаны из металлизированных плит, их не мог пробить таран, огня тоже не надо было опасаться. Так что жители привыкли не считать этот участок слабым местом.

Бегущие впереди лесных копьеносцы-гоблины сами оказались тараном, который уничтожил стену малочисленных защитников. Но братья на участках стен, примыкающих к воротам, быстро оценили опасность, внезапно возникшую уже с внутренней стороны, и переключились на нового врага. Здесь паники не было: защитники уже несколько часов отражали штурм, привыкли к взбирающимся по стенам врагам и просто повернулись в другую сторону.

Лесных стали обстреливать. Те, кто пытался открыть ворота, быстро пали. Засовы поднимались механизмами, а как их заставить работать, не знал никто из лесных. Лок, принявший на себя общее командование, разделил отряд на две части, которые атаковали ближайшие лестницы.

Постепенно суматоха, вызванная появлением лесных внутри города, улеглась, паника, внезапно возникнув, сменилась возмущением и яростью. Все те из горожан, кто ожидал своей очереди пробиться к краю стены и принять участие в общей битве, сейчас получили эту возможность. Припасенные заранее камни и кислота полились на врагов. Самые нетерпеливые спрыгивали со стены и, если не ломали ноги, тут же вступали в бой. Те, кому не повезло, пытались ножом, мечом или просто зубами достать ноги врага.

Некоторое время нельзя было понять, на чьей стороне преимущество, но вдруг хлынули с двух сторон стражники, успевшие спуститься по лестницам. Гоблины встретили врага чудовищными ударами своих палиц и цепов, оборотни превосходили самих себя в быстроте движений, сжигая резервы и без того идущих вразнос организмов. Не было нужды беречь себя: метаболизм ускорялся до последней стадии, и падали замертво те, у которых уже не было сил сражаться, унося с собой не один десяток врагов.

Лок, сдерживавший себя только потому, что чувствовал ответственность за подчиненных, вдруг осознал, что силы их отряда тают, скоро не останется никого, а ворота все еще закрыты. Не рассуждая уже, он с новой яростью бросился в бой, прорвал ряды нападавших людей и кинулся туда, откуда продолжал слышаться шум сражающегося отряда Луки.

Лок подоспел вовремя: отряд Луки почти растаял. Оставшийся десяток бойцов из последних сил отражал все усиливавшийся натиск телохранителей епископа. Со стен доносилось пение послушников и тянуло дымом ладана. Когда Лок добежал, был убит последний оставшийся в живых гоблин: выронив щит и булаву, он обеими руками схватился за древко копья, пробившего ему глазницу и мозг, попытался вырвать, не чувствуя уже, как снизу вонзаются в живот мечи, и, завыв в предсмертной тоске, стал падать.

– Мы не смогли открыть ворота, – крикнул Лок, отрубив угрожавшую Луке руку. – Мы не знаем, как включать запоры ворот. Наши силы на исходе.

Было ошибкой делить силы отряда только ради того, чтобы доставить себе удовольствие убить епископа. Запоздалое прозрение усиливало чувство вины. Но оно же и помогало сейчас, отходя к воротам, сражаться.

Стражники, видя отступающих врагов, вмиг стали беспечными и слишком храбрыми. Отправляя в мир теней презревших опасность горожан, Лука удивлялся, как он не подумал о том, что, кроме него, здесь никто не знает секрета запоров. Привычное с детства, казалось, должно быть известно другим.

Как и многое в городе, запоры ворот были сделаны уцелевшими после катастрофы Смутного времени инженерами. И они старались максимально упростить работу с механизмами, предполагая, что потомкам либо не будет времени постигать их знания, либо сами знания будут утеряны. Надо лишь нажать кнопку на рычаге центрального засова, и створки сами разойдутся.

Главное было сейчас успеть нажать эту кнопку. Продолжая убивать следовавших за ними людей, Лука чувствовал печаль, гнев и бешенство. Он испытывал все это к тем, кто мешал ему сейчас быстрее добраться до ворот, но больше – к самому себе, потому что в погоне за жизнью епископа забыл о долге перед своими новыми братьями. Потом он перестал стыдить себя, просто убивал, и лишь нажав заветную выпуклость на воротах, понял, что задача выполнена, и город теперь ничто не спасет.

Глава 20

После того, как ворота открылись достаточно широко и внутрь хлынула волна лесных, никого не надо было убеждать в том, что уже знали все: город пал. Правда, в этом были уверены лишь бывшие рядом. Те, кто находился в отдалении, кто еще отражал взбиравшихся на стены врагов, получили отсрочку на пути к отчаянию. Не знали еще о своей участи старики, женщины и дети, оставшиеся дома, словом, те, кто предпочел ожидать в неведении, предоставив тем слабым, кто похрабрее, и мужчинам, возможность сражаться.

Но и уже считавшие себя мертвыми не сдавались. Силы придавала не убежденность в собственной скорой гибели, но предвидение того, что будет, если смерть временно обойдет их. От лесных пощады ждать было нельзя, переживших смерть товарищей ожидали изощренные пытки. Так всегда поступали сами горожане, так они сделали бы в случае своей победы. Все заранее смирялись.

Но приводила в ужас мысль о близких, которые лишь ненадолго переживут воинов.

Павших было много с обеих сторон. Однако изменить ничего уже было нельзя. И скоро все вокруг превратилось в бойню. Некоторые из горожан, покинув место боя, бежали домой. Не потому что хотели спастись, но в надежде отсрочить гибель своих женщин и детей. Или увидеть их в последний раз перед окончательной разлукой.

Резня была повсюду. Жажда убийства захватила победителей. Кровь заливала городские стены, и улицы, и внутренность помещений. Молодых женщин и детей оставляли в живых: их можно было выменять в других городах на своих пленных. Таких вязали веревками и оставляли на месте, чтобы потом найти и заняться ими вплотную.

Лука долго искал епископа. На стенах его уже не было, но и бежать далеко тот не мог. Крикнув Лайме и Локу, чтобы те следовали за ним, Лука побежал к зданию Суда. Его преосвященство, конечно же, должен был прятаться в здании епископата.

Кругом раздавались вопли боли, восторга и ненависти. Город погрузился в вакханалию отчаяния и восторга. Улицы наполнялись убегавшими и теми, кто преследовал. Кто-то из знакомых схватил Луку за край одежды, моля о пощаде. Лука мечом прекратил чужое страдание – все вокруг веселило; мысль о том, что в этом его восторге и боевой решимости было что-то неестественное, хоть и стучалась в нем, но не настолько сильно, чтобы хотя бы заставить бросить поиски епископа – главного его врага сейчас.

Глава 21

Все население Земли после войн Великой Смуты оставалось христианским. Отцы Церкви не сумели выжить в постигшей население катастрофе, единого Патриархата не существовало, управление конфессиями осуществлялось выжившими в катаклизмах священнослужителями, впоследствии ставшими католическими кардиналами и православными епископами. Высокая Правящая Церковь не смогла организоваться как единый организм, в зависимости от условий существования паствы на местах были приняты те или иные отступления от прежних правил, что породило соперничество между христианами разных догм.

Признанный правитель Земли легендарный Хозяин не вмешивался в религиозную жизнь, предпочитая заниматься вопросами иного плана: устройством земной жизни и укреплением собственной власти. Развитие Церкви шло своим чередом. С течением времени конфессии, оставаясь христианскими, отдалились друг от друга настолько, что являли собой полную противоположность. А значит, стали заклятыми врагами. Рыцари боролись за первоначальную чистоту веры, создав Орден святого Петра, римско-католическая ветвь обратилась к латинским истокам, окраинные монастырские объединения вроде погибшего Братства святого Матвея оставались нейтральными и мечтали лишь о том, чтобы выжить. Что не всегда удавалось.

Но все перечисленные истово ненавидели лесную патриархию, так называемое Братство святого Антея, сына Земли и заступника всех убогих и искалеченных позднейшими мутациями людей. Истребление лесных носило характер уничтожения опаснейших, ядовитейших животных, чье убийство ставится в заслугу. Мало того что все патриархии задавали своим верующим вопрос: как веруешь? Существование лесных дало возможность развить новую проблему: существует ли душа у того, кто не создан по образу и подобию Господа. Проблема внешнего облика теперь была основной, расовый вопрос стал во главе угла. Лесные для людей превратились в воинство Сатаны, в материализованную бесовню, извергнутую Адом за грехи людские.

Сама жизнь стала адом, и, кажется, это устраивало лишь Хозяина.

Но вот наступило время перемен, потому что как раньше уже не хотели жить ни люди, ни мутанты.

В покоях епископа было сумрачно и тихо. Сюда едва доносились затихающие звуки агонии. Кое-где валялись трупы, кое-где сыро и терпко пахло кровью, пролитой на плиты пола, но живых уже не было.

Лука вел товарищей в кабинет епископа. Убежать за пределы города тот уже не мог, да и некуда ему было бежать – вокруг в лесах и полях было невиданное прежде количество лесных бойцов. Скорее всего забился бывший владыка города в какую-нибудь свою последнюю нору, если только у него не были припасены другие ходы.

Оказалось, нет. Лука рванул дверь кабинета и, ожидая встречного нападения, пригнувшись, бросился в помещение. Здесь было людно. Епископ стоял у окна и смотрел вниз на площадь перед зданием Суда Инквизиции. На шум у входной двери он повернулся, но не попытался напасть или защититься.

Это сделал за него Федор, замахнувшийся мечом. Лицо его было искажено гримасой ненависти. Лука увернулся и краем щита сбил его с ног. Добить не смог; нападавших было несколько, и нельзя было отвлекаться. Метнувшееся справа копье перехватил Лок, взмахом ножа перерезавший глотку послушнику. Не обращая внимания на брызнувшую волной кровь, он свободной рукой схватил убитого за ворот и, прикрываясь им как щитом, убил еще одного. Лука вонзил меч в живот следующему из нападавших.

Вокруг было слишком много людей, и все мешали друг другу. Лайма, размахивая длинным ножом, свободной рукой старалась ударить когтями по глазам бойцов. Лука убил еще двоих, прежде чем убивать больше стало некого. Ему тоже досталось, но легко: кровоточил порез на плече, да саднило ребра от касательного удара мечом.

Федор, очнувшись, попытался достать его ножом. Ненависть, переполнявшая его, была направлена на Луку. Лок, стоявший ближе, неторопливо наступил ему ногой на шею и придавил голову к полу. Оскалив зубы, замахнулся мечом и, продлевая удовольствие, взглянул на Луку.

Внезапно вся эта залитая кровью комната, трупы на полу, теснившиеся рядом товарищи, этот всегда угрюмый, но в общем-то никогда не делавший ему зла Федор, а также епископ у окна и сидевший в кресле за столом пилигрим Эдвард – всё дрогнуло, помутилось, словно потеряв четкость очертаний, и страшно ясно мелькнуло озарение, мелькнула мысль, что все это ему снится, что он дремлет где-нибудь в укромном месте, и сон скоро кончится. Но тут же все вернулось на место, оставив осадок чего-то упущенного, непонятого. Лука остановил руку Лока и, не обращая внимания на его удивленный взгляд, распорядился больше никого не трогать, а пленных отвести в лагерь.

А потом еще долго, пока он был занят усмирением последних очагов сопротивления, нет-нет да вспоминалась почему-то насмешливая улыбка пилигрима, со стороны наблюдавшего за пленением епископа.

Глава 22

Барабаны и пронзительные флейты звучали над огромным полем перед стенами поверженного города. Чередование низких и высоких тонов извещало об общем сборе. На призыв откликались воины лесных, победители, сумевшие сделать то, что давно считалось невозможным, – взять и опустошить город святых братьев.

Эта война закончилась. В опустошенных и уже нежилых помещениях по обломкам непригодных для Конвертера предметов бродили самые любопытные, еще не пресыщенные видом умерщвленных жилищ. Но и эти последние, разбуженные призывами походной музыки, нехотя отрывались от невиданного прежде зрелища и спешили за городские стены, на привычный простор леса, степи и неба.

Все тела и весь органический мусор были брошены в Конвертер. Полученные взамен одежда, оружие и продукты считались общим достоянием. Каждому также принадлежали захваченные в бою вещи. В ожидании командующего воины начали оживленный торг. Маркитанты, одетые в желтые одежды, сновали тут и там, скупая все подряд. Они торопились; изобилие добычи, которой все равно не унести с собой, тяготило солдат, они охотно отдавали за бесценок вещи, которые дома оставили бы себе. Одежда, всегда представлявшая большую ценность, шла дороже. Ценились также посуда и заряженные батареи для фонарей и походных электроприборов. На год-два заряда должно было хватить, а там наступит черед нового города братьев. Жизнь начинала окрашиваться в невиданные прежде радужные краски, все казалось возможным и доступным, все становились щедрыми и бесшабашными.

Прибыв к войску, командующий Лок с крупа кентавра забрался на плечи рослого гоблина и в наступившей тишине стал выкрикивать:

– Братья! Христос даровал нам победу! Святой Антей помог нам взойти на стены этого города. За стенами всегда прячутся трусы. Наша победа – это только начало. Бешеный Юр уже собрал войска по всей Земле, и скоро наступит время, когда о каменщиках забудут. Мы – истинные дети Бога, и наша победа тому порукой!

Лука оглядывался по сторонам, словно видел все впервые. Под краснеющими лучами вечернего солнца ярко блистали металлические части доспехов, темнела коричневая стеганая броня, краснели пятна на спешно забинтованных ранах и сияли неподдельным счастьем человеческие лица разного рода нечеловеческих созданий – все было странно и казалось сном.

Гоблин, на плечах которого стоял командующий, неловко вытягивал одну руку вверх, позволяя луперку держаться за нее. Грубое, словно вырубленное топором лицо его выражало преданность и восторг. И вместе с ним кричали славу все выжившие воины.

Лука, радуясь вместе со всеми, смотрел на обезьянье лицо эльфа Сэма, как всегда, находившегося рядом с командиром, на напрягающиеся от крика жилы на шее, на крепко сжатый волосатый кулак и пытался не замечать всплывавшее время от времени недоумение: как? почему так произошло, что всего лишь за три дня все в мире и его судьбе кардинально переменилось? Он чувствовал, что ответа не знает, что ответ, может быть, и не нужен, только он все равно будет искать его. И, оглядываясь, смотрел на группу пленных, среди которых выделялся епископ – все еще в архиерейской мантии, но без митры на голове, которую кто-то уже успел присвоить для собственных нужд.

А Лок, окончательно найдя верный тон, продолжал, надсаживаясь:

– Воины Христовы! Вечная память тем, кто пал в нашей святой битве! И вечная слава всем нам, выжившим в священной войне с теми, от кого давно отвернулся Господь наш! Помните, война только началась, и, как говорит наш великий вождь Бешеный Юр, она закончится только тогда, когда исчезнет с нашей земли последний каменщик. Прогресс не остановить, прошлое не должно тянуть назад. Низшие народы должны исчезнуть и освободить дорогу новым поколениям более одаренных, более умных и более способных творений Божьих!

Краем глаза Лука заметил, с каким воодушевлением слушает вождя Лайма. Тонкие черты ее человеческого лица светились восторгом. Поймав взгляд Луки, она взглянула на него, как смотрят на единомышленника, и, найдя его ладонь, сжала в порыве чувств. Сейчас она была прекрасна, и это вдруг испортило настроение.

Он со злобной радостью подумал, что никто из присутствующих здесь не понимает комизма ситуации; все эти вопящие от восторга женщины и мужчины, все они согласны видеть в самих себе более одаренных и умных существ, чем городские жители. Все это собрание уродов претендует на звание высших только на том основании, что при создании их инженеры-генетики использовали достижения своей науки. «Бог создал людей, а потом увидел, что это не очень хорошо. И руками тварей своих создал высшую расу лесных мутантов». Сколько раз он слышал эти слова, с издевкой повторяемые братьями. Для нормального человека казалась непостижимой убежденность лесных уродов в собственном совершенстве.

Однако же сегодня они доказали свое превосходство. Если только действительно в силе правда.

Собственное участие в последних событиях вновь поразило его: что с ним произошло? Почему он в душе и впрямь радуется победе новых собратьев? Почему все так внезапно?

– …поэтому больше не делайте разницы между мужчиной, женщиной и ребенком, никто не должен оставаться в живых. Помните, что каждый, кого вы пощадите, может стать причиной гибели ваших близких. Выполем сорняки со святой Земли нашей, и да будет наградой вам все имущество врагов!

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию книги.