Иван Сергеевич Собченко

Казаки долго не живут

Медвинцам, землякам посвящается.

Глава первая

I

Шел 1693-ий год, 27-ое февраля. Король Польши и Великий князь Литовский Ян Собеский пригласил к себе на встречу украинских полковников: Фастовского, Винницкого, Брацлавского и Корсунского полков. Приехали на встречу только полковник Винницкого полка Самусь Самуил Иванович и Корсунского полка Искра Захар Юрьевич. Семен Палий (полковник Фастовкого полка) расценил эту встречу, как уготованную для него западню и не приехал в Варшаву. Не приехал по болезни на встречу и полковник Брацлавского полка Андрей Абазин.

В зале приемов находились король Ян Собеский, коронованный гетман С. Яблоновский, бывший королевский комиссар С. Дружкевич, региментарь Б. Вильга и секретарь короля Д. Вильчек.

Секретарь объявил:

– Полковник Винницкого полка Самуил Иванович Самусь.

Дверь распахнулась, и в залу вошел Самусь, а с ним два члена его войсковой старшины. Все трое приблизились к трону.

– Можно объявить, – распорядился король.

Королевский секретарь стал громко читать универсал:

– Назначить полковника Самуила Ивановича Самуся гетманом Войска Запорожского на Правобережной Украине. Вручить ему войсковые клейноды: печать, булаву и бунчук.

После объявления универсала заговорил король:

– Ваш героизм в венской битве, в походах против Крымского хана побудил нас назначить вас гетманом Войска Запорожского. Мы верим Вашей надежной и безотказной нам службе.

Коронованный гетман обратился к королю полушепотом:

– Не верю я в искреннюю службу полковника Самуся. Может быть, лучше назначить гетманом Войска Запорожского на Правобережной Украине полковника Фастовского полка Семена Палия?

Король ответил:

– Что касается Самуся, то казаки долго не живут, его служба в воле Бога и нас. А Палий опасный полковник, он днем и ночью во сне видит единое на Украине гетманское государство под покровительством московского царя. Нас гетман Потоцкий предупредил, что Палий пытается идти следами Богдана Хмельницкого и зажигает факел холопской войны.

Король разрешил гетману Самусю и членам его войсковой старшины выйти из зала.

II

Самуил Иванович Самусь, запорожский казак, на Правобережную Украину пришел летом 1684-го года. Он прибыл на Правобережье сам, и привел с собой опытных запорожцев по призыву короля Польши развернуть казацкие полки.

Тогда массовый переход казачества на обезлюденный в результате многолетних войн «правый берег» Днепра осуществлялся на основании призывных универсалов польского короля Яна Собеского, который собирал казаков вокруг идеи борьбы с Османской империей и Крымским ханством.

В феврале 1685-го года сейм Речи Посполитой утвердил специальную конституцию-постановление о возвращении украинскому казачеству «их исконных вольностей, свобод и привилегий» и разрешение занимать опустошенные земли Правобережья. Таким постановлением воспользовался Самусь, который отважился возродить из пепла Винницкий (Кальницкий) полк Правобережной части Украины некогда единого украинского гетманства. Через три года, в 1688-ом году, волынская шляхта уже отмечала на своем сейме, что «казаков неисчислимый счет в Киевском и Брацлавском воеводствах». А в 1692-ом году польские чиновники жаловались, что Самусев полк густо заселен, а, следовательно, там могут прибегнуть к «противлению».

Целенаправленные усилия Самуся привели к тому, что в 1689-ом году Винницкий казацкий полк под его руководством насчитывал около тысячи человек, из которых 164 казака входили в реестр украинского войска, которое подчинялось Речи Посполитой. Старшина полка состояла из есаула, писаря, хорунжего и обозного, а также трех сотен, сотенных есаулов и хорунжих. В октябре того же года 93 казака во главе с Самусем принимали участие в одном из многочисленных военных походов польской армии во главе с коронным гетманом С. Яблоновским.

А вообще с 1686-го года полк Самуся несколько раз принимал участие в большинстве военных операций армии Речи Посполитой против Османской империи и зависимого от нее Крымского ханства. Именно с самусевскими казаками королевский комиссар С. Дружкевич в сентябре 1691-го года овладел прочно укрепленной турецкой крепостью Сороки. В 1692-ом году 700 конников во главе с Самусем опять помогали полякам удержать этот важный оборонительный пункт на территории Молдавского княжества. В 1691-ом году казаки Самуся самостоятельно ходили на Белгород, взяли у «турок телег 50 и самих турок немало».

Надежность и безотказность полковника Самуся по военным делам побудила Яна Собеского назначить его гетманом Войска Запорожского на Правобережной Украине.

III

Товарищ Самуся Семен Филиппович Палий родился в начале 1640-ых годов в городке Борзна на Черниговщине в казацкой семье. Фамильное прозвище его было Гурко.

Был у него брат Федор, владевший наследственною землею близ города Борзны. В Батурине у него с братом был общий дом. Образование получил в Киево-Могилевской коллегии. Потом он был записан в «компут» казаком Нежинского полка. Впоследствии находился на Запорожье, где быстро завоевал авторитет среди казаков и получил прозвище Палий. Во время пребывания в Сече он приобрел большое к себе уважение. Его избрали куренным атаманом, хотели и кошевым, но нельзя было – слишком уж молод. Да Палий и сам за чинами не гнался.

Служил у П. Дорошенко. Когда польское правительство объявило о формировании казачьих полков, Палий вместе с несколькими сотнями запорожцев основал основной полк с центром в городке Фастов. Под его управлением находилась территория бывших Белоцерковского, Каневского, Чигиринского и Уманского полков, тоже некогда единого украинского гетманства.

Палий был женат и имел дочь, которая в 1677-ом году вышла замуж за Танского, который впоследствии, лет через двадцать, сделался полковником белоцерковским, а потом киевским.

Палий проживал в Фастове, который ранее принадлежал католическому епископу и был уступлен Палию ввиду необходимости казацкой силы на время ведения войны с басурманами.

Однако земли, подвластные Палию, стремилась вернуть себя и шляхта. Казацкие обычаи мешали распространению барщины, что вызывало конфликт со шляхтою, и дело дошло до открытого противостояния. Ситуацию обострило заключение «Вечного мира» между Польшей и Москвой, по которому Правобережье оставалось в составе Речи Посполитой.

В 1689-ом году Семен Палий с отрядом казаков напал на Немиров, убежище пропольского гетмана Гришко (Григория Ивановича Драгинича), который хотел арестовать Палия. Однако взять город не удалось. И с этого момента Палий начал открытое противостояние с властью.

IV

Теснимый отовсюду и потерявший надежду усидеть в своей Фастовщине, он пришел к мысли, что ему крепче будет не под польским королем, а под русским царем, и Палий стал просить царя о принятии его в русское подданство. Но московское правительство, боясь нарушить мир с Польшей, отклонило просьбу Палия. За Палия ходатайствовал сам гетман Мазепа, в душе ненавидевший славного полковника, но и хлопоты Мазепы были напрасны. Мазепа писал в Москву, что Палий, отчаявшись, может уйти к татарам, и тогда за ним уйдут и запорожцы. Палию писали по этому поводу из Москвы, предлагали перейти на Запорожье, тем же путем возвратиться на Левый берег. Но Палий сам не хотел идти на Запорожье. Он говорил: «На Запорожье идти мне не хочется, хотя войско два раза туда звало меня и предлагало кошевое атаманство, однако, я, привыкши к городовому житью, идти на Сечь не желаю, потому что, пришедши туда, в низовое войско, должен буду делать то, чего войско захочет. Лучше мне еще в Фастове до времени держаться, нежели вдруг неведомо куда оттуда уходить. Жаль мне сильно расставаться с этим местом не только потому, что здесь много домоустройства моего, пространное поле хлебом засеяно, но и потому, что взял это место пустое и населил его не польскими подданными, а частью из казацкого войска запорожского, частью из волохов. Построил церкви Божии, украшения устроил, «чего непригоже покинуть». Кроме того, Палий не хотел еще идти в Сечь и потому, что считал грехом и позором оставлять в Фастове на пагубу своих людей, которые, имея жен и детей, не могли идти в Сечь, оставаясь же в Фастове без Палия, неминуемо должны были погибнуть от ляхов, власть которых не хотел Палий признать над собой.

V

Захарий Юрьевич Искра, выходец из Полтавщины, как и Семен Палий, казаковал в Запорожской Сечи, в 1683-ем году участвовал со своим отрядом в боях под Веной. В 1685-ом году Захарий Искра в Корсуне восстановил казацкий полк как военную и административно-территориальную единицу. После восстановления Корсунского полка он с казаками принимал активное участие в политических событиях Правобережной Украины.

Самусь с Искрой подружились в Запорожье, вместе были и в Австрии. Дружба продолжает иметь место и в настоящее время.

Андрей Абазин родом из казацкой среды, ходил с польской армией под Вену в 1683-ем году против турок. В 1684-ом году Абазина выбрали командиром Брацлавского полка. В 1686-ом и 1687-ом годах Андрей Абазин ходил вместе с польской армией в Молдавию на турок, в 1691-ом году его казаки ходили на турецкую крепость Анкерман, в 1692-ом году на Очаков. В эти годы Андрей Абазин сблизился с фастовским полковником Семеном Палием.

VI

После королевского приема полковник Самусь со старшиной и небольшим отрядом казаков его охраны, а также полковник Искра со своей охраной и региментарь Б. Вильга оставили Варшаву. Они направились в Немиров, где должно было произойти вручение наказному гетману войсковых клейнод.

В пути Самусь вспоминал о своем детстве. Родом он из Медвина, местечка на юге Киевщины при Чумацкой дороге из Богуслава в Лысянку. Местечко расположено на 12-ти небольших ярах, покрытых прекрасными садами и огородами. Из каждого яра вытекает по небольшому ручейку, которые, соединившись в один, составляют два порядочных пруда и вершину речки Хоробра.

Медвин был пригородом Богуслава и от последнего города зависел в хозяйственных своих делах. Население Медвина не несло хозяйственных повинностей Богуславскому староству, а несло только военную службу в Богуславском полку. Медвин получил магдебурское право в 1620-ом году, имел собственные земли, управлялся старостой и судьей, избранными жителями.

Отец Самуила, Иван Головко, казак, был во время гетманщины атаманом одного из куреней в Медвине Богуславской сотни Корсунского полка. В семье Головко проживал брат отца – Гордей, на десять лет старше Самуила.

Тихим, добрым, ласковым хлопчиком рос Самуил в своем родном Медвине. Хлопчик всегда казался робким, застенчивым, а если его жалели товарищи-хохлята, то именно не за казацкие качества, а за то, что он был добрый и деликатный. Обыкновенно эти качества не нравились сверстникам. Таких они называли «маменькиными сынками», «плаксами». Но его, напротив, жалели и любили за эти качества. Не умея плавать, он бросался в воду вытаскивать утопающих товарищей. Голодный сам, он отдавал свой кусок собаке. И чем существо, взятое под покровительство, было жальче и беззащитнее, тем более убивался над ним Самуил. Под внешней робостью и застенчивостью в нем крылись поэтические инстинкты, и он любил степь больше, чем обработанное поле, а горы и леса предпочитал садам Медвина.

Уехала из Медвина семья Самуся. Они поселились в Переяславле. Дядько Гордей поступил на службу в Полтавский полк. Это было в 1670-ом году. Самуилу было уже двадцать лет.

Еще в Медвине все детские годы его, дома и на улице, звали ласкательно Самусь. От своей настоящей фамилии он почти отвык. Его новое прозвище Самусь Самуил Иванович.

Путешественники остановились на ночлег. На небольшом лугу возле ручейка казаки раскинули два шатра: небольшой для Самуся с Искрой и большой для охраны. Поляки поодаль раскинули свой общий шатер. Выставили охрану.

Перекусив, Самусь с Искрой улеглись спать на мешки, набитые сеном. Перед сном Самусь спросил Искру:

– Захар, ты не забыл, где мы с тобой впервые познакомились?

– Помню. В Запорожье, возле Каменного Затона, когда, как скотов, татары привели нас обменять на татар. Тогда мой отряд поехал на зверя и в плавнях нарвались на татарскую засаду. Татары нас там всех и переловили, – ответил Искра.

– А я в то время только прибыл в Запорожье, – продолжал Самусь. – Отдал рекомендательную записку отца кошевому, и пошел располагаться в Переяславльский курень. В курене было народу, как селедки в бочке, не то чтобы отыскать место для сна, сидеть было негде. Я пошел в соседний, рядом, только после пожара отстроенный курень. Атаманом там был Семен Палий. Он разрешил поселиться в его курене. Через неделю Палий стал набирать охочих казаков, которые с ним поедут менять татар на наших людей возле Каменного Затона. Поехал с отрядом и я. Там мы с тобой и увиделись.

Самусь не «казакувал» в Переяславльском полку. Собралось человека четыре таких, как он, уличных ребят, и они с одобрения родных уехали в Запорожье.

Хотя в Запорожье он дружил с такими хлопцами, как С. Палий, З. Искра и А. Абазин, ему запорожская жизнь была не по сердцу: он должен был быть сторожевой собакой, ловить в поле татар. Душа его искала дела живого, творческого. И затосковал он.

Нередко казаки и рыбаки видели одинокого Самуила бродящим по берегу и о чем-то думающим, то сидящим на горе и смотрящим куда-то вдаль своими добрыми глазами.

И Самуил Иванович безотказно согласился на предложение С. Палия пойти служить королю Польши и уехать сотником на войну под Вену.

VII

«Нужно благодарить Бога, что казаки берут деньги и служат нам», – неоднократно заявлял польский король Ян Собеский. Именно он в конце 1683-го года приказал изготовить булаву с «гербом старожитным Украины» (это был известный образ нашего казака с мушкетом) для вручения ее впервые правобережному гетману С. Куницкому. Впоследствии эти королевские клейноды перешли к преемнику С. Куницкого А. Могиле. По смерти последнего они попали в руки коронного гетмана С. Яблоновского, но вскоре король приказал вручить их назначенному в 1689-ом году гетману Гришко (Григорию Ивановичу Драгинич).

Так как резиденция Гришко была в Немирове, после его смерти, клейноды находились у старшины.

Региментарь Б. Вильга по приезде в Немиров изъял клейноды у старшины и в тот же день в присутствии полковника Искры вручил их Самусю.

Наутро Искра со своей охраной отправился в Корсунь. Самусь в свою резиденцию в Винницу, стоящую на реке Днестре.

VIII

После громкой победы польского короля под Веной, в которой участвовал полк полковника С. Палия (сотниками в полку были Самусь, Искра, Абазин), в 1683-ем году война с Османской империей для Речи Посполитой не закончилась. Польша продолжала борьбу за утраченные украинские земли и, как выяснилось, без казачества это было невозможно.

В конце февраля 1676-го года Ян Собеский пригласил наказного правобережного гетмана Е. Гоголя на свои коронационные торжества в Варшаву. При королевской коронации было объявлено постановление о казацкой организации Правобережной Украины. Поскольку большая часть Правобережья была под властью Турции, польские власти казакам предоставляли право размещаться в Дымерском старостве (Полесье). Учитывая военные планы польского руководства, наказной гетман в Дымере должен был сформировать четырехтысячное войско для борьбы с турецкой армией.

Ян Собеский активизировал свои действия в решении «казацкого вопроса».

В июле 1682-го года в Дымере, где в то время базировались главные силы правобережного казачества, появился признанный казацкий полковник В. Искрицкий, который раньше некоторое время проходил службу при королевском дворе. Он должен был агитировать казаков, которые после смерти Е. Гоголя в 1679-ом году более трех лет не имели гетмана, чтобы они собрались на свою раду и решили вопрос возможной помощи польскому монарху в борьбе против басурманов. За это король обещал восстановить все «старинные вольности и привилегии», позаботиться о равноправии православной веры.

Такие же обещания вез Белоцерковскому казачеству священник Заремба. В этих инструкциях не упоминалось о том, что Правобережьем должен управлять украинский гетман, и не выдвигались планы восстановления автономии Украины. Кроме того, митрополит И. Шумлянский по договоренности с Яном Собеским выслал с тайными письмами на Левобережную Украину монахов Ф. Храпкевича и И. Зарядного, которые имели задание агитировать казаков Левобережных полков переходить на службу к польскому королю. В частности, в этих универсалах говорилось, что Речь Посполитая уступила туркам часть Правобережья только с целью удержания Украины под казацкой властью, а Москва не может властвовать над правобережными украинскими землями, поскольку отдала их султану. Чтобы перетянуть левобережных казаков на свою сторону, Ян Собеский обещал сохранить право православного духовенства, не допустить ущемлений польской шляхтой крестьян.

Кстати, угроза распространения власти левобережного гетмана на Правобережную Украину также была одной из причин реанимационных политических мероприятий польского короля по отношению к правобережному казачеству.

Несмотря на сопротивление гетмана Левобережной Украины, универсалы польского короля находили отклик среди казаков Запорожья, которые переходили на правый берег Днепра. Пополнив свои ряды, правобережное казачество смогло выдвинуть собственную кандидатуру на гетманскую должность. Летом 1683-го года Ян Собеский утвердил правобережным гетманом бывшего военного товарища Войска Запорожского, немировского старосту С. Куницкого, который согласно королевскому приказу предпринял зимой 1683-1684-го годов поход на турецко-татарские владения в Молдавии, Буржацкую и Белогородскую орды. Эта военная операция стала одним из эпизодов совместного проекта борьбы правительств европейских стран против распространения турецкого влияния на «христианский мир» Центральной и Восточной Европы. Но вместе с тем, польский король пытался воспользоваться успехами казацких войск в русле собственной внешней политики.

Чтобы иметь представление о потенциале казацких подразделений, их количестве и возможности финансирования, король инициировал создание отдельных компутов (реестров) правобережного Войска Запорожского. Правительство Речи Посполитой понимало, что вопрос успешной вербовки казацких полков просто связан с правовым решением проблемы предоставления территории для казацкой организации Правобережной Украины. В начале 1684-го года король в своем универсале к правобережному казачеству позволял ему колонизировать украинские земли, которые были истреблены предыдущими войнами при условии признания «протекции Речи Посполитой». Несколько позже Ян Собеский конкретизирует свои универсалы, предоставляя казачеству право располагаться в пределах территории «возле Корсуня, возле Черкасс, возле Чигирина, возле Лысянки, над Тясмином, над Тикичем и возле Умани». Намерения польских правительственных кругов колонизировать Правобережную Украину в данный период совпадали со стремлением казачества освоить потерянные раньше «дидычные» земли. Вместе с тем королевские универсалы не раскрывали механизм взаимоотношений казацкой администрации с местной властью, что привело к значительным недоразумениям между украинцами и поляками в последующие годы.

Земли для формирования казацких полков предоставлялись главным образом в границах королевщины. На Киевщине к ним, в частности, принадлежало Белоцерковское, Богуславское, Черкасское, Каневское, Овручанское, Переяславльское староство, на Брацлавщине – Винницкое, Брацлавское и Житомирское. Итак, король имел в собственности земли, которые составляли сердцевину полково-сотенного уклада Украинского казацкого государства. Но, в связи с уничтожением институтов власти в борьбе с П. Дорошенко, королевское правительство не могло эффективно управлять этими землями. Именно поэтому они передаются для заселения казацким полковникам с определенными административными правами и возможностью собирать некоторые налоги с местного населения. Наряду с королевскими существовали магнатско-шляхетские земельные владения, на которых постоянно происходили конфликты между шляхтой и казаками. Кроме того, казаки имели право располагаться в бывших владениях католического духовенства, опустошенных во время революционных событий середины 18-го века.

Призывы короля привлекали на земли правобережного Поднепровья тысячи людей с Левобережной Украины, Волыни, Запорожской Сечи и даже Молдавии и Валахии. На сенатской комиссии в декабре 1684-го года Ян Собеский требовал не мешать ему проводить политику скорейшего «затягивания» казацкого войска. На сейме 1685-го года король выступил инициатором принятия специальной конституции в отношении казачества Правобережной Украины, где подтверждалось их право на владение поднепровскими землями.

Кроме того, новоизбранному гетману Войска Запорожского А. Могиле позволялось право выдавать «приповедни» (письма) на формирование новых полков казацкой старшины (до этого они выдавались только польской шляхте).

Такая политика королевского двора принесла свои плоды. Осенью 1685-го года значительные казацкие силы во главе с гетманом А. Могилой, полковниками С. Палием, А. Абазиным, З. Искрою и Гришко (около 3 тысяч человек) участвовали в молдавском походе польских войск под руководством коронного гетмана С. Яблоновского. В сентябре, переправившись через реку Прут, войска Яблоновского подошли к селению Боян. Здесь был организован оборонительный лагерь, состоявший из 13-тысячного польского войска, 3-х тысяч украинцев и 2-х тысяч литовцев.

В следующем году украинские полки успешно блокировали турецко-татарские отряды в районе Каменец-Подольского во время нового похода польской армии на Молдавское княжество. Во второй половине 1686-го года полки Правобережной Украины (всего около 2,5 тысяч человек) принимали активное участие в очередном наступлении армии Речи Посполитой, которое возглавлял признанный в Европе «победитель Вены» Ян Собеский. Части украинского казачества входили в состав 36-титысячного польского войска. Несмотря на то, что армия польского короля не одержала в этом походе убедительных побед над турками и татарами, однако казацкие полки Правобережной Украины отличились своим искусством во время локальных схваток с врагом. В походе погибло около 300 казаков.

Правобережное казачество активно участвовало и в последней попытке Речи Посполитой завоевать дунайское княжество в 1691-ом году.

Королевское правительство также поддерживало проведение казацкими предводителями самостоятельных боевых операций против турок и татар. Для лучшего взаимодействия с Войском Запорожским Ян Собеский назначил специального комиссара, который осуществлял посреднические управленческие функции между королем и казацкой старшиной. С 1683-го по 1692-ой годы эти обязанности выполнял хечмоский каштелян С. Дружкевич, а впоследствии, с 1693-го по 1699-ый годы – региментарь Б. Вильга. Особые полномочия в отношении казачества Правобережной Украины были у великого коронного гетмана С. Яблоновского, который был одновременно русским воеводою.

IX

Только через месяц, в середине апреля, после официального назначения Самуся наказным гетманом, он собрал полковников правобережного Войска Запорожского для своего чествования.

Состоялось собрание на берегу реки Днестр в районе северной окраины Винницы. Здесь на лугу был раскинут шатер, ярко-голубой, наполовину скрытый в тени высокого раскидистого дуба. Рядом стояли длинные, накрытые ковром, столы. Возле них широкие скамьи.

На лугу было людно. За столами расселись казаки. За одним, вместе с полковником Самусем, сидели полковники С. Палий, А. Абазин и З. Искра. Далее сидели присутствующая старшина наказного гетмана и присутствующие сотники. Кому не хватило места за столами, сидели прямо на земле, подложив плащи.

Невдалеке от шатра сидела небольшая группа казаков – охрана гетмана.

– Ну, и духота, аж во рту пересохло! – устало промолвил немолодой, степенный казак, выбивая люльку об эфес сабли. – Хоть бы ветерок подул, что ли.

– И чего они тянут, только людей морят! Не зря говорится, кому свадьба, а курице смерть.

– Терпи, казак, в атаманы выйдешь, – снова проговорил степенный казак.

Наконец, полы шатра откинулись, и дьяк вынес булаву, бунчук и знамя, а рядом поп нес в руках образ Спаса, крест и Евангелие. Прошли к небольшому столику, стоявшему рядом со столом, за которым сидели полковники. Дьяк осторожно положил на столик символы власти. Поп поставил образ Спаса, положил крест и Евангелие. Глухо загудел его низкий надтреснутый голос. Он освятил клейноды.

Поднялся Палий, высказал тост:

– Я рад, что Самуил Иванович, один из нас, назначен гетманом.

Искра хотел, было, ответить шуткой, но тут начался обряд посвящения в гетманы: Самусь присягнул на кресте и Евангелии в верности казачьему войску, потом присутствовавший здесь польский региментарь Б. Вильга повторил королевский указ о назначении Самуся наказным гетманом. Этот указ подтверждал привилегии полковника Самуся, освобождал его от всяких поборов.

Ударил залп из шести пушек – начался пир в честь гетмана Самуся Самуила Ивановича. Выбили днища из бочек. Достали вареное мясо из больших казанов.

На лугу веселье наступило сразу. Запели казаки, некоторые перебрасывались едкими шутками.

– За нашу дружбу! – сказал Абазин, протягивая Самусю кружку.

– За дружбу! – поднял свою кружку гетман.

Тосты сыпались один за другим. Когда чуть ли не в десятый раз провозгласился тост за гетмана, Самусь взял за локоть Палия:

– Пошли, покурим на травке.

Сели на склоне холма, некоторое время курили молча.

– Семен, послушай, что я хочу тебя спросить.

– Говори.

– Вот видишь, сколько мы с тобой вместе. Вот меня зовут ласкательно Самусем от имени Самуил. А я и не знаю, почему тебя называют Палием?. Разным наговорам не верю.

– Про то, что я черта спалил? – улыбнулся в усы Палий. – Это дело давнее, я тогда только-только на Запорожье пришел. Был я молодой, горячий. На раде как-то сунул свой нос, куда не следует. Сирко посмеялся надо мной, а когда я обругал его, приказал выбросить меня из куреня. Я не стерпел обиды и поджег курень.

– Конечно, тебя поймали и судили на раде?

– Меня не надо было ловить, я сам пришел.

– И Сирко не всыпал палок?

– Нет, – улыбнулся Палий. – На этот раз не всыпал, я их позже попробовал, а тогда он только поглядел на меня и удивился: «Ага, пришел, палиюга!» (поджигатель). С того и пошло: Палий. – Они пошли к столу.

Пировали до позднего вечера, пока все не выпили и не съели. Многие казаки угощали друг друга, пока пьяные не свалились тут же, около бочек.

Полковники ушли отдыхать в шатер.

В шатре полковники разместились на приготовленных для них топчанах. Абазин разместился поудобнее и уснул. Палий, Самусь и Искра начали вспоминать эпизоды своей прошедшей жизни, с чего и как они организовали свои полки.

Палий вспомнил очередную встречу со своей женой Федосьей, а Самусь о поездке в Богуславский полк. Искра думал о своем полке.

X

Все предвещало грозу: и тревожно шелестевшие деревья, тянувшие свои ветви, и жалобные стоны чаек, и лошади, храпевшие при каждом новом порыве ветра.

Солнце совсем скрылось за тучами, стало темно. Вдруг ослепительная весенняя молния рассекла небо, будто кто-то стремительно вспорол его острой казацкой саблей, послышался резкий сильный удар, словно что-то огромное и тяжелое упало рядом в лесу. Невдалеке вспыхнул пожар.

По глухой, давно-давно неезженной дороге, что скрывалась в густых высоких ковылях, ехало человек пятьдесят казаков. При ударе грома лошади испуганно шарахались в сторону, иные вставали на дыбы. Всадники резко осаживали их, стараясь успокоить. Стройный тонкий конь переднего казака повел ушами и скосил глаза, понуждаемый властной рукой хозяина, ускорил шаг.

Этими всадниками были Самусь, Палий и Искра. Возвращались они из Варшавы, очередной аудиенции короля. Два полковника – Палий и Искра – возвращались в свои полки. Самусь присоединился к ним и ехал с инспекцией в Богуславский полк, который он формировал. За ними двигалась их охрана.

Начал накрапывать дождь. Тяжелые капли гулко застучали по плащам. Вскоре хлынул настоящий ливень. Палий повернулся к Самусю, лошадь которого отставала на поллошадиного корпуса.

– Что-то сотника с хлопцами давно нет, не заблудились ли часом? Я его послал вперед хутор найти, в котором должен жить сослуживец по Запорожью.

Тот прижал шпорами своего дончака и, поравнявшись с Палием, густо пробасил:

– Коль заблудились – найдутся. Хуже, если на шляхту наскочили. Да нам где-нибудь и остановиться пора: кони притомились, надо им отдых дать. Все одно до Фастова сегодня не доберемся.

– Сегодня нам и незачем туда ехать. А вот здесь как будто должна стоять большая липа, покалеченная громом. Чуть правее от нее – хутор Микиты Веника, друга моего давнего. Мы на Запорожье вместе бывали. Раз в степи татары нас окружили, а с нами и сотни казаков не было. Когда пробились, один нехристь стрелой плечо Микиты пробил, мы и отвезли друга в зимовник. С той поры больше не встречались. Вот обрадуется старик! – мечтательно улыбнулся Палий.

Гром затих, а дождь все усиливался, плащи намокли, стали тяжелыми, как вериги. За дождем и не услышали, как их догнал посланный Палием в разведку сотник с двумя казаками.

– Как ты нас нашел? – спросил Самусь.

– Чуть не с полудня шастаем по степи за вами. Дождь помог – на след напали.

– Видел Веника? – перебил Палий.

– Да где там! – махнул рукой сотник. – Даже место, где стояла хата, заросло бурьяном. Такая пустыня, что страшно. Только одну животину нашел в бурьянах, да и та одичала. Пришлось пристрелить. – Он толкнул коленом мертвую козу, притороченную к седлу. – По дороге одни пожарища, и только где-нибудь в чащобе, в стороне от шляха, живут люди. Как завидят всадников – или прячутся Бог весть куда, или готовятся обороняться. Меня дед какой-то чуть не застрелил из самопала. Черт его знает, за кого он меня принял – не то за татарина, не то за ляха.

Окружающая местность в самом деле являла собою пустыню. Много лет Россия и Левобережная Украина вели войну с Польшей. В 1686-ом году между Россией и Польшей был подписан «Вечный мир». Украинские земли на правом берегу Днепра оставались в составе польского государства, украинцы уходили на левый берег Днепра. После войны усилились татарские набеги, и за последние годы татары полностью разорили Правобережье. Не пахали хлеборобы землю, дворы зарастали высокими бурьянами. Только обгорелый дымоход, чахлый садик да остаток тына, колеса от воза или полузасыпанный колодец говорили о том, что здесь когда-то жили люди.

Но, хотя и считалась пустынею Украина, она скрывала в своих степях и лесах самовольно гнездившихся удальцов, которые, ища воли, проживали в кустах и камышах, вкушая незатейливой пищи из пойманной рыбы или застреленной дичины, шатались по безбрежной и бездорожной пустыне, нападали на татарские загоны, ходившие через степи ловить ясыр в волынских селах и городах, доставали от них оружие и добычу, освобождали из неволи своих братий-христиан. Этих людей и приглашал Палий в свой полк. Даже использовал и поездку на чествование наказного гетмана, посылая по пути разведчиков для поиска таких жителей.

Отряды Самуся и Палия приблизились к хутору. Вот и старая липа: постояв несколько минут на месте, казаки свернули вправо. Здесь дорога была еще глуше, приходилось то и дело нагибаться, чтобы не зацепиться за ветку. Усталые кони, почуяв близкий отдых, ускорили шаг. Неожиданно дорогу преградил, словно выросший из-под земли, забор из заостренных вверху кольев.

– Тьфу, черт! Чуть лоб не расшиб, – выругался какой-то казак.

– Федосья все богатеет. Вон, какие стены возвела! – пошутил Палий.

Он постучал в тяжелые, в три щита ворота. Во дворе бешено залаяли собаки. В воротах осторожно открылось маленькое оконце.

– Свои, открывай, не то на приступ пойдем! – весело проговорил Палий, слезая с коня. – Забогател – и друзей не признаешь!

– Вот так свои – на приступ собираются идти! – раздался в ответ сильный женский голос. – Хоть бы и разбейте – не открою.

– Открывай, Федосья. Это я, Палий.

– Семен!

Ворота распахнулись, и навстречу выбежала высокая дородная женщина. Она схватила Палия за руку, подалась вперед и на мгновение заколебалась, но Палий привлек ее к себе.

– Челом, челом тебе, хозяйка, – заговорил он, выпуская женщину из объятий. – О, да ты все молодеешь.

– Где уж мне молодеть, – в тон ему откликнулась женщина. – Мне с тобой не равняться, вон, как усы подкрутил! А целуешь, вроде парубок.

– Потому что жениться надумал, – засмеялся Палий.

Самусь стоял у своего коня и с любовью смотрел, как цвели Палий и Федосья, словно молодые птенцы.

– Да что я стою? Надо вам на ночь устраиваться. Ведите коней в сарай, он сейчас пустует. А вот куда остальных поставить? – забеспокоилась хозяйка.

– Мама, а если мы корову перегоним в клуню, а в хлев поставим еще коней? – сказал молодой статный паренек, которого только сейчас заметил Палий.

– А и правда, сынок, так и сделаем.

– Так это ты, Семашко? – удивился Палий. – Прямо не узнать. Недавно я вас навещал, ты еще под столом ползал, а сейчас, гляди, за короткий час как вырос. Помнишь, как ты хотел меня за усы подергать?

Паренек смутился и тихо ответил:

– Помню, как Вы и на коне меня катали.

– Не забыл? – ласково улыбнулся Палий.

Вмешался Самусь:

– Слушай, Семен, пускай корову не перегоняют в клуню, всех лошадей не укрыть, а людей поместить в клуню, там в тепле переночуют.

Двор оказался богатым: хата, клуня, два хлева, овин, сарай. Хозяйка пригласила всех гостей в дом. Один за другим сходили с лошадей казаки. В хату вошли пять человек: Палий, Самусь, Искра и еще два сотника. Остальные пошли в клуню. В хате стало шумно и тесно. Федосья села рядом с Палием на лавке. Она рассказывала ему, как ей одной приходится вести хозяйство. Жить было нелегко, край обезлюдел. Спасало то, что хутор находился в лесу, далеко от дороги, по которой сновали татары и шляхтичи.

Палий расспрашивал, селятся ли в их местности люди, особенно интересовался тем, что делается в его отсутствие в Фастове. Выяснилось, что люди здесь оседают редко. В немногие оставшиеся села вернулись из Польши паны, и все пошло по-старому. Крестьян силой заставляют работать по пять, а то и по шесть дней на барщине. Вернулся на днях какой-то шляхтич в Фастов. Крестьяне не хотят его признавать, но он привел отряд рейтар и с их помощью принуждает крестьян отбывать барщину.

– Вот какие наши дела невеселые, – закончила Федосья.

Все, кто был в хате, запечалились, беседа не клеилась. Хозяйка принялась готовить ужин. К столу позвали глухого деда. Он не ушел на Левобережье, когда люди оставили село. «Никуда, – сказал, – я не пиду, не хочу трясти свои старые кости, помру на отцовском дворе». А его хату сожгли, старику некуда было деться, Федосья и приютила его. После второй чарки все за столом оживились, особенно дед, он охотно рассказывал о своем казаковании в старые, как ему казалось, добрые времена. Палий с Федосьей вышли на крыльцо.

Поговорили о погоде, об урожае и сами не заметили, как перешли к воспоминаниям. Они были с Левобережья, оба с Борзны.

– А помнишь, как мы косили траву возле пруда, а ты нам полдник принесла? – спросил Палий.

– Когда ты меня в воду кинул?

Оба рассмеялись.

– Ты потом перестала здороваться со мной.

– Разве только из-за этого? – Федосья посмотрела на Палия, и хоть в темноте не было видно ее глаз, все же Палий опустил голову. – Баламутом был ты.

– Оставим это, – тихо попросил Палий, – каялся после, да поздно. Я, Федосья, и сейчас ничего не забыл. Сколько лет прошло, будто все давным-давно минуло, а увидел тебя и вновь старое вспомнилось. Изменилась ты, а все осталась для меня такой, как была.

Палий умолк. Молчала и Федосья. Слушали, как шумит лес, стряхивая с себя дождевые капли. Вдруг послышался пронзительный крик птицы. Федосья невольно прижалась к Палию. Он слегка обнял ее, сказал успокаивающе:

– Сова, а кричит страшно, будто человек.

– Никак не привыкну. Иногда как начнет плакать, или смеяться, так мороз по коже проходит. Ну, пошли, Семен, казаки, верно, спать хотят. – Федосья несколько тронула Семена за плечо и тихо сказала: – Да и тебе пора отдохнуть перед дорогой. А, может, останешься хоть на денек?

– Нет, надо ехать! Ну, да я скоро опять здесь буду. Буду просить тебя переехать ко мне. Как ты, Федосья, согласна со мной жить?

Федосья помолчала, потом сказала тихо:

– Не знаю, Семен.

– Ну, ладно. Ты подумай, приеду – скажешь, а теперь пойдем.

XI

Казаки улеглись спать в клуне, на сене, а Искре, Палию и Самусю Федосья постелила в комнате. Им не спалось. Палий достал кожаный кисет и набил люльку.

– Ну, что остаешься здесь? – повернулся Самусь к Палию.

– Федосья и Семен хорошая будет пара, – сострил Искра.

– Хотелось, но нужно ехать и вышибить из Фастова панов, чтоб, аж перья с них полетели, не дадим панам изыматься над нашим народом. Потом вернусь сюда, заберу Федосью в свою хату, свадьбу сыграем.

– Нас пригласишь? – задал вопрос Искра.

– Как же без вас!

Самусь увидел, как при свете люльки блеснули глаза Палия.

– А с кем же ты думаешь выбивать панов? – спросил Самусь.

– Вначале своим полком, прибывшим со мной из Запорожья. Пойдет со мной и кое-кто из левобережных полков, а там начнут стекаться орлята в родное гнездо. Для этого я и посылал сотника разведать, что вокруг творится, есть ли еще живые казаки.

– Да, с Левобережной Украины к тебе пойдет немало людей, однако, что гетман Мазепа запоет. Ему не захочется, чтобы с его земель уходили люди.

– Про то не ведаю. Потому и собираюсь к нему податься. Может, как-нибудь и окручу его.

– А если не ехать к Мазепе, ведь эта земля по договору принадлежит Польше? Сам король Ян Собеский дал нам с тобой право заселять пустые земли и набирать полки.

– Как бы не так! – пыхнул люлькой Палий. – Неужто ты веришь в лживые письма короля, которые он писал нам после того, как мы взяли Вену? Знай: то хитрый дьявол. Он подбивает набирать полки, ему на руку. Будет сидеть за нашей спиной, как у Христа за пазухой, а мы с татарами друг другу губы драть станем за его здравие. А как только чутьчуть поутихнет, так и сунутся толпами сюда панки и князьки из Польши. Да и свои найдутся не лучше, как грибы после дождя повырастут, и опять народ застонет.

– Та-ак, – протянул Самусь, – теперь я понимаю, на кого надежду имеешь.

– Ты только сейчас это понял, а король давно это узрел и устроил за мной слежку. Попадусь я ему, мне не сдобровать, поэтому я и в Варшаву не поехал к нему на встречу, когда тебя утверждали наказным гетманом. Поехал бы я, за связь с Мазепой в тюрьму засадили бы и вечно мне там бы сидеть. А так, пока татары будут пустошить земли Польши, он будет меня терпеть на расстоянии.

– А только подаст ли Москва нам руку? – встрял в разговор Искра.

– Подаст, непременно подаст, – продолжал Палий. – Хмеля приняли и нас примут. Свои же мы. Сами посудите: испокон веков вместе жили, веры одной, против врага всегда плечом к плечу вставали, потому что и враг у них всегда был тот же, что и у нас. Верьте, придет время, когда Украина вся соединится, и Днепр будет рекой, а не границей, что людей наших разделяет. А кто поможет мост через Днепр перебросить? Татары? Шляхта? Ну, вот ты, Захар, смеешься. Аркан и кнут они нам несут. Только русские люди помогут нам соединить оба берега Днепра. Поставим вместе с донцами на юге заслон против татар или совсем их из Крыма вышибем. Со шляхтой тоже разговор короткий. Знаете, смотреть жутковато сейчас кругом. До чего дошло: люди хлеб бояться сеять. Стонет народ, хуже скотов живет. Сосчитайте, кто только на его шее не сидит: шляхта, старшина, судья, немец-прибыльник – всех не перечесть. И нет ему жизни, нет доли ему.

Палий умолк, раскуривая люльку.

– Теперь вы понимаете, почему я выбрал Фастов? Богуслав предложил тебе Самусь? Корсунь – тебе, Захар? – спросил он тихо. – Из этих городков легче всего связь держать с Москвой. Спасаться придется через Киев, а еще вернее – через Мазепу. Пока еще не след трогать этого батуринского панка: может он и сам к нам с добром пойдет. Говорят, разум приходит с опытом, а у него опыта, дай Боже. Ты, Самусь, я думаю, когда поедешь в Польшу, должен сделать доброе дело. Сам король назначил тебя наказным гетманом, так хоть раз воспользуйся этим званием. Только, гляди, осторожнее. Постарайся выведать у Фальбовского или у Пассека, чем паны дышат, разузнай все о Мазепе, потому что Фальбовский и Пассек давно его вороги. Ведь это Фальбовский крепко угостил Мазепу нагайками, когда застал его у своей жены, а потом голого привязал к напуганному коню и пустил по лесу.

Помолчав некоторое время, Палий добавил:

– Чует мое сердце: Мазепа скоро с королем снюхается. Вот мы должны про то досконально знать. Мазепина шляхетская душа не даст ему до конца разорвать с королем.

Не любит гетман простого казака. Сейчас Мазепа заодно с Голицыным – одного поля ягоды. За Голицыным Софья стоит. Но кажется мне, не прочно ее правление. Подрастают царевичи, кто-то из них скинет с трона Софью. Ну, довольно, завтра про все уговоримся точнее. Спите.

Проснулись, едва начало всходить солнце. Пока казаки чистили и седлали лошадей, Федосья готовила завтрак. Палий взял ведро, пошел к колодцу умываться.

– Сынок, ты бы помог Семену Филипповичу! – крикнула мать Семашке.

Тот захватил дубовый ковш и пошел к колодцу.

– А ну-ка, плесни для начала на эту дурную голову, – пошутил Палий.

Семашко подал вышитый рушник, и Палий долго растирал сильное мускулистое тело. Парень несколько раз порывался что-то сказать, но не осмеливался. И вдруг, оглядевшись, одним духом выпалил:

– Семен Филиппович, возьмите меня с собой!

– Тебя? – рушник повис в разведенных руках полковника.

Он хотел еще что-то сказать, но к колодцу подошли Самусь и Искра, тоже освежиться водой.

– Плесни им водицы. Я спрошу их мнение о твоей просьбе.

– Какая просьба? – спросил Самусь.

– Парень просится с нами.

– А на кого он мать покинет?

– Она и без меня дома управится, а не возьмете, я все равно на Сечь убегу.

Палий видел – парень не шутит.

– Погоди, я поговорю с матерью.

Федосья не раз замечала, что парень томится, и может тайно уехать от нее, поэтому, поколебавшись немного, согласилась отпустить его с Палием. С ним парню не так страшно.

– Танцуй! – Палий шлепнул Семашко ладонью по плечу. – Теперь ты настоящий казачина. Поначалу будешь у меня джурой (денщиком), а то уставать я что-то стал, старею. Готовься в дорогу, а там дело покажет.

Парень от радости ног под собой не чуял, вынес из каморы отцовское оружие, стал примерять. Потом побежал к конюшне, перевернул по дороге ведро с водой под общий смех казаков.

За завтраком Федосья не сводила глаз с сына. А он нетерпеливо ждал отъезда и почти ничего не ел. Ему было и радостно, ибо он становился настоящим казаком, и вместе с тем больно, что приходится покидать мать.

– Ты чего не ешь? Рад, что меня бросаешь? Вот так, вынянчишь детей, а они потом забывают, что и мать есть на свете, – Федосья вытерла краем платка глаза.

У Семашки сжалось сердце, ему хотелось кинуться к матери, обнять, приголубить, успокоить ее, но он постеснялся казаков.

– Кушай, Семашко, кушай, – приговаривал приглашенный к столу сотник, – теперь, видать, не скоро попробуем вареников со сметаной.

Казаки выехали со двора, когда солнечные лучи всеми красками весело заиграли на каплях недавнего дождя, что густо усыпали траву и листья деревьев.

Во дворе остались Палий, Федосья и Семашко.

– Жди, Федосья, скоро вернемся, – сказал Палий и взял ее за руку. – За сына не тревожься, и о том, что я говорил, не забывай.

Федосья грустно улыбнулась.

– Буду ждать, Семен. Обоих буду ждать.

– Пора! – Палий крепко, может, крепче, чем сам ожидал, поцеловал Федосью, потом мать попрощалась с сыном.

Палий и Семашко вскочили в седла, пошли размашистою рысью догонять отряд.

– Дай вам Бог счастья на вашем пути, – прошептала Федосья, глядя вслед всадникам.

Дальше отряд продвигался умеренно. Палий и Самусь поотстали. Полковник давал своему другу последние советы.

Самусь слушал Палия внимательно, изредка кивал головой. Их связывала долголетняя дружба, скрепленная совместной борьбой, общими стремлениями. И хотя польский король назначил Самуся наказным гетманом Правобережья, последний издавна привык полагаться на Палия, на его ум и опыт. Никогда чувство зависти не закрадывалось в сердце Самуся – он любил Палия любовью старшего брата.

– Скоро развилка, и мы расстанемся с тобой. Искра поедет дальше со мной, от Фастова поедет один до Киева, – говорил Палий. – До Фастова осталось недалеко. Ты только, когда снова в Варшаву поедешь, пусть все казаки получше оденутся, иначе паны с тобой и разговаривать не захотят – ты же знаешь этих гонористых. Может, где придется и гаманцом (кошельком) побренчать – не жалей денег. Делай все разумно, не торопись. Недаром говорят: «Поспешишь – людей насмешишь». Разнюхай все хорошо, однако, долго не задерживайся. Вот и развилка: дорога прямо на Фастов, на юг – на Богуслав, тут и попрощаемся, – сказал Палий и, трижды расцеловавшись с Самусем, с Искрой поехал дальше.

Самусь еще раз крепко пожал Палию руку, дал коню шпоры и с отрядом круто свернул на юг, на Богуслав.

XII

Канцелярия Богуславского полка располагалась на заросянской стороне. В этом здании, помимо старшины полка, размещались сотник и есаул богуславской сотни. Богуславский полк состоял из нескольких сотен: одна из них располагалась в Медвине, другая в Стеблево.

Богуславский полк был восстановлен в 1685-ом году Самусем. Самусь и был его полковником.

Самусь переходил в Богуслав не один, с ним переходила из Винницы больше половины сотни казаков. Часть их Самусь разместил в Богуславе, а часть в Медвине и Стеблево. Приехавшие еще пока жили в шатрах, но, получив участки земли, строили хаты. Обустроившись на новом месте, Самусь выехал в Медвин. С ним поехал хорунжий полка и его личная охрана.

До Медвина от Богуслава более 25 верст. Самусь не был в Медвине с тех пор, как его оттуда увезли родители в Переяславль.

Кони шли тихо, хорунжий молчал, о чем-то думал. Вспоминал о Медвине и Самусь.

Он помнил, как 21-го октября 1664-го года домой не появился отец. Польская шляхта во главе с Чернецким и гетманом Тетерею обложили в Медвине казаков и войска русского воеводы Косачева, лубенского полковника Григория Гамалии и полковника прилуцкого полка Лазаря Горленко, которые направлялись в Умань. В течение месяца длились бои с переменным успехом. Потеряв под Медвином большое число войска убитыми и пленными, польские отряды отступили. Среди казаков был до последнего дня его отец. В конце ноября его раненого привезли домой казаки.

После Андрусовского перемирия 1667-го года Медвин снова отошел к Польше. Чаще стали нападать на Правобережную Украину, в том числе и на Медвин, крымские татары. Так как в 1670-ом году семья Ивана Головко переехала на левый берег Днепра, то Самусь только слышал от приезжих казаков в Переяславле, что в 1674-ом году московские войска и казацкие полки во главе с гетманом Левобережной Украины Иваном Самойловичем разбили под Медвином сердюков гетмана Правобережной Украины Петра Дорошенко и татар.

Медвинцы отворили ворота казацкому войску во главе с И. Самойловичем в декабре 1674-го года и объявили себя подданными России.

Однако по вечному миру за Россией оставалась только Левобережная Украина, а на правом берегу – Киев, русские войска вынуждены были уйти из Медвина. Медвин остался за Польшей.

Структура и управление Медвинской полковой сотни были по образцу, сложившемся при Великом Богдане Хмельницком. Казаки имели лошадей, ружья, копья, пистоли и сабли. Оружие получали из Швеции, Польши, Турции. Служащие казаки получали жалованье и одежду, в походах – продовольствие и фураж для лошадей. Одежда их была простой – рубаха, шаровары, юфтевые сапоги, пояс, кафтан, верхняя одежда – свита, шапка из овечьего меха с суконным верхом.

Жили медвинские казаки по околицам, по хатам, называемым куренями. Курени управлялись куренными атаманами. Десять куреней составляли сотню. Был сотенный атаман. В сотне знамена и войсковые значки хранил хорунжий, наблюдавший за военной службой. Медвинские казаки подбривали волосы на голове чуть выше ушей, подстригали их в кружок, носили огромные усы, служившие знаком казачества.

В походах предусматривалось кормить казаков пшенной кашей с толчеными сухарями. Сотник выбирался пожизненно. Казаки владели переходящей по наследству землей, имели право винокурения и продажи вина, меда, право торговли. Имели свой суд, закон, судей. Только суд мог исключить казака из своего сословия.

Большая часть казаков входила в реестр.

Сотней управляли: есаул, хорунжий, обозный, куренные атаманы. Вышестоящая организация управления Богуславского полка: полковник, полковой писарь, обозный, есаул.

Медвинские и другие сотни Богуславского полка только носили название сотни, а численность их менялась. Иногда число казаков в сотне достигало до 170 человек. Постоянным было число только тех казаков, которые числились в реестре.

На подъезде к центру Медвина отряд Самуся встретил сотник Медвинской сотни Григорий Гогуля, который доложил:

– У казаков сбор, проводятся занятия на майдане.

– Едем сперва на майдан, в правление потом.

Майдан был обжит по-военному. Возле «козлов» стояли на привязи несколько лошадей. На середине майдана десятка два молодых казаков. Горланил на них есаул, муштра не получалась.

Казаки на лошадях в стороне состязались в рубке.

Оставив своего коня у «козла», Самусь направился к молодым. Спросил у них, как настроение, имеются ли среди них прибывшие из Винницы. Посоветовал не отлынивать от занятий. После, через майдан, вместе с сотником пошел в правление.

Самусь поинтересовался, откуда родом сотник.

– Из местных. Род потомственных казаков, – ответил сотник. – Служил у Богдана Хмельницкого, потом вернулся в Медвин. Имею два сына. Разница в возрасте шесть лет. Сыновья холостяки. Старший уже казакует.

Затем сотник перешел на другую тему, рассказал о задержанных татарах:

– Их двое, оба под видом торговцев направлялись в Киев. Заблудились, и вместо дороги на Таращу поехали на Лысянку. На околице Медвина они были задержаны казаками. Учинили им допрос, молчат, но внутреннее убеждение подсказывает – разведчики они.

– Где они сейчас? – переспросил Самусь.

– В изоляции. В комнате для задержанных. И мы не ведаем, как с ними поступить. Ждем вашего решения.

– Нужно их отвезти в Варшаву и передать коронному гетману Яблоновскому.

– А у меня свадьба у сына. Как быть? – настороженно переспросил сотник.

– Несерьезный вопрос, – ответил Самусь. – Но, думаю, лично тебе придется везти их. Да и отвезти татар в Варшаву можно после свадьбы.

XIII

До 1688-го года у новозаселяющих Правобережную Украину не было открытых столкновений с поляками, хотя они, как малороссияне, по преданиям отцов и дедов, не любили их. Но в 1688-ом году Палий обратился через гетмана Мазепу с просьбой к царю принять под свою высокую руку всю Белоцерковщину и Фастовщину и причислить к регименту Войска Запорожского. Это значило, что правобережное казачество начало гласно заявлять, что у него было в мыслях. Московское правительство не могло решиться на такое дело, которое повлекло бы за собою разрыв с Польшею после недавно установленного мира. Палий получил ответ, что невозможно исполнить того, о чем он просит, но если он сам своею особою и другие вместе с ним пожелают поступить под царскую руку, то пусть идут в Запорожье, а из Запорожья вольно будет им перейти в малороссийские города. Само собою разумеется, что такое дозволение не совпадало с желаниями Палия. Оно касалось только отдельных лиц, а Палий думал передать все правобережное казачество с его краем под единую власть царя и под управление единого казацкого гетмана. Палий замышлял поссорить Россию с Польшею. Он написал письмо к царскому воеводе в Киев, где сообщал, будто у польского короля заключен с басурманами тайный договор во вред Русской державе.

В 1689-ом году Палий писал Мазепе, что польский король его проступки прощает и убеждает оставаться ему в Речи Посполитой, обещая свои милости, но он, Палий, со своими казаками, ни за что не хочет быть под властью польских панов. Все казаки того только и желают, чтобы находиться под властью великого государя. Палий просил дать совет, как ему поступить, когда на Фастов нахлынут польские хоругви: бежать ли ему в Киев под защиту царской власти или обороняться, ожидая от царя помощи? Гетман Мазепа со своей стороны советовал московскому правительству принять Палия и указывал на запустелый городок Триполье, вышедший по мирному договору в черту царских владений на правой стороне Днепра: там, казалось, возможно было поселить Палия с его полчанами, не без выгоды для государства ввиду обороны Киева. Но из Москвы был получен ответ в прежнем смысле: никак нельзя принимать Палия с его полком, а можно принять его самого, если пойдет прежде на Запорожье, а потом придет в малороссийские города.

Но, однако, даже после двух царских отказов принять его под царскую руку, Палий усердно помогал русским в войне с басурманами. В 1690-ом году Палий, как хороший знаток местностей в низовьях, руководил посланным от Мазепы казацким отрядом и с ним вместе счастливо совершил военный поход под Кизикермень.

XIV

В 1692-ом году отношения Палия к полякам стали неприязненными. Это показывает своеобразное письмо к Палию пана Дружкевича, поставленного от Речи Посполитой в звании комиссара наблюдать над казаками: «Из ада родом сын немилостивый! Ты отрекаешься от подданства королю, ты смеешь называться полковником от руки царского величества, ты твердишь, будто граница тебе указана по реке Случ, ты грозишь разорить польские владения по Висле и за Вислою. Смеху достойны твои угрозы! Помнишь ли, как ты когда-то пришел ко мне в первый раз в короткой сермяжке, заплатанной рубахе, а ныне ты выше рта нос дерешь! Король тебя так накормил хлебом, что он у тебя изо рта вон лезет! Учинившись господином в Фастове, в королевской земле, ты зазнался. Полесье разграбил, да еще обещаешь поездом идти на наши города! Смотри, будем бить как неприятеля!».

После таких угроз Палий решил еще в очередной раз обратиться к Мазепе с просьбой ходатайствовать за него перед царем, и гетман снова ходатайствовал за него, изображая его человеком искренне преданным царю. Чтобы успокоить опасения московской власти стать в неловкое отношение к полякам, гетман писал в приказ: «Из поступков польской стороны видно, что она не боится нарушать мирного договора, когда принимает к себе из-под высокодержавной царской руки запорожцев: прошлого года 700 их пошло в Немиров с атаманом Гладким, а потом еще 400 человек принято на королевскую службу». Но московское правительство твердило все то же, что уже прежде отвечало по поводу Палия. В декабре того же года Палий писал гетману, что татарские мурзы обещают ему 40000 человек орды на помощь, если он признает над собою верховную власть крымского хана. Но он, Палий, предпочитает быть под властью православного государя. Снова гетман ходатайствовал за Палия. «Если, – выражался он в своем донесении в приказ, – теперь Палию помощь не подавать, то, как бы он в крайнем положении не обратился к басурманам, и оттого будет больше беды, чем от какого-нибудь Стецика Ягорлыцкого, назначенного гетмана с татарской руки на правой стороне Днепра или от проклятого Петрика. Палий между военными людьми имеет большую честь и за ним пойдут многие. Хотя царское величество и указывает ему способ перейти под государеву руку, но он тем не удовольствуется: он хочет удержать при себе всех людей, которые теперь у него под властью, а в Фастовщине у него поселились тысячи три хат и город Фастов он хочет удержать за собой, потому что он его устроил и укрепил». Мазепа советовал снестись с польским правительством и попытаться устроить дело так, чтобы можно было принять Палия. Но московское правительство оставалось со своим прежним решением и строго указывало гетману не вмешиваться в междоусобия, возникшие у Палия с поляками.

XV

В 1693-ом году Палий вместе с высланными гетманом казаками одержал победу над татарами на реке Кодыме и за это получил от царя награду. Но вслед за тем у него с поляками возникло очень крупное недоразумение.

Казаки делали нападения на шляхетские волости и переманивали панских подданных в казаки. В отмщение за то коронный гетман написал Палию грозное письмо, упрекая его в разных безобразиях, а вслед за тем преемник Дружкевича, региментарь поляк Вильга, наблюдавший над казаками, предпринял поход на Фастов с польскими хоругвями и с казаками, верными Речи Посполитой, под начальством своих полковников Искрицкого и Яремы Гладкого. Они напали разом в нескольких местах на владения Палия в один день 29-го декабря. Но палиевцы отстояли себя, и тогда отличился храбростью и распорядительностью шурин Палия Савва. Вильга думал, было, что жители, поселившиеся в Фастовщине, в страхе перед поляками отступят от Палия и сами отдадут его полякам в руки. Но Вильга ошибся в своем ожидании и оставил намерение добывать в руки Палия или выгонять его из Фастова.

XVI

В этом же 1693-ем году вместе с Палием, во главе с Самусем 400 пехотинцев снова помогли полякам удержать крепость Сороки, как важный оборонительный пункт.

А в 1694-ом году Самусь с этими казаками, которые оставались под Сороками, ходил на села гетмана ханского – Стецика, и разрушил их, чем принес Польше большую услугу. Об этом доносил польскому королю его секретарь Д. Вильчек. В июне 1695-го года правобережные полки во главе с Самусем совершили поход на Дубоссары, во время которого разрушили турецкую крепость и захватили значительные трофеи.

Тактика на сотрудничество с правительством Речи Посполитой против турок и татар обеспечивала относительную оборону населения Правобережья от наездов ордынцев, а также позволяло Самусю значительно пополнять полковую казну. Ведь почти каждый боевой выезд казаков оплачивался польскими властями.

XVII

В 1695-ом году был составлен еще один реестр казацкого войска общей численностью 2 тысячи человек, где конный полк Самуся «гетмана наказного» насчитывал 600 казаков. Здесь следует, что составленные в конце 80-х – середине 90-х годов XVII века реестры не охватывали всей массы казацкой правобережной части украинского гетмана. Так, согласно спискам 1694 – 1695-х годов, в полк гетмана Самуся входило от 500 до 600 казаков, но в действительности его полк состоял из 2 тысяч, а то и более человек.

В течение 1693-1696-х годов почти каждый год гетман Самусь высылает казацкие делегации к польскому королю, а иногда (в 1693-ем и 1694-ом годах) лично встречался с Яном Собеским. Во время этих встреч обсуждались различные проблемы функционирования казацких институтов на Правобережной Украине – представители гетманской администрации требовали от польских властей восстановления традиционных «прав».

XVIII

В 1696-ом году Самусь породнился с наказным брацлавским полковником Булук-Баша, выдав свою дочь замуж за его сына Ивана.

Булук-Баша в конце 1683-го года возглавлял один из навербованных для польского короля Яна Собеского казацких полков и участвовал с ним в походах против турок и их вассалов в Молдавию и Буджак. Он служил у пропольски настроенных гетманов Правобережья, получая от короля, и даже папского нунция, денежное содержания на свой полк.

XIX

Палий давно решил лично встретиться с гетманом Мазепой. Поговорить тет-а-тет. Наконец, он определился с поездкой после чествования назначения Самуся наказным гетманом.

Ехать к Мазепе Палий решил через Киев, где должен встретиться с Захаром Искрою, который имел в Киеве общий дом с братом Иваном Искрою, полковником полтавского полка, и вместе с З. Искрою ехать в Батурин, резиденцию гетмана Левобережной Украины. Заручиться поддержкой З. Искры Палий считал немаловажным: в трудный момент Искра мог привести на помощь и брата.

Палий уже давно не был в Киеве, и ему хотелось повидать город, где он проводил юношеские годы. Отправился в Киев вместе с своим джурой Семашко.

– Вот на этой улице, – заметил по дороге Палий, – когда я еще в коллегиуме учился, мы с хлопцами одного гонористого полковника вместе с каретой в канаву опрокинули за то, что кучера ногой в спину бил. Правда, и нам досталось – половину коллегиума перепороли розгами. Я больше недели встать не мог.

Семашко еще не бывал нигде дальше Фастова, и в шумном городе, Киеве, все его поражало. Палий охотно отвечал на все его вопросы, и парень был удивлен, как тот хорошо знает город, словно век прожил в нем. Палий называл Семашке улицы, показывал разные примечательные дома. Однако когда встретилась шумная ватага семинаристов, которые задорно и в то же время с завистью посмотрели на покрытых дорожной пылью казаков, Палий вдруг умолк и почти до самого дома Искры ехал углубленный в свои мысли. О чем он думал? Может, ему припомнилась молодость, коллегиум, тот день, когда он, еще юный, студент, впервые увидел на улицах Киева прославленного кошевого Сирко и после этого твердо решил стать запорожцем?

Заночевали в Киеве. Утром Палий рассказал Искре о своих намерениях. Рассказывал долго, с подробностями. Искра слушал молча, играя серебряной табакеркой. Палий даже стал сомневаться – не напрасно ли он открылся. Но вот Искра, по-прежнему молча, подошел к стене, на которой висел турецкий ковер, снял два кремниевых кавказских пистолета с костяными резными рукоятками и внимательно осмотрел их, снял деревянную, обтянутую кожей пороховницу и саблю в широких золоченых ножнах, и заговорил тяжко, словно о чем-то постороннем:

– Давно висят они без дела.

В комнату вошел джура Искры.

– Возьми это все, проверь хорошенько, почисть. Коня подготовь, сведи в кузницу, пусть перекуют левую переднюю.

Потом обратился к Палию:

– Чего так смотришь? О том, что ты сказал, я уже не раз думал. Вместе на Правобережье поселились. А на красноречивые письма короля, в самом деле, полагаться нельзя.

На другой день около полудня они выехали в Батурин. Здесь жила дочь Палия Катря, которую выдал перед отъездом на Запорожье за сотника Антона Танского. У них они и решили остановиться. Зятя не было дома, и дверь открыла Катря.

– Батько! – закричала она и кинулась отцу на шею. То целовала его, то всхлипывала от радости, спрятав голову у него на груди, а Палий ласково прижимал дочь к себе, улыбался и гладил ее волосы.

Искра и Семашко были растроганы встречей, и долго молча стояли в стороне. Наконец, Искра кашлянул, чтобы обратить на себя внимание. Катря только теперь заметила чужих, и стыдливо оторвалась от отца.

– Катерина, это мой товарищ, полковник Искра, а это будет твой брат. Правда, хорошего дал мне Бог сына? – поторопился исправить свой небольшой промах Палий.

Когда отдохнули после дороги, Палий и Искра отправились к гетману.

Постучали в калитку деревянным молотком, висевшим на железной цепочке. Молодой, нарядный привратник открыл калитку, за которой дежурили двое часовых. Узнав, что полковники прибыли по делам к гетману, слуга побежал доложить, а Палий и Искра принялись осматривать резиденцию Мазепы. Посредине широкого, посыпанного песком двора, стоял высокий двухэтажный дом, справа белели летние покои, слева – бесчисленные стойла, пекарни, помещения для слуг и охраны, клети для соколов. За домом раскинулся большой сад. Все это было обнесено каменной оградой с медным желобком и шишечками наверху.

Мазепа в этот час занимался хозяйственными делами. Один из управляющих имениями, Быстрицкий, боязливо поглядывая на гетмана, рассеянно водившего ногтем по скатерти, торопливо докладывал:

– Овса две тысячи осьмушек, ячменя – восемьдесят, проса – пятнадцать, от шинкового двора выручено восемьсот сорок шесть алтын.

Гетман только делал вид, что слушает, а в мыслях перебирал события последних дней, неприятные и хлопотные. Хуже всего то, что бунтовала чернь. Чтобы подавить бунт, непокорных ловили на месте, выламывали им руки, ноги, некоторым отрубывали головы. Но это не помогало, а лишь усиливало недовольство. Тогда гетман издал универсал, по которому виновных судили судом, а не расправлялись самолично. Перед восставшими Гадячским и Лубенским полками пришлось даже кое в чем поступиться, лишь бы казаки поскорее утихомирились – гетман боялся, что о волнениях узнают в Москве и подумают, что он не справляется с властью. Он не был спокоен даже за свою жизнь.

– Погоди. Сколько ты говоришь возов сена? – вдруг прервал Мазепа Быстрицкого. – Тысячу? Я тебе что говорил? Чтоб сена как можно больше! Ты что же это, а?

– Да, пане гетман, – испуганно пролепетал управляющий, – плохие травы нынешний год, негде косить.

– Я тебя выкошу так, что тебе и сидеть не на чем будет, – грозно свел брови гетман.

– Хорошо, будет сделано, пане гетман, у мужиков возьмем.

– Как знаешь, не мое дело, – махнул рукой гетман. – Читай дальше.

Мазепа опять погрузился в раздумье. Не может он чувствовать себя спокойно, пока живы сторонники бывшего гетмана Самойловича. Приходилось действовать хитро и тайно. Ломиковский составил донос на Леонтия Полуботка, будто тот сговаривается с татарами. Нелегко было и с женихом дочери Самойловича Юрием Четвертинским, который жил в Москве и мог в любой момент быстрее самого гетмана дойти до царицы, к тому же у Юрия был довольно влиятельный дядя, митрополит Гедеон. Иногда приходилось скрывать свои мысли от самых близких. Димитрию Райче гетман в знак милости подарил село Березань, а Войке – Сербину. Хотя в то же самое время написал письмо в Москву о том, что эти люди нежелательны для государства и будто бы «имеют замыслы измены».

Но и эти опасности миновали. «Все они в Сибири медведей стерегут», – криво усмехался своим мыслям гетман. Были и другие – добрые вести. Вот хотя бы письмо от Голицына, где он сообщал о попе-расстриге из Путивля, который доносил в Москву, будто Мазепа покупает земли в Польше и дружит с поляками. Конечно, ни царица, ни он, Голицын, нисколько не верят этим доносам и их отношения к гетману не изменились.

Джура доложил Мазепе, что Палий и Искра просят у него свидания.

Мазепа удивленно поднял голову и заерзал в кресле.

– А этих зачем нелегкая, – начал, было, он, но осекся на полуслове. – Добре, припроси их, – кивнул он джуре.

Быстрицкий прервал доклад, и вышел. В дверях он почти столкнулся с Палием и Искрой, неторопливо входившими в приемную. Мазепа хотя и растерялся несколько, но не подал виду. Он медленно поднялся навстречу гостям, изобразив радостную улыбку на лице, и заговорил дружеским, чуть снисходительным тоном:

– Очень, очень рад, друг Семен, давно я тебя не видал, да и ты, Захарий, что-то не наведываешься. Извините, что так принимаю по-домашнему, – гетман провел рукой сверху вниз по своей одежде. Турецкий халат свободно облегал его ладно скроенную фигуру, из-под халата выглядывали широкие шаровары, заправленные в бархатные, усеянные звездочкам сапоги. На голове красовалась голубая феска. – Да, садитесь, – пододвинул им кресла Мазепа. – Рассказывайте, что у вас нового, как житье-бытье, давно ли из родного сечевого дома?

– Я уже и забыл, когда сечевой кулеш ел, – ответил Палий. – Как говорил Сирко, тесно мне там, не сидится, потому и ношусь, как дубовый лист, по Правобережью.

– Был у меня вчера посланец от Григория Сагайдочного. Не пойму, чего волнуются запорожцы, видать, опротивел им тот кулеш, – бросил Мазепа.

– А что случилось? – как бы равнодушно спросил Искра.

– Да, я пригласил из Москвы фортификатора Косачева строить крепость: есть слухи, что татары не спокойны. Тот и построил одну такую для препоны татарам, Ново-Богородской зовется, а сечевики подумали, что это против них, и пошло.

– Это та, что напротив Сечи? – спросил Палий и незаметно наступил на ногу Искре, хорошо зная, что гетман старается прибрать к рукам запорожцев.

Мазепа не ответил. Наступила минута молчания.

– Рассказывай, Семен, как живешь?

– Какая там жизнь? Отживаю, а не живу. Как перекати-поле по ветру болтаюсь, старость подходит, пора и про свой угол подумать. Хотелось бы поляков от себя отвадить.

Мазепа понял, с чем к нему пожаловали Палий и Искра. Они давно добиваются передать все правобережное казачество с его краем под единую власть царя и под управление единого казацкого гетмана.

Мазепа решил поговорить напрямик:

– Я думаю, вы по делу приехали?

– Да, не дают поляки нормально жить. Объединять надо Левый и Правый берег. Все правобережное казачество просит, чтобы царь принял под свою руку.

– В твоих письмах ты просил принять под царскую руку только Белоцерковщину и Фастовщину. Ты же, Семен, получил ответ из Москвы, что если ты желаешь поступить под царскую руку, то должен идти в Запорожье. И только из Запорожья вольно будет тебе перейти в малороссийские города. Почему не отправляешься в Запорожье? – переспросил Мазепа.

– Такое дозволение касается только меня, а как другие? Со мной приехал Захар. Корсунский полк за единого гетмана на Левом и Правом берегу Днепра. За объединение и полковник Богуславского полка Самусь. Приехать он не может, так как король Польши назначил его гетманом Запорожских Войск на Правобережье.

Время шло к обеду.

– Добре, панове, что тут говорить – люди живут и на той стороне и на этой стороне Днепра. Сегодня там, а завтра, даст Бог, и вместе будем. Правда? – обратился он к Палию и Искре. – Плачет Украина под руинами, ой, как плачет!

– Ну, не будем тебе мешать, – поднялся Палий, видя, что ни о чем нельзя договориться с Мазепой.

– Вы мне не мешаете, на сегодня я, кажется, все закончил. А вы оставайтесь-ка со мной, вместе пообедаем.

– Останемся, Семен, куда спешить, – поддержал Искра.

– И то правда, – согласился Палий.

Палий за обедом старался убедить Мазепу, как полезно будет для царской державы принять Правобережную Украину в свое подданство.

– Разве я перечу, мы, Семен, уже много об этом переписывались.

Гетман угостил Палия и Искру, затем обоих одарил из собственных средств. Ссылаясь на нежелание царя принять правобережье в подданство, просил Палия и Искру не нарушать мир с Польшею, советовал им не раздражать польского короля.

– Ну, так я, – сказал Палий Мазепе, – присягну в верности королю, отпущу пленных жолнеров польских, какие у меня есть, не отрекаюсь и пехоту посылать королю, когда велит. Но из Фастова ни за что не выйду, как того ляхи хотят, а когда станут сильно наступать, буду драться.

XX

И действительно, воротившись от гетмана без надежды получить поддержку на объединение Украины, Палий отправил к королю пленных татар, «как трофеи» своей недавней победы над неверными. Король в письме своем похвалил Палия за подвиги против басурман и известил, что пришлет к коронному гетману приказ наградить казаков, участвовавших в последнем походе, и даровал полку Палия безопасное пребывание. Таким образом, между Палием и польским королем восстановилось согласие. Сам коронный гетман обращался к Палию ласково. И в то же время коронный гетман выплатил казакам Правобережной Украины 5372 талера. Деньги были направлены на имя наказного гетмана Самуся.

Одновременно С. Яблоновский приказал Самусю, чтобы тот переманивал к себе казаков Палия с целью ослабить «своевольный» полк. Однако Самусь не спешил с выполнением этого приказа, хотя в марте следующего года вынужден был принять участие в походе региментаря Б. Вильги против фастовского полковника.

XXI

Пока продолжалась война с турками, польская власть нуждалась в казаках как в военном сословии, и потому должна была смотреть сквозь пальцы на их явное стремление освободить народ от панской власти. Но с прекращением этой войны полякам нечего было потакать казачеству, и они стали явно признавать его вредным для своего шляхетского общественного строя. Уже в течение нескольких лет совершались в Украине одно за другим события, не оставлявшие сомнения, что с восстановлением казачества неизбежно возобновление борьбы южнорусского народа с поляками.

В имении пана Стецкого рабочий, подданный Прокоп, подманивши 200 человек палиевских казаков, навел их на усадьбу своего пана. Казаки распорядились по-своему панским добром, поколотили верного панского урядника, а Прокоп кричал такие знаменательные слова: «За Вислу ляхов прогнати, щоб их тут и нога не постала!». Примечательно, что тогда казакам в их борьбе со шляхетством содействовали более всего сами же поляки. Лица шляхетского звания пользовались казаками в своих постоянных ссорах и наездах между собой, и оттого часто в жалобах на своевольство казаков указывается имение людей шляхетского происхождения, руководивших казацкими своевольствами. При таких наездах казаки угоняли панский скот, грабили домашнее хозяйство у помещиков, наделяли побоями лиц шляхетского звания с целью выудить у них деньги, истребляли владельческие документы на право владения имуществом. Иногда казаки делали очень резкие выходки против поляков, показывавших сильную вражду. На казацкого полковника Кутинского-Барабаша последовала коллективная жалоба от всего шляхетства киевского воеводства в том, что он расставлял своих казаков во владельческих местностях и отягощал их сбором «борошна». Коронный гетман отправил к нему посланцев с выговором, а Кутинский-Барабаш посадил их в тюрьму, морил голодом и с гневом выразился так: «Я ни короля, ни гетмана не боюсь. У меня король – царь турецкий, а гетман – господарь волоский».

XXII

В 1696-ом году Самусь сообщил Палию о походе на Польшу сорокатысячной орды во главе с крымским султаном и предложил вместе напасть на них в пути.

Палий в Лысянке собрал на совещание полковников.

– Скажу я Вам, панове полковники, что Осман Гирей снаряжает поход на Польшу, об этом я узнал сегодня. Войска собирается множество, где – сам не знаю: может, у Перекопа, а, может, где в другом месте. Ногайцы – можно поручиться – тоже в походе будут. Так что в Очакове войска немного останется. Сейчас как раз удобное время побить неверных. Теперь говорите, у кого какая думка? – закончил Палий.

Полковники молчали, выжидая.

– Что же вы молчите, как мурзы на совете?

– Дело рискованное, не спросить ли нам у гетмана, как быть? – отважился, наконец, киевский полковник Константин Макиевский, наказной полковник Богуславского полка.

– Пока будем спрашивать, да ответа ждать, только зря время потеряем. Решать надо.

– Пойдем, – твердо сказал полковник охотного полка Козьменко, – ждать нам нечего. По-моему, надо прямо двигать в степи, не то будем сидеть, пока не съедим в Лысянке все сухари. Татары никуда не пойдут, коли узнают, что в их землях казаки. Они назад вернутся, а нам надо их ожидать. Наделаем шуму, а тогда – ищи ветра в поле, а казаки на воле.

– Как ты, пане Невский?

– За меня Козьменко сказал.

– Коли так, я тоже с вами пойду, вместе будем, – заключил Макиевский.

– А как Самусь? – спросил Козьменко.

– Полк уже готов, сосредоточен в Медвине к походу, – ответил Макиевский.

– Значит, пришли к согласию, – весело оглядел всех Палий. – Не будем тогда время попусту терять. Да и другого такого удобного случая не скоро дождемся. Завтра и выступать. Теперь еще одно: как идти? Все вы не раз ходили по этим степям, у каждого свой путь на примете, давайте сейчас это обсудим.

– Никто из нас не вытоптал там столько травы, сколько ты, твое и первое слово.

– Нет, мое пусть будет последним. Говори, Константин!

– По мне, так идти надо либо на Витовтов брод, либо на Нижнюю переправу. Можно и на Ташлык через Егорлык, а дальше на Тягинь.

– Ты подумай, уже и сейчас, в шатре, из тебя сало закапало, а что дальше будет? Где воды возьмешь, куда коней на выпас пустишь? На заморенных конях далеко не уедешь. Не этим путем идти надо, правду я говорю, Семен? – обратился Козьменко к Палию.

– И так, и не так. Верно говорит Константин, переправляться можно у Ташлыка, по Песчаному броду, татары наверняка пойдут выше. Они ходят на Романов, Кучмань, мимо Чеченыш и Тимоновки, до Буга, там и воды и топлива больше.

– Я ходил через Песчаный, – отозвался Пашковский, – с Песчаного, по реке Чечеклинка на Телингули – есть такая речка, там и дров и травы в достатке. Дальше на Куяльник – переправа хорошая, вода есть, хотя лесу нету. Потом опять по Куяльнику, куда душа пожелает: то ли на Паланки, то ли на Чеборчи. Тягинь нам тоже не мешало бы пощипать.

– Это самое верное, так и пойдем. Ну, вроде все. А, может, у кого еще что есть, говорите.

– Да нет, больше ничего.

– Тогда – с Богом, готовьтесь! Чуть свет – выступаем.

XXIII

Сборы были недолгие: казаки знали, куда снаряжаются, и заранее приготовили все. В поход пошли налегке, не обременяя себя обозами. Палий обдумал все еще до того, как Мазепа, получив указ от царя, дал согласие на совместный поход против татар. Рассчитывали на быстроту и внезапность нападения. Шли больше по холодку, утрами и вечерами, на день останавливались где-нибудь в балке. Лишь переправившись вброд через реку, остановились на более долгий отдых, чтоб дать лошадям и людям поднакопить силы к трудному переходу. Разместились в глубоком овраге, по дну которого протекала речка. Петляя, она выходила в степь. Здесь круто сворачивала, будто возвращалась обратно, и терялась где-то в дальних степях.

Палий сидел на склоне оврага, покусывая стебелек ракитника. С ним сидел Пашковский. Палий опасался – не рано ли вышли, ведь ногайцы, возможно, еще не выступили в поход, а тогда об Очакове нечего и думать.

Казаки на берегу рубили лозу для костров. Стреноженные кони ходили по степи и по склонам оврага, выщипывая из высоких ковылей и бородача порей. На горизонте то появлялись, то снова исчезали из высокой травы фигуры сторожевых казаков.

Палий сплюнул горькую слюну и лег навзничь на траву. Не хотелось никуда идти, так бы лежал и мечтал под однообразие посвистывания суслика.

Позвали ужинать. Уже спускаясь к речке, Палий сказал Пашковскому:

– Боязно идти на Очаков, не случилось бы беды. Однако сегодня еще посоветуемся, как вернее ударить. Эх, если б мурза вышел в поход!

XXIV

А мурза вовсе не собирался никуда выступать. Он сидел в это время на обеде, который давал в честь похода на Украину. Сам он оставался в крепости, в поход отправлял Осман-пашу.

Мурза разлегся на софе и с наслаждением потягивал дым из кальяна. Тут же на подушках сидели и полулежали гости. Обед кончился. С низеньких, как скамейки, столов слуги убрали почти нетронутую еду и поставили халву, изюм, ароматный густой щербет и другие сладости. В самом углу на ковре лежал сам Осман-паша, в синих шароварах, в пестрой тканой шелковой куртке, сверху донизу усеянной золотыми пуговицами.

Паша поднялся и вышел из дивана (комната совета). Прошел по узкому длинному коридору и поднялся по лестнице на Соколиную башню.

«Мой повелитель будет прохлаждаться здесь в тени и слушать пение невольниц, – подумал Осман-паша, – а когда я вернусь из похода, почти весь ясырь (военная добыча) и лучших полонянок заберет себе».

Он стоял и смотрел вдаль. Прошло некоторое время, и он не заметил, как на ступеньках лестницы появился невольник.

– Повелитель ждет пашу, – произнес тот.

– Скажи повелителю, что я пошел помолиться перед походом.

Он сказал это, чтобы не возвращаться в диван мурзы. Однако теперь придется идти в мечеть, ибо мурза мог приказать проверить действительно ли он пошел на молитву.

На выходе из мечети пашу поджидал толмач.

– Твоя слава да будет вечна! Я принес тебе вести из степей. Казачье войско идет на Очаков.

– Неужели?! Где оно? Как ты узнал?

– По твоему повелению я ездил в Бендеры и на обратном пути встретил их дозорных.

– Они идут на Бендеры?

– О, совсем нет, они собираются идти на Очаков. Я ночью заехал в Паданку, там как раз стояли казаки. Сам не знаю, как меня не схватили. Я был от них в десяти шагах, сидел под возом и слыхал разговор.

– Кто их ведет?

– Палий.

Осман-паша побледнел, но более ничем не выдал своего волнения. Торопиться некуда, он успеет об этом доложить мурзе. В голове зародился не совсем еще ясный план.

– Кто знает об этом?

– Я не говорил никому, а из степи сюда никто не может пробраться – казаки расставили стражу.

– Хорошо, иди и пусть твои уста не раскроются до тех пор, пока я тебе не разрешу. За это получишь сто золотых. Никому не показывайся на глаза, жди меня в саду. Вот ключ от потаенной калитки, вход в трех шагах от большого камня.

Осман-паша пошел медленно, глубоко задумавшись. Решение уже созревало в голове, он только мысленно уточнял детали.

Что он теряет? Ничего, драгоценности закопает в землю. Но в поход нужно идти. Сейчас он даст толмачу сто золотых, и тот напишет Палию письмо. А когда Палий получит сведения, что я ушел в поход, будет действовать вернее, уничтожит мурзу, а он, Осман-паша, вернется из Ониты сюда и разобьет Палия.

XXV

Этой же ночью начальник сторожевого отряда – донской казак Дмитрий привел к Палию запыленного татарина, который просил свидание с полковником. Палий взял у татарина письмо. Полковники, бывшие тут же, ждали, когда он кончит читать. Дочитав, Палий бросил письмо в раскаленную жаровню, над которой грелся медный котел, и подошел к толмачу:

– Чем ты докажешь, что орда пошла к Оните?

– Пусть полковник вышлет кого-нибудь на Куяльник посмотреть следы.

– Добре, посмотрим. Это наилучшее доказательство. Теперь можешь идти. Проводите его.

Когда толмач вышел, Палий пересказал полковникам содержимое письма. Потом послал несколько человек на Куяльник – орда в самом деле прошла там. Тогда полки двинулись по сухим Буджацким степям на Очаков, далеко обходя татарские селения, чтобы преждевременно не встревожить обитателей крепости.

Вскоре должен был показаться Очаков. Теперь шли только ночью, а днем отдыхали в балках. Однако, как ни таились, все же, подходя к Очакову, услыхали: у городских ворот часовой бил на сполох. Пришлось остановиться.

Палий с несколькими казаками поехал осмотреть город. На крайней башне, будто прикрепленный к ней, висел молодой месяц. Небо было светлое и чистое, словно балдахин ханского шатра, по которому густыми светлячками были рассыпаны звезды.

Палий вернулся в лагерь, и поднял свой полк и полк Пашковского, тихо повел их в обход Очакова.

Остановились в лесу, на берегу лимана, и стали готовиться к бою. Рубили деревья и складывали лестницы, набивали порохом бочки, захваченные заранее у степных татар. Работы хватило до самого утра. Палий ждал рассвета на опушке, откуда хорошо был виден город.

От лимана повеяло влажной прохладой. Горизонт побледнел, затем заалел, багровое пятно быстро поднималось по небу, и казалось, что намокает опущенный в кровь платок. Он разбухал, наливался, и вот противоположный берег охватило пламя утреннего солнца. Лучи скользнули по воде, проложив пеструю, похожую на длинный ковер дорожку. В первых лучах солнца слева от Очакова заклубились тучи золотистой пыли: Козьменко и Макиевский начали наступление.

Казаки развернулись влево и помчались на город, обгоняя клубы пыли, которую ветер относил в сторону, наискось к лиману. Вот они ворвались в опустевшее предместье. Перескакивая на конях через изгороди и плетни, понеслись к стенам. С бастионов рявкнули двадцатичетырехфунтовые пулкортаны. Но казаки продолжали скакать. Второй раз стены окутались дымом еще более густым, чем при первом залпе. Завыли, засвистели ядра и пули. Казачья лава смешалась почти под самыми стенами, всадники поворачивали коней в степь. Тогда ворота крепости распахнулись, на них галопом вылетела татарская конница, передние всадники чуть сдерживали разгоряченных коней, пока не выехали все, и только тогда пустились в погоню.

Палий заткнул подзорную трубу за голенище: все можно было разглядеть и простым глазом. Бегущих отделяло от преследователей не больше полуверсты. Полковник оглянулся – его казаки уже сидели в седлах. Когда полки Козьменко и Макиевского, а за ними и татары миновали лес, Палий вывел свои полки из засады. Удар был до того внезапен и стремителен, что татары даже не успели помыслить об обороне. Гонимые полками Палия и Пашковского, они кидались под сабли казаков Макиевского и Козьменко, или, разрубленные со спины, падали на окровавленные конские гривы. Все три лавы сбились на небольшом пространстве, так что и удирать было некуда. Мало кому из татар удалось вырваться из сабельного смерча. В плен сдалось всего девяносто человек, и захвачено было три орудия.

Около часа казаки отдыхали на поляне у небольшой речушки. Люди подходили к реке, раздевались до пояса, черпали пригоршнями или шапками холодную воду и освежали потное тело. Затем снова затянули подпруги на конях. Палий выстроил полки и повел на город.

Наступали одновременно от южных и западных ворот. Вперед ворвалось несколько небольших отрядов с охапками соломы, намотанными на концы пик и смоченными смолой. Доскакав до предместья, казаки подожгли его. Камышовые крыши и скирды сена вспыхнули, и ветер понес на Очаков клубы сизовато-белого дыма. За дымом не стало видно стен.

Палий приказал идти на штурм. Казачья лава все быстрее катилась вперед, кони перешли на галоп. Миновали пылающие апельсиновые сады предместья. Со стен вразнобой прозвучали орудийные выстрелы, однако, пушкари из-за дыма ничего не видели, и ядра почти не нанесли наступающим урона. Палий с трудом разглядел в дыму ворота, к которым штурмующие уже подкатывали бочки с порохом. Спешенные казаки подожгли фитили, раздался глухой взрыв. Передав лошадей намеченным заранее в каждой сотне коноводам, казаки кинулись ко рву, забрасывая его деревьями, обломками стен, плетеными корзинами, кусками войлока – всем, что попадалось под руку в низеньких домишках предместья. Те, кто успел уже перебраться через ров, пытались сломить осевшие, но все еще крепкие ворота. Тем временем казаки лезли на стены по лестницам, помогая передним длинными шестами, или подсаживая друг друга.

Янычары яростно оборонялись. Сверху летели огромные колоды, тяжелые камни, мешки с порохом, вспыхивавшие и обжигавшие казаков. Татары опрокидывали лестницы и шесты, стреляли из ружей и луков, сталкивали казаков пиками и саблями. Однако дым мешал им, в нескольких местах наступающие взобрались на стены, к воротам подтянули сделанный в лесу деревянный таран, и после нескольких ударов ворота упали.

В пролет кинулись и пешие и конные. По выкрикам, по шуму боя Палий определил, что еще раньше казаки ворвались через западные ворота. Янычары оставили стены и, отбиваясь кривыми саблями и ятаганами, отступали по узким улицам города, безуспешно пытаясь где-нибудь закрепиться. Но их сопротивление было уже сломлено, казаки пробились через сады и по крышам, и бросились на обороняющихся по всему городу.

Сотни давно смешались, казаки дрались отдельными группами, в которых трудно было навести порядок. Мимо Палия проскакал Андрющенко. Потом улица расширилась, стало светлее, и Палий с Андрющенко выскочили на просторную мощеную площадь, где высился огромный дворец. Оттуда стреляли, несколько человек упало на площади.

Казаки отступили за строения, повели перестрелку. И хотя к ним присоединялись все новые и новые группы, и их огонь становился все плотнее, он все же не мог причинить никакого вреда янычарам, скрывавшимся за зубчатыми стенами дворца. Тогда Палий, взяв с собой казаков, повел их по узенькой улочке в обход. Пробежав несколько сот шагов, свернул в какой-то двор, пересекли сад, потом вышли на другую улицу и, наконец, снова увидели стену дворца. Двух часовых сбили несколькими выстрелами, подтащили к стене сорванный где-то поблизости плетений хлев, и по нему полезли во дворец.

Сверху прозвучало еще несколько выстрелов. Казак рядом с Палием покачнулся, схватился обеими руками за руку полковника, и они вместе скатились вниз. Палий наклонился к казаку – тот был уже мертв. Держа наготове пистолет, и внимательно следя за крайней бойницей, откуда мог ударить выстрел, Палий снова полез на стену. Через несколько минут казаки были в крепости.

Разъяренные казаки нещадно рубили янычар и аскеров, подрывали бастионы и стены. Со смехом смотрели, как разбегаются из гарема напуганные жены мурзы и наложницы. За садами наткнулись на ямы длиной в пять и глубиной в три локтя – в ямах сидели невольники. Казаки отвалили железные плиты и спустили веревочные лестницы. Один за другим вылезли из ямы худые, измученные люди. Палий увидел их уже без кандалов, окруженных со всех сторон казаками.

Тем временем Андрющенко подвел перепуганного мурзу.

– Куда его тащить?

– Они ему сами суд учинят, – показал Палий на невольников. – А вы, хлопцы, айда отсюда бастионы рушить, еще остались целые. Пороховой погреб подорвать не забудьте. Собираться всем на южной околице.

Из города выехали так же стремительно, как и захватили его. Позади, вырываясь из-за городских стен, еще долго лизали небо длинные языки пламени, и ветер нес вслед полкам острый, едкий запах гари.

Отъехав от Очакова, полки разделились. Встретиться уговорились возле устья Синюхи на Буге или под Переволочней.

Макиевский, Козьменко и Пашковский, захватив с собой 2 пленников и восемь вражеских пушек, повели свои полки к Бобрицу. Палий пошел более опасным путем – вниз по Кодымке через Егорлык. Если татары и пустятся в погоню, то только по его следу. И он не просчитался. Узнав, что Палий двинулся через Буджацкие степи, Осман-паша повел туда орды, разбросав разъезды и поставив на Кодыме заслоны. Разъезды недолго блуждали в степях, они быстро обнаружили следы полка Палия и навели на него орду.

XXVI

Татары ехали быстро, сменяя загнанных коней. Пестрые знамена растянулись на много верст. Орда сперва шла массой, потом расползлась во все стороны. Всадники словно и не придерживались порядка, однако, начальник мог в любой момент повернуть свой отряд в нужном направлении.

Палий знал, что стоит лишь переправиться через Кодым, и он уйдет от преследователей. Надо только торопиться к переправе.

И он гнал, не останавливаясь. Наконец, усталые лошади натянули поводья, почуяв воду.

XXVII

В 1697-ом году во время бывшего в Польше бескоролевия по кончине короля Яна Собеского, сотник Палиева полка Цвиль со своими казаками напал на кантурового судью Сурина, ездившего для исполнения своей судебной обязанности в село Калиновку. Казаки, встретивши его на дороге, закричали: «Бийте ляхов, бийте! Нехай не ездять на суды, тут наш казацкий суд!». С такими словами казаки выбросили из рыдвана Сурина, отстегав плетьми и намазав синяками и ссадины «пластырем», от которого приходилось затыкать нос, усадили снова в рыдван, обрезали вожжи и под веселый хохот казаков погнали лошадей. Даже сотник не мог удержаться от смеха, когда перепуганный Сурин, пытаясь остановить лошадей, стал хватать их за хвосты, а те еще сильнее понесли рыдван по кочкам. В конце концов, рыдван перевернулся, лошади поволокли его дальше, а судья вскочил на ноги и, что было духу, побежал следом за ним.

XXVIII

При короле Августе II, тотчас после примирения с Турцией, в 1699-ом году в Польше собран был примирительный сейм, названный так потому, что был созван с целью утвердить мирный договор с Турцией. На этом сейме было постановлено распустить войско и уничтожить казачество, так как восстановление его при покойном короле было предпринято только с временной целью ввиду войны с турками. Палий владел Фастовом с королевского дозволения, но теперь Речь Посполитая в его услугах уже не нуждалась, и опасно было держать в соседстве этого холопа, который не только никогда не слушал гетманских ордонансов, но и захватил имения разных панов вблизи Фастова, обратив их в поместья своим казакам, так что разве только самые великие паны могли брать какие-нибудь доходы со своих местностей. В подтверждение этому известию можно указать на многие в 1699-ом году жалобы владельцев на то, что по причине подстрекания казаками посполитов, владельцы не получали со своих местностей никаких доходов.

XXIX

Наступила зима, тихая, без метелей и больших морозов. Жизнь в Фастове проходила размеренно, спокойно.

Свой полк Палий расквартировал на зиму в Иваньковской волости в Мотовиловке, Поволочной и Котельной, в панских поместьях. Часть полка кормилась из «медовой дани», как называли ее сами крестьяне, охотно привозившие съестные припасы на содержание полка. Полковая рада обложила всех окрестных панов податью. Палий заставил платить даже панов, удравших на Волынь. Он задерживал их обозы, забирал товары, а панам посылал нечто вроде расписок – на право возврата товаров в случае выплаты панами подати.

К региментарию Дружкевичу потянулась шляхта с бесчисленными жалобами. Разгневанный Дружкевич не раз писал королю.

Зимой в Фастове несколько дней гостил минский воевода Завиша. Его принимали с почетом и уважением. В этом отношении у Палия были свои планы. Он все еще побаивался, что поляки могут объявить посполитное решение (ополчение) и послать против него, поэтому, неплохо было иметь в сейме хотя бы несколько голосов в свою пользу. С этой целью он переписывался с литовским гетманом Сапегой – тот имел влияние на короля – и крупным магнатом Франтишеком Замойским. Эти были убеждены в верности Палия и во всем винили задиристую мелкую шляхту, которая, дескать, сама восстанавливает против себя этого доброжелательного, хорошего полковника.

Зима подходила к концу. Чувствуя близкую гибель, она злилась, и в весенние месяцы над землей еще свистели метели. Ветры швыряли в окно снег, наметали у тынов сугробы. Но, в конце концов, метели выбились из сил и умчались на север.

Дружкевич лютовал. Он злобно поглядывал на улицу, проклинал метели, ожидая весны. О! У региментария был определенный план. Нужны только терпение и спокойствие. Пусть нескоро, но он все же дождется.

И дождался.

XXX

Едва на холмах зачернела земля, как Палий пошел в поход на татар. На этот раз с Лубенским, Полтавским и двумя охотными полками.

Возвращались из похода через два месяца. Каждый вел на поводу одного, а то и двух коней с полными тороками: в степях разбили Буджацкую орду, ходили под сильную крепость Кизикермень, сожгли ее, и только дожди помешали пойти на Бендеры. Войско устало, к тому же много казаков погибло в битве с буджаками.

За полками ехали освобожденные из татарского плена невольники. Здесь были не только украинцы, но и русские, белорусы, поляки, грузины, черкесы. Некоторые возвращались с женами и детьми.

Как-то вечером, проходя по их табору, Палий подошел к одному из костров, чтобы раскурить погасшую люльку. На ковре сидела татарка с двумя детьми. Палий положил в люльку тлеющий уголек и хотел, было, уходить, но заметил невдалеке мужчину. Он сидел лицом на восток, молитвенно подняв руки.

«Это не татарин», – подумал Палий, и тихонько кашлянул. Мужчина повернул голову и застыл в испуге. Полковник сделал к нему несколько шагов, окинул его внимательным взглядом.

– Ты кто будешь? – негромко спросил он.

Татарка с детьми испуганно отползла в сторону, завесилась попоной, хотя Палий не обращал на нее никакого внимания.

– Ты кто будешь? – повторил он свой вопрос.

– Я? Не знаю. Казак.

– Казак?

Палий властно распахнул одежду на груди мужчины. Да, креста на шее не было.

– Долго у татар пробыл?

– Шестнадцать лет.

– На Украину хочешь? Правду говори. Смотри мне в глаза.

– Хочу, давно в мыслях держу. – Человек упал на колени. – Пан полковник, не губите.

– Врешь, не хочешь ты на Украину, избасурманился. Да и жилось тебе, видать, там неплохо. Вишь, чекмель на тебе какой дорогой, верно, заморский.

Полковник прошел мимо человека, а тот продолжал стоять на коленях с поднятыми вверх, словно для намаза, руками. Палий вышел в степь и бродил там до тех пор, пока вечерний сумрак не упал на землю. На сердце было тяжело.

Утром, прежде чем выступить, он приказал собрать всех освобожденных. Никто из них не знал, зачем их собрали вместе, что они должны делать. С разных сторон в толпе слышались тревожные голоса, плач. Когда Палий подошел, толпа притихла. Только изредка какая-нибудь женщина шепотом успокаивала ребенка.

– Так вот, – начал Палий, – не знаю, как вас и называть. Единоверцы? Так нет же. Общество, громада – тоже не так. Пусть будет просто: люди. Хочу я вам слово молвить. Знаю, многие из вас долго жили среди татар, породнились с ними, кровь свою смешали, веру сменили. Землей родной они считают уже не Украину или, скажем, Кавказ, а Татарию. И думают, если с нами не пойдут, так мы их всех порубаем. Не собираюсь я вас силой вести в свои земли, силою святые кресты на шеи надевать. Кто хочет, идите обратно, никто вам ничего плохого чинить не будет. Харчей на дорогу дадим.

Несколько последних фраз Палий повторил по-татарски.

Толпа по-прежнему молчала.

– Ну, чего же вы молчите? Я от имени всех казаков обещаю, что никто вас не тронет. Кто хочет вернуться, отходите в сторону, вот сюда, к балке. Только быстрее, не задерживайте нас.

Из первого ряда вышла татарка с ребенком на руках и отошла в сторону.

– Куда ты, подожди, – кинулся, было, за ней тонкоусый красивый грузин, видимо, ее муж, но сразу остановился, потянув к ней руки. – Ты же говорила, ко мне, на Кавказ.

Татарка даже не оглянулась.

– Ну, что ж, иди и ты, – сказал по-татарски Палий.

Грузин отрицательно покачал головой и вернулся в толпу.

Один за другим отходили в сторону освобожденные из плена, и вскоре их собралось человек восемьдесят. По приказу Палия им принесли несколько мешков сухарей и пшена, пригнали лошадей. К Палию подошел вчерашний знакомый, склонился в поклоне.

– Прощай, пан полковник. Прости.

– Езжай. Благодарить будешь аллаха. И другим скажи, чтоб ко мне не приходили благодарить. Уезжайте немедленно. Да только попробуйте татар на наш след навести! Кожу будем полосами сдирать и резаным конским волосом присыпать спины. Слышишь?!

Минут через двадцать меленький обоз уже спускался в овраг. Казаки молча смотрели вслед уходящим.

К Палию подошел Зеленский, сотник, его левая щека нервно подворачивалась. От сотника несло водкой.

– Батько, – глухо сказал Зеленский, положив руку на саблю, – дозволь взять сотню.

– Пусть идут своей дорогой.

– Кто изменил своей родной земле, не должен жить на свете. Под корень их вырубить. Всех. Дай сотню, батько.

– Не смей! Я слово от имени казаков дал.

– Зачем ты их отпустил?

– А зачем нам такие нужны? Думаешь, мне легко на это смотреть? Я б их сам своими руками. А с другой стороны, если подумать – опять-таки, они люди. Да и какие бы про нас разговоры пошли – не в честном бою, а безоружных в степи рубали. А ты? Эх, Андрей, Андрей! – Палий наклонился к Зеленскому, взял его за кунтуш. – В походе выпил? Первый раз это с тобой. Для храбрости, значит? Никогда ты меня не подводил, а сейчас. Ну, что ж, к столбу тебя привязать? Если б это не ты, я бы так и сделал, – Палий повысил голос. – Иди к своему коню и чтоб ни одна душа не знала, что ты пил. Расплачиваться будешь в Фастове. Чего же ты стоишь? Иди, пока я не приказал связать тебя.

Глаза Палия гневно блеснули. Зеленский повернулся и быстро зашагал в степь. Палий еще раз посмотрел вдаль, туда, где едва видимый в пыли, медленно двигался обоз, вздохнул и пошел к коню.

За несколько дней степного похода лошади сильно отощали. Всадники ехали молча, неподвижно застыв между высокими луками седел, прикрываясь всем, что попадалось под руку, от палящих лучей солнца.

Но как только вышли из засушливых южных степей, войско сразу приободрилось. Даже лошади пошли быстрее, словно чувствуя настроение всадников. Казаки весело шутили о вкусном домашнем борще, до которого они вскоре доберутся.

Палий придержал коня, поджидая сотню Цвиля. Когда сотня приблизилась, он подъехал к Гусаку:

– Что ж это вы, хлопцы, песню не заводите? Иль так уж отощали, что и голоса не поднимаете?

– Давай, батько, вдвоем начнем, – предложил Гусак, – с тобой легко запевать.

– Что ж, давай.

Гусак взмахнул над головой лошади нагайкой, и они с Палием запели песню.

Песня не утихала всю дорогу.

XXXI

У самой Поволочи сотни внезапно остановились. Палий, ехавший сзади, проскакал вперед узнать, в чем дело. На дороге перед сотней, перекинув ноги через шею коня, сидел Савва и о чем-то расспрашивал низенького скуластого казака.

– Почему стали?

Савва опустил ногу в стремя и показал нагайкой на сосновый бор.

– Вон за тем леском Дружкевич нас поджидает. Полк Апостола Шуровского с ним. Чуть, было, не нарвались. Не предупреди вот этот человек – аминь бы нам.

– Шуровский с Дружкевичем? Когда я звал его вместе в степи идти, так он ответил, что не с кем: казаки, мол, разбрелись. А тут нашлось с кем. Чудно, как он не подался к татарам Кизикермень оборонять. Они думали нас изморенных взять. Ну, пусть встречают.

Палий натянул поводья. Савва схватил Палия за руку:

– Семен!

– Чего тебе? – брови у Палия сдвинулись.

– У них больше двух полков, а у нас хлопцы в седлах носами клюют. Прикажи окопы рыть.

Палий с минуту кусал нижнюю губу, потом спокойно отвел руку Саввы:

– Пусть роют. Скажи Леську, или я сам скажу.

Он и не видел, куда девался Савва с перебежчиком из полка Шуровского.

Приказав Леську Семарину наблюдать за рытьем окопов, Семен поехал к бору. Среди сосен рос низенький березняк. Палий слез с коня и повел его в поводу. Он остановился на опушке, под огромной сосной, раскинувшей свои ветви во все стороны. Лагеря Дружкевича ему не было видно, но откуда-то долетал все усиливающийся шум. Палий поехал вдоль опушки. Вдруг где-то совсем близко послышался конский топот. Палий вскочил на коня, пришпорил его и поехал к своим полкам.

Лагерь был уже готов к бою. Полковник привязал коня к вбитому в землю колышку, и с зажженной ветошью подошел к пушке. Только выстрелить не пришлось: впереди всадников, скачущих к окопам, Палий узнал Савву. Все облегченно вздохнули. Савва отделился от полка Шуровского и подъехал к Палию.

– Удрал региментарий, Семен.

Палий взял Савву за плечо:

– Ну, и бешеный же ты, Савва! Почему хоть мне не сказал, куда едешь?

– Ты бы не пустил!

Оба засмеялись.

– А Дружкевичу надо соли на хвост насыпать, чтоб впредь умнее был.

XXXII

Палий решил проучить региментария.

Из Фастова написали Дружкевичу письмо. Смиренно просили денег (хорошо зная, что в казне нет ни гроша, и что Дружкевич не дал бы, если бы даже были) и предлагали совместный поход на татар. Дружкевич прочитал письмо, злобно усмехнулся, потер руки и ответил на предложение Палия согласием на условиях для себя первенства.

Оба отряда встретились в Сороках. Региментарию понравилось, что Палий пришел к нему в шатер первый и, здороваясь, приподнял над головой шапку. Но остаться на обед Палий отказался. С региментарием были польские рейтары и наемные казачьи полки. Ночью из небольшого шатра Палия вышел Казацкий, в ивняке отвязал коня и повел к реке. Тихо захлюпала вода. Немного погодя, на другом берегу заржал конь.

Переправа началась рано. Первыми сели на суда рейтары Дружкевича и часть казаков из наемных полков.

Палий усмехнулся им в спину. Он оставался руководить переправой.

Во второй рейс на суда сели оставшиеся на этом берегу казаки наемных полков и три сотни Палия. Остаток полка тоже подошел к воде, ожидая переправы.

Палий следил за тем, как суда пристают к другому берегу. Он отломил веточку лозы и бросил на воду. Она закачалась и поплыла по течению. Полковник снова перевел взгляд на противоположный берег. Казаки выводили лошадей и уже садились в седла.

– Казаки пойдут за Дружкевичем? Неужто мы просчитались? – сказал Палий Казацкому.

– Быть этого не может! Не пойдут казаки с Дружкевичем. Останется он только с рейторами. Наши хлопцы ночью все растолковали казакам, до утра они трудились. Я сам ходил по сотням, все сделали, как ты велел. Ага, вон какой-то всадник машет шапкой, надетой на саблю, его окружают.

А на другом берегу происходило нечто похожее на раду. Там прозвучало несколько выстрелов, и казаки бегом повели лошадей обратно на суда. Региментарий был уже далеко в степи, когда увидел, что казаки уходят обратно. Дружкевич прискакал на берег, но суда уже посреди Днестра. Кроме рейтар, на берегу остались лишь две-три сотни из наемного полка.

Переправившись назад, казаки подожгли суда. Все столпились на берегу, наблюдая, как плывут по течению лодки, словно пылающие факелы, застилая черным дымом голубизну реки.

А на другом берегу бесновался Дружкевич.

Палий приказал садиться на коней и двигаться вдоль реки.

У самой воды возле Андрющенко собрались около десяти всадников. Андрющенко помахал пикой с привязанным к острию поясом. На той стороне заметили. Тогда, по приказу Андрющенко, десять казаков приложили ладони ко рту и закричали, провоцируя рейтаров и оставшихся с рейтароми казаков:

– Казаки-и-и! Тикайте-е! Орда идее-е-ет!

Палий не поехал, как предполагал раньше, в Фастов. Он решил дождаться региментария возле Буга.

Но выбравшийся из-за Днестра региментарий, завидев палиевцев, бросил войско и удрал со своей свитой. Палий забрал обоз и все пушки Дружкевича, к Палию перешли теперь последние оставшиеся на том берегу Днестра казаки наемного полка. Рейтар обезоружили и отпустили на все четыре стороны.

Коронный гетман узнал об этом сразу же после бегства Дружкевича с Буга. Он послал жолнеров через Полесье, чтобы ударить на Палия. Но жолнеров не допустили даже до Полесья: их разбили палиевские сотники, посланные полковником еще перед отъездом в Сороки.

XXXIII

В исполнение сеймового постановления коронный гетман издал универсал, обращенный к полковникам: Самусю (носившему у поляков звание наказного гетмана), Палию, Искре, Абазину, Барабашу и, вообще, ко всем казакам. Он извещал их всех, что сейм Речи Посполитой постановил распустить казацкое войско, отныне всякая казацкая служба прекращается, и казаки теряют уже право занимать становища в чьих бы то ни было местностях: королевских, духовных или шляхетских – все там находящиеся должны выбраться оттуда, иначе будут признаны своевольными и непослушными ватагами и он, коронный гетман, прикажет истреблять их как неприятелей. Для этой цели он снарядит несколько хоругвей и пеших полков.

XXXIV

Католический епископ прислал Палию двух ксендзов в качестве своих комиссаров требовать возвращения Фастовщины. Палий этих ксендзов вначале посадил в тюрьму, потом выгнал их прочь и потребовал, чтобы они передали епископу:

– Я не выйду из Фастова, я основал его в свободной казацкой Украине. Речи Посполитой до этого дела нет, я же настоящий казак и гетман казацкого народа.

XXXV

После этого в следующем году коронный гетман Яблоновский послал под Фастов региментаря Цинского с четырьмя тысячами польского войска.

Палий, ожидая нашествия польской военной силы на Фастов, заранее расположил свои полки в засаде за лесом, а сам с прочими заперся в городе. Стоявшие в засаде ударили на поляков в то время, когда Палий напирал на них из города, и таким образом они были прогнаны из Фастова.

Польские жолнеры, возвращаясь из-под Фастова, терпели от местных жителей разные поругания и оскорбления. Сам Палий, избавившись от польских военных сил, не только не думал отдавать полякам Фастов, но продолжал захватывать под свои владения местности разных панов и разорять шляхетское достояние.

В мае 1700-го года племянник Палия Чеснык с казаками разорил местность пани Ласковой, а в октябре того же года палиевские казаки в соумышлении с неким паном Самуилом Шумлянским, напали на местности пана Олизара, поколотили подстарост и урядников, забрали хлеб, стоявший в стогах, скот, лошадей, хозяйственную рухлядь, питье в полубочках и деньги, поступившие в экономию от арендаторов. В следующую затем зиму пан Микульский поссорился со своею соседкой панною Головинской, взял от Палия «приповедный лист» для набора своевольных казаков и с этими казаками напал на имение Головинской, выгнал владелицу, сжег ее усадьбу и разогнал ее людей.

XXXVI

Самусь с сыном был приглашен в Медвин на свадьбу сына Григория Гогули. Прибыли на свадьбу в тот момент, когда жениха с невестой привезли из церкви.

Хозяин распахнул ворота, и Самусь с сыном въехали на подворье.

С крыльца спустилась хозяйка.

– Григорий, зови гостей в дом, – проговорила хозяйка, разводя руками.

Хозяин уверенным шагом прошел к Самусю, помог ему слезть с коня. Федор – сын Самуся, молодецки спрыгнул с коня.

– Покорнейше просим, дорогие гости! Проходите в хату. – Он попросил джуру, чтобы отвел к привязи коней, и сам пошел за гетманом.

– Проходите, гости, проходите! – упрашивала хозяйка.

– Ничего, благодарствуем. Пройдем.

За накрытыми столами нетрезвый гул подвыпивших гостей. Самуся с сыном усадили в горнице за стол рядом с молодыми. Хозяин, наливая из четверти, прослезился:

– Ну, гости, за молодых. Чтобы у них было все по-хорошему, и чтоб они в счастье и здравии свою жизнь проживали.

Пили, чокаясь. Просто пили. Гомон ярмарочный. Сидевший на самом краю стола дальний родственник сотника, куренной атаман Гончаренко, поднимая раскляченную руку, ревел:

– Горько!

– Го-о-рь-ко! – подхватывали за столом.

– Ох, горько! – отзывалась битком набитая кухня.

Хмурясь, Иван, жених, целовал влажные губы жены, водил по сторонам затравленным взглядом.

– Раз, два, три! – начали счет хором, сидящие напротив молодых гости, чем хотели продлить время смачного поцелуя, – девять, десять.

Красные лица. Мутные во хмелю, похабные взгляды и улыбки. Рты, смачно жующие, роняющие на расшитые скатерти пьяную слюну.

Гульба – одним словом.

Федор все это время смотрел на девушку, которая сидела рядом с молодыми.

Девушка была подругой сестры невесты – Леся, дочь старосты села Исайки, гостившая у тетки в Медвине, муж которой владел магазином, еврей. Познакомилась она с сестрой невесты на пруду давно и подружилась. Сестра невесты и пригласила Лесю на свадьбу.

Невеста, дочь есаула Медвинской сотни, Галя, в венке на голове со свисающими на шею разноцветными лентами, с румяным лицом выглядела необычно красивой. Сын Самуся не сводил с Леси глаз. Она периодически тоже переводила на него свой взгляд, улыбалась. Он тоже ей улыбался. Внутри его что-то переворачивало. Он чувствовал, что она ему нравится, он ее может полюбить.

В кухне закачался, выгибаясь пол, затарахтели каблуки, упал стакан, звон его потонул в общем гуле. Федор глянул через головы сидевших за столом в кухню: под уханье и взвизги топтались в круговой бабы. Трясли полными задами (худых не было, на каждой по две-три юбки), махали кружевными утирками, сучили в плясе локтями.

Требовательно резанула слух трехрядка. Гармонист заиграл казачка с басовыми переливами.

– Круг дайте! Круг!

– Потеснитесь, гостечки! – упрашивал куренной атаман Гончаренко, толкая разопревшие от пляса бабьи животы.

Жених Иван, оживившись, сказал Гале:

– Родственник сейчас казачка урежет, гляди.

– С кем это он?

– Не видишь? С сестренкой твоей?

Ее сестра уперла руки в боки.

– Ходи, ну, а то я.

Гончаренко, мелко перебирая ногами, прошел до нее, сделал чудеснейшее коленце, вернулся к месту. Партнерша его, старшая сестра невесты, подобрала подол, будто собираясь через лужу шагать – выбила дробь носком, пошла под гул одобрения, выбрасывая ноги по-мужски.

– Как она похожа на невесту? – пробормотал Федор отцу.

– Она ее сестра.

– Да! – ответил Федор и посмотрел на Лесю. Девушка в это время смотрела на Федора. Они встретились взглядами и заулыбались.

Гармонист пустил на нижних ладах мельчайшей дробью, смыла эта дробь куренного атаман Гончаренко с места, и, ухнув, ударился он вприсядку, щелкая ладонями о голенище сапог, закусив углом рта кончик уса.

Ноги его трепетали, выделывая неуловимую частуху коленец. На лбу, не успевая за ногами, развевался мокрый от пота чуб.

Бились в танце и другие завзятые плясуны и даже те, которые не умели ног согнуть по-настоящему. Но плясали. Ведь свадьба.

XXXVII

Самуся постоянно тревожила мысль о восстановлении гетманской власти на Брацлавщине и организации там казацкого устройства. В 1696-ом году он предпринимает очередную попытку утвердиться в этом регионе Украины, разгромив имения винницкого старосты К. Лещинского в окрестностях Винницы. За год до того Самусь пытался утвердиться в Немирове и Шаргороде. 20-го февраля 1696-го года С. Яблоновский объявил выговор наказному гетману Самусю за то, что тот ввел в имения прилуцкого епископа Жабокрицкого своих казаков и запретил им занимать эти земли.

Казацкое противостояние на Правобережной Украине заканчивается тем, что польский сейм в 1697-ом году отменяет постановление относительно казачества 1686-го года и запрещает ему размещаться в земских угодьях. Так Самусь начал постепенно втягиваться в конфликт с местной польской властью, который начался еще в 1688-ом году, и с тех пор олицетворялся с украинской стороны, главным образом, сопротивлением полковника С. Палия. Но пока существовала реальная турецко-татарская угроза овладеть Правобережной Украиной, верховная власть Речи Посполитой в лице короля закрывала глаза на претензии гетманов и полковников Войска Запорожского по установлению своей власти на Украине. Тем более что одновременно с «противлением» казаки продолжали уничтожать татарские отряды как на собственной территории, так и на вражеских землях.

В июле наказной гетман сообщил своим полковникам о смерти многолетнего патрона правобережного Войска Запорожского польского короля Яна Собеского, в связи с чем казачество начало волноваться о его преемнике, так как, именно благодаря этому королю, оно было обязано восстановлению на землях Правобережной Украины.

В течение долгого времени польская шляхта не могла выбрать себе нового короля, а потому Самусь все более открыто начинает общаться с гетманом Левобережной Украины И. Мазепой. Он неоднократно обращается к нему с письмами, которые содержали разноплановые сведения военно-политического характера. Статус наказного гетмана от имени короля не позволял Самусю переписываться с левобережным гетманом, и он договорился с С. Палием, чтобы тот передавал его сообщения Мазепе. Таким образом, Мазепа знал о том, что происходит не только на Правобережье, но и в Польше.

После того, как польский сейм все же смог избрать на королевский трон саксонского курфюрста Августа II, полковники правобережного Войска Запорожского во главе с Самусем сразу же заверили его в своей верности как «светлейшему Антессори». Гетман отправил в Варшаву к новому королю посольство, которое должно было решить различные вопросы функционирования казачества в пределах украинских воеводств Речи Посполитой.

Благодаря противоречиям между королевской властью и польским сеймом, решения и приказы короля не спешили выполнять в отдаленных украинских воеводствах.

Шляхта Брацлавщины жаловалась на то, что Самусь вместе со своими казаками собирает в имениях прибыль, а потому они просили центральную власть очистить их воеводство от «казаков». Чувствуя натиск местной шляхты и войск региментаря Б. Вильги, Самусь сообщал 21-го января 1699-го года из Винницы Мазепе: «Прошу, чтобы мне можно было с этого рубежа в те стороны за Днепр приближаться, ведь господа поляки хотят меня выгнать».

Вскоре так оно и случилось. Июньский сейм 1699-го года принял постановление об уничтожении «казацкой милиции» на Правобережной Украине. Выполняя решение сейма, на украинские земли отправилось польское войско, которое быстро овладело Немировым и Брацлавом (где размещалась полковая канцелярия А. Абазина), а также резиденцией наказного гетмана Самуся – Винницей. Туда вошли 5 гусарских хоругвей и 2 пехотных полка армии Речи Посполитой. Именно поэтому часть винницкого казацкого полка еще раньше была вынуждена передислоцироваться на Киевщину, в район Богуслава. Здесь Самусь ранее основал Богуславский полк.

Еще перед вступлением польских хоругвей на Украину Самусь, как наказной гетман, организовал посольство в Варшаве, которое должно договариваться о спокойном пребывании казачества «в своей оседлости». Однако казацкие послы во главе с полковником З. Искрой не были приняты королем – их требования выслушал совет сената. В разговоре лишь повторяли содержаниие предыдущего запретного постановления и подчеркнули, что старшине запрещается набирать к себе новых казаков. «Таким образом, Речь Посполитая платила казакам за участие в ее обороне». Нежелание политиков Речи Посполитой признать хотя бы минимальные политические права по украинскому казачеству снова толкали последних к борьбе против польских властных структур, и хотя в следующем году полк украинской конницы с Правобережья вновь выступил на стороне армии Августа II во время осады Риги, искра, брошенная в бочку с порохом на сейме 1699-го года, вскоре вспыхнула огромным пламенем – правобережное Войско Запорожское, возглавляемое наказным гетманом Самусем, отбросило политику декламаций и компромиссов, и повернуло сабли и мушкеты против своих недавних покровителей.

После заключения Речью Посполитой мира с Турцией, так как казаки больше ей были не нужны, поляки лишили Самуся, носившего данное ему королем Яном Собеским, звание наказного гетмана. Из Винницы, где он жил прежде, поляки приказали ему переехать жить в Богуслав со званием только полковника, и вместе с тем поручили ему быть осадчим, то есть накликать поселенцев в богуславское староство.

XXXVIII

Высоко в небе, обгоняя тучи, летят длинные вереницы журавлей, напоминая тоскливым курлыканьем о том, что наступает осень. В этом году она пришла так рано, что не только люди, но и природа не приготовилась к ней. Прибитые морозом опавшие листья устилали зеленовато-желтым ковром мерзлую землю, голые деревья грустно покачивали ветвями, провожая в теплые страны отлетающих птиц.

Самусь до зимы торопился сделать запасы на новом месте жительства – кто знает, какой будет зима: запасы приходилось делать огромные, к этому времени в Богуславе собралось много народу. Люди прибывали ежедневно не только с Киевщины, Полтавщины, Подолья, Волыни, но даже из далекой Молдавии и Галичины. Селились в городе, на окраинах, в селах Богуславского предместья. Вокруг Богуслава возникло немало сел и слобод: Исайки, Михайловка и т. д. Хотя еще и года не прошло с тех пор, как Самусь привел сюда казаков из Винницы. Богуслав превратился в большой город с крепостью, рвом и валом, с крепкими деревянными стенами и башнями. Теперь он был оплотом места расположения резиденции наказного гетмана Самуся. Именно отсюда думала шляхта убрать казаков с Украины. Самусь сорвал ее замыслы.

Наказной гетман выстроил себе небольшой, просторный, светлый дом, и теперь в свободное время, обычно по вечерам, с женой и сыном сажал молодые деревца.

XXXIX

На территории расположения Богуславского полка крестьяне не отбывали повинностей, а платили налог натурой: хлебом, медом, рыбой, мясом – все это шло на содержание полка. Казаки, свободные от сторожевой службы, пахали и убирали поля, строили дома, рубили лес. Они же ездили с обозами менять хлеб и мед на холсты, свинец, порох.

Пока хозяйка готовила ужин, Самусь пошел к речке Рось поить коня. Возвращаясь, он увидел большую группу казаков, столпившихся вокруг простоволосого, в расстегнутой рубахе парня. Парень, размахивая руками и, захлебываясь от волнения, что-то горячо рассказывал казакам. Увидев Самуся, он кинулся к нему:

– Ваша вельможность!

– Что случилось? – спокойно прервал Самусь.

– Мать убивают, пане полковнику, выручите ее!

Под взглядом полковника парень несколько успокоился и рассказал, что он из Исаек, граничившими с богуславскими землями, что его мать обижает деревенский староста. Отца сильно избили и засадили в погреб, а сам он успел убежать.

– Люди присоветовали к Вам ехать, больше негде искать защиты.

– Кликните сотника!

– Я здесь, – отозвался сотник.

– Бери человек десять, и поезжайте в Исаевку. А что делать, сам знаешь. Про этого старосту я давно слышал.

– Батько, пустите меня с ними, – умоляюще обратился к Самусю его сын. – Уже не маленький я, а Вы меня от себя не отпускаете.

– Ладно, езжай, – согласился Самусь.

Не прошло и полчаса, как из Богуслава выехал на рысях небольшой отряд казаков во главе с сотником. К Исайкам подъехали через пару часов. Бесшумно приблизились к господскому дому. Часть казаков окружила усадьбу, остальные, оставив товарищам лошадей, вошли во двор. Сотник подошел к дверям панского дома, постучал.

– Кого там нечистая сила носит? – прокричал кто-то из дома.

– Откройте, мы от гетмана.

Громыхнул засов, и дверь открылась.

– Айда, парни! – сказал сотник, вынимая саблю.

Прошли сени, в освещенном коридоре подошли к двери одной из комнат, откуда послышались голоса. Сотник рванул дверь. В просторной комнате было накурено, староста, дородный поляк, сидел за столом. С ним еще несколько войтов.

– Сидеть! – кинулся вперед сотник.

Испуганные паны смотрели на вошедших, не соображая, в чем дело. Первым опомнился один из войтов, вскочил, хотел броситься к двери.

– Держи его! – крикнул сотник.

В комнате устроилась возня, казаки поймали войта, и усадили его на стул.

– Всех связать!

Казаки начали связывать шляхтичей. Одного из шляхтичей за руки схватил Федор – сын гетмана. Шляхтич как собачонок наклонил голову и укусил до крови Федору руку. Другой рукой Федор со всех своих сил ударил шляхтича в бок. Тот успокоился, молчал и тяжело дышал.

В это время открылась боковая дверь, и в комнату вошла девушка с черными бровями и голубыми глазами, испуганно уставила взгляд на Федора. Она была бледна и не могла вымолвить ни слова. Федор тоже не сводил с нее глаз. Он ее узнал. Это была та девушка Леся, которую он видел на свадьбе у сотника медвинских казаков, которая сидела рядом с молодыми.

Правая рука Федора была в крови от укуса шляхтича, но он на какое-то время забыл об этом – внезапный приступ боли заставил его вздрогнуть и приподнять руку.

– У вас кровь? Я сейчас перевяжу. – С этими словами она кинулась к шкафу, достала белый платок, разорвала его и подошла к Федору.

Тот и не успел опомниться, как девушка какой-то мазью смазала укус и стала перевязывать место укуса.

– Это мне не впервые, – говорила она. – Месяца два назад отец на охоте упал с коня и поранил ногу, я его каждый день перевязывала.

Девушка затянула узел. Она уже совсем успокоилась.

– Я вас знаю, вы были на свадьбе в Медвине, – сказал Федор.

– Правда, вы плохого ничего не сделаете? – с детской наивностью перебила она Федора. – Вы казаки? Вы лошадей и хлеб заберете? Отец говорил, что казаки все забирают.

– А ты? Твой отец староста?

– Да, я недавно приехала из Кракова. Зачем отца связали?

– Его связали казаки. – неопределенно сказал Федор.

– Что вы сделаете с отцом? – слезы брызнули у нее из глаз.

– Ничего, его только связали.

– Пане казак, спасите его, я Вас не забуду. Возьмите, что хотите, вот у меня сережки золотые, есть еще перстень.

Федор покачал головой.

– Мы не разбойники. Нам твоего ничего не нужно.

Девушка плакала, а Федор молча смотрел на нее. Ему хотелось утешить ее, помочь. Ему ее становилось жалко. Больше – она ему нравится.

Федор подошел к столу, где были связанные староста и войты. Тут же тоже сидел сотник, а рядом стояли казаки. Он хотел, было, попросить о пощаде пана старосты. «А что батько скажет, когда узнает, что я просил за пана?» – мелькнула мысль. Но перед глазами стояло заплаканное лицо девушки, красивое и печальное.

– Отпустите пана, он теперь на всю жизнь напуганный, хватит с него, – сказал Федор глухим голосом.

– Что ты, парень! Не к лицу казаку за пана просить. Он кровь людскую пил, а ты «отпустите». Не смей об этом и думать. Молод еще, горя мало видел.

– Отпустите, – стоял на своем Федор.

– И чего ты заступаешься за этого живодера? Что он тебе, кум или сват? Пусть люди решают, что с ним делать. Приведите отца того пацана из погреба.

Ввели крестьянина, за ним вошла челядь. Староста увидел крестьянина, умоляюще посмотрел ему в глаза:

– Прости, Тимоха, за обиду: бес попутал, пьяный я был, иначе не тронул бы тебя. Отпустите меня, век буду за вас молить. Никому слова плохого не скажу, – вертел во все стороны головой староста.

– Ну, что ты на это, Тимоха, скажешь? – обратился к нему сотник.

– Не будет ему моего прощения. Он не только меня тронул, но и последнюю корову у меня забрал. Не могу его простить.

– Правильно, – загудела челядь. – Что с ним цацкаться, на вербу его.

Какой-то старик плюнул в сторону старосты.

– Это тебе за моего сына!

– И за слезы наши! Попил кровушки, – выкрикивали из толпы.

– Встаньте! – приказал сотник. Его глаза гневно глядели на старосту. В них староста прочитал свой приговор.

Девушка, которая до сих пор стояла в стороне и плакала, наконец, не выдержала и упала в ноги сотника.

– Пан, простите отца моего, он теперь всегда будет добрый, пожалейте меня, сироту.

Сотник поднялся тоже со стула.

– Проси, Леся! – воскликнул староста.

– Паны казаки, люди добрые, – молила девушка, – простите ради! Разве я вам что плохое сделала?

– Нет, ты, деточка, ничего нам не сделала, – сказал Тимоха.

– Прости меня, Тимоха! – снова начал просить староста.

– Ладно. Только ради дочки. Отпустите его.

– Отпустите! Я буду в ответе перед отцом, – заговорил Федор.

Сотник явно начал колебаться, не зная, как поступить. Наконец, решился.

– Только, парень, под твою ответственность. Развяжите их. А ты присягни на распятье, что до конца дней своих не будешь чинить крестьянам обиду. Благодари сына гетмана, он за тебя ручается. А Тимохе корову верни.

Перед отъездом Федор подошел к девушке, поднял ее с колен. Девушка, поднимая на него глаза с непросохшими слезами, приветливо улыбнулась молодому казаку. Казаки вышли из дома. Федор остался в комнате, зачарованно глядел на девушку. Она ему приглянулась. Разрядила обстановку Леся:

– Мы еще увидимся? – задала она ему вопрос.

– Да! – ответил тот и ушел из дома.

Во дворе казаки запрягали панских лошадей, носили на возы зерно, одежду. Челядь с готовностью помогала им.

XL

Палий вечером чинил волок. Федосья сидела за столом и сучила нитки.

Палий несколько месяцев назад женился на Федосье, и перевез ее вместе с дедом в свой, только что выстроенный, дом, он полюбил Семашку, как родного сына.

– Ты, жинка, говоришь, что любишь рыбу только тогда, когда она уже в чугунке плавает. А знаешь присказку: «Чтобы рыбку съесть, надо в воду влезть?». Я, по правде говоря, больше люблю ловить, чем есть.

– Видно, потому ты и не приносишь, обратно в речку кидаешь, чтобы было что ловить.

– Как не приношу? А третьего дня?

– То правда, коту на два раза хватило. Да ты хоть раз поймал что-нибудь путное?

– Если не ловил, так сейчас поймаю.

Палий схватил волок, и накинул Федосье на голову. Та, смеясь, попыталась сбросить его, но еще больше запуталась.

– Вот это рыбина, где только для такой сковородку достать? – послышалось у двери.

Палий и Федосья оглянулись. У порога стояли Гусак и Мазан. Палий смутился, но все же помог жене сбросить с головы волок.

– Изодрался весь, вот мы и сели с жинкой починить.

– А перед тем захотели примерить, – сказал Гусак. – Давай, батько, мы поможем.

Он сел на скамью и положил одно крыло волока себе на колени. Палий и Мазан уселись рядом.

– Вы по делу зашли или просто так? – спросил Палий.

– Будто по делу, – ответил Гусак. – Мы, батько, вроде посольства от сотни. Я прежде от себя буду говорить. Вот сижу я здесь на правом берегу, а жинка моя за Днепром осталась. Знаешь, батько, осточертело мне. И не я один здесь такой.

– Так забирай сюда.

– Забрать не шутка, а дальше как будет? – Гусак взял нитку, стал сучить ее и заговорил сквозь сжатые зубы. – Хлопцы толкуют, что нам надо решать. Числимся мы полком Речи Посполитой, да это только на бумаге. Шляхта спокойно сидеть не даст, уже начинает цепляться. Не удержаться нам здесь. Если что случится, так я на коня – и ходу, а жена с детьми куда? Вот так, батько. Одна Москва может нам помочь. Доколь на этом берегу шляхта будет сидеть? Доколь украинцы будут делиться на левобережцев и правобережцев? Посылай в Москву людей просить подмоги. Если Москва признает нас своим полком, никто и тронуть не посмеет.

Палий внимательно слушал Гусака. Задумался. Не хочет брать Палия с его воскресшею Украиною московский царь, да и как ему взять его и всю его буйную Палиевщину под свою руку, когда он шибко задрал шведского короля, отнял у него ключ к морю Варяжскому, и сердить Польшу не приходится. А взять Палия – значит, рассердить Польшу, потому что Палий-де полковник в подданстве состоит у польского короля, союзника царского, да вся Правобережная Украйна, вся Палиевщина – польская земля. То-то польская! Разодрали бедную Украину по живому телу надвое: одну половину Москва взяла, а другую, Правобережную, дали польским собакам на съедение. Сделали это, даже не спросив мнение украинцев. Долго так не будет! Палий все собачьи зубы переломает у ляхов, а не даст им Украины! Вон сколько воды в Днепре, что бежит к морю мимо Киева: то кровь да слезы украинские, а не вода. Как же отдать все это ляхам? Пускай лучше уж с мертвого снимут сорочку, когда Палий умрет, а Украину он не отдаст ляхам. Не Иуда он, чтобы продать Христа. Да и Иуда, и тот удавился. А то царь пишет, покорись ляхам, отдай им мать родную на порубу. Царю хорошо: он и так у самого моря новый город строить начал, это он свечечку затеплил там в память пращура своего Александра Невского. А Палию велит загасить свечку, что он затеплил над могилой Украины. Не бывать этому! Лоб расшибут поляки об стены Белой Церкви, что укрепил Палий. Не видать им как своих панских ушей ни Богуслава, ни Корсуня, ни всей Фастовщины, ни Полесья, там есть Палиевы товарищи: Самусь, Искра, Абазин.

– Ты думаешь, это так просто? – спросил он.

– Растолковать в Москве надо, что нам не страшен никакой супостат: стрельцы, мы, казаки – сила какая! – вмешался Мазан.

Палий еще раз задумался, потом улыбнулся:

– Думаете, в Москве у людей головы послабее наших? – он отложил в сторону волок. – Все, что вы говорите, для меня не новость. Я слышал такое и в других сотнях: об этом самом мы кое с кем вчера советовались у меня дома. Был я с полковником Искрою у гетмана Мазепы в Батурине по этому вопросу. Хотел совместно с Самусем еще поехать в Киев к воеводе российскому, но тому, как нарошно, звание гетмана присвоили, чтобы он не имел право мимо короля сноситься с россиянами. Но можно еще раз потолковать с воеводой, вот съезжу в Киев, тогда все виднее будет. Но наперед скажу – нелегкое это дело. России разорвать с Польшею – значит, выйти из Лиги, что против турок создана, и восстановить против себя все державы. А все же съезжу, может, что-нибудь изменится. Увидим скоро.

– Ну, что ж, бывай здоров, батько. Счастливого тебе пути и удачи. Мы ждать будем, и рыбки к твоему приезду наловим.

Не успели еще выйти из дома Гусак и Мазан, как в дом вошел весь в пыли брат Федосьи Савва. Он много лет казаковал на Сечи, а теперь, когда Палий заселил Фастовщину, прибыл к нему и командовал сторожевым отрядом казаков. Савва сообщил, что к Палию направлялись татары, их перехватили казаки Самуся и передали ему в Мироновке для сопровождения к Палию.

– Один из них назвался твоим племянником, – доложил Савва.

– Племянник пускай заходит, остальных расположите в подсобных зданиях.

– Хорошо, – Савва вышел.

В первые годы заселения Украины казаками они верны были цели, с которою Ян Собеский предпринимал восстановление казачества в крае, подвластному Речи Посполитой: казаки беспрестанно предпринимали военные походы против басурман, и особенно славился ими Палий. Он не только не допускал татар опустошать польских и русских пределов, но и сам ходил и посылал своих казаков в Буджацкую орду разорять татарские села: не один раз доставалось от них Очакову. Не раз крымские и белогородские султаны при содействии турецких янычар наступали на Палия со своими ордами и даже подходили под сам Фастов, но Палий всегда счастливо побеждал их и отгонял. Он взял в полон одного султана. Постоянный борец против мусульман, Палий, однако, не чуждался и дружественных сношений с ними, когда они сами к нему дружелюбно обращались, не единожды приезжали к нему из Буджацкой орды аги с подарками – седлами, луками и стрелами. Предлагал объединить силы против ляхов, хотя его полк и полк А. Абазина не были внесены в реестр, и их содержание не финансировалось королем.

Были между татарами у Палия родные: его сестра была когда-то взята в полон и стала женою татарина, и ее сын Чара-мурза, будучи мусульманином, уже приезжал в Фастов гостить к дяде.

Заселялась Украина, умножалось войско казацкое, и Палий расставлял своих казаков на жительство по Полесью в местностях не только королевских, но и духовных лиц и наследственных шляхетских. Так как казаки считались королевским войском, и не получали определенного жалованья, то собирали в свою пользу «борошно» (под этим словом разумеется не одна хлебная мука, но также деньги, возы с лошадьми и всякие хозяйственные орудия – все, в чем казаки могли нуждаться для своего содержания). Палий становился, словно удельный владетель в своем полку, а расстановка в чужих местностях казаков вела к тому, чтобы со временем, сколько возможно, больше расширить территорию этого полка и распространить казачество, передать ему над краем господство, принадлежавшее польскому шляхетству.

Распахнулась дверь, и в дом вошел действительно племянник Палия Чара-мурза и с ним два татарских воина.

Чара-мурза на ломаном русско-татарском языке произнес приветствие:

– Великому воину дяде Палию весточка от его великой сестры, моей матери.

Палий пошел навстречу племяннику, обнялись.

– Как здоровье моей сестры?

– Хорошо.

– Федосья, знакомься с моим племянником. Собери на стол.

Федосья, ничего не сказав, подобрала подол длинной юбки, побежала в столовую.

– Дяде подарок – татарское седло, – отдал распоряжение племянник на татарском одному из татарских воинов, который держал в руках завернутый сверток.

Вошли в дом Савва и Семашко.

– Савва, посмотри, как стол у хозяйки, – попросил Палий своего шурина.

Савва ушел в столовую. Тут же появилась Федосья: пригласила всех в столовую.

Все вступили в просторную комнату с широкими лавками вдоль стен, увешанных оружием и разными принадлежностями и добытками охоты. С одной стороны глядела гигантская голова дикого кабана с огромными клыками.

Массивный стол, покрытый шитою узорами скатертью, был уставлен яствами и питиями. На самой середине стола красовался жареный барашек.

– Прошу, дорогие гости, до хлеба-соли, покушать с дороги. Испробуйте мясо барана и наше питье, – говорила приветливая хозяйка, приглашая гостей к столу.

Федосья налила по чаре водки – запеканки и поднесла сначала племяннику, а потом и остальным. Выпили, крякнули, да и было от чего крякнуть, словно веником царапнула по горлу запеканка.

– Ну, как горилка, у вас такой нет? – спросил Палий племянника.

– Спотыкач, батюшка, – улыбнулась Федосья, перебив племянника.

– В Крыму спотыкача нет, – заметил племянник.

– Спотыкач, ишь ты, – качал головой Савва.

– Уж и подлинно спотыкай-водка. Вы кушайте, дорогие гости, – приглашала хозяйка.

И кушали. Доставалось и жареному барану и другим яствам. Племянник между тем свел разговор к причине его приезда к Палию. Как оказалось, его поездка была связана с тем, не согласятся ли казаки Правобережья, вместе с казаками запорожскими, выступить вместе с Крымом против ляхов. Палий уклонился от такого разговора. Хотя у него была мысль, если не хочет Москва подать помощь Правобережной Украине, то он может обратиться к хану. Но Палий им не верил.

– Потом, племянник, об этом поговорим, а сейчас угощайся, угощай своих воинов.

XLI

Палий проводил племянника. Его не очень радовала помощь в 40-тысячном войске от татар, обещанных от имени крымских мурз племянником, в случае, если он признает над собой власть татар. Ему хотелось быть под рукой московского царя, поэтому он и поехал в Киев к русскому воеводе с очередной просьбой принять его полк в подданство Москвы.

В Киеве Палий задержался, ожидая ответа из Москвы, а в Фастове пока осталась хозяйничать Федосья.

Федосье сообщили, что к ним едет московский священник, тот, что прошлой весной проезжал через эти места в Палестину – тогда его в Мироновке встречал сам Палий. Теперь священник возвращался в Москву, побывав в Турции и в Крыму. Его сопровождает отряд крымских татар.

От Палия Федосья знала, что священник, совершивший паломничество в «святые места», был также и московским послом в Турции. Поэтому она приказала сторожевикам встретить его верст за пятнадцать от Поволочи, а сама принялась готовиться к приему гостя.

Священника Иоанна Лукьянова сопровождали несколько духовных лиц, купцы, люди из посольского приказа, а также небольшой отряд стрельцов.

У молодого дубняка путников встречали несколько отрядов казаков по двадцать человек в каждом.

Татары, сопровождавшие Лукьянова со стрельцами, увидев казаков, повернули лошадей и умчались обратно в степь. Савва, командир сторожевых казаков, сошел с коня и гостеприимно приветствовал прибывших. Гости с интересом оглядывали казаков Палия: о них ходило немало слухов и москвичи представляли их оборванными сорвиголовами. А тут перед ними оказались хорошо одетые, в новом боевом снаряжении казаки.

Дальше ехали все вместе. Казаки явно выхвалялись перед стрельцами добрыми лошадями, на скаку выполняли всякие воинские упражнения. Удивление москвичей усилилось, когда неподалеку от Фастова их встретила сама Федосья – верхом на гнедом стройном жеребце, с пятью десятками казаков. Она ловко соскочила с седла и подошла под благословение священника. На улицах Фастова гостей приветствовала огромная толпа. Горожане выкрикивали: «Слава!», подбрасывая вверх шапки, били в бубны и литавры.

Когда садились за стол, священник прошептал пожилому дьяку:

– Смотри, вот лихач баба!

Однако дьяка больше привлекала крепкая водка в больших чарках на серебряном подносе. Опрокинув чарку, он удовлетворенно крякнул и только тогда откликнулся:

– Водка точно такая, как и хозяйка.

Федосья сделала вид, будто не слышит, и обратилась к священнику:

– А почему Вы, батюшка, не привели к нам татар? Мы б их тоже угостили. Для гостей у нас всегда место за столом найдется. Как и пуля для ворога. Ведь они ехали как гости.

– Испугались они, увидев ваших молодцев. Куда же – такие орды! А почему это хозяина не видать?

– Поехал в Киев угодникам помолиться.

– Я туда тоже заеду, надобно поклониться святым местам. А потом домой. Знаете, миновав степи, подъехал к вашим селам, и уже почувствовал себя дома. Поверите, вот был у татар, они нас встречали и провожали неплохо, а все как-то не то.

– Мы у татар себя тоже никогда спокойно не чувствуем. Не были они нам друзьями и не будут. Стоит нам хоть немного глаза от юга отвести – они тут как тут. Вот вы говорите, что почувствовали себя у нас как дома. Я думаю, что это не только потому, что отсюда Вам ближе к Москве. Люди наши близкие друг другу. И вера у нас одна, и говорим похоже, и живем одинаково.

– Татары часто набеги делают? – спросил дьяк.

– Каждое лето. Трудно нам бороться против них. К тому же под боком шляхта. Тоже сосед не верный. С первого дня как поселились мы тут, зубы на нас точат.

– Да, против двух таких врагов нелегко устоять, здесь помощь нужна, и немалая помощь.

Священник Лукьянов беседовал с Федосьей и мысленно сравнивал ее с боярскими и княжескими женами, которые весь век проводили в своих теремах. Здесь на Украине он наблюдал такое уже не впервые: жена в отсутствии мужа перенимала власть и успешно заменяла его во всех делах.

Казаки угощали стрельцов водкой, варенухой, медом, а те дарили им всякие заморские диковинки.

Вечером старшие казаки и стрельцы собрались возле шинка, а молодые, взявшись под руки, двинулись по улице на околицу, где гуляли девушки. Почти до самого утра слышались песни и веселые голоса.

Лукьянов гостил два дня. Потом казаки проводили его до Днепра.

XLII

На обратном пути Лукьянов встретил Палия. Полковник возвращался из Киева невеселый. Снова тот же ответ Москвы, что сейчас принять Правобережье под свою руку Россия никак не может. Палий просил разрешить ему поселиться в Триполье. Это поселение Москвы, но не позволили. Было подозрение, что это козни гетмана Мазепы – боится он, что если произойдет объединение Левого и Правого берега, то гетманом переизберут Палия.

Однако Палий не терял веры в то, что наступит удобный момент и Россия непременно даст согласие на присоединение Правобережья.

Предлагала ему Москва по-прежнему переходить со старшиной на Левый берег. Но Палий твердо стоял на том, что не может оставить людей врагу на добычу. Он давно решил родные места не бросать.

И хотя в последнее время было как будто спокойнее, все же Палий понимал, что это ненадолго. А потому, вернувшись из Киева, стал укреплять город, для чего приказал рубить лес и возить бревна. Он сам руководил рубкой, ходил по лесу с топором, собственноручно делая отметки на деревьях.

Дружелюбные отношения Палия к гетману Мазепе стали охлаждаться. Уже в 1694-ом году между ними пробежала, как говорится, какая-то черная кошка. Мазепа в своих донесениях в приказ замечал, что Палий становится уже не тем, каким был до сих пор, что он уже начинает сходиться с поляками, а от него, гетмана, о том таится. Его собственные полчане говорят о нем, что Палий на две стороны службу показывает – и полякам, и православному царю, притом беспрестанно пьет. Но наружно Мазепа продолжал оказывать дружелюбное внимание к правобережному полковнику, и Палий приезжал к гетману в гости на свадьбу его племянника Обидовского. Возрастающая слава Палия, усиливая любовь к нему народа не только на правой, но и на левой стороне, возбуждала в гетмане тайную досаду и зависть. Все малороссияне видели в Палие истинного казака, богатыря, а насчет Мазепы никак не могло уничтожиться предубеждение, что как он ни прикидывается русским, а все-таки на самом деле он «лях» и пропитан насквозь ляхским духом. В таких отношениях находился глава правобережного казачества с малороссийским гетманом, когда шляхетство показывало более и более свирепое раздражение против Палия и всего казачества.

XLIII

Однажды в лагерь лесорубов прискакал всадник. Еще издали Палий узнал в нем сотника пограничного отряда Цвиля.

– Что там случилось? – крикнул Палий.

Сотник взволнованно доложил:

– Плохие вести, батько. Сторожевой казак с Ивановой могилы подал знаки. Идет на Фастов большое войско. Казака того я не стал ждать, а кинулся прямо сюда. Надо быстрее в город.

– Враг пеший или конный? – перебил его Палий.

– Кто его знает?

– Так зачем же ты людей пугаешь, если ничего не знаешь толком? А хотя бы и в самом деле паны с войском опять двинулись, так разве это нам впервой? Дайте мне коня, сами тоже двигайтесь потихоньку, – приказал лесорубам Палий.

В городе гулко бил колокол. По дороге Палий обогнал людей, торопившихся в Фастов. Они гнали табуны скота, везли домашний скарб на возах, женщины несли детей на руках. Многие люди были вооружены. Это окрестные крестьяне шли под защиту фастовских стен. На площади, где всегда происходили сходки, толпился народ. Палию пришлось сойти с коня и сквозь толпу пробраться к центру площади. Семен вскочил на сбитый из досок и положенный на бочки небольшой помост, где уже стоял Корней Казацкий, помощник и товарищ Палия. Он размахивал руками, пытаясь успокоить людей.

– Поляки или татары? – спросил его Палий.

– Гетман Яблоновский ведет жолнеров на Фастов.

– Рано паны начали, – сказал Палий. – Я ж их как будто еще не очень тревожил. Ну, выгнал какой-то десяток самых лютых из поместий. А много их идет на нас?

– То неведомо, сторожевики их вблизи не видели.

– Казаки! – поднял Палий руку. Толпа постепенно затихла. – Панове казаки, разве нам впервые оставлять соху и браться за саблю? Не пустим ляхов в Фастов – и все тут!

– Не пустим! – сотрясли воздух сотни голосов.

– А коли так, то идите по своим сотням и готовьтесь к бою! Стены еще раз осмотрите, пороху чтоб хватило у всех. Каждая сотня свое место на стене знает, и что делать – тоже. Всем сотникам сейчас собраться у меня на раде.

Тут же Палий приказал Савве отыскать немедленно Тимко, чтобы он поднимал свой пеший полк. Семашку – мчать в Богуслав к полковнику Самусю, чтобы тот вел на помощь свой полк.

– А как же нам? Куда пристать? – спрашивали Палия крестьяне.

– Вот вам начальник! – Палий хлопнул по плечу Корнея. – Он сейчас наведет порядок. Корней, принимайся за дело, конных отряди особо, у кого есть оружие – тоже отдельно, а тех, кто с вилами и косами, поставь на южную стену, достань им немного сабель, мушкетов, что дальше делать – я скажу.

В большой светлице уже собрались сотники. Все выжидающе молчали. Палий, засунув правую руку за широкий синий пояс, спокойно заговорил:

– Только что прискакал еще один сторожевой казак. Яблоновский ведет на нас войско – пешее и конное. Я так думаю: рейтары будут к полудню, а пешие придут под вечер.

Палий встал из-за стола и продолжал стоять.

– По всему видно, Яблоновский хочет захватить нас одной конницей. Да ведь это нам не в диковинку. Не об этом забота. Плохо, если Яблоновский возьмет нас в осаду. Как вы, хлопцы, думаете?

– Нам ждать никак нельзя, земля еще не вспахана, а если не посеем озимые, что на этот год есть будем? Нельзя допускать осады, – выразил свое мнение один из старейших по годам сотников.

– Правда, правда, – зашумели другие сотники, – надо давать бой. Выйти за стены.

– Не так-то просто дать бой в поле! – сказал сотник Часнык, вошедший в комнату позже других. – Только что прискакал мой казак, он из дому едет. Рассказывает, что видел тысячи две с лишним рейтар и драгун. А еще тысячи полторы пеших будет. Да пушки. А у нас сколько? Конных казаков и полторы тысячи не наберется.

– Не послать ли нам за помощью в Богуслав к Самусю или в Брацлав к Абазину? – спросил кто-то.

Все взгляды обратились к Палию. Палий покачал головой, продолжая смотреть в одну точку:

– В Богуслав уже послал, а в Брацлав нет, оттуда помощь не поспеет, да и кто знает, лучше ли у них самих. Однако противника встречать придется в поле. Моя думка такая: сейчас Яблоновский попробует пойти с ходу на ворота, но, ожегшись, будет ждать пехоту и пушек. А нам и надо разбить его до прихода пехоты. Сделаем так: пять сотен станут в снегуровском лесу, пропустив вперед драгун и рейтар. Всех остальных я посажу на коней. У кого нет коня, тех вместе с крестьянами поставить на стены. Яблоновский через болота лезть не будет и, конечно, пойдет на приступ со стороны Снегуровки: когда ему не удастся ворваться в город наскоком, он отойдет. Тогда ему в хвост и ударят казаки, а мы – из города. Пока подойдет пехота, от рейтар и других только название останется, а мы за стены отойдем. У кого другая думка, говорите.

– Нету другой! – крикнул Часнык.

– Значит, порешили? – еще раз переспросил полковник. Сотники утвердительно закивали головами.

Вернулся Савва и доложил, что Тишко с пешим полком готов к защите города.

– Теперь, Савва, ты поведешь казаков в засаду, бери все бывшие реестровые сотни, да еще сотню Часныка. И торопись, мешкать никак нельзя. Сигналом тебе будет пушечный выстрел из крепости. Поезжай быстрее, да гляди – не выдай себя раньше времени, – кивнул Палий вдогонку Савве.

Палий прошел в другую комнату, там находился второй его джура по кличке Цыганчук. Это был хорошо одетый, статный казак с обветренным лицом, он казался немного старше двадцати трех лет. Спокойный и смекалистый в деле, веселый и шутливый на отдыхе, Цыганчук быстро завоевал общую любовь и симпатию. Палий сам часто удивлялся его сметливости и изобретательности.

Палий сел за стол и стал писать что-то на листе бумаги.

– Сейчас я напишу письмо, которое ты отвезешь в Батурин и отдашь гетману Мазепе в руки. – Лицо Цыганчука при этих словах не выразило ни любопытства, ни удивления: ему уже доводилось выполнять важные поручения. – Я прошу пороха и свинца, а то у нас маловато. Если Мазепа не согласится, ты на словах напомнишь ему, что есть установка из Москвы помогать правобережцам всем, чем только можно, но он и сам про то знает. Письмо спрячь подальше – лучше голову потерять, чем это письмо. Возьми с собой двух казаков у Саввы.

Семен Палий проводил Цыганчука и сам пошел на улицу. Мимо промчались сотни, уходившие в засаду. На валу устанавливали пушки, насыпали камень, укладывали огромные бревна. К южным воротам медленно стягивались казачьи сотни и, спешившись, ожидали начала боя. К ним прибывали все новые всадники, правда у них не было никакого оружия, кроме сабель, а кое у кого – лишь коса на палке. Однако из крестьян были созданы три сотни.

Жители Фастова поспешно укрепляли стены.

XLIV

Солнце поднималось к полудню. Приготовления закончились. Все столпились на валу и вглядывались в Поволоцкую дорогу. Вражеские полки долго не появлялись, кое-кто уже начал, было, сомневаться – не привиделись ли они сторожевику на Ивановой могиле.

Но вот Палий заметил в подзорную трубу далекую пыль. С каждой минутой она приближалась, и вскоре на горизонте показался большой, сабель в пятьсот, отряд драгун без хоругвей и знаков. Сдержанной россыпью отряд двигался к городу. До стен оставалось не более полутора верст, когда отряд стремительно развернулся на равнине и галопом помчался прямо к воротам. Казаки залегли на валу. Драгуны мчались неширокой лавой, набирая все большую скорость. Уже можно было видеть напряженные лица передних всадников.

Палий выстрелил из пистолета. На валу, словно из-под земли, выросли сотни защитников: прямо по драгунам ударил залп из пушек, ружей и мушкетов. Драгуны сбились, передние стали поворачивать обратно, задние с разгона напирали на них, сваливая коней вместе с всадниками. Второй залп пришелся уже в спину драгунам, которые, оставив у ворот с полсотни трупов, удирали, неистово пришпоривая лошадей.

– Готовьте коней, – приказал Палий, не отрывая глаз от трубы.

Разбитый отряд доскакал до основной части войск Яблоновского, которая в это время показалась в поле. Поляки остановились у небольшого озерка, очевидно, ожидая пехоту. Спешились.

– Пора! – крикнул Палий полковому судье Леську Семарину. – Пока они не выслали дозорных, подавай знак.

Лесько вынул из кармана платок и махнул им в сторону крепостной башни у западных городских ворот. Вершину башни окутал большой клуб дыма, прогремел выстрел. Теперь Палий не отводил глаз от леса: с двух сторон, охватывая поляков, вылетели казаки.

– Далеченько ляхи от леса, – тревожно проговорил Палий, – успеют сесть на коней.

Шляхтичи в самом деле успели сесть в седла, хотя развернуться к бою у них уже не было времени.

– Собьют ли их? Ты смотри, какая сеча завязалась. Устояли. Ну, держитесь, теперь только не дать им прорваться.

Скоро поднявшаяся пыль скрыла поле битвы.

– Почему-то сбились возле болота, видишь? – показал Палий нагайкой. – Вон отделился гурт ляхов, обходят наших слева. Открывай ворота.

Из ворот вымчались конные сотни.

Невысокий конь Палия рвал из рук поводья, далеко оставив всех позади. Полковник то и дело оглядывался, проверяя, не сбились ли сотни – он особенно боялся за необученных крестьян. Но сотни скакали ровными прямоугольниками. Палий выбросил влево руку с нагайкой и следил, как казаки разворачиваются в лаву, подаются все левее, закругляя фронт подковой. Яблоновский не ожидал, что противник получит подмогу – вернее, ему некогда было об этом подумать, его фланг был сметен неожиданным нападением казаков. Однако подоспел отброшенный от ворот отряд рейтар, и они с ходу вклинились в сотню Палия. Савва усилил натиск, прижимая рейтар и драгун к озеру. Кое-кто из них пытался спастись бегством – переплывал верхом через озеро, проскальзывал между рядами казаков. Яблоновский тщетно старался навести хоть какой-нибудь порядок в своем войске. Наконец, ему удалось собрать вокруг себя около сотни рейтар, и он бросился прямо к лесу – здесь было меньше всего казаков. С новой силой вспыхнула сеча. Палий тоже пробирался туда, издали следя за Яблоновским.

Вдруг он увидел Семашку, который рубился с драгуном. Оба очень устали, и хотя Семашко хорошо владел саблей, однако не причинял противнику вреда – тот был в полудоспехах. Сабля Семашко только скользила по металлу. Улучив момент, драгунский ротмистр со всего размаху ударил по сабле Семашко. У самого эфеса она выскользнула из рук парня и упала на изрытую копытами землю. Драгун снова замахнулся из-за плеча, но Семашко рванул повод и поставил коня на дыбы, прикрывшись от удара. Все это произошло в какое-то мгновение, и Палий, видя, что не успеет доскакать до Семашки, выхватил ятаган. Ятаган просвистел в воздухе и, пронзив кривым лезвием шею рейтара, засел в ней по самую рукоятку.

– Держись, сынок! – крикнул Палий Семашко. – Ты как здесь оказался. Я тебя посылал за помощью в Богуслав.

– Помощь идет. Сотня из Богуслава, вторая из Медвина. Я поскакал вперед, чтобы тебя об этом известить.

– Хорошо, следуй за мной! – они поскакали за Яблоновским. Но рейтары уже прорвались и удирали к лесу. Бой постепенно угасал, только кое-где одинокий спешенный шляхтич отчаянно отбивался от казака.

– За стены, пока к ним не подошла подмога! – приказал полковник.

Сотники стали скликать казаков, ловивших лошадей или собиравших оружие и убитых.

Потерпев неудачу, Яблоновский с остатками конницы и подошедшей пехотой, остановился лагерем в нескольких верстах от Фастова, не решаясь вторично идти на приступ. Так он простоял день и, получив известие, что в Фастов пришла помощь из Богуслава, повернул обратно.

Палий в сопровождении небольшого отряда казаков больше суток ехал следом, выслав в стороны разъезды, ехал до тех пор, пока не убедился, что Яблоновский действительно отступает. Тогда он поручил Савве наблюдать за шляхтой, а сам выехал с отрядом казаков на Брацлавщину к Абазину, чтобы помочь ему освободиться от поляков, договориться о совместных действиях, ибо теперь можно было ожидать всего. Он знал: Яблоновский не скоро решится повторить нападение, однако теперь могли подняться окрестные паны и, чего доброго, созвать дворянское ополчение. С Палием отрядом руководил Тишко.

– Батько, – говорил по дороге Тишко, – тебе остерегаться надо, растревожили мы осиное гнездо, а ты почти без охраны хотел ехать. Паны давно на тебя зубы точат. Позавчера один дядько из Мироновки говорил, что паны сговариваются заманить тебя куда-то.

– Пустое, – отмахнулся Палий, – убить меня не убьют, мне еще на этом свете долго траву топтать.

XLV

К Абазину не успели доехать, по дороге застала их ночь, и Палий, чтобы понапрасну не блуждать в темноте, решил заночевать на хуторе невдалеке от дороги. Хозяин приветливо встретил их, даже угостил спотыкачом.

Ночью кто-то тихо постучал по стеклу. Один из казаков из охраны, который ночевал вместе с Палием в хате, проснулся и выглянул в окно.

– Кому там не спится?

– Здесь Палий ночует? Гонец от Искры. Позови.

Казак почесал затылок, раздумывая, что делать. Но Палий уже проснулся.

– От Искры? Я сейчас, только оденусь.

– Не надо, батько, – пытался возразить казак. – Отряд с Тишко в палатках за хутором. Пусть заходит в хату.

– Зачем? Хлопцы спят, не надо будить, я один поговорю, – промолвил Палий, отодвигая большой деревянный засов. Ночь была до того темная, что и собственную руку нельзя было разглядеть. – Где ты? – спросил Палий, протирая глаза. – Подходи поближе.

– Я здесь, пане полковник. От Искры Вам.

Четыре или пять теней оторвались от сарая и метнулись к Палию.

– Хлопцы, к оружию! Нет, тебе это так не удастся.

Палий с силой ударил одного из пытавшихся свалить его с ног. Еще одного сбил ударом по голове, но в это время кто-то дернул его за ногу и Палий упал навзничь.

Услыхав голос Палия и шум борьбы, казак бросился в сени, но дверь оказалась запертой снаружи. Выбил окно и выскочил во двор. Здесь никого не было, вокруг стояла немая, тревожная тишина, и только быстро удалявшийся топот копыт нарушал ее.

Казак бросился за хутор к отряду. Поднял Тимка.

– Батька!

– Что батька? – крикнул Тимко. – Где батько?

– Похитили! Ушли по дороге от хутора.

– Хлопцы, в погоню! – крикнул Тимко проснувшимся от шума казакам.

Проскакав версты две, Тимко с казаками никого не обнаружили.

XLVI

Каждое лето под окнами у Федосьи пестрели грядки с рутой, кручеными панычами, мятой. Любил Палий дышать этими запахами в ясные, погожие вечера, сидя с люлькой у открытого окна. Но этой весной не сажала цветов Федосья, на черных грядках тоскливо шелестели рыжими пожухлыми листьями сухие прошлогодние стебли.

Опустив голову на руки, сидела у порога Федосья, тут же рядом на молодой траве расположился слепой кобзарь и перебирал пальцами тоскующие струны своей кобзы. Немного поодаль, стояли другие слушатели – местные жители, преимущественно женщины, девушки да дети.

– Яку ты, дедушка, показаты хочешь? – спросила Федосья, когда, наконец, кобзарь настроил свою кобзу.

– Та Великодню ж, люди добри, – отвечал кобзарь, не поднимая своего слепого лица, – бо сегодня, кажуть люди, святый Великдень.

– Та Великдень же, старче Божий.

– Так и я Великодню.

Старик откашлялся, побежал привычными пальцами по струнам и визгливым старческим голосом затянул:

Ой, що на Чорном мори,

Ой, що на билому камени,

Там стояла темная темница,

Ой, що у тий-то темници пробувало симсот козаков,

Бидных невольникив.

То все тридцать лет у неволи пробувают,

Божого свиту, сонця праведного в вичи соби не выдють.

И он поднял свои слепые глаза к небу, как бы желая показать, что он, слепорожденный, может созерцать «праведное солнце», а «бидни невольники» лишены и этого.

Глубоко подействовал припев на слушателей, чем-то священным, казалось, веяло на них и от этих понятных всем горьких слов, и от этого скорбного, тихого треньканья. Федосья вся задрожала, когда до слуха ее долетели слова: «тридцать лет у неволи.»

– Мати Божа! Спаси и освободи Палия, – тихо простонала она, в воображении которой встал ее муж Палий, недавно захваченный поляками.

А старик, чутким ухом своим уловивший и этот невольный стон женщины, и едва слышные вздохи других слушательниц, продолжал, разом возвысив дребезжащий голос до октавы:

Ой тоди до их дивка-бранка,

Маруся-попивна Богуславка

Пригождае,

Словами примовляла:

«Гей, казаки,

Вы бидни невольники!

Угадайте, що в наший земли християнський

За день тепер?»

Що тоди бидни невольники зачували

Дивку-бранку,

Марусю-попивну Богуславку

По речам познавали

Словами промовляли:

«Гей, дивко-бранко,

Марусю-попивно Богуславка!

Почим мы можем знати,

Що в наший земли христянський за день тепер,

Бо тридцать лит у неволи пробуваем,

Божого свиту, сонця праведного у вичи соби не видаем,

То мы не можем знати,

Що в наший земли християнський за день тепер».

То дивка-бранка

Маруся-попивна Богуславка

Те зачувала,

До козакив-словами промовляла:

«Ой, козаки,

Вы бидни невольники!

Ой що сегодня у наший земли християнський

Великодная суббота,

А завтра святый праздник роковый день Великдень».

Стон прошел по всему сборищу добрых слушательниц. С последним визгом струны, словно оборвалось у каждой из них сердце.

Федосья стояла, как окаменелая, не чувствуя, как из широко раскрытых глаз катились крупные слезы и капали на красивые крашенки, которые словно замерли в ее руках.

Около слепого кобзаря сидел маленький хлопчик. Это был вожатый слепого бродяги и его «лихоноша». Хорошенькое лицо ребенка, которое, по-видимому, ни разу в жизни не было обмыто заботливыми руками любящей матери, непокрытая головенка со спутавшимися прядями никогда не чесаных волос, босые ноги, вместо сапог обутые в черную кору засохшей грязи – все это буквально «голе и босе», само напрашивалось на сожаление и участие. А между тем, ребенок беззаботно играл красным яичком, не обращая внимания ни на вздыхающих слушательниц, ни на плачущую кобзу своего «дида».

А скрипучий голос «дида» опять заныл, мало того – зарыдал, потому что зарыдали «бидни невольники»:

Ой, як козаки те зачували

Билим лицем до сырой земли припадали,

Плакали-рыдали

Дивку-бранку,

Марусю-попивну Богуславку

Кляли-проклинали:

«Та бодай ты, дивко-бранко,

Марусю-попивна Богуславка

Щастя й доли соби не мала,

Як ты нам святый праздник, роковый, день Великдень сказала!»

Босая и обутая детвора, девушки и женщины с глубоким вниманием и интересом слушали родную, дорогую для каждого украинца повесть страданий их бедных братьев, словно бы это было народное священнодействие, поминовение тех, которые теперь в этот святой праздник изнывают в темной неволе, вдали от милой родины.

Но особенно потрясающее впечатление на женщин произвели последние, заключительные строфы думы, когда слепой поэт, нарисовав, как Маруся Богуславка, освободив невольников, прощалась с ними, рыдающим голосом изображал это прощание:

Ой, козаки,

Вы бидни невольники!

Кажу я вам, добре дбайте,

В городы християнськи утикайте,

Тильки прошу я вас одного – города Богуслава

Моему батькови и матери знати давайте:

Та нехай мий батько добре дбае,

Гринтив, великих маеткив не забувае,

Великих скарбив не збирае,

Та нехай мене, дивки-бранки,

Маруси-попивны Богуславки,

З неволи не вызволяе:

Вже я потурчилась, побусурманилась —

Для роскоши турецкои

Для лакомства нещасного!

Федосья не могла больше сдерживать слезы, она уронила голову на руки и разрыдалась еще больше. Присутствующие отводили печальные, суровые взгляды в сторону, словно чувствовали себя виновниками ее слез. Кобза в последний раз всхлипнула и умолкла. Услышав рыдание женщины, кобзарь повел вокруг слепыми глазами, понимая, какую рану он растревожил. Потом его умный лоб прояснился – он решил ее успокоить.

Кобза в его руках встрепенулась, зазвенела и, рассыпаясь на все лады, быстро и лихо заиграла, запел кобзарь веселую песенку.

Но песня, вместо того чтобы ее развеселить, еще больше взволновала ее. Федосья поднялась и ушла в хату. Сдерживая слезы, чтобы не разбудить Семашку, она села у его изголовья и, глядя на спокойное, красивое лицо сына, стала тихонько перебирать пальцами русый Семашкин чуб. Сколько слез она пролила, ожидая парня, который исчез и не возвращался целых полтора месяца. Федосья хотела уйти, но в эту минуту Семашко проснулся. Он удивленно оглядел комнату и, увидев мать, улыбнулся:

– А я и забыл, где я. Только сейчас узнал, что дома. Долго я спал?

– Уже день на дворе, а ты лег вчера в полдень. Хоть бы разделся.

Семашко сидел на кровати, сладко позевывая и протирая заспанные глаза.

– Сынок, – взяла она его за руку, – где же ты был так долго?

– Где, мамо, я не был! Как узнал, что поляки схватили батька, я с сотниками Тимком и Андрющенко подался искать. Думали, чем-нибудь удастся помочь отцу. Для начала посетили пана Ельца, знаешь, этого самого, от которого когда-то целое село к нам убежало, он даже за похороны с людей брал деньги. Ну, да уж больше брать не будет. Нам тоже, правда, досталось – хорошо, что успели удрать за Тетерев.

Потом заняли Иванков, а дальше пошло. Панов не убивали, а забирали с собой. Когда собрали их уже до черта, так написали письмо в Мариенбург, польскому гетману, угрожая передать их в Крым, если нам не отдадут батько. Обвел нас Мазепа вокруг пальца – взялся помочь, забрал пленных, обещал выкупить батька за них, а потом отпустил всех, а про батька хоть бы слово молвил. Тимко с горя дня три пил после этого, а я поехал сюда. Не знаю, как он дальше, говорил, что в Фастов приедет. А у Вас тут, я слыхал, тоже не все ладно.

– Да, сынку, дела плохие.

– Как же Вы в Фастов ляхов пустили?

– С кем было оборонять? Как только уехали Вы из Фастова, больше половины казаков рассыпалось по Подолью отрядами, а тут приехали ксендзы с войском – пришлось впускать. Сейчас они еще не больно разошлись, боятся прижимать, не то казаки опять поднимутся. К тому же и крепость в наших руках, там укрылся Корней с казаками. Я приказала ни одного ляха туда не пускать. Коль выйдут они оттуда – нам конец. Вот так и живем со шляхтой: они себе, а мы себе, словно вот кот с собакой в одной будке. Они уже начинают нас покусывать, а мы только фыркаем. Ты знаешь, где теперь батько?

– Передавали, будто был он вначале в Немирове, а потом, одни говорят, перевезли в Подкаменное, другие – в Мариенбург.

– Вот что, сынку, обувайся и мойся, потом пообедаем и созовем у нас в хате раду. Позовешь Корнея, Цыганчука, он тоже у Корнея, пошлем кого-нибудь за Часныком. Скликай всех на послезавтра. Я уже посылала гонцов к Искре, Самусю и Абазину. Искра и Самусь не приедут, у них самих хлопот много, а Абазин обещал быть: может, гуртом додумаемся до чего-нибудь. Корней – уже раза два приходил ко мне, только я все ждала вестей от Искры и Самуся, да еще тебя ждала, а то ведь как в воду канул. И не грех тебе, сынку, бросать мать, не сказавши ни слова! Если б ты знал, как я наплакалась: батька нету, а тут еще и ты.

Сели за стол, но есть не хотелось.

– Дождались Пасхи, слава Богу, а чем там наш отец разговляется? Может, у него и крошки хлеба не было сегодня во рту, – печально говорила Федосья, ставя на стол еду.

XLVII

У Палия и в самом деле во рту еще ничего не было. Он лежал в тесной, сырой яме на охапке полусгнившей соломы, заложив руки под голову, и думал. До него доносился хохот, пьяные выкрики: уже несколько дней в замке беспрерывно пьянствовала шляхта. «Какой сегодня день?» – поднялся на локте и посмотрел на стену. В зарешеченное, без стекол, оконце под самым потолком темницы пробивался бледный свет, освещая лишь небольшой квадрат на скользком грязном полу. Трудно было при этом свете разглядеть что-нибудь в углу, где лежал Палий, но его глаза уже давно привыкли к этому сумраку и он явно видел черточки, расположенные в три ряда вдоль стены. Полковник каждый день небольшим обломком кремния, случайно найденным здесь, отмечал дни, проведенные в подземелье.

«Сегодня Пасха», – определил он и снова лег навзничь, пытаясь заснуть, но сон не шел к нему. Мысленно он уносился туда, где оставил близких сердцу людей, снова и снова пред глазами проплывала богатая событиями жизнь. Он был бы совсем спокоен, но где-то в глубине души таилось ощущение чего-то незавершенного. Смогут ли без него устоять казаки? Пойдут ли они по пути, которым вел он их, или бесцельно разойдутся по степи мелкими отрядами, а некоторые станут шляхетскими холопами? Покорятся польскому королю? Нет, не будет этого! Не может быть! Одними мечтами с казаками жил он. Они сами просили его вести переговоры с Москвой.

И Палий незаметно для себя начал мечтать, строить планы на будущее. Так пролежал он до самых сумерек.

«Забыли сегодня и пойло дать, – возвращаясь к действительности, с горечью усмехнулся Палий, – придется опять ложиться без ужина. Что ж, это не в новинку».

Потеряв надежду поужинать, он, было, задремал, но тут вверху что-то заскреблось, и послышался тихий шепот:

– Пане полковник!

Палий удивленно посмотрел вокруг, потом поднял глаза и увидел, что кто-то смотрит на него сквозь решетку. Он пододвинул к окну ведро с заплесневевшей водой десятидневной давности и, став на него, поднялся к окну.

– Пусть пане полковник возьмет это, – сквозь решетку просунулась рука, и, еще ничего не понимая, Палий взял что-то протянутое незнакомцем. – Держи крепко, не рассыпь.

– Ты кто такой?

– Я холоп пана Замойского, печи топлю в замке. Давно хотел прийти, только здесь всегда рейтар стоит.

– Как тебя зовут?

– Януш. Ну, я побегу, не то увидят меня – беда будет. Сейчас и жолнеры перепились, а если проснутся.

– Слушай, Януш, нет ли у тебя табачку? Так курить хочется, аж под сердцем сосет.

– Я се маю.

– И бумаги принесы, люльку у меня забрали, проклятые.

– У пана в хоромах есть бумаги, бардзо много бумаги, я враз.

Палий опустился на каменный пол, и с удивлением разглядел в своей руке пирожок и большой надрезанный стручок перца, ловко прикрытый сверху половинкой такого же стручка. Снял колпачок, понюхал – водка. С аппетитом закусывая водку перцем и пирожком, Палий не заметил, как за решеткой снова появился Януш.

– Вот, пане полковник. – К ногам Палия упала пачка табаку и какая-то книжка.

Палий снова встал на ведро.

– Ой, и хороша горилка, смачный пирожок! Добрая душа у тебя, Януш, долго вспоминать буду.

– Пане полковник, ко мне когда-то тоже бардзо добрый был. Когда казаки шли на Вену через наше село, какой-то пьяный хотел отнять у меня последнего коня, а пан полковник не дал, он в хату заходил воду пить, гостинцы давал детям. Помните, пане полковник?

Палий никак не мог вспомнить то, о чем говорил Януш, однако сказал, чтобы не обидеть:

– Как же не помню – помню! А теперь почему ты не в своем селе?

– Забрал меня с собой в замок пан Замойский. Жена и дети там остались.

– Не знаешь, Януш, что делается в Фастове?

– Не знаю. Единственное знаю, что паны из Подолии тикают. Ну, хай пан курит на здоровье, а я пойду – управитель хватится, обоим беда будет.

– Спасибо, Януш.

Палий оторвал кусок бумаги, свернул цыгарку и с наслаждением затянулся душистым крепким дымом.

Теперь полковник каждый день читал принесенную Янушем книжку, которая оказалась «Александрийской войной» Цезаря, без переплета и титульного листа.

Через два дня Януш пришел снова и подал завернутый в полотно хлеб, кусок сала и две большие луковицы.

– Что нового, Януш? – спросил Палий.

– На той неделе холопы их нашей деревни дрова привезут в замок. Я уже говорил с одним. Пусть пан полковник будет ожидать. Решетку вынем. Это легко сделать. Ты в замке спрячешься, а через ночь уйдешь.

– Януш, а стража?

– Жолнера, который будет на часах, мы свяжем, а потом.

Януш не договорил. Он оторвался от окошка и метнулся в сторону. Возле замка проходил часовой.

На этот раз Палий уснул над книжкой, забыл ее спрятать под солому. Утром надзиратель увидел книжку и крикнул охрану. При обыске нашли табак. Несмотря на просьбы охраны, которая боялась, что ей за недосмотр крепко попадет, надзиратель отнес книжку и табак региментарию Дружкевичу. Тот приказал привести Палия в зал, где он всегда чинил допросы. Когда Дружкевич вошел в зал, там уже были все помощники региментария и гости – крестные шляхтичи.

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию книги.