Федора Кайгородова

Тайна желтого окна

Коль и Альфред

Еще вчера Коль и Альфред ушли на прогулку. В четыре часа утра они попрощались со мной и растаяли в молочном тумане. Прошли сутки – они не вернулись. Это означало одно – назревал скандал. Я не должна была этого делать, я не могла отпускать их за границы нашего безопасного мирка – биологического полигона планеты.

Но… Коль и Альфред были влюбленными, а влюбленным свобода нужна, как воздух. Или как вода. Когда-нибудь я расскажу об этой любви. Но не сейчас, не сегодня.

Сегодня в воздухе пахло грозой – я словно слышала, как смешивался острый и пряный запах озона и электричества. Все началось с кожи – пестрого изумрудного кусочка живой плоти, который взялся неизвестно откуда. А дальше начались те самые события, которые не только разрушили биополигон «Северный», но и пошатнули устои нашего замечательного XXII века.

Утро не предвещало ничего неожиданного, если не считать, конечно, что Коль и Альфред не вернулись. Вскочив с постели раньше всех, я наметила на сегодня правые боковые аллеи нашего парка. Там я буду бегать, а основную разминку проведу возле кустов облепиховой вишни, лучшего места для спортивных занятий не найти: и просторно, и легко дышится.

Вишня только-только распустила свои дивно-желтые цветы и была чудо как хороша – просто невеста, осыпанная шафраном и снегом. Залюбовавшись этим неземным в прямом смысле слова созданием, я и сама порозовела, словно шафранная невеста. Нет, положительно, про облепиховую вишню нельзя не рассказать – она цвела впервые в истории человечества. И все здесь правильно, ведь ее вывели только три года назад, а цветы появились впервые. Прикасаться к растению строго-настрого запрещалось, а уж трогать руками ювелирную огранку соцветий – смерти почти подобно. Научной, конечно же, смерти.

– А-а, хулиганить, так хулиганить! – сказала я тихонечко и обхватила ладонью дымчато-оранжевые лепестки с розовыми прожилками.

В самой серединке соцветия копошился маленький черный жучок, и уж он-то, конечно, не подозревал, что стал первым посетителем искусственного растения, выведенного в наших лабораториях.

На дворе стоял май – ослепительно-первобытное время года. Осыпанный восторгом и упоением поэтов май, замешанный на любви и вдохновении, настоянный на долгой изнурительной зиме северной части материка, когда-то принадлежащего России. На карте времени он едва обозначил себя и был почти незаметен в нашем универсальном климате, где склоны гор давно уже зеленеют круглый год. И все равно май ощущаешь кожей, его ждут так, как не ждут никакой другой месяц года, может, это генетическая память, может, действительно, планета обновляется.

Моя разминка не представляла собой ничего интересного: обычные приседания, наклоны и махи, без всяких там переносных приспособлений, самоходных тренажеров и механических помощников. Мне не нравится, когда на спортивной зарядке толкутся разного рода киберы: подают снаряды, приносят мячи, подбрасывают кольца. Старушкам и снобам помощь робота, возможно, необходима, я же себя не отношу ни к тем, ни к другим. Я люблю без всяких затей побегать по утренним дорожкам, попрыгать со скакалкой, забросить пару мячей в корзину.

Этот день ничем не отличался от других. Я побегала, попрыгала, а затем взглянула на часы. До начала рабочего дня оставалось больше часа, значит, успею искупаться в натуральном озере. Это такое наслаждение – поплавать в настоящей воде. Можно, конечно, ограничиться и душем, но меня тянуло к лесной озерной прохладе. С наступлением лета большая часть нашего ученого коллектива вообще «забывала» о городских квартирах и, пользуясь такой же «забывчивостью» руководящего состава биополигона, ночевала в лабораториях.

Перекинув через плечо растворимое полотенце, я побежала к выходу – природное озеро находилось в километре от нас на территории элитного конного клуба. В нашем институте вся вода была закована в гранит, бетон и пластик.

Ноги сами повернули к центральному бассейну – сложному сооружению, похожему одновременно на Пизанскую башней и старинную китайскую прическу. Ну, конечно, причина была в Коль и Альфреде – из центрального бассейна они ушли на прогулку и туда же должны были вернуться. Пробегая мимо, я лишь на минутку остановилась – ясно было, что бассейн пуст. Надо было побыстрее улизнуть на любую боковую аллею – трикотажные шорты даже с большой натяжкой нельзя было назвать деловой одеждой. Конечно, никому нет дела, во что ты одет, но, если наткнешься на нудного Питера Зингера, прогулка, считай, пропала, а получасовая лекция на тему делового этикета обеспечена. Поэтому я шла быстрым шагом, поглядывая вокруг с некоторой осторожностью.

Еще издали заметив двух особ почти детсадовского возраста, я почувствовала, что ничего хорошего эта встреча не сулит. Навстречу мне шли или, точнее сказать, двигались вприпрыжку лаборантки Катрин и Нина. Это только так говорится – лаборантки, на самом деле, пока над людьми не потрудилось хоть чуть-чуть время, назвать их никем нельзя, разве только самим совершенством юности. Девочки только-только закончили первую ступень образования и прибыли к нам на трудовую практику перед поступлением в университет. Вселенский ученый совет считает двухлетнюю практику самым разумным буфером при выборе профессии.

Так вот, это самое совершенство юности безрассудно мчалось по моей дорожке, даже не пряча отчаянное жизнелюбие под маской серьезности. Хихикая и толкаясь, девчонки прыгали по газону, стараясь удержаться на квадратах ночного освещения. Это, конечно, не запрещено делать, но у нас как-то не принято. Падая со скользких квадратов, девчонки так отчаянно хохотали, что я не стала смущать их своим появлением, основательно задержавшись за кустом смородины. Но видно судьбе было угодно соединить нас в это майское утро.

Попав вдвоем на фиолетовую световую пластину, девчонки стали спихивать друг друга, что вовсе затормозило их движение. Мое положение за кустом смородины могло быть истолковано двусмысленно другими сотрудниками института, поэтому мне ничего не оставалось делать, как выйти девочкам навстречу, помахивая полотенцем. Деткам же ничего не оставалось делать, как принять чинный вид и шагать по дорожке, притворяясь величайшими скромницами. Бросив на меня мимолетный взгляд, девочки кивнули головами в знак приветствия и тут же замерли, не сводя глаз с моих ног в коротких шортах.

– Крейтинг! – сказала Катрин.

– Драйвово! – добавила Нина.

А надо сказать, что мы с мужем недавно вернулись из африканской командировки, где покрылись приличным загаром. При этом я, конечно, хорошего мнения о своих ногах, особенно в таком приятном облупившемся виде, но говорить о них на компьютерном слэнге означало высшую оценку, и вряд ли она была однозначной. Поэтому я насторожилась с самого начала. Девочки начали шептаться, а я продолжала стоять, как истукан.

– Похоже на настоящее, – шепотом сказала Катрин, делая мелкий шажок в обратную сторону, то есть, назад.

«Ага! – тут же встал в боевую стойку мой внутренний, готовый ко всяким неожиданностям, голос. – Кажется, то, что их удивило, не имеет отношения к моим ногам!»

– Откуда? – буркнула Нина, оглядываясь в поисках путей отступления.

Видимо, не нашла, потому что дальше… Завизжав во всю силу своих молодых легких, девчонки бросились в разные стороны – прямо по синтетическим газонам, путаясь в длинных стеблях гладиолусов. Какой-то частью своего правильного подсознания, я отметила хорошее качество новой партии искусственных цветов, стебли которых прекрасно гнулись, но не ломались. Какой-то другой частью своего подсознания я отметила, что вообще-то гладиолусы – не спортивная площадка и бегать по ним неудобно. Мое сознание тем временем создавало план предстоящих действий. Прежде всего, я приказала себе не двигаться, что бы ни произошло вокруг. И что бы ни произошло – заставить себя взглянуть под ноги, а, следом, заставить себя остаться на месте. По отчаянному визгу я уже поняла, что это будет самым трудным.

Прямо подо мной оказались мои беленькие, умытые мокрой травой кроссовки. Дальше шла дорожка с пружинящим, имитирующим песок покрытием. А между дорожкой и кроссовками размещался, вернее, валялся маленький сморщенный кусочек змеиной кожи. Не знаю почему, но сразу становилось ясно, что это змеиная кожа. И только необычная окраска – изумрудно-серебристая – вызывала если не вопросы, то сомнения. Насколько я помню, у натуральных змей такого ювелирного оттенка не бывает.

Я еще не придумала, что делать дальше, как увидела, что ко мне бежит Миша из лаборатории вымерших ящуров – синий халат метался за ним, как раненая птица. Иногда за халатом мелькало испуганное лицо стажера Ильчика с чемоданчиком.

То ли девчонки своим криком переполошили весь институт, то ли Мишин вымерший нюх не подвел, но он бежал строго по курсу, словно заранее выверив все галсы и градусы.

– Что? Что, что происходит? – еще издали кричал он взволнованным высоким фальцетом, так похожим на голос больного орлана.

Я молча показала рукой на кожу.

– Не двигаться! – приказал похожий на циркуль Миша, подбегая ко мне и бросая плотоядный взгляд на землю.

– Я и так…, – пробормотала я.

– Не разговаривать! – приказал Миша. – Бактерии, вирусы.

Стремительно сложившись пополам, Михаил принялся ползать вокруг экспоната, то снимая, то вновь надевая телескопическую маску с большими глазами. Раза два он попытался отодвинуть мои кроссовки, словно это был посторонний предмет, заслонявший обзор. Гладиолусы с газона тянулись следом за ним, цепляясь за синий халат, к нам медленно стекалась молчаливая толпа ученых.

– Интересно, интересно, – наконец, сказал Миша-циркуль, усаживаясь на дорожку возле меня и подтянув свои конечности к подбородку.

– Мог бы и поздороваться для начала, – заметила я.

– Что-что? – пробормотал Михаил, обводя какие-то неведомые контуры вокруг моих ног.

– Я могу отойти в сторону?

– Ах, да! – рассеянно ответил Миша и, тут же забыв о моем существовании, снова пополз на четвереньках сначала в одну сторону, потом в другую.

С отчаянием я смотрела сверху на его бурную деятельность, не предвидя скорых результатов. Наконец, решив проявить инициативу, молоденький Ильчик взял меня за руку и знаками показал, куда мне ступить, чтобы не задеть занятое Мишиными притязаниями земное пространство. Заметив мои поползновения на свободу, исследователь словно очнулся.

– Осторожно! – закричал он. – Микробы, бактерии! Ты их распространитель!

– Я – кто? Я – что? – с ужасом спросила я.

Но Миша уже забыл о моем существовании. С исключительно исследовательским лицом он устроился на земле, опять подтянув ноги к подбородку, видимо, так ему легче думалось. Маска с мощными линзами и раскинутые по бокам полы халата делали его похожим на большую сильную птицу, присевшую в поисках добычи. Очевидно, ничего не решив, Миша посмотрел вверх, но и там ничего не увидел. Мы все тоже посмотрели вверх, но там, кроме обычных желтых облаков ничего не наблюдалось. Стажер Ильчик при этом отвел глаза в сторону, словно скрывал смех. Миша снял маску и положил ее на траву линзами вверх, а сам возвел очи горе.

Прошло несколько задумчивых минут. Миша то принимал какое-то решение, то отрицательно качал головой и снова думал. Сочувствующие заворожено следили за его значительными действиями, как это, вероятно, делали первые земляне, наблюдая за колдунами.

Наконец Михаил многозначительно изрек:

– Кожа настоящая! – и все вздохнули с облегчением, словно это что-то объясняло.

– Н-да! – подтвердил стажер.

– Но откуда она взялась – неизвестно! – продолжил Миша, бросив короткий взгляд на Ильчика.

По толпе пронесся сочувствующий шепот.

– Женечка! – меня взял под локоть президент биополигона и отвел в сторону, как видно, он давно находился в толпе зевак. – Вспоминайте мельчайшие подробности! Как могла именно здесь оказаться эта реликвия прошлых веков? Вы заметили что-нибудь необычное?

– Где? – видимо, я все еще пребывала в состоянии ступора.

– В окружающей обстановке? В природе? На земле? На газонах, может быть? В атмосфере, наконец? – Президент был явно напуган, раз задавал такие оригинальные вопросы. – Тем более, что вы раньше всех приходите, – добавил он, и я вполне оценила его деликатность: он прекрасно знал, что мы ночуем в лабораториях.

– Да, Юрий Николаевич, – воодушевляясь, сказала я. – Коль и Альфред вчера…

– Я уже слышал об этом, – нетерпеливо прервал он меня. – А кроме исчезновения ваших рыбных звезд вы заметили что-либо необычное?

– Нет, Юрий Николаевич! Ничего! Кожа лежала здесь, когда я пришла. Я ее вообще не видела – Катрин и Нина заметили. Ничего странного или необычного ни в природе, Юрий Николаевич, ни в обществе не наблюдалось, – ответила я, вспомнив университетские лекции по межличностному общению.

– Ничего, разберемся, – президент потер руки, утешая, по-видимому, прежде всего, себя.

Он подошел к краю дорожки и подал знак Мише, который все еще пребывал в состоянии задумчивого покоя, сидя на траве. Молниеносный Миша выстрелил длинной рукой из-под халата и, выхватив из рук стажера пластиковый контейнер, с первого удара уложил его на газон. Затем с необычайным проворством «вымерший ящур» раскрыл его и, надев перчатки, начал перебирать пинцеты. Остановившись на деревянном, с мягкими краями инструменте, Миша снял перчатки, провел по краю пинцета указательным пальцем, щипнул себя за щеку и прицелился к коже, сверяя угол нападения. Затем он снова надел уже другие перчатки, вытер пинцет стерильной салфеткой и перестал дышать. В таком полуудушенном состоянии Михаил торжественно подцепил кожу пинцетом и понес ее к чемоданчику, подставив под нее другую руку. Драгоценная реликвия с комфортом устроилась на отдельном ложе пластикового контейнера – крышка его захлопнулась, как дверь сейфа, словно отделив настоящее от прошлого.

Стало слышно общее неровное дыхание толпы, все вдруг зашевелились и начался тот небольшой гомон, который обычно в минуты волнения сопровождает любое интеллигентное сообщество.

Погладив герметичную крышку, Миша ожил и посмотрел на нас осмысленным взором. Стажер Ильчик протянул было руку, чтобы взять контейнер, но та повисла в воздухе. Не замечая жеста стажера, Миша легко вскочил и пошел в лабораторию, а ящик при этом словно прикипел к его плоскому бедру. Теперь Мишины короткие штаны, закручивающиеся в спираль вокруг худых ног, выглядели более значительно, чем раньше.

– Как ты? – ко мне подбежал мой муж Володя. – Не волнуйся, девочка! Быть может, это результат очередной мутации из лаборатории экстренных преобразований. Вечно они что-то там мудрят. Скоро все выяснится! – но я видела, что он и сам встревожен.

Володя погладил меня по голове, как маленькую и было заметно, что ему ужасно хочется меня обнять, он даже протянул руки, но затем оглянулся назад и спрятал их за спину. И смутился, заметив мою усмешку – я вечно подтрунивала над его далеко запрятанной эмоциональностью. Мы пошли в сторону от толпы, туда, где росли самостийно вымахавшие бегонии и настойчивый шиповник. Бездумно, размеренным шагом, глядя вслед торопливым кузнечикам, по дорожке, по траве – лишь бы хоть одну минутку побыть рядом.

– Хочешь, я с тобой пойду? Посмотрим, что там с твоими подопечными? Ведь только им по зубам подобные загадки.

– Не надо! Я сама! Не беспокойся за меня! Почему они не возвращаются, Володя? Ты же знаешь, сколько лет я занималась Коль и Альфредом! И потом я их просто люблю, я волнуюсь за них!

– Знаю, знаю, родная! Хочешь, я подключу к поискам моих коллег из города?

– И как они будут искать? – сказала я. – Мои коники – не безродные собачки, которые бегают по улицам!

– Как? Ты не надела на них датчики? – удивился Володя.

– Конечно, нет! Я верю им! И потом, они вполне разумны, чтобы принять решение и оценить обстановку. Иди-иди! У тебя своих дел полно, – я развернула мужа спиной и подтолкнула вперед.

Сделав по инерции три шага, Володя остановился, но не оглянулся. Я не знаю, каким образом он чувствовал, что я смотрю вслед, но он никогда не ошибался. Он мог уйти или вернуться – смотря по тому, как он оценивал степень своей необходимости, но он всегда знал, нужен ли мне.

Сейчас он колебался, пытаясь понять, мешает мне или помогает. Я резко повернулась и пошла назад. И очень скоро услышала за своей спиной его бесшумные шаги. Так ходят тигры – сильные, уверенные в своем праве на добычу, звери. Я еще шла несколько шагов молча, а потом рассмеялась и развернулась.

– Ну, что, полосатик, будешь скрываться или как?

– Или как! – ответил он, и мы, не сговариваясь, побрели к главному бассейну.

Между тем, остальные ученые разбрелись по лабораториям. Во-первых, на биологическом полигоне «Северный» привыкли к сенсационным событиям, а во-вторых, проявление эмоциональности негласным этикетом приравнивалось к слабости.

Володя взял меня за руку, легонько касаясь ладони и щекоча ее пальцами, а потом засунул мою руку себе в карман.

Что такое центральный бассейн? Внешне он похож на культовое сооружение XIX века: декоративные водоросли, мох, замшелые камни, маленькие водопадики, устроенные тут и там. Научный народ и название дал легкомысленное – «Купальня». На самом деле бассейн, точнее, его подводная часть, была главным звеном в сложной системе водостоков нашего учреждения.

Володя присел на край водоема, вглядываясь в пустую прохладную глубину.

– Никого! – сказал он, наклоняясь к воде и брызгая себе на лицо холодные капли.

И тут же из середины бассейна к Володе потянулась громадная кувшинка, медленно раскрывая и закрывая гигантские желтые лепестки, словно готовясь к нападению. Из-за чрезмерной любвеобильности кувшинку Викторию в институте прозвали батарейкой – она стремится навстречу всякому живому существу, которое оказывается неподалеку. Виктория питается той энергией, которую ей удается стащить у любого живого организма. При первом знакомстве кувшинка производит устрашающее впечатление: ее громадная желтая пасть поворачивается вслед тебе, словно ты завтрак или обед, при этом толстые лепестки, вернее, лопасти, вызывают отнюдь не самые платонические мысли. На самом же деле нет растения, а, может, существа более безобидного, чем эта кувшинка, она настолько беззащитна, что может погибнуть от одиночества.

– Какой поразительный результат мутаций, – грустно сказала я, наблюдая, как кувшинка раскрывает свои листья в безмолвной мольбе о помощи.

В ответ на мои слова Виктория яростно пожелтела и сделала рывок в сторону моего мужа, как будто пытаясь вырвать себя с корнем – крепче цепей ее держал собственный толстый ствол, иначе она задушила бы нас в своих объятьях.

– Ишь, какая злюка! – сказал Володя, протягивая свою руку и гладя ненасытные листья.

Кувшинка на наших глазах сначала порозовела, а потом стала похожа на домашнего избалованного котенка.

Виктория была вывезена из Южной Америки. В природе листья ее достигают двух метров, а живет она обычно в озерах со стоячей водой, вдали от людей и жилья. Знаете, почему? Аборигены раньше использовали кувшинку, как оберточную бумагу – ее высушенные листья вполне способны заменить газету. Чтобы не погибнуть, кувшинка в естественных условиях прячется от людей. Но между тем на родной земле Виктория не страдает от недостатка внимания, его, наверняка, заменяют животные.

На полигоне никто никогда никаких опытов с кувшинкой не проводил, а поселили ее в бассейне, преследуя чисто декоративные цели. Но в чужих условиях растение постепенно изменило свои характеристики и стало похоже на некоторых людей, лишенных собственного душевного тепла.

– Может, прячутся твои рыбки, они же как дети? – Володя раздвинул водяные лопухи, вглядываясь в воду.

Я замерла: вот сейчас из-под воды покажутся лукавые мордочки моих друзей. Коль и Альфред. Не приключилась ли с ними какой беды? Если опасность близка, то почему их нет рядом?

Коль и Альфред были сигнальными образцами новой породы рыб, которую мы называли «кониками» или «мимозами». Как у растений-мимоз складываются листочки, если к ним прикоснешься руками, так и наши рыбы могли «говорить» движениями и длинными мягкими плавниками, то прижимая их к туловищу, то расправляя. Основным биологическим материалом для создания интеллектуальных рыб послужили морские коньки. Коль и Альфред и похожи были на морских коньков. Рыб выводили, как сверхчувствительных к опасности животных, но никто не ожидал, что питомцы проявят недюжинный интеллект.

– Вон идет твоя подруга! – холодно сказал Володя, чертя по воде и наблюдая за двумя рыбками, которые гонялись за его рукой. – Пойду и я поработаю, а ты поболтай, тебе полезно отвлечься.

Кувшинка Виктория медленно и грустно развернула чашечку цветка вслед уходящему мужу, словно у нее были глаза, а потом, выпрямив стебель, горделиво застыла на середине бассейна. Теперь ей на какое-то время никто не был нужен, и она стала походить на амбициозную школьницу, получившую кучу пятерок.

– Мимозки не вернулись? – к бассейну подошла Вера. Мы с ней работали в одной лаборатории, и она хорошо знала мои проблемы.

Я покачала головой. Опустив изящные пальцы в воду, Вера пошлепала по поверхности, но никто не отозвался на приветствие. Кувшинка чуть вздрогнула, но не двинулась с места.

– Да, это странно! – сказала Вера. – Не связано ли их необычное поведение с сегодняшней находкой, как ты думаешь, Женечка?

– Думаю, связано, – ответила я. – Они не первый раз уходят, а был ли случай, чтобы они не вернулись вовремя?

Мы бездумно сидели на краю бассейна, как из боковой аллеи выскочил ягненок на тонких ножках и принялся бегать туда-сюда, перепрыгивая через камни. Закончив показательные выступления, ягненок ткнулся в мои колени и тут же, жалобно проблеяв, переметнулся к Вере. Бодая ее бугорками рожек, овечий детеныш, казалось, хотел проткнуть девушку насквозь.

– Попрошайка! – ласково сказала Вера, отстраняя Овчика от своих колен.

– Он, что, голодный?

– Когда он у нас был голодным, Женечка? Вернее, он всегда голодный, ты же знаешь, растет, как на дрожжах. С утра выдул бутыль молока, а время следующей кормежки не подошло.

– Видимо, придется вводить ему в рацион измельченную траву, – сказала я. – В лаборатории системности появились котята. Слабенькие. Завлаб просит помочь им с молоком камерунских козлов, так что Овчику придется поделиться. Завлаб говорит, что наш питомец – избалованный, а другие помирают с голоду.

– Так уж и помирают! – возмутилась Вера. – Пусть сами выкручиваются, Жень! Отобрать у нашего подкидыша такое жирное молоко? У него и так трудная судьба. И потом, камерунцы такие крохотные, где им прокормить дюжину котят. А самое главное, кто будет доить камерунцев для котят? Ты же знаешь, что охотников не найдется, как всегда.

– Ну, положим, не дюжину, Вера! – возразила я. – Ладно, пусть обходятся коровьим. Если только иногда на десерт мы подкинем им камерунского.

– Вот именно! – согласилась Вера. – Кошкины дети прекрасно поправляются на коровьем!

Ягненок снова уткнулся в Верины колени и обиженно бякнул. Что и говорить, судьба у Овчика была действительно непростая. Ягненок родился месяц назад, а роды у нашей овцы Манюни ожидались сложными – ей в этом году стукнуло десять лет. Ну, кто мог ожидать от старенькой овцы такой прыти?

– Ей уже на погост пора, – шутили ученые остряки, – а она в овечий роддом вещи собирает.

Два Манюниных ягненка погибли при родах. Выжил только последний, самый прыткий – наш любимчик Овчик. Какой же он был чудесный – весь в черной пушистой шерстке с подпалинами. Ожидали, что последышу достанется самая нежная любовь своей престарелой мамаши. Но у овцы, видимо, наступил кризис старшего возраста – у нее заметно атрофировался материнский инстинкт. На другой день после родов, как только овца встала на копыта, она принялась выталкивать беспомощного ягненка из вольера. Мы пробовали восстановить справедливость, прикладывая новорожденного к овечьему вымени – ничего не получилось: Манюня брыкалась не хуже молодого козла. Пришлось Овчика забрать и выкармливать молоком камерунских козликов.

– А кстати, как там Манюня?

– Как-как? – засмеялась Вера. – Ты же ее знаешь, Женя! Одна любовь на уме! Вертится вокруг молодых баранов. Все охмуряет. Никакой совести.

– А они?

– Шарахаются от нее, как от огня, – засмеялась Вера. – Уморительное зрелище…

Вера отряхнула мокрые пальцы, вытерла их платком, а потом только погладила уткнувшегося ей в колени Овчика. Ягненок тут же облизал ее руку, показывая, как сильно он хочет есть и как он ее любит.

– Непонятно! – сказала Вера. – Откуда взялась эта кожа? Ведь лаборатория по исследованию пресмыкающихся закрыта! Это никак не может быть кожей змеи! Я верно говорю?

– Кто знает? – рассеянно ответила я.

– Евгения! Лаборатория закрылась 20 лет назад, я узнавала. Исследованиями змей на Северном никто не занимается, – строго сказала Вера. – Это просто недоразумение! Это никак не может быть кожей змеи. Так что, выкинь эту чушь из головы, Женечка!

Она встала и легко пошла прочь. Ягненок изо всех сил заторопился следом, перебирая крохотными ножками и путаясь в длинной Вериной юбке. Я позавидовала ее оптимизму и той спокойной уверенности, с которой она верила лишь в очевидные вещи.

Часы на деревьях

Внезапно мне показалось, что под листиком водяной лилии мелькнул золотистый хвостик – я наклонилась над бассейном, с плеча соскользнуло полотенце и плавно упало в воду. Я успела схватить его за край – в руках остался сухой «хэбэшный» лоскут, остальное полотнище тут же растворилось в воде, оставив после себя розоватый дымчатый след. Вот тебе и полотенце называется!

Дома мы растворимыми полотенцами не пользуемся, но на работе все так унифицировано, что даже не замечаешь быта. Я только теперь вспомнила, что так и не сходила ни на озеро, ни в душ, а заодно, что я все еще брожу в шортах. А как чудесно начинался день – я уверяла себя, что Коль и Альфред задержались случайно, но теперь исчезла и эта призрачная надежда.

Машинально терзая в руках остаток растворимого полотенца, я направилась к ближайшей кабинке душа, которые были расставлены по всему периметру института. Что мы имеем в сухом остатке после сегодняшнего дня? Получился каламбур! В сухом остатке – сухой остаток полотенца, все остальное – розовый след. Я с отвращением бросила кусок полотенца на дно кабинки, зная, что он исчезнет, как только польется вода – в каждой кабинке куча таких полотенец – и начала раздеваться. И только я сбросила шорты и майку, как на моей руке запел и затренькал браслет «тэйк пипл», в переводе с инглиша – связь людей. Это была система внутренней связи. Минутку-другую я разглядывала фиолетовые капельки, бегающие по экрану, а потом, словно нехотя, нажала кнопку приема звонка.

– Женечка! – в микрофоне раздался грудной голос Веры. – Ты где? Мы ждем тебя на завтрак.

– Мы – это кто?

– К нам напросились несовершенчики (ученые из лаборатории «Растительных несовершенств»), а ты, наверное, не ела со вчерашнего вечера? Учитывая их аппетиты, ты можешь остаться голодной!

– Пусть поправляются! Я не хочу есть!

– Ты бы так не говорила, если бы знала, что они принесли, – она выдержала паузу, пытаясь меня расшевелить. – Они принесли бутерброды со спаржей и сырной пастой! – это было мое любимое блюдо. – А я заварила свежий чай. Так – что?

– Бегу! – ответила я, но еще долго стояла под тугой струей прохладного душа.

Как-нибудь обойдутся без меня. Верочка у нас холостая – вот пусть и поухаживают за ней несовершенчики, а я вроде как дама, обремененная мужем. Хотя есть все же хотелось.

Прозвища у нас пользовались особой популярностью, может, это обратная реакция на строго научный подход к жизни. К примеру, нашу лабораторию называли лаконично – «Рыбный ряд» или «Чайный домик», и это было еще вполне приличное название. Официально же мы назывались «Лабораторией перепрограммирования морских особей». Но прославились на территории полигона мы не этим, а – чайными церемониями. Так и считалось, что настоящий старинный чай можно попробовать только у нас.

Эта история началась давно, когда Володя неизвестно с какого склада притащил один грязный предмет. Сначала он его чистил и скреб, потом ремонтировал и вскоре водрузил на стол нечто, похожее на лейку. Он долго любовался своей работой, прежде чем объявить:

– Китайский чайник не то XX, не то XIX века.

– Чайник! – заметил Сергей Иванович. – В нем кипятили чай! Мы тоже можем пить чай?

– Зачем? – спросил Брэд. – Это же раритет! Будем показывать его за деньги!

– Какая прелесть! – сказала Верочка, – и это было похоже на лесть – ничего прелестного в этом ржавом куске железа не наблюдалось, кроме явных подтверждений его старинного происхождения.

Позволив нам вдоволь полюбоваться стариной, Володя налил в нее воды и поставил на электрическую спиртовку. Удивительно не то, что вода вскоре закипела, а по лаборатории разнесся терпкий запах свежего чая, а то, что за короткий период времени мы превратились в отчаянных чаепоклонниц. Теперь мы ни дня не могли прожить без свежего чая, а все наши помыслы были направлены на поиски заварки, потому что в наших условиях достать ее было почти невозможно. Володя же, подарив нам одно из редких удовольствий, легко переключился на другие дела. У него особое отношение к еде: он считает, что на свете есть вещи поважнее.

Жестяной чайник, как и полагается истинному предмету поклонения, стал изменять наш быт, превратившись в очаг, возле которого собираются любители истории и домашнего уюта. Постепенно мы обзавелись фарфоровыми чашками и настоящим чайный листом, который мы правдами и неправдами доставали на фитозаводе – коллеги изредка делились бракованными листьями, не прошедшими контроль качества. На этих самых посиделках мы узнали, что настоящий чай бывает только свежезаваренным. Оказалось, что сами фитозиисты, такое название приклеилось к работникам фитозавода, собственный готовый продукт не употребляют, а заваривают чай, но при этом им приходится довольствоваться стандартным кипятком из стандартного крана. Поэтому они нам отчаянно завидовали из-за свежего кипятка – такой чайник, как у нас, большинство современников могут потрогать одним пальчиком, да и то только в музее старины.

Впрочем, чайная традиция – дело вкуса. Большинству современников непонятны наши усилия, затраченные всего лишь на напиток, который бежит из крана любого автомата: и сладкий, и несладкий, и горячий, и холодный. Когда у меня нет времени, я просто нажимаю кнопку в автомате и пью чай, но я не люблю чайные стаканчики, которые принято съедать по мере выпивания чая.

И какие бы стаканчики мне не предлагали – с мятным вкусом, с лимонным, мелиссовым – я все равно их терпеть не могу и стараюсь выбросить всякий раз в утилизатор, когда никто не видит.

Чайная церемония с настоящими чашками – это совершенно другое измерение времени и совершенно иная реальность.

Но сейчас мне даже чаю не хотелось. Стоя под струей душа, я не слишком-то торопилась, несмотря на обещание: мне хотелось побыть одной. В своей лаборатории мы уставали от бесконечных гостей, и обычно чайные приемы назначались на вечер, но сегодняшний случай, как видно, выбил ученых из колеи. Обсохнув под струей теплого воздуха и одевшись, я почувствовала, что теперь можно вернуться в родные пенаты – действительно хотелось есть.

Едва легкие двери нашей лаборатории разошлись в разные стороны, как ощутимый аромат чая поплыл навстречу. Еще в холле, стилизованном под берег моря, слышались задорные голоса – перебивая искусственный прибой, несколько наших юных гостей спорили на «модную» змеиную тему.

– О чем ты говоришь? – возмущался Серж Корн, обращаясь к Федоровичу. – Ученые опасались регресса. К тому же человек должен был привыкнуть к мысли, что он теперь еще более царь природы, чем раньше.

– Ты пойми, синтезаторная твоя голова, – поддержал его Саша Малютин, – для большинства людей факт уничтожения змей был просто фантастическим. Почему его так долго замалчивали? Когда появились первые сообщения, что на Земле сделан новый виток по улучшению жизни, сама новость перестала быть сенсацией.

Кому они объясняют прописные истины? Добро бы это были девчонки Кэт и Нина, а то – себе! Вот чудаки! Неужели это проявление страха перед неизвестным предметом, найденным на дорожке нашего сада?

Отключив искусственный прибой, который сейчас совершенно никому не был нужен, я обогнула бассейн с другой стороны и прошла в свою комнатку, расположенную в углу лаборатории. Там я переоделась в летний сарафан, при этом не слишком торопясь – мне эти гордые слова о торжестве науки не говорили ровным счетом ничего. Молодежь – пусть натешатся, скоро надоест. Тем не менее, когда я появилась в поле зрения ученых, спор еще не был окончен.

– Человечеству сообщили об избавлении от змей, когда оно само соизволило про них забыть, – сообщил Серж. – Оно про многих животных «забыло» – так память избирательно выбрасывает неприятные вещи.

– Похоже, вы говорите сами для себя, – сказала молоденькая ученая Мариэтт, которая занималась проблемами общей экологии, и с которой мы были достаточно близки.

Разливая чай, она чувствовала себя английской графиней из старинного фильма, к ее уточенным манерам очень бы подошло пышное платье на кринолине и высоко взбитые волосы.

– Или убаюкивают сами себя! – добавила я, появляясь на пороге нашего лабораторного бунгало.

– Какая ты злая, Женечка! – сказал Серж, вскакивая с клетчатого легкого кресла и придвигая его ко мне. – Я, пожалуй, устроюсь от тебя подальше, – он пересел на один из декоративных пней, покачался на нем и незаметно придвинул его поближе к столу, бросив взгляд на два одиноких бутерброда.

Перехватив его плотоядный взгляд, Вера придвинула бутерброды ко мне и налила чай в чашку. Наши фарфоровые чашки, не совсем удобные для рационального века – с ручками в виде крохотных сердечек, с золотым ободком – считались изысканным чайным прибором, только и пригодным для настоящего чаепития. Я сделала несколько маленьких глотков и ощутила, что жизнь не так уж плоха, как могло показаться совсем недавно. Маленький кусочек кожи, чем бы он ни был, не может изменить наш так приятно устроенный мир, наполненный чайными ароматами, бутербродами со спаржей и горячими учеными спорами.

Но все равно, мысли мои возвращались все к той же змеиной теме: «Все-таки, откуда взялась кожа?»

Каждый школьник нашей Планеты знал о научной программе по уничтожению змей. В основу этого события был положен уникальный опыт, когда сама природа использовалась для улучшения ее самой. Над змеиным проектом работали сотни ученых, и от идеи до ее претворения прошел почти целый век. Ученые по праву гордились «Девятой ступенью эволюции», как называли антизмеиную кампанию. Только в последнее время, и то под влиянием своего мужа, я начала задумываться о том, что искусственный рай на Земле – не благо, а, возможно, трагическая ошибка человечества.

Все начиналось с роковой идеи о человеческом всемогуществе. В XIX веке человек провозгласил себя царем природы – и многие животные стали краснокнижными. В XX веке человек провел первые опыты по дрессировке земного шара. Распахав американскую сельву и казахстанскую степь, он засадил их хлебом, но, вырастив невиданные урожаи, он увидел, что тонны земли на планете превратились в пыль. Уничтожив огромный пласт плодородной почвы, человек не сделал для себя никаких выводов. Затем он воплотил в жизнь безумную идею поворота рек и осушения болот – и началась засуха с заболачиванием, стали гореть леса там, где прежде были болота. Проснулись вулканы и родились цунами. Наводнения в Европе и пожары в Сибири – неслыханные по прежним временам события наполнили Землю.

Природа вопияла, Планета предупреждала – ничто не могло остановить человека. Семимильными шагами человечество шло к самоуничтожению. В XXI веке, получив небывалое техническое могущество, человечество все еще не выросло из детских пеленок древней идеи о преобразовании мира. Заменив некоторые элементы мозаики, в частности, революционную идею на эволюционную, земляне продолжали мыслить прежними стандартами. Вот когда начались крупномасштабные эксперименты над живым реальным миром.

Человек начал с мелочей, практически с пустяков для земного шара – с создания комфорта для себя. Уже построены были экологически чистые жилища. Пустыни превращены в цветущие сады. Уже последний блуждающий бархан стал музейным экспонатом. Исчезли тюрьмы для животных, то бишь, зоопарки, а сад появился в каждом доме и в каждом дворе. Уже вода в домах текла не только из крана, но и из родника и была при этом чище слезы ребенка. А Рай все не наступал.

– О чем ты задумалась, Женя? – услышала я голос Веры.

– О рае! – ответила я, наливая себе еще одну чашечку чая и не особенно вникая в спор, который вели ребята.

Все засмеялись, не подозревая, насколько это правда.

Рай не наступал. Неуступчивый климат раздражал изнеженное создание по имени человек. То ему не нравился дождь, то нервировал холод, то ветер казался слишком сильным, то солнце невероятно ярким, то раздражали пятна на светиле, то удивляли точки на тучках. Одним словом, человек был недоволен погодой и, как следствие, собой. Медленно создавался климатический Рай, заполняя собой горы и пустыни, моря и острова. Вечные снега, наконец, канули в лету, превратившись в гигантский неприкосновенный запас питьевой воды, запрятанный глубоко в ледяные подземные кладовые.

Уничтожив тайфуны и смерчи, наводнения, пожары, цунами, землетрясения, холод и жару, человек задумался о животном сообществе. Его тоже надо было совершенствовать – теперь «царя природы» шокировала бесцеремонность и грубость каких-либо буйволов или медведей. Разве можно терпеть, если самое совершенное создание – человека – кусают комары, мошки, мухи? Нападение тигра или волка вообще расценивалось, как покушение на самое святое. Эти гадкие животные бегали, прыгали, нападали, ползали и плодились, оскорбляя вечную бессмертную душу. И еще они безмерно ели, что уж совсем терпеть было невыносимо. Как можно так откровенно есть себе подобных? Словом, неразумное поведение животных стало навязчивым кошмаром человечества, его ужасом, через который надо было перешагнуть.

Для уничтожения агрессивных животных и изменения негативных свойств других, были созданы биологические полигоны, в настоящее время их четыре, все занимаются разными задачами.

Наш биополигон «Северный» занимался экспериментами с животными и здесь порой рождались самые настоящие рукотворные чудеса. Новый вид змей, получивший название эфопитонов, был создан в рамках «Девятой ступени эволюции» и считался именно таким чудом. Мое поколение знало о нем из школьных роликов, где показывали, как шаг за шагом человек побеждал гадкую природу гадов.

– А не было ли опасности, что эфопитоны сожрут все живое на Земле? – вернул меня к действительности голос вечно сомневающегося Влада Федоровича – кажется, мои мысли бежали вслед за разговором ребята.

– Нет, – ответил Серж. – Я писал курсовую на эту тему. Ведь, что интересно, ученые сначала шли двумя путями: селекционным и генетическим. А что получилось в итоге?

– Что получилось? – иронически ответил Федорович. – Общая победа, как всегда.

– Ну да! Что-то вроде этого. Для опыта брали ядовитую эфу с быстрой реакцией. И мощного питона с высокой способностью к сексу и размножению. Путем искусственного оплодотворения вывели универсальную змею. Безжалостную, ядовитую, нацеленную исключительно на змеиное мясо. Но она не давала потомства. Кстати, для природы это не исключение, а правило – многие змеи едят себе подобных. Так вот, она не давала потомства, вероятно, природа понимала, сколь опасно подобное создание. Но человек этого не понимал. И тогда…

– И тогда генетики сказали свое слово?

– Да, генетики как раз нашли способ изменять наследственные признаки. Они попросту изменили ДНК эфопитонов по половым признакам, что привело к появлению потомства. Остальное вы знаете.

Да, остальное мы все хорошо знали. Служба внедрения эфопитонов просуществовала довольно долго, около ста лет. Эфопитоны сначала съели всех змей на Земле, а потом и себе подобных. Последние экземпляры, как полагают, могли умереть от голода, причем очень давно. Что это было – торжество эволюции или последнее прибежище революции? Одним словом, змеи исчезли так давно, что никто из современников их в глаза не видел. Вот по этой причине никто не мог понять, откуда мог взяться кусочек натуральной змеиной кожи, если она, конечно, была натуральной?

– Я уже полистала электронный справочник по змеям, – сказала Мариэтт.

– Что нашла? – живо заинтересовался Серж.

– Ничего! – ответила она. – Он настолько академичен, что ответов там даже не предполагается. Вероятно, его составители оставили место только для научного любопытства, не подозревая, что змеи могут стать экспонатом изучения.

Возле бассейна послышались шаги, и я выглянула из гостиной. Вообще-то у нас всегда топчется много народу, да и сама наша научная группа одна из самых крупных – 15 человек. У нас есть два бассейна с рыбами. Купаться в них, конечно, нельзя, но понаблюдать или пообщаться с морскими обитателями любопытно. Володя всегда шутит на эту тему, заявляя, что мужики в нашу лабораторию не на карасей сбегаются, но я знаю, что он не ревнив.

Сегодня же лаборатория была пуста, и потому шаги звучали, как молот по наковальне, так может ходить только человек, который пытается привлечь к себе внимание. И действительно, по голубой дорожке, огибая оранжевую пальму с зелеными цветами, шествовал Августин. Пальма, замечу в скобках, хоть и образец безвкусицы, но самая настоящая. Неожиданно он, как будто споткнувшись, остановился возле пальмы и принялся ее разглядывать, затем обошел вокруг и направился к нам. Явление Августина народу всегда связано с каким-нибудь маленьким переворотом, которого он сам может попросту не заметить. Вообще-то юноша трудится в лаборатории общего прогнозирования, то есть, попросту считается бездельником. Целыми днями Августин в своей полосатой майке бродит с задумчивым видом по территории ученого городка, рассеянно почесывая кудлатую голову. Но раз за взъерошивание волос платят деньги – значит, это считается работой. А работу мы привыкли уважать.

– Женечка! У тебя можно разжиться идеями? – спросил он, обволакивая меня прозрачным зеленым взглядом.

Августин никогда не здоровается и не считает нужным делать какие-либо другие реверансы в виде общих фраз.

– Ну конечно, Августик, если ты считаешь мою бедную голову достойной твоего ценного внимания! – отшутилась я, приглаживая вьющиеся пряди волос.

К странностям юноши я давно привыкла, мне даже нравилась замысловатая стилистика его высказываний, а на одежду его, как правило, это была самостоятельно разрисованная майка, я не обращала внимания. В самом деле, если человек считает оригинальность делом своей жизни, то почему ему надо мешать?

– Да нет, не в твоей голове дело! – возразил Августин, вряд ли заметив мой кокетливый жест.

– Я так и думала, что ты невысоко ее ценишь!

Наблюдавшие за развитием нашей беседы «растительники» расхохотались с излишней готовностью, что само по себе уже было грустным знаком непроявленного беспокойства.

– Ах, нет, Женечка! Я не то имел в виду, – смешался молодой ученый, – твоя голова – это… твоя голова… А мне нужны гравюры! Те старинные гравюры, которые висят в вашем конференц-зале.

– Конечно, конечно, иди, работай, не буду тебе мешать.

– Нет, Женечка, мне нужны гравюры вкупе с твоей головой, – сказал Августин.

– Я понимаю, что интересы науки превыше всего, но голову свою все же не могу отдать, она у меня одна! – возразила я.

Августин взъерошил волосы двумя руками сразу и задумался, глядя на меня, вероятно, он не мог понять смысла этой фразы.

– Ах, да, ты шутишь, – наконец сказал он. – Женя, если тебя не затруднит, я бы хотел, чтобы ты мне помогла разобраться в гравюрах.

– Извините, господа! – откланялась я. – Дела-с! – печаль по поводу земного рая не помешала мне уничтожить все оставшиеся бутерброды.

Мы с Августином вошли в конференц-зал и принялись обходить одну за другой висевшие там гравюры. Некоторые молодой человек внимательно разглядывал, мимо других торопливо проходил. Я следовала за ним, не пытаясь проникнуть в систему его размышлений.

– Скажи, какой сюжет отвечает твоему сегодняшнему настроению? – вдруг спросил он.

– Пожалуй, вот этот – Рауля Рошетта «Античные скульптуры».

– Почему, Женечка?

– А здесь волосы у всех торчат в разные стороны, как у нас сейчас – мысли!

Августин смеялся долго и раскатисто – его густой голос разнесся над бассейнами и затих под стеклянным потолком.

– Ну, Женечка! Я всегда знал, что у тебя нестандартное мышление! – сказал он, продираясь сквозь собственный громовой смех.

– Ну да? Может, дашь рекомендацию по переводу в вашу лабораторию, где собрались одни чудаки? И обрати внимание, женщин среди чудаков почти не бывает.

– Ну, да! Ну, да! Ценное замечание, – кивнул Августин, не вникая в мои слова.

– Я тебе еще нужна?

Ответа Августина я не услышала, а, оглянувшись, увидела, что он вперил свой зеленый взгляд в гравюру Рошетта. При этом он рассеянно пощипывал свою короткую бородку, как будто пытаясь выдернуть из нее волоски.

Я не стала возвращаться назад к излишне рассудительным и таким растерянным сегодня «растительникам», а пошла прямиком к Купальне – подходило контрольное время встречи с рыбами-мимозами. Маленький кусочек змеиной кожи, если честно, напугал ученых. В институтском дворе легче было встретить тигра с двумя головами, чем змею.

Не знаю почему, но мне становилось спокойно возле бассейна. Может, потому, что это была единственная ниточка, которая связывала меня с моими любимцами?

Гигантская кувшинка уже утратила свой горделивый вид и снова поникла. Возле нее плавали утки – обычные серые. Они ныряли и беспечно гоготали, дергая кувшинку за желтеющие листья, видимо, ей это нравилось. Виктория понемногу розовела, но не так интенсивно, как при общении с Володей. Потом утки выбрались из воды и, отряхивая перья, вперевалочку направились в свой вольер – к корытцам с едой. Я тоже, следуя их примеру, погладила кувшинку по вялым листьям, и она тут же отозвалась слабым поклоном. Легонечко свистнув, я присела на край бассейна и подождала – Коль и Альфред не появились. Мне не хотелось никуда идти, хотя я знала, что через некоторое время Виктория снова начнет меня доставать притязаниями на ласку. Почему я должна с ней нянчиться? А может, я хочу просто посидеть на краю бассейна и просто подумать… ни о чем.

Откуда-то вынырнула запоздавшая утка и, недовольно гогоча, ринулась к корытцам с едой. Тоже, наверное, мыслительница – домечталась до пустой миски.

– Ты обедать-то думаешь, смешная девчонка? – как всегда ниоткуда материализовался Володя, обнимая меня за плечи. – Что-то я не видел на тебе этого веселого сарафанчика.

– Сто раз видел, подлиза! – щелкнула я его по носу.

Он был удивительно ласковым, но ужасно этого стеснялся.

– Ну, значит, это тебе загар африканский к лицу, – ответил он, садясь рядом со мной на бордюр бассейна. – Так как насчет обеда?

– Я здесь пообедаю, – ответила я. – Не хочется пробираться сквозь кордоны белоблачников.

На самом деле я с такой страстной надеждой ждала своих мимозок, что не могла уйти из научного городка, из-за этого и ночевала в лаборатории.

– А я рискну, – сказал муж, – надо покормить попугая. И кстати, учитывая наступающие события, – он осторожно взглянул на меня и взял за руку, – вернее, возможное развитие событий, отдам птицу на время соседке. Скажу, что у нас командировка. Заодно и продукты надо из доставочного ящика переложить в холодильник – я заказывал утром.

– Когда ты только все успеваешь? – я улыбнулась ему и поцеловала в шею.

Он покраснел и украдкой оглянулся вокруг, не видел ли кто наших нежностей, по его понятиям личная жизнь должна проходить в стенах дома, даже, если мы муж с женой, а я сделала вид, что не заметила его осторожности.

– Я просто не мечтаю попусту, – ответил он, стремительно поднимаясь с края бассейна.

Он зашагал в сторону арки – высокий, сильный, решительный. Я долго смотрела вслед. Я думала, с каким необыкновенным человеком свела меня судьба: ранимым и хрупким он был только в вопросах межличностных отношений, что касается работы, то здесь он был несгибаемым и прочным, как скала. Как бы я хотела не иметь никаких сомнений и всегда знать, что надо делать, а что – нет.

Охранники пропустили Володю, не идентифицируя его личность, он даже не вынул руку с тейком из кармана – на тейк пипле шифровалась вся информация о человеке, начиная с банковского счета и кончая отпечатками пальцев и рисунком глаз. Моего мужа все знали и любили. Было слышно, как «Белые облака» нестройными голосами прокричали что-то вяло воинственное. Я представила, как безмятежно он проходит сквозь сидящих пикетчиков, улыбаясь каждому и всем сразу. У нас существовало негласное соревнование по воздействию на пикетчиков, то есть, на кого они меньше всего реагируют. Конечно же, общепризнанное лидерство было за Володей – он даже умудрялся беседовать с ними на разные отвлеченные темы.

В двенадцать у меня была назначена встреча в научном ресторане, и я, по опыту зная, как нелегко устроиться там в это время суток, заторопилась. Любопытное это заведение – наш ресторан. Здесь не просто поглощают бесконечный кофе, но и находят сногсшибательные решения, обмениваются околонаучными мыслями и обсуждают последние новости. Так как ресторан открыт круглосуточно, то он считается не только местом питания, но и пресс-клубом. Сейчас общепит гудел от множества голосов, звенел от гор посуды, тонул в голубых дымках антисигар.

Я взяла себе фруктовый коктейль в автомате, так как барная стойка была заполнена на все двести процентов. Свободных столиков тоже не было, пришлось присоединиться к скомпонованной группе, где беседа уже текла по налаженному руслу, я надеялась, что они уйдут к тому времени, как появится корреспондент. Разумеется, все обсуждали недавнее происшествие.

– Ах, не пугайте меня, не пугайте! – говорила Ангелина Валентиновна, томно воздевая густо накрашенные ресницы к потолку, стилизованному под небо. – Это просто одна из миленьких шуточек белых облаков.

– Где же они змеиную кожу достали? – густым рокочущим басом отвечал Святослав, я так полагаю – просто, чтобы возразить, разумных ответов он не ждал.

– Я не знаю, где! – возражала Ангелина. – Но скажите, как, как в нашем рациональном веке могут появиться какие-то загадки? Ведь все изучено вдоль и поперек.

Жизнь – это смешение блуждающих атомов и любовная игра протоплазм, – ученая дама закатила заплывшие глазки. – А вы про какие-то странности природы рассуждаете.

– А мы не рассуждаем! Мы видим! – ответил Святослав.

– Бросьте вы себе нервы трепать, – посоветовал неутомимый толстячок Сергей Иванович, как всегда оптимистически-бодрый – вот будут готовы результаты экспертной комиссии, тогда и гадайте.

Одним словом, я поняла, что появление змеиной кожи расценивается, как странное событие, не имеющее лично к нам никакого отношения.

И тут произошло еще одно происшествие, совершенно неожиданное. Когда в очередной раз распахнулись обе створки легких ресторанных дверей, в зал вошли, вернее, остались стоять на пороге, два представителя «Белых облаков», что само по себе было явлением небывалым. Пикетчики с нами не общались, несмотря на наши неумелые попытки наладить с ними отношения. С другой стороны, мы тоже считали их не более чем амбициозными маменькиными сынками, не способными к самостоятельному творчеству и поиску.

Они остановились в дверях, широко расставив ноги и глядя прямо в зал, где повисла та самая напряженная тишина, от которой не ждут ничего хорошего. Пикетчики резко выделялись среди ученой отглаженной братии: как своими резкими манерами, так и своеобразной одеждой. Никогда я не могла понять, почему они носят такую неудобную одежду, как негнущиеся старинные джинсы. Конечно, мы тоже не пытаем себя черными пиджаками с узкими штиблетами, но хотя бы подстричься-то можно. А самое главное – у белооблачников был смелый, едва ли не дерзкий взгляд, словно они знали что-то такое, чего не знали мы, люди науки и практической реализации.

Они молча оглядели притихший зал, а потом подняли над головой блестящие шкурки – в каждой руке по две. Так, вероятно, делали древние охотники, когда хотели похвастать добычей.

– Смотрите! – сказали они, гневно сверкая глазами.

Мы смотрели. И видели, что это такие же шкурки, как и та, найденная утром возле моих ног. У них была такая же изумрудная окраска искусственного серебристо-ювелирного оттенка. Стало слышно шипение кофейного автомата и звон чашек. Ученые все еще смотрели с иронией, ожидая обычных трюков. Голубые дымки изо всех сил струились к газонакопителям, но сигареты уже застыли в ладонях и уже обжигали изнеженные пальцы.

– Это наш счет к вам! – сказал совсем еще юный мальчик-пикетчик, протягивая руки со шкурками вперед. – До чего вы довели бедных животных своими экспериментами! У вас уже змеи расползаются по полям, – его голос звенел в прокуренной тишине ресторанного зала, как будто он имел право говорить так, как будто он был нашим обвинителем. – Это мы нашли сегодня утром на нашей территории, – он так и сказал «на нашей территории».

Он замолчал, и мы молчали.

– Мы не знаем, откуда они взялись, – добавил другой пикетчик, более коренастый и крепкий, со светлыми спутанными локонами. – Но откуда же им взяться, как не из недр ваших лабораторий? У вас скоро лысые медведи начнут бродить по аллеям!

С этими словами ребята швырнули шкурки на ближайший столик – прямо на кофейные чашки, и те покатились, разбрызгивая коричневую вязкую гущу, упали на пол и разбились. В гулкой тишине ресторана звон разбившихся чашек стал сигналом к небольшой панике – все вдруг разом заговорили, зароптали, зашумели, а два молодых человека, сидевших за этим столиком, вскочили, стряхивая кофейные брызги с белоснежных рубашек.

Пикетчики сделали шаг назад, и электронные двери бесшумно выпустили их на улицу.

– Как они сюда попали? Кто их пропустил? Где они взяли столько шкурок? – раздались возмущенные голоса.

– Но это невозможно, просто невозможно, – тараторила Ангелина Валентиновна. – Какое недопустимое поведение, какой неприличный стиль общения!

– Может, фальсификация? – кто-то громко произнес то, что давно вертелось у многих на языке.

– Нет! Шкурки – настоящие! – ответил Святослав, расправляя на столе изумрудную кожицу.

Проведя рукой по внутренней стороне, он вздрогнул от отвращения, но постарался этого не показать. Бережно уложив шкурки в пакет, ученый взял дезинфицирующие салфетки и долго тер ими руки и стол, а потом и вовсе ушел. Я так полагаю, чтобы посетить обработочную камеру и сменить одежду. Вообще, Святослав – мужик что надо! Но слывет ужасным занудой в вопросах чистоты, я думаю, он просто скрывает свою брезгливость за вывеской борьбы за аккуратность.

– Что это было? Кто-нибудь может ответить, наконец? – прозвучал отчетливый голос, который, наконец-то, озвучил общую невысказанную мысль.

«Белые облака» могли возмущаться хоть до посинения, могли обвинять нас во всех смертных грехах, могли сколько угодно рассуждать о наших неудачных экспериментах, могли даже, в конце концов, выдвинуть новые лозунги, но они не знали и не понимали самого главного – нашей растерянности. Они не знали, что на полигоне змей давно нет, что их вообще нет в природе. Для нас же это совершенно дикое количество найденных шкурок означало катастрофу, названия которой никто не знал и даже не мог предвидеть ее последствий.

Вскоре находки унесли в те же запасники диагностической лаборатории, и все вернулись к прежним делам, вернее, бездействию. Горы пепла росли в пепельницах, очередь в бар не убывала, а с сигаретным дымом, который испускала растерянная братия ученых, уже не справлялась мощная система очистки воздуха.

Вспомнив, зачем я пришла в ресторан – мы должны были обсудить с корреспондентом популярной газеты статью о приспособлении морских особей к особенностям цивилизации – я набрала номер его телефона, но никто не ответил. Эту странность я отнесла на счет личной необязательности корреспондента, которого знала недостаточно хорошо. Но на душе все равно было неспокойно.

Володя все еще не вернулся из города. На его тейк пипл я звонить не хотела – Володя был занят «бытом», как он сам говорил, а это для него святое.

Вскоре на наших компьютерах появилось краткое сообщение: «Анализ находок показал, что змеиная кожа натуральна, змеи покинули ее недавно. Существа не похожи ни на один из известных науке подвидов пресмыкающихся. Просим соблюдать спокойствие и не предпринимать никаких действий без согласования с руководством!»

Мы и не собирались ничего предпринимать, как выразилось наше мудрое руководство. Мы только внимали и слушали, пребывая в растерянности. Лично мне кажется, что многие из нас вообще не способны что-либо предпринимать самостоятельно. Тем не менее, информация о неведомых существах медленно, но просачивалась.

– Змеи похожи на миног, – захлебываясь от восторга, рассказывала Наталья из отдела автоматической телесвязи Дворца чудес. – Я сама слышала, как говорили, что они могут ползать по земле, плавать в воде и не исключено, что летать…

– Летать? Это как?

– Как птицы! У них какие-то перепонки на спине, – она посмотрела на наши широко открытые глаза, торопливо сглотнула слюну и обреченно сказала, – впрочем, они сказали, что это не окончательные сведения, – а потом добавила потухшим голосом, – еще они называли ее универсальной миногой…

Тревога поползла по бесчисленным коридорам главного здания биополигона, как легкий дымок. Мы уже знали, что срочно была заказана крупная партия сыворотки против змеиных укусов, при этом фармацевтов обязали создать лекарство в кратчайшие сроки. На самом деле никто не знал, насколько преуспеют фармацевты в антизмеином деле: ведь рецепты сывороток придется искать в старинных книгах. Многие полагали, что рецепт найти можно, а вот ингредиенты сыворотки могли быть безвозвратно утеряны в дали веков.

При этом никто не знал, помогут ли сыворотки при укусах неизвестных пришельцев, да и существуют ли сами пришельцы в живом виде?

В научном городке, как никогда, было оживленно и шумно, словно все торопились наверстать упущенное время развлечений и общения. Бесконечно кричали глупые почасовые кукушки – как всегда бывало в моменты эмоционального напряжения, они проводили бойкую перекличку в саду. Это те самые кукушки, которые стали одной из первых курьезных жертв науки в «Северном». И хотя имя их создателя не вошло в анналы истории, тем не менее, о нем знали все, и редко кто не ругнул ученого в неспокойные ночные часы.

Экспериментальные кукушки показывали время независимо от того, спрашивали их о том или нет. Причем, делали это не одни птицы, а в тесном сотрудничестве с деревьями: время чувствовало растение, а проводником идеи служила птица. Скажем, в час ночи птица кричала «Ку-ку», а в три часа ночи – «Ку-ку, ку-ку, ку-ку!» В три пятнадцать или в три тридцать птички по-прежнему издавали истошные крики в серии три-три. То есть, если кукушки совершали взлет или посадку – деревья вещали о времени, как сумасшедшие, а если птички спокойно восседали на своих ветках, воцарялась относительная тишина.

Что только не делалось в городке по кукушечьему поводу. К вечеру молодые лаборанты приманивали птиц-часы на самые дальние деревья сада, развешивая там кормушки с едой. Но вредные пернатые, набив животы, и не думали подремать, а начинали свой концерт по всему саду, словно знали, что это доводит ученых до бешенства. Артисток пробовали закармливать до отвала, но и это не помогало. Злая биологическая шутка неизвестного экспериментатора приводила обитателей полигона в серьезное нервное напряжение. Психологи присвоили этому явлению название «Кукушечий временной синдром». Врачи предупредили, что, если руководство не найдет в ближайшее время выход из создавшейся ситуации, то они будут рекомендовать изоляцию кукушек. Обсуждение кукушечьих проблем велось как раз накануне этих событий.

Общий переполох, царивший на полигоне, дополняло безудержное кукование в саду. Когда кукушки поднимали вот такой стрекот наперегонки, не выдерживая никакого сравнения с настоящими часами, каждому хотелось запустить в них тяжелым валенком. Эту шутку пустил в обиход Брэд. Иногда он, с комичным видом оглядывался вокруг, спрашивая «Где взять валенок?» Никто не знал, что такое этот валенок, но шуткой иногда пользовались, полагая, что валенок – это оружие, пригодное для убийства вышедших из повиновения предметов и животных.

Но вся эта суета происходила внутри полигона. Снаружи же надвигалась осторожная едкая тишина, которую мы не сразу заметили. Мы так привыкли к шумной деятельности пикетчиков, что воспринимали ее скорее, как досадную необходимость, чем недоразумение. Каждое утро «Белые облака» окружали центральную часть нашего круглого замка, снимая осаду к вечеру. Подобное внимание к нашим разработкам, пожалуй, даже льстило нашему самолюбию. И вот теперь монитор показывал редеющие ряды «Белых облаков» – они исчезали со своих неизменных постов бесшумно, как трава, оставляя после себя плавающие шары-транспаранты.

Вскоре институт остался один посреди бескрайнего поля. Первые городские дома качались в зыбком мареве вечера и надежд и казались нереальными, как мираж. Казалось, что мы сами очутились в глубокой изоляции раньше, чем бедные кукушки. Связь работала, но снаружи никаких известий не поступало, и вообще мы сами плавали в безвоздушном пространстве информации.

Надвигалось что-то неясное и потому многократно опасное.

Овечья «скорая»

Еще недавно мы были счастливы и несчастны одновременно – и не понимали этого. Как и теперь многие не понимают того, что происходит – ученые в своей оторванности от жизни более всего походят на детей.

Оставив позади взволнованно гудящий ресторан, я медленно шла по дорожке кукушечьего сада, который все обходят далеко стороной. Уж лучше слушать кукушек, чем избыточно умные предположения и назойливо глупые рассуждения. «Зайти, что ли в овечий загон? Взглянуть на еще более несчастную Манюню, про которую, наверное, в сегодняшней суете, забыли?»

Я свернула на боковую аллейку и вскоре очутилась перед овечьим питомником, который был пуст и чист, как ночная кастрюля на камбузе. Я решила, что овца, недавно перенесшая стресс родов, отдыхает в послеполуденной тени. Но как же я ошибалась – рано мы провожали Манюню на погост. Разве может овца, вздумавшая рожать на старости лет, спокойно жевать сено, как другие овечки в ее возрасте? Недаром говорят, что если уж овца взбесилась, так это неизлечимо.

Как только я отворила Манюнину калитку, из нее вывалился косматый, блеющий круглый ком. Озабоченная овца, вся в кудлатых ошметках шерсти, выскочила из ворот, чуть не протаранив меня нечесаной башкой, и помчалась к бараньему загону. Перемахнув через метровые перила, как истинный овечий спринтер, Манюня ворвалась к самцам.

– Куда? – закричала я, но она не обратила внимания на мои слова, вряд ли даже заметив меня.

А в это время четыре воспитанных молодых барана, довольно упитанного и меланхоличного вида, стоя в ряд у длинной кормушки, размеренно жевали сено. Вид у них был интеллигентный и несколько умноватый, если так можно выразиться про баранов. Заметив несущееся на них косматое чудовище, животные с непрожеванными пучками сена в зубах бросились врассыпную. Любвеобильная овца Манюня, навскидку выбрав самого толстое и на ее взгляд самое привлекательное животное, бросилась за ним в погоню. Бедный баран, вытаращив бессмысленные глазки, но, заметьте, не выпуская сена из пасти, заметался по тесному загончику. Мне кажется, он успевал еще жевать, может быть, от страха. Нарезав несколько отчаянных кругов, Манюнина жертва страсти юркнула в распахнутые настежь двери сарая и спряталась в темном углу. Овца ринулась следом и, наверное, успела бы изнасиловать упитанного барана, но только она застряла в дверях сарая, зацепившись за что-то кудлатым боком.

– Бэ-э-э! – жалобно закричала Манюня, словно плача от обиды и досады.

Ошалев от дикой бараньей кутерьмы, я прижалась к калитке и с ужасом смотрела на преследование животного, повинного только в своей бараньей красоте. Теперь, когда Манюня была локализована, я рискнула выйти из заточения, прислонилась к перилам и набрала номер ветеринарной клиники биополигона, в красках расписав странности овечьего закидона.

– Возможно, животное после родов испытало психоз или гормональный срыв, – глубокомысленно ответил врач. – Щас «скорая» заберет.

– Вы наденете на овечку смирительную рубаху?

– Ха-ха-ха! – сочно засмеялся врач.

В трубке все еще раздавался громогласный хохот врача, как по другому каналу тейка раздался незнакомый голос – абонента я не видела, видимо, он воспользовался междугородним сервером.

– Слушаю!

– Евгения! Вас беспокоит корреспондент газеты! Мы договаривались о встрече! – раздался голос репортера Петрашова.

– Да-да! Но что-то вы припозднились с предупреждением.

– Так ведь обстановка какая, – возразил Петрашов извиняющимся тоном, и я поняла, что он просто струсил и не мог решить, идти или нет. – У меня возникли некоторые обстоятельства, которые я не смог преодолеть, – я не видела его лица и потому не могла понять, сколько правды в его словах и сколько лжи.

– Я так и подумала, – ответила я. – А как у вас в городе обстановка?

– Обстановка? В городе? Ничего себе обстановка! Все, как всегда! – бодро отрапортовал репортер. – А как у вас? Вы как-то напряжены?

– Да, достаточно сильно напряжена. Я стою в бараньем загоне и жду «скорую» для овцы.

– Чего? – не понял Петрашов. – Это что-то закодированное?

– Нет, обычную «скорую помощь» для самой обычной овцы.

– А-а! – радостно ответил корреспондент. – Тогда давайте нашу встречу перенесем на завтра!

– Вы думаете, что завтра эти некоторые обстоятельства изменятся? – спросила я, немного педалируя на словах «некоторые обстоятельства».

– Это не я так думаю! Все в городе так настроены. И в правительстве, насколько я знаю. Возникло некое механическое препятствие, о котором вы знаете лучше меня. Правда, природа его несколько загадочна, но ничего страшного ведь не случилось, правда? При нашем уровне науки мы как-нибудь найдем решение.

– Вы так думаете? – я не была так уверена. – Вы думаете, что все может решиться до завтра?

– Тут и думать нечего! Я вам завтра позвоню, – бодро отрапортовал Петрашов и отключил связь.

Звонок Петрашова взволновал меня больше, чем можно было предполагать. А что, если многие в городе и в правительстве так думают? Что на пути к прогрессу возникло маленькое недоразумение, которое легко устранить нажатием кнопки? Это ошибочное мнение, и оно может стать опасным не только для нашего биологического полигона, но и для всей цивилизации.

Вскоре из ветеринарной клиники прибыли два санитара на электрическом каре с закрытой тележкой. Сделав Манюне летающий укол, как будто ее родовая травма была заразной, санитары отцепили овечий бок от сарая и, погрузив сонное животное в тележку, увезли. Бараны вернулись в стойло и продолжили свое механически-меланхолическое жевание, как будто ничего не случилось. Убедившись, что бараньей невинности ничто не угрожает, я закрыла калитку и направилась в сад, где кукушки к этому времени подняли невообразимый гвалт.

Странно, но под кукушечий концерт, оказывается, можно думать. Мои мысли вернулись к прогрессу, которым шло человечество последние два века. Интересно, что будет делать человек XXII века при встрече со снегом? Покрывать голову бумажными полотенцами? А простуда? Насморк? Ведь это же ужасно, когда из носа течет жидкость и ничем нельзя ее остановить. Наше изнеженное и парадоксально деятельное поколение ничего не знало о простудах и заложенном носе, как и о гриппах с карантинами. Дышащий стерильным воздухом человек не нуждался в искусственных подпорках типа лекарств и ингаляций. Конечно, мы не избавились от болезней, но они теперь носят строго индивидуальный характер и связаны с ослабленным иммунитетом. Согласитесь, глупо болеть всем сразу. Кто ж тогда будет лечить?

А ведь раньше так бывало и больной врач, или, лучше сказать, пока здоровый врач шел и лечил. Одним словом, старшее поколение потратило немало сил, чтобы создать благоприятный унифицированный климат и немало этим гордилось. Казалось бы, очередное достижение человечества должно радовать каждого цивилизованного человека.

Но в обществе словно случился прорыв в прошлое – как будто время повернулось вспять. Наиболее продвинутая молодежь XXII века со скоростью фантома двинулась назад, к настоящей природе, как они говорили, к настоящим отношениям и, как следствие, к настоящим болезням. При этом острая ностальгия по естественности проявлялась в самых неожиданных и нелицеприятных формах.

Движение «Белых облаков» как-то незаметно стало одним из самых массовых. «Белое графье», как называл их Стас, предъявило земному сообществу самые жесткие требования, да еще в ультимативной форме – вернуть мир в первоначальное состояние! Они не желало видеть вечно сияющее солнце, они не хотели знать о последствиях смерчей и тайфунов, они мечтали своими глазами увидеть, как снежинки падают на землю. Они были настроены решительно и радикально. Но весь остальной мир понимал, что выполнить их требование невозможно, тем более, что никто этого и не хотел.

Сначала наше продвинутое общество отнеслось к «Белым облакам» довольно легкомысленно – даже попыталось перевести идейные разногласия в область вечного конфликта отцов и детей. Но причины, как видно, были глубже – искорки недовольства и не думали гаснуть, напротив, белооблачники быстро обрастали сторонниками.

В кукушечьем саду я заметила висящее в кустах лиановое сиденье, на котором качалось коричневое существо, похожее на обезьянку. Ловко прицелившись, оно метнуло в меня шкуркой от банана и прыгнуло на ветку. Проводив его глазами, а оно исчезло так быстро, что я не поняла, что это такое, я устроилась на освободившееся сиденье и немного покачалась – довольно приятно, как на батуте.

Однажды на морской базе отдыха мне довелось стать свидетелем любопытного разговора молодых, бодрых, загорелых, но отошедших от дел людей преклонного возраста, как принято говорить.

– Мало им романтики в науке? – бурчал один, с большим лбом, переходящим в лысину. – Мы не искали легких путей! Мы делали то, что было полезно человечеству. А они что сделали? Что создали? Кому облегчили жизнь?

– Да? Они думают, что снег – это красиво? А что они будут делать с вьюгой? С буранами? Метелями? – добавил спортивный брюнет.

– Ах, вам удалось застать эти загадочные явления природы? – удивлялась дама в старинном купальнике с рюшечками, кстати, ее всюду сопровождала обезьянка, очень похожая на ту, которая бомбила меня шкурками.

– Ну, что вы? – смутился мужчина. – Конечно, я сам об этом не знал… не видел… Но по рассказам, по фильмам… И работа моя… давала простор для творчества. Так что, я о таком предмете, как снег, имею довольно, э-э, пространное представление.

Очень скоро коричневое существо наело, вероятно, новых шкурок. Оно повисло на ветке прямо перед моим лицом и ехидно захихикало, раскручивая банан. Сообразив, что благородное животное пытается меня уведомить о предстоящей бомбардировке, я живенько соскочила с сиденья и оглянулась в поисках дорожки. В лесу заметно потемнело, непонятно, по какой причине. Но дорожка продолжала светиться отраженным светом, я ее быстро нашла, были видны даже цветовые указатели.

Камнем преткновения в спорах между молодым и старшим поколением стало разноцветное небо. Косных предков особенно раздражало требование вернуть белые облака. Как будто бы желтые создавали специально! Именно облака стали флагом, которым размахивала агрессивно-прогрессивная молодежь в борьбе за свои права – и действительно, желтым оппонентам крыть было нечем.

Много лет мы не обращали на наше общее небо никакого внимания – кому оно интересно, кроме поэтов. Небо, оно и есть небо, чего на него смотреть – кажется, там плавают довольно скучные однообразные облака, то голубые, то белые. Сталкиваются, разлетаются, бегут по своим заоблачным традиционным делам, не побеждая, не проигрывая и не мешая ни друг другу, ни человечеству – все это считается относительным порядком на нашем небосклоне. Когда появилась легкая желтизна по всему небу, когда стали налетать яркие желтые тучки – никто не заметил. Общество соизволило потревожить себя лишь после того, как заметило бесцеремонность желтых тучек – они возникали всегда неожиданно, налетали неизвестно откуда, расталкивали другие облака, как рыночная торговка на базаре, казалось, что они созданы из другой субстанции. Ученые немедленно подыскали логичное обоснование редкому феномену, – и все остались довольны. Кроме, белооблачников, конечно.

А небо, между тем, все больше становилось похоже на мятущийся многослойный пирог: то голубое, то прозрачно-желтое – оно так нравилось мечтателям. Как глаза белого тигра. Вам приходилось заглядывать в полосатые глаза белого тигра? Уверенность сильного зверя прячется за их холодностью и видимой беспристрастностью.

Только сначала движение белых облаков напоминало очередную игру инфантильных юнцов в «казаки-разбойники», но вскоре оно приобрело такой размах, что начало застревать в горле у общества, вызывая то аллергию, то скепсис.

Иногда оно приобретало такую мощь, что становилось похожим на гром среди ясного неба – так, кажется, говорили в старину, если я правильно выражаюсь: уже давно нет ни грома, ни ясного неба.

«Обла-ка! Об-ла-ка! Бе-лы-е! – скандировали защитники природы. – Вер-ни-те пла-не-те био-сферу!» – эти лозунги настойчиво бились в главных цитаделях покоя – в геопарках и акваскверах, что определенным образом мешало возвышенному течению мыслей горожан, и чего не должно быть в цивилизованном обществе, по мнению политологов.

Теперь эти непримиримые оппоненты Дворца чудес и правительственной системы планеты первыми исчезли с поля боя, за что их, впрочем, нельзя было осуждать: у них не было ни высоких стен, ни оружия локального наведения.

Похоже, я зашла слишком далеко, как в своих рассуждениях, так и в реальности – в саду стало гораздо тише и темнее. Светящиеся розовые шары улетели так высоко, что их свет слабо долетал до зеленых тропинок, окрашивая их в фиолетовые тона. Может, это способ мирного сосуществования с кукушками? Скажем, они затихают при определенном свете или, наоборот, полной тьме? Действительно, то ли кукушек здесь было меньше, то ли они не любили темноты, то ли одиночества, но птичий гам начал ослабевать.

Опять раздалось тренканье моего пипла – по главному каналу звучал Верин голос. Прежде чем нажать кнопку приема, я включила внешнюю защиту связи – она не спасала от птичьего клекота, но с ней все же можно было говорить.

– Женя! Жень! – Вера говорила взволнованно и даже нервно.

– Что случилось?

– Есть! Живые есть!

– Где живые? – я не сразу поняла, о чем идет речь. – Ты старомодный детектив смотрела?

Даже сквозь крохотное оконце браслетика было видно, что Вера бледна, как полотно.

– Женя! – укоризненно сказала Вера. – Я про змей говорю! А кстати, где ты находишься? У тебя темень такая вокруг! Будь осторожна! Тебе не нужна помощь?

– Нет! Я сейчас вернусь! Где они?

– Снаружи!

– Но там же Володя! Скажи, ты не видела его?

– Не-ет! А где он?

– Домой пошел!

Я тут же побежала назад, и под моими ногами зажигались похожие на светлячков светочувствительные камни, искусственного, разумеется, происхождения.

Выскочив из сада, я заметила, что сумерки еще не наступили. В лаборатории я сразу же включила монитор – на всех внутренних сайтах висели последние объявления.

Ньюпенсл – так окрестили институтские остряки неизвестно откуда взявшуюся породу змей. Потому что она не больше того древнего инструмента, которым когда-то рисовали и даже писали – карандаш назывался, а по-английски – ньюпенсл. Десятки специалистов набросились на бедные создания, чтобы измерять, наблюдать, исследовать. Другие пытались анализировать и делать прогнозы. Ни у тех, ни у других ничего путного не выходило. Все ждали: что будет дальше?

Точных сведений было немного. Подвижные, юркие. Смертельно ядовитые. Практически неуловимы. Биологическая ткань.

Наружное наблюдение заставляло предположить, что змеи плодовиты и чрезвычайно жизнеспособны. Что умеют передавать какие-то электрические сигналы. Так вот почему мне вспомнилась картина Рауля Рошетта – там волосы у всех участников действия вздыбились под влиянием электричества. Можно было не спрашивать у Августина, нашел ли он объяснение моему выбору именно этой картины. Я и сама все поняла – бедный Августик искал решение проблемы в моем подсознании, связанном, по его мнению, с нашим общим миром.

И все-таки я надеялась, что речь идет о каких – то единичных экземплярах. Я не знала, звонить ли Володе. Информации было так мало, что если бы он был дома, он бы немедленно помчался на полигон. Медленно, словно нехотя, я вышла на улицу. «Северный» был похож на город в осадном положении: никого не видно, но все здесь.

– Смотрите, смотрите! Нет, не туда – на экран биолокатора, – услышала откуда-то издалека голос Питера. – Боюсь, что они нас окружают.

Развернувшись на сто восемьдесят градусов, я побежала к ближайшей арке, где был установлен один из больших экранов биолокатора. Аппарат показывал струящуюся массу красных точек – они двигались, ползли и катились, словно валы, в сторону институтских стен. Было непонятно, откуда они берутся – словно вырастают из-под земли.

Мне стало плохо:

– Володя! – одними губами сказала я, испытывая потрясение от одной мысли, что он может очутиться среди этих смертельных точек. – Он уходил в город, – сказала я, ни к кому не обращаясь.

– Здесь я! Жень! Рядом с тобой!

Я оглянулась и всхлипнула, увидев его белозубую улыбку прямо перед своим лицом. Две крупные слезы скатились по моим щекам и растаяли в его больших шершавых ладонях.

– Я вернулся полчаса назад! Я же не мог остаться в городе, когда ты здесь.

Обняв меня за плечи, он шептал что-то про попугая и про обед, и про соседку, которая так добра, что согласилась присматривать за нашей квартирой в наше отсутствие. Мне было тепло и хорошо: я – под его защитой, а он – под защитой вот этих толстых непробиваемых стен. Я с надеждой посмотрела на высокие стены, вовремя вспомнив, что наш полигон не зря называют бастионом. Он так напоминает средневековую крепость, что, порой, кажется, что сейчас придут в действие подъемные мосты, а из рвов покажутся морды голодных львов и крокодилов.

«Северный» изначально был признан одним из самых опасных сооружений века. При его строительстве были учтены интересы людей, поэтому он располагался вдали от городских кварталов. Широкое кольцо зданий не имело выходов на улицу: ни окон, ни дверей. Войти внутрь и выйти можно только через высокие стрельчатые арки, похожие на готические окна. На них крепились ворота, декорированные под дерево. На самом деле эти двери могли выдержать многодневные удары стенобитных машин. Непроницаемыми также считаются стены из пенокамня – его еще называют пушистым камнем.

– Как это возможно? – словно вернул меня на землю прерывающийся от волнения голос Марины из нашего ресторана, которая не отрывала взгляда от биолокатора. – Разве у них есть разум?

Впечатлительной девушке никто не ответил, и, опустив свою хорошенькую головку, она побрела в сторону сада – я думаю, кукушки, утомившись от одиночества, очень ей обрадовались. Все остальные стали медленно расходиться, городок словно закоченел – даже тюльпаны на газонах выпрямились, словно часовые. И только снаружи доносился шорох миллионов непонятных организмов.

Мы следили за экранами мониторов, вылавливая информацию как из всемирной паутины, так и в научной специализированной сети Нейшиннет. Кто-то бросился смотреть все фильмы подряд про прошедшие века, вылавливая достоверные крохи, но здесь было трудно отличить зерна от плевел. Все сайты были полны сообщений о неизвестном науке явлении, но все эти предположения, домыслы и толкования не имели под собой реальной почвы. Одним словом, никто ничего не мог понять, а тем более, объяснить.

Нам даже трудно представить, что природа может не только защищаться, но и нападать. Мы привыкли считать животных если не друзьями, то хотя бы подвластными существами. Сейчас они вели себя вызывающе. Сам собой напрашивался вывод, что поведение змей похоже на организованную агрессивность природы – об этом думал каждый, но вслух не произносил никто.

К вечеру змейки равномерно распределились вокруг нашего оплота науки. На десяток метров в ширину трава скрылась под тысячами шелестящих тел.

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию книги.