Роберт Орешник

ЧИСТО РУССКОЕ УБИЙСТВО

Глава 1

– Мразь, исчезни, – прошипел он ей на ухо по-русски. – А лучше сдохни, русская свинья.

Харитонова чуть не протрезвела, блин, секунду назад зуб могла дать, что это чисто французский папик, и – на тебе, получи, русак, гранату, да ещё от своего же! Предатель, сволочь, изменник Родины, нашёл свинью… Не там ищешь, выродок, их вон сколько вокруг и ни одна не хрюкает великой и могучей родной речью.

Все столики кафе, до единого кресла, заняты ужинающей курортной шатией-братией с сестрами-серьгами, и все, как один, пялят зенки на неё, Харитонову Ритку, не желавшей ничего такого. Не высокая и не низкая, не толстая и не худая, не красивая и не уродливая, повседневная Харитонова – как все и со всеми. Зато в душе, под самый, что ни на есть корешок, ни с кем не сравнимая, вся – воплощение частицы «не» в предложении сосуществования с самой планетой. Она уверена, что её никто не любят, ничто не радует, оттого завтрашний день её уже тревожит, а сегодняшний ещё бесит. И когда объявляется праздник, вроде отпуска или выходных, сквозь облик, как пот на человеческом лбу, проступает Харитонова душа и завладевает всею, и вопит, изнемогшая в плену: не! Ты – не, он – не, вы все – не. Вот Харитонова – да, но вы все не.

А чего такого? Ну, вымотало её киснуть в дохлой компании сорокалетних старух, которые до кучи ещё и непосредственные начальники. Захотелось Ритке чисто танцануть чуток рядом с мужчинками, вдохнуть их подзабытого аромата пота и курева, случайно легонько коснуться какой-никакой части туловища. И чего такого? Тут же все в одежде, посреди ветреных ноябрьских гор, утеплены так, что добираться до утра будешь… если будешь, если будут с тобой… И вот, вместо невинной мимолётной попытки страстной любви, тебя вдруг, ни за что ни про что, с ног до головы взяли и обделали отборнейшим унизительным словесным поносом, да ещё по-русски! Пялитесь? Чётко зырите, внимательно, проникновенно? Так вот, если кто не заметил, её, Харитонову Маргариту Семёновну, только что едва не разорвало в клочья. От обиды. Как будто злоба, что заложена в ней, не эфемерное чувство, а реальная мина, и топтаться на ней не рекомендуется, но уж ежели топнул, тогда утопить взглядом, обжечь слюной, порвать гада, ногтями, зубами.

И тут возникло начальство! Как если из-под подпола зачуханного швейцарского шалмана выбрался бы шестилапый крысиный король о трёх мордах, со слипшимися мерзкими хвостами… крысы, как всегда, не вовремя, и ведь трое на одну. Директор фюрерша Смоленцева, собственной персоной, кондовая хабалка Бутыркина и хитроподлая солитёрша Горчак… зубками клац-клац-клац, глазками зырк-зырк-зырк, коготками цап-царап… и ведь, ёпрст, выучили уже, что только так и действенно, чтоб втроём на Маргариту Семёновну, вместе, поодиночке не справиться, хором… Никто не поможет? Не спасёт? Не пожалеет. Не любит. Не, не, не… А где этот хам? С кем? Вон он, с дружком своим, таким же нашим, небось? Уроды, жлобы. Ох, девушки вы мои женщины, больно же, аккуратнее со мной… Ничего, придёт время и всех вас покрошат и сожрут с потрохами, без запивки, есть кому, уж Харитонова расстарается. Куда её, блин, тащат, за что! Да не хочет она на улицу, ей здесь охота танцевать, с поганым народцем, чтоб видно всем было, как тревожно ей живётся в их бешеном мире.

Четверка женщин выдворилась из зала, долой с глаз восторженно-возмущённой кафешной публики: жаль, конечно, что не показали женскую драку, но всё же пришли не за тем.

Отдыхающий объект Харитновой незадачи, Анатолий Жаров с другом Тришиным Денисом поглядывали, как трое наших женщин выводили из зала разбушевавшуюся товарку помоложе, провожая с ненавистью до самого прощального дверного стука. Притом, что перед их спутницами маячили не какие-нибудь там зверские рожистые хари, но исключительно обаятельные мужские лица с тренированными улыбками на месте ртов. Двое мужчин так искусно выкраивали из себя джентльменов, что их французские барышни даже близко не просекли и капли негатива в натурах своих славных русских кавалеров. Жаров не переставал ворковать с ними по-французски, а Тришин, элегантно, обворожительно оттопыривая мизинцы обеих рук, не уставал заполнял сосуды выпивкой и подавать из рук в руки, приборматывая нечто весьма похожее на «силь ву пле».

Горы. Свежий воздух. Из распахнувшегося во тьму дверного проёма гостиницы типа шале, при которой функционирует кафе, вываливается некое возбуждённое адское чудище, сплетённое четырьмя женщинами из личных тел. И оно же ведь ещё и движется как-то, перемещаясь с крыльца на землю. Здесь, на земле, новый ноябрьский снег быстро-быстро утепляет собою замёрзшую швейцарскую почву, покуда альпийский ветрище передыхает меж порывами своей космополитической безжалостности, выстуживая всё, что ещё живо от лета да не прибрано осенью.

Главбух Харитонова, оказавшись чем-то вроде позвоночника исчадия, едва дышит, ведь ей приходиться буквально содержать на себе весь этот, блин, топ-менеджмент родного предприятия, состоящий из троих неслабых, отлично питающихся, тёток.

– Пустите уже! Лариса Львовна, пустите… Женщины! Я уже всё, я нормальная, – придушено молит Харитонова.

– Да правда же, хватит, – задыхаясь подтверждает Горчак, что облапила Харитонову справа. – Ларка, что мы, как дети, ей-богу.

– Пусть пообещает, что немедленно отправиться в шале, спать, – командует Смоленцева, устроившаяся со спины, но на голове Харитоновой, вот уж прирождённый руководитель.

– Дай слово, Харитонова, что успокоишься, и разойдёмся, – гаркнула Бутыркина в левое Харитоново ухо.

– Даю. Честное слово, народ, я больше не буду. Обещаю. Я правда больше не буду и пойду спать. Правда-правда… – хнычет Харитонова.

– Всё, девочки, отпускаем, – приговаривает Смоленцева.

– Теперь нам как-то надо разъединится, – задумчиво извещает Бутыркина.

– Скорее, расплестись, – кряхтит Горчак. – Лара, там моя шея, не дави.

– Я правую ногу не чувствую, – Бутыркина сама похныкивает, забыв, что должна быть грозной и монолитной в глазах провинившейся коллеги.

Чудище развоплощается, когда сопя, кашляя и, простите, матюгаясь, женщины всё же разбираются кто где и освобождаются от гнёта друг дружки. Харитонова не была бы собою, если бы смолчала:

– И чего такого я сделала, он меня первый обозвал.

– Не ври, ты первая начала приставать к мужчине, – забухтела Бутыркина. – Я следила за тобой. А его друг, чего он тебе сделал, что ты на него едва не набросилась?

– Обозвал нехорошо, – угрюмо отбояривается Харитонова.

– Всё, вали уже отсюда, и не маячь на людях, – устало приговаривает Горчак. – Завтра договорим.

– Мне надо куртку забрать.

– Стоять, – рявкает Смоленцева. – Ни шагу назад. Галя, не в службу, метнись за курткой.

– Легко, – Горчак убегает в гостиницу.

Бутыркина не унимается:

– Говорила же, не надо было брать её с собой, весь отдых насмарку. Если не умеешь пить, не умеешь вести себя на людях, так сиди дома и носа не высовывай.

– Прекращаем разборки, – обрубает Смоленцева. – Баста. Маргарита Семёновна, аккуратнее по мосту.

– Не впервой, Лариса Львовна, не переживайте, – бурчит Харитонова.

Бегом возвращается Горчак, подаёт куртку Харитоной:

– Держи.

– Благодарствуем, – одевает куртку обиженная Харитонова.

– Хорошо, хоть не в нашем шале накуролесили, со стыда сгорели бы, а переезжать некуда, всё занято, – Бутыркина никак не справится с нервами. – И перестань уже папуасить, сними, на хрен, погремушки и выбрось с моста в пропасть.

– Это не погремушки, – обижается Харитонова, схватившись обеими руками за разноцветные бусы, как будто их с неё сейчас примутся срывать. – Это бусы. В таких генеральный директор художественного музея в Москве ходит, телевизор смотреть надо, я специально их искала. Это современное искусство, Светлана Михайловна, чтоб вы знали. И всё, я пошла, – раздражённо отвечает Харитонова. – И не за что мне извиняться, отдыхаю как умею, а на свои деньги – как хочу.

Харитонова пересекает двор, оставляя на снегу следы, направляясь к тропе сквозь заросли к мосту через пропасть.

– Ещё и психует, – злобно усмехается Горчак.

Смоленцева, Бутыркина и Горчак глядят вослед уходящей подлой натуре сослуживицы, ещё не замечая горного ветра вернувшегося к трудам по заметанию последних десятков следов в жизни Риты Харитоновой. Кто ж знал, как оно всё сложится…

Троица сдружилась ещё на первом курсе Загряжского педагогического университета. Никакого общего интереса, типа драмкружка или спортивной команды, у них не было. Просто так срослось, как-то. Причём, и внешне они очень похожи: белёсые, широкоплечие, задастые, а теперь ещё и с двойными подбородками.

Смоленцева – центровая. Выше среднего роста и самая ширококостная. Самодостаточна настолько, что могла бы существовать в одиночку без никого, и, возможно, у неё даже не было родителей, а явилась на свет божий сразу в конечном виде руководителя и члена правящей партии, куда она разумно-добровольно вступила ещё студенткой. Свой инженерно-педагогический факультет Загряжского педагогического университета Лариса Львовна кончила с отличием.

Бутыркина же вышла замуж за одногруппника Смоленцевой и, кстати, чрезвычайно похожа на сову, она и говорит-то, как ухает. Высокая, неглупая, любительница пребывать в тени во всех смыслах, Светлана, в том же, что и Смоленцева, 2000 году, кончила отделение экономики и менеджмента того же педагогоческого вуза.

Горчак же самая невысокая, хоть и среднего роста, и самая привлекательная из троицы. И самая нервическая, быть может, в результате пристрастия к ежевечерней выпивке исключительно водочки. Хотя она училась со Смоленцевой в одной группе, но так вышло, что подружилась позже инофакультетной Бутыркиной.

Как-то, в 2002 году, многолетние соратники Ларисы Смоленцевой по любви к туристическим походам, предложили ей организовать в Загряжске представительство московской инвестиционно-финансовой компании. Для надёжности и самоуверенности, Лариса подтянула подружек. Всё получилось, наладилось, и в этом году отметили первое десятилетие материальной и духовной стабильности. Одна закавыка: главный бухгалтер. Был у них свой в доску Юрик Добужинский, но того, по ходу, выдвинули в высшие правительственные сферы. Потому-то и оказалась вакантной важнейшая в любой организации должность, которую теперь занимает та самая Маргарита Семёновна Харитонова.

– Ещё год-другой, наберёт силу и всех нас так нагнёт, что горбатыми до гробовой доски ходить придётся, если вообще выживем, – вдруг сказала Горчак.

– И примется нас сжирать. Если уже не приступила, – поддакнула Бутыркина.

– Эта может, – соглашается Смоленцева.

– Надо с ней что-то делать, – высказала затаённое Горчак.

– И оперативно, – поддержала Бутыркина. – Или мы, или она, Лара.

– Согласна, – приговорила Смоленцева. – Только давайте обсудим мероприятие в тепле.

Троица подружек возвращается в кафе. И – никого. Горы. Нагромождение камней вырвавшихся из-под земли к небу и застывших на взлёте, став дорогой для каждой твари, поднявшей голову и решившей подобраться к небу. И миллионы голов поднимаются, чтобы увидеть и вновь впериться в землю. Тысячи умов решаются поселиться у подножия и даже чуть повыше, чтобы каждое утро видеть и вспоминать о пути ввысь. Сотни же взбираются, покоряя камень за камнем, но лишь для того, чтобы скатиться с какого-то одного, непокорённого. И бог с ними, с единицами, побывавшими в конце пути, мы их не знаем, мы с ними лишь знакомы. Ну, да не о том речь.

40-летний увядающий, по веской причине пьянства, ещё самец Денис Тришин и его ровесник, холёный круглолицый очкарик Толик Жаров сидят за столиком в ожидании корзинок со снедью и выпивкой от гарсонов, чтобы хватило на четверых до завтрака. Француженки же уже отправились приводить в порядок тела и чувства, накануне ночи, с их настроением, по меткому замечанию обоих наших тёртых калачей, всё было что надо.

Как раз в зал вошли Смоленцева, Бутыркина и Горчак и, под любопытствующие исподлобья и искоса взгляды курортников, прошли к своему столику, где к ним немедленно подлетает гарсонка, всей внешностью выражая благодарность за пресечённый на корню, возможно кровавый, конфликт.

Тришин кивает другу на троицу:

– Наших за километр видно. А их подружку пришиб бы не задумываясь, до смерти.

– Какой ты кровожадный. Дэни, держи порох сухим, нас ждут ещё французки, причём, аж до обеда, как я понял по намёкам, – ухмыляется Жаров, не отводя злобствующего взгляда с вошедших соотечественниц. – И через каких-нибудь полчасика мы, вчетвером… А, Дэн, не возражаешь, если мы сегодня зажжём наш порно-фейерверк? Чтоб как поётся в одной пророческой песне, то вместе, то поврозь, а то попеременно.

– Легко. Жизнь-то уходит, сколько нам ещё активничать…

– Только, слышь, тормози с пойлом, срубишься опять, весь цимус обломишь, ага?

– Что ты сказал той сучке, что пристала?

– Догадайся с одного раза.

– Предложил бы три попытки, ещё попарился бы, а так мне уже всё ясно.

– И что же я сказал?

– Два слова: русская свинья.

– Слов было больше, но кончил именно этими. Засчитано.

– Нарвёшься ты когда-нибудь со своей русофобской платформой, получишь ею же по башке.

– Никогда. Я умный, опытный и аккуратный.

– А вот та, что справа, – кивает Тришин в сторону Горчак. – По мне так очень даже.

– Забудь, как страшный сон и не смей заснуть в салате.

Подошли два гарсона с корзинками и карточками оплаты. Тришин и Жаров, раскланявшись с обслугой, уходят, не оглядываясь. А Смоленцева, Бутыркина и Горчак даже мельком не глянули в их сторону. Знать бы всем им, пятерым, что да как пойдёт оно в дальнейшем… но не знали же.

Утро той же зимы, но в Загряжске. По тропинке, огибающей край густого хвойного леса, бежит Виноградова, в спортивной форме, в сторону кирпичного жилого дома, так называемой, «элитной» постройки. Не верит Александра Александровна не только в мистику, но и в физкультуру, а бегает по утрам исключительно ради того, чтобы сбежать из огромной квартиры, где даже она, единственный квартиросъёмщик, бывает исключительно ради сна. Нет в ней ни рождённой дочери с внучкой, проживающих целое десятилетие у чёрта на куличках, ни другого какого тёплого мужчины. Но важен и просто свежий ветерок в лицо, в глаза, в мозг и душу, чему в человеке нельзя без вентиляции, иначе заживо скиснешь, протухнешь.

Из соседней, пересекающей путь навстречу Виноградовой, аллеи трусцой выбегает мужчина в олимпийской красной форме, с капюшоном, модно надвинутым до подбородка. На бегу, мужчина вынимает из-за пазухи пистолет с глушителем, стреляет в грудь Виноградовой и та падает в сугроб. Убийца делает контрольный выстрел в голову и прежней ровной трусцой убегает в чащу, откуда только что бежала убитая женщина…

Харитонова пропала на следующий день. Вернее, ровно через сутки. Причём, точно в этот же час, после двадцати одного ноль-ноль по местному времени, её видели в последний раз выходящей из того же кафе, что и накануне. И была она, судя по всему, пьянее всех прежних её альпийских вечеров. Куда отсюда, из Торгона, можно подеваться, да ещё в одиночку? Только ввысь или вниз, то есть в небо или в пропасть, а что то, что то – смерть.

Расположенный на 1100 м над уровнем моря, поселок Торгон обращен к Женевскому озеру. Идеально расположенный, город находится недалеко от Монтре и Эгле, и всего в 45 минутах езды от Лозанны и 75 минутах от Женевы. Сюда можно добраться в течении всего года либо на машине, либо на рейсовом автобусе. Его гордостью и славой является великолепный, панорамный вид на долину реки Рона и на окружающие франко-швейцарские Альпы. Но ни на одном ведомом пути, включая бездорожье, бедную Маргариту не видели. Горная полиция обеспечила поисково-спасательные мероприятия, надеясь отыскать хотя бы какой-то след, но тщетно. После пропавшей россиянки остались только швейцарские горы и зима.

На окраине Загряжска стынет зимнее утро. Здесь расстрелянная Виноградова лежит на носилках, стоящих на снегу. Поодаль, у служебной машины стоит наряд полиции. На самом месте покушения работает бригада экспертов-криминалистов. Там же совещаются следователь и оперативники в штатском.

К носилкам подбегает только что доставленная служебной машиной, что обычно возит её из соседнего двора на службу, Анна Тимофеевна Червонная, в форменной генеральской одежде. Она падает на колени перед Александрой. Чтоб ближе притулиться к заветной подружке, берётся за её расслабленную руку и только потом взглянула вопросом в врача «скорой помощи». Тот в ответ отрицательно кивает и философски говорит:

– Конец.

Червонная сокрушённо кивает, едва сдерживая рвущееся из бабьей души горе, встаёт и отходит. Врач кивает санитарам на носилки с Виноградовой, те поднимают их, несут по направлению к «труповозке». «Труповозка» для Шурки Виноградовой, от этой жизненной формулы у её живой подружки Ани Червонной утробу свело так, что мир, показался чёрной единообразной массой с разводами, очертаниями и прочей ерундой, называемой планетой людей, и даже снег там же, в черноте. Но вот отпустило, и генерал побежала, догнала носилки, пошла рядом… пошла. Пошла она эта чернь ко всей своей треклятой праматери! И вдруг у Сашки открываются глаза. Как же так, ежели конец? Червонная как заорала на весь белый свет:

– Она жива! Доктор! Бригаду медиков! Вертолёт!

Охреневшие от ора санитары едва не обронили носилки, замерли. Подлетел врач, проверил состояние Виноградовой и обнаружил в нём проблеск, и тоже, как гаркнет:

– В машину несите, быстро и нежно! Да не в ту, мужики, в «скорую» её, обратно!

Санитары трусцой уносят Александру в карету «скорой помощи». Врач потрясён случившимся, что-то бормочет невнятное, может быть, на латыни. Червонная, готовая всем своим естеством забраться в черепную коробку медика, чтобы понять, о чём, собственно, речь, тряхнула его за грудки, от всей души, и выкрикнула в глаза:

– Что? Что!?

– Трупом была, клянусь, – очухался врач. – Вот же характер у женщины! Значит, ещё не все долги раздала.

– В Бога, что ли, верите, доктор? – зачем-то поинтересовалась Червонная, но тут же отбросила в сугроб задумчивого эскулапа, который уже мешал, дико мешал всему, что она, руководитель Управления, должна сделать немедленно, здесь и сейчас.

Невысокий, упитанный оперативник проводит, едва не за руку, симпатичную замёрзшую тётеньку – следователя по аллее, указывая на следы, предположительно принадлежащие убийце. Червонная заметила их из своего далёка и принялась за дело:

– Чистова, Тонков! Я – в кабинете до вашего прихода буду ждать доклада. Не по телефону, ясно? Лично! Ройте, ройте, грызите лёд до самой земли!

О приходе весны последовавшего тринадцатого года Торгон оповестил жуткий, невнятного происхождения вой, который слышат все и никто не понимает, чей он. Вой. Столько беспросветной тоски и наболевшей горечи выплеснуть в небо не может бессловесная тварь. Так выть может только человек, ещё и оттого, что точно помнит слова, из которых складываются фразы, нарочно придуманные для выражения чувств, чтобы можно было поделиться и услышать в ответ, как теперь ему быть. Но на слова нет сил, в силах нет смысла, в смысле нет жизни. Вой. То ли того, кто провожает в землю, то ли того, кого не проводили. Но точно о смерти, не о жизни, нет. Да и вой-то, похоже, волчий. Зима истаяла, растворившись весною, и вернула на волю всё и вся, что таила, и флору, и фауну, ну, и человеческий труп тоже. Запах разложения дразнит волков, но чтобы добраться, следует спуститься к середине склона, чего они не умеют, как козы, но тем не до плоти, им травки бы. Зато крылатый хищник добрался до мёртвого человечьего туловища, что при падении с кручи, невероятным образом, видимо, рикошетом, завалилось в естественную пещерку, невидимую ниоткуда. Дорвался и нарушил случайный баланс. Тогда останки рухнули в пропасть, на всеобщее обозрение, оставив в когтях беркута, вы не поверите, те самые художественные бусы. Так и нашлась Харитонова Маргарита Семёновна, 1988 года рождения, незамужняя, русская, главный бухгалтер загряжского представительства ООО «Гильдии ИФК».

Глава 2

Тамара идёт по августовскому Синегорску привычным маршрутом с работы домой. Август на Северах не то, что, к примеру, в мамином Загряжске, где народ в майках ходит с шортами, в сандалиях на босу ногу. Здесь холодно. По загряжским меркам, можно сказать, октябрь. А ещё и на душе зябко, и сердце слишком слышно даже сквозь городские шумы, ну, что ему надо, что.

Маршрут-то привычный, да привычки приходится менять. При живом муже можно было бы не то, что в кондитерскую зайти или там, скажем, в салон одежды, но и разок в месяц навестить ювелирный. Теперь ни того, ни другого, ни третьего, ни много чего ещё быть не может, потому что мужа не стало. И чёрт с ними, со всеми прошлыми прибамбасами обеспеченного существования, будем жить, как все, без разносолов и прибамбасов. Только самое необходимое, самое существенное. Если, конечно, зарплата научного сотрудника музея сможет обеспечить этот самый минимум. Идёт Тамара по августовскому Синегорску и отбивается от назойливых слов: И слижет похоронный волк улыбочку с лица.

Галка Туманова ещё не в курсе, что она – как собрание жизненных сочинений бабки и матери в одном томе. Лицом и характером – Александра, фигурой и душою – Тамара. Притом, что и в том, и в другом оба прототипа не вычитаются, а наоборот. Если учесть, что данному тому ещё нет и десяти лет, то страшно подумать, господа мужчины и прочие сопутствующие жизненному пути Галины граждане, что нас всех ожидает. Да нечего тут думать, проще принять то, что примется. Покуда же Галка – нормальная девчонка от адекватных родителей, которые брезговали даже смотреть на книжки по воспитанию детей, тем более зарубежных. Она носится по улице, шкодит, дерётся, влюбляется, ну, и далее по списку детского знакомства с миром взрослых. Интернет со всеми его кошечками и самофотками ей откровенно неинтересен. Другое дело для школы – это да, практично. Да и в школе требуется владением данным инструментом обучения. Родители воспитывали её очень просто, утверждая, что наука и техника являются всего лишь производными жизни человеческой души, и служат лишь подспорьем развития личного интеллекта, без которого душе жить неинтересно. Но наличие в доме Интернета считается в семье Тумановых нормой, потому что справочное бюро должно работать круглосуточно. А мать из-за скорбных похоронных дел однажды уже просрочила оплату и хоть не принципиально, но всё же по какому-то пустяку отключение Интернета напрягло.

Тамара как раз вошла с улицы и Галка напомнила, чтобы та не забыла вовремя оплатить. А та ей отвечает:

– Денег не хватит, будем покупать карточку.

– Маман, ты чё ваще ку-ку?

Не задумываясь, Тамара отвесила дочери такую затрещину, что та улетела в конец прихожей, а сама, не заморачиваясь, ушла в кухню. Дочь даже не пискнула, Виноградова порода. Собственно, врезала-то она и не Галке, а собственным мыслям, о силе которых дочери тоже не мешает знать. А та кричит оттуда:

– Я бабушке скажу, что ты меня избиваешь!

– Ради бога. Она тебе ещё добавила бы, будь рядом.

– За что?

– Слов не понимаешь, уразумеешь через люли-люли. Я просила тебя больше не заикаться о деньгах, объясняла. За неумение общаться со взрослыми вообще и с матерью в частности. А ещё за то, что ты никак не хочешь включить мозги и понять: со смертью отца лафа кончилась, началась жизнь.

– Попроси у бабушки деньги на Интернет.

– Она не обязана нас кормить. Наша жизнь, доченька, она наша, мы сами её сделали такой, какою она стала.

– Я её такой не делала.

– А жить придётся так, только так, и никак иначе. Всё, обсуждение семейного бюджета кончено.

– Не врубаюсь, почему нельзя попросить денег у бабушки.

– Потому что это совестно. Мы с тобой, молодые и здоровые, а бабушка старенькая. Отстань, у меня тоска.

Со дня похорон крутятся эти две строчки из стиха, типа сонет, что сочинила в юности. И крутятся, и крутятся. А полностью стих не вспоминается. Зато неизбывно другое, теперь самое главное в жизни воспоминание, пусть не самое важное, как рождение Галки, но главное, кладбищенское. Когда покойного мужа вот-вот должны были опустить в могилу, Тамара поняла, что сейчас может рухнуть вослед гробу, утопающему в земной яме из глины и воды, и тогда, как спасательный круг или жилет для мозга её охватило самое, что ни на есть, сексуальное воспоминание о случайном майоре Гусеве в черноморском пансионате. И с действительностью её связывала лишь музыка, что включили по просьбе Галки – пронзительный голос византийского распева… И тут Тамара вспомнила сонет. Вот взял и встал, целиком:

Чтоб после жизни стать звездой,

Достаточно – себя

И пистолета под рукой,

А в остальном – судьба.

Судьба – не рок, но трезвый ум

И гибкость естества,

Она – как вздорный толстосум,

Не помнящий родства,

Который взыскивает долг,

А долгу нет конца…

И слижет похоронный волк

Улыбочку с лица.

О том, что ты почил звездой,

Оповестит всех волчий вой.

Загряжск – областной центр в трёх часах езды к югу от Москвы. Расположен на севере Среднерусской возвышенности. Протяжённость с севера на юг – 30 км, с запада на восток – 25 км. Старинный город. На территории имеется более 200 объектов культурного наследия. Тихий, неброский, даже милый какой-то. Времена года сюда являются первого числа первого месяца точно по григорианскому календарю, введённому в гражданский обиход Декретом Совета Народных Комиссаров от 24 января 1918 года с целью «установления в России одинакового почти со всеми культурными народами исчисления времени». Южные фрукты и северные ягоды здесь не только встречаются, но мирно и дружно сожительствуют без взаимных претензий, кажется, ради того только, чтобы радовать обитателей ареала, как бы отговаривая проводить летние отпуска не дома. Разве что детей на море свозить. Но предки-то же, между прочим, обходились без него как-то, и ничего, вон, каких они нас породили, крепеньких таких, даже зажиточненьких да не таких добреньких, даже злющеньких, зато непреходящих тысячелетиями. В Загряжске жить взправду хорошо. Ну, а люди они везде люди, других у Земли нет.

Судья Брюне в Загряжске оказался впервые. Прежде он не однажды бывал, как в России, так и в Советском Союзе. Бернские напутствия, вроде: «не выходи из отеля по вечерам – это опасно» или «не покупай дешёвую водку в магазине – это отрава» не пугают. Правда, и не вдохновляют. И всё же он не стал изменять традиции посещать в новом городе кинотеатр. Во-первых, зрительский контингент выдаёт немало подсказок грамотному сыщику о местном населении, с которым предстоит работать. Во-вторых, обдумывать результаты прошедшей трудовой вахты на нейтральной территории с легально выключенным во время киносеанса телефоном – самое то. Что касается непосредственно кино, то тут Брюне не фан. Но он терпеть не может несусветную помесь любительских съёмок с голливудскими потугами, называемую кино новой России. А прежних замечательных советских фильмов, скажем, Василия Шукшина или Константина Худякова в кинотеатрах сейчас не дают, да и не нужно оно местному населению. Впрочем, качество любой продукции, кроме продуктов питания, его не волновало ни в одной стране мира, где приходилось бывать, потому что главное: сделать верный или хотя бы максимально объективный вывод из произошедших за день производственных событий. На сеанс центрального областного кинотеатра собралось с полсотни зрителей. Демонстрируют фильм о чём-то патриотичном начала XX века. Неприлично обрюзгший актёр в главной роли, изображающий тренированного спортсмена… похоже, талантлив. Ну, и что? Впрочем, не до него.

Итак, к станку. Основные розыскные действия со стороны швейцарского правосудия были проведены ещё в ноябре прошлого года, когда Харитонова пропала. По обнаружении тела в мае, установлении личности и причин смерти в июне, проведение соответствующих процедурных мероприятий были кончены к концу июля. Не доставало лишь повторного опроса пятерых свидетелей, граждан Российской Федерации, зарегистрированных по месту постоянного проживания в городе Загряжск. Из них трое женщин являются сослуживицами убитой, проводивших отпуск в одной с ней компании. Ещё двое, но уже мужчин, приезжали в Торгон из Монтрё с девицами, сроком на два дня, дабы покататься на лыжах. Пребывали обе компании в разных отелях, далеко отстоящих друг от друга и члены их знакомы между собой не были. Следственный Комитет тоже возбудил уголовное дело на основании части 3-й статьи 12 Уголовного кодекса РФ, в соответствии с которой подлежат расследованию преступления в отношении граждан России, совершенные за границей. Взаимных договорённостей обе стороны достигли без заминок, по которым швейцарская сторона, завершив сбор данных, обязалась, по готовности, доставить их в Загряжск, переведёнными на русский язык. Россияне же обязались подготовить к его приезду посланца собственное досье, а также наличие фигурантов с плотным графиком допросов. Спустя неделю после похорон Харитоновой здесь, на загряжском кладбище, доставка следственных материалов из Швейцарии в Загряжск была произведена в лице именно следственного судьи 45-летнего Райнера Брюне, проживающего в Берна, руководившего расследованием с момента обнаружения останков. Перед судьёй стоит задача получить максимум информации для принятия решения о дальнейшей судьбе расследования со швейцарской стороны. Если выражаться откровеннее, сделать всё, чтобы полностью передать его российскому правосудию.

Судья прибыл позавчера к вечеру, весь день работал над предоставлением материалов дела следователю Следственного Управления по Загряжской области майору юстиции с трудно произносимой фамилией Крашенинникова. Вечером же убедился, что по улицам Загряжска даже дети гуляют допоздна без сопровождения взрослых, а на качественную водку из магазина надо просто не жмотиться, если, конечно, есть деньги. Сегодня утром из Москвы прибыл профильный переводчик, на котором настоял сам Брюне, ради вящей законной убедительности, ведь его собственному знанию русского языка может позавидовать подавляющее большинство не только обывателей и журналистов, но и выпускников российских филологических вузов. Впрочем, почти на том же уровне он владел ещё четырьмя языками. Хотя, природный аналитик, Райнер ясно осознавал, что его знание родного немецкого серьёзно уступает германистам из России или какой бы то ни было другой страны. Ладно, переходим непосредственно к допросам.

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию книги.