Юрий Чуб

ГИБЕЛЬ ОБЩАГИ

Посвящается моему отцу, без которого эта книга не была бы написана.

Между добычею увидел я одну прекрасную Сеннаарскую одежду, и двести сиклей серебра, и слиток золота весом в 50 сиклей; это мне полюбилось, и я взял это; и вот оно спрятано в земле среди шатра моего, и серебро под ним. Иисус Навин, глава 7

Все овцы мира, будь глаза их трижды зорки, Не могут знать, о чем договорились волки. Вот мы живем, спокойны и довольны, А завтра вдруг грядут и мятежи, и войны. Абу-ль-Аля аль-Марри, перевод Евгения Дьяконова

Часть 1

Кто-то среди нас

Кошмарное утро

Он проснулся от странного предчувствия. Повернулся набок и полежал немного в тишине. Посмотрел на тумбочку, где колыхался новый роман Акунина. Взъерошенные сквозняком, шевелились сенсорные страницы. На полу лежала выпавшая закладка – электронный календарик 2025 года.

Илья перевернулся на другой бок. Алина лежала к нему спиной, отбросив назад руку, словно на бегу. Он мягко провел ладонью по ее прохладному плечу.

«Бедная, замерзла». Илья думал ее прикрыть, но для этого пришлось бы выдирать из-под нее одеяло. Не хотелось будить. Он стал осторожно растирать ее кисть, хрящеватые впадинки, округлую подушку ладони.

Задумался об их жизни в общежитии. Об этой противной неустроенности, с которой им приходилось мириться, чтобы быть вместе.

В семейном общежитии мест не было, поэтому им, мужу и жене, пришлось проситься в обычную общагу, стыдливо совать взятку коменданту, мерзейшему плешивому типу по прозвищу «Падлыч». Платить треть своих жалких доходов за это позорное логово с клопами и тараканьём, с обглоданными обоями и обслюнявленной мебелью.

Положим, клопов и тараканов они вывели, шкаф поменяли, обои переклеили. Но куда было деться от этого прогорклого духа коммунальщины, от этой битой плитки на лестнице и в душе?

О, этот общий душ! Скользкие трубы, грязь и плесень под потолком, конкурирующие между собой в черноте и омерзительности. И еще этот непременный дух мочи, пропитавший паркую душевую, ибо какой-нибудь парняга-студиозус из Рязани так и норовил здесь хохотливо облегчиться…

«Да что ж такое», – беспокойно подумал Илья, отняв свою руку от Алининого запястья. Сколько его ни тёр, оно оставалось холодным и каким-то неотзывчивым.

Он в тревоге навис над женой, затормошил. Алина со вздохом (как показалось ему) откинулась навзничь, на подушку осыпались ее перепутанные, завихренные волосы. Посмотрела на него в упор.

– Тебе холодно? Я думал…

Он не договорил. Отпрянул в ужасе и застыл на краешке кровати.

Во взгляде Алины не было ничего. По ее щеке ползла заинтересованная муха.

Несколько минут он сидел в оцепенении.

Поверить в это было невозможно и противоестественно.

Муха, шевеля крылышками, деловито переползла на Алинин подбородок. Широко раскрытые глаза жены даже не покосились на насекомое. Если бы Алина была жива, она немедля смахнула бы противную тварь. Но она ничего не чувствовала. Определенно ничего.

Дрожащей рукой Илья нащупал на стуле свой реферат по французской революции. Замахнулся над мухой. Над Алиной.

Выронил реферат. «Что я делаю?»

Сгорбясь, сидел на полу. Заплаканный, по-детски жалкий, ничего не понимающий.

Сколько времени прошло, он не знал. Исправно мигали точки на электронных часах. Всё с тем же выражением смотрела на него с репродукции девочка с персиками и осклабленно хмурилась с плаката певица-трансвестит Сержося. Стулья и стол пребывали в своих обычных безучастных позах.

За стеной буднично сморкалась в платок соседка-гайморитница. За распахнутым окном глухо шумели машины.

Суббота 5 октября флегматично струилась в привычном покачивании выходного.

Сколько сидел он на полу? Ему казалось, протекли часы.

На самом деле прошло чуть больше сорока минут. На часах мигали бесстрастные 10:07, когда он почувствовал, что дьявольски затекла спина и заледенели ноги.

Илья поднялся с пола. Алина лежала все в той же позе. Сомнений никаких не было и не могло быть.

Илья стал пытаться думать, как это могло произойти. Может быть, она отравилась? Что они вчера ели? Омлет. Ей было лень готовить что-то серьезное, и она быстро сделала омлет с помидорами.

Но он его тоже ел. Чтобы не бегать с грязными тарелками на мойку по длинному, как салон самолёта, коридору, они ели омлет прямо со сковородки, отковыривая вилками пригорелые куски. Пили чай, как всегда.

С трудом сдерживая дрожь, Илья присел на кровать. Над Алиной вились уже две мухи. Илья схватил реферат о Робеспьере и в озверении набросился на них, колотя по мечущимся мразям. Потом отбросил измочаленные листы и заплакал…

«Что с тобой случилось, родная моя?» – всхлипывал он, ужаленный нестерпимой болью. Посмотрел в зеркало, на свое исказившееся лицо.

Его русые волосы растрепались, как пакля. На широком лбу кривились морщины, дрожал подбородок с глубокой выпуклой ямкой. Все его коренастое тело охляло и обессилело. За это утро он словно постарел лет на десять.

На сердце Алина никогда не жаловалась. Да и какое сердце в 22 года? Правда, мерзла. Но это ерунда, вегетососудистая дистония – это несмертельно, с этим можно жить до ста лет.

Он склонился над ней. В горестной тоске захотелось прижаться к ней, обезболить себя ее холодом, словно анестезией. Он откатил одеяло – и охнул.

На ее горле, в ложбинке между ключицами, чернело пятно. Большой синяк размером с большую черешню.

Похоже, в это место чем-то надавили. Со страшным, нечеловеческим усилием.

Кто это сделал? Почему?

Мысли наваливались, оглушали. На часах было 10:23.

Шок после прогулки

В оцепенении он ходил вокруг своей общаги Московского университета гуманитарных проблем и технологий имени Уго Чавеса. Бродил кругами, спотыкаясь. В мистической надежде на сочувствие смотрел вверх – на небо, на деревья.

По листьям буйно, как инфекция, рассеялась желтизна. Болезнь зашла далеко. Некоторые кленовые, осиновые, тополиные желтяки уже отклеивались и отваливались.

Илья думал, как убийца смог попасть в комнату. Дверь была заперта на два оборота. Никаких следов взлома или хотя бы попыток сломать замок не было. Получается, единственный вариант – окно.

Они его на ночь не закрывали. Без притока свежего воздуха у Алины болела голова. Воров они не боялись. Конечно, на третий этаж при желании влезть можно, но что у них воровать? Старый стул? Облезлую тумбочку? Древнюю электроплитку? Убогий холодильник «Саратов» с вмятиной на дверце и вечными ледяными торосами в морозилке?

Нужно бы вызвать полицию, мелькнула мысль. Но Илья поспешно отмел ее. Ясно, что его загребут, не разбираясь. Потом ничего не докажешь. На хорошего адвоката нужны деньги, а где их взять? Его студенческой стипендии и репетиторских грошей едва хватает на пропитание. Мать со своей провинциальной учительской зарплатой концы с концами сводит. Был бы жив отец…

Отца Илья не знал – он родился через полгода после его смерти. Офицер-подводник Иван Муромцев сгинул в океанских глубинах вместе с несчастной субмариной.

При мысли о маме сердце сжалось. Хотелось ей позвонить. Но что он скажет?

Нет, он должен сделать все, чтобы весь этот ужас как-нибудь прошел мимо нее. Хватит с нее переживаний из-за школьных лоботрясов, не умеющих отличить спряжение от склонения и путающих Муму с Каштанкой. Надо сделать так, чтобы ее, боже упаси, все это никак не затронуло. Надо что-то придумать…

Понятно, что ему придется скрыться. Но как дать маме весточку, что с ним все в порядке? Попросить разве коменданта?

Нет, плохая идея.

Отношения с комендантом у него не сложились с первого курса. Не успел Илья поступить на истфак, как этот плюгавый плешивец Кашин заявил, что первокурсники будут убирать мусор за общежитием. Вся общага выбрасывала туда неимоверное количество дряни – банки, объедки, пластиковую посуду, сломанную мебель, разбитые мобильники…

Кто-то из первокурсников понуро пошел ковыряться в этом навозе. Илья отказался. С какой стати? Он приехал сюда учиться, а не копошиться на помойке. Ясно? Он студент исторического факультета, а не навозный червяк.

Комендант орал, брызгал слюной, угрожал «просигнализировать» в деканат. Илья просто повернулся к нему спиной.

Конечно, ни в какой деканат комендант не пожаловался, ибо эксплуатация студентов была делом незаконным. Но при случае этот плешивый черт старался нагадить. К примеру, белье, которое Илье выдавала кастелянша, всегда было влажным и куцым. Однажды простыня оказалась рваной, с медузной бахромой по краям, но Илья это заметил не сразу. Когда пришел менять, вспыхнул скандал. Кастелянша орала, что это он погрыз. А комендант злорадно потирал руки, обещая привлечь его «за порчу коммунального имущества». Пришлось идти в магазин и за свои деньги покупать простыню, чтобы отстали. С тех пор Илья рассматривал постельное бельё с придирчивостью госприёмки…

С пустым сердцем он вернулся в общагу. Миновал кабинку с вахтершей, полусонной нахохленной старухой по кличке Сова. Прошел по коридору, медленно поднялся на свой третий этаж.

Здесь уже многие проснулись, кипела жизнь. Две знакомые пятикурсницы на кухне что-то жарили, маяча у плиты в халатах – розовом и желтом. Одна из них его заметила, бросила «привет». Он кивнул, стараясь казаться спокойным. Зашел к ним в кухню.

– Что это у вас, сырнички? (попытался изобразить непринужденность).

– Хочешь? – спросила третьекурсница в желтом халате.

– Спасибо, Марина, не хочу.

– Я не Марина, я Женя.

– Извини, – просипел Илья и пошел прочь.

Зачем он поперся на кухню? Идиот.

С ожесточением открыл дверь в свою комнату, поспешно заперся. И почувствовал, что сходит с ума. В голове зашумело и завибрировало.

Он сделал два подламывающихся шага и остановился.

Алины на кровати не было.

Все-таки не сон

Была только примятая кровать, скомканное одеяло и сплюснутая подушка.

Илья смотрел на все это и не верил своим глазам.

Вдруг страшно захотелось пить. Он плеснул воды из чайника, залпом выпил. Опустился на стул. Поднес ладонь к резко нагревшемуся лбу. Может быть, ему привиделось, что она мертва?

Он подумал об этом одновременно с радостью и ужасом. С его мозгом что-то не так. Он увидел то, чего не было. Алина на самом деле вышла за хлебом. Ха-ха, скоро придет.

Он машинально взглянул на часы. Уже половина 12-го. Пожалуй, нет, не за хлебом…

Где же можно так долго ходить?

Он схватил телефон и набрал ее номер. Через пару секунд на столе музыкально запульсировали, затряслись бумаги. Илья выворошил из-под студенческих конспектов Алинин мобильник.

Нетерпеливая нервозность овладела им. Он обхватил голову руками.

Его взгляд упал на муху. На ту самую наглую муху. Она ползла по подушке. Илья схватил остатки реферата и остервенело напал на насекомое, но не достал – муха стремительно спикировала в окно. Илья бросился за ней…

И увидел Алину. Она лежала внизу под окном, на куче с мусором. На той самой, которую он когда-то отказался убирать. Чего там только не было – пластиковые и стеклянные бутылки, штаны, рваные зачетки, куриные кости, осколки битой посуды, куски пластыря, сломанные наушники, дохлые мыши…

Увидев ее тело, Илья в ужасе отскочил на середину комнаты. Как это случилось? Она встала с кровати и выпрыгнула в окно? Может быть, она еще жива?

Он пронесся по коридору третьего этажа, лихорадочно сбежал по лестнице вниз, пролетел пулей мимо Совы, выскочил на улицу, с кем-то едва не столкнувшись, и ринулся вдоль стены. Обежал общежитие, влез в кучу. Припал к Алине.

Она не дышала. Пульса не было. Но главное, тело как из холодильника. Худенькое тело в ситцевой ночной рубашке.

Окоченелый, он побрел в общагу. Вахтерша его окликнула, что-то хотела сказать, но он не среагировал.

Затворившись в комнате, Илья посидел в тишине, обдумывая свое положение. Алине уже не поможешь, поэтому вызывать скорую глупо. Как ни крути, он главный подозреваемый, и вслед за скорой приедет полиция.

Ехать к матери в Воронеж было бессмысленно и наивно. Он не успеет ее даже обнять.

Илья стал перебирать в уме разные варианты.

Внезапно в дверь постучали. Он притаился.

В дверь забухали настойчивее. Послышался ноющий голос третьекурсника Коли, соседа за стенкой.

– Илья, откро-о-й. Мне погано…

В свои 20 лет Коля Сачко был законченным алкоголиком. Его долговязое тело часто валялось то на кухне, то в умывальнике. К этому все настолько привыкли, что воспринимали его туловище как часть интерьера. Очкарик Коля был незлобив, дружелюбен и по-детски искренен со всеми, даже со зловредным комендантом и толстомясой кастеляншей. Не дать Коле на опохмел было все равно что обидеть ребенка. Как Коля дополз до 3-го курса, было загадкой.

– Мне погано, – снова уныло прогундосил Коля.

Илья не нашел в себе сил не открыть. В слегка приотворенную дверь быстро сунул пьянчуге три сотни. Коля благодарно кивнул, бережно взял их своими худыми пальцами.

– Илья, мне худо, – пробормотал он. – Только что привиделось, будто внизу на свалке лежит твоя Алина. Видать, совсем плохо с головой.

Он взъерошил свои волосы, словно хотел докопаться до мозгов.

Илья быстро затащил его в комнату и закрыл дверь.

– Садись, Коля. В общем так. – Илья облизал губы. – Ты не ошибся, это действительно Алина. Не перебивай! Она мертва. Ее кто-то задушил. Мне надо скрыться. Меня будут искать, как преступника. Будут подозревать в убийстве. Погоди, потом я тебе налью! Слушай…

Коля испуганно тер близорукие глаза и даже уронил деньги.

– Коля, очнись! Мне нужно исчезнуть. У тебя есть кто-нибудь из знакомых, где можно спрятаться? Хотя бы на время. Выручай, друг! Коля мучительно наморщил лоб…

В логове арабиста

Переступив порог квартиры, Илья чуть не стукнулся лбом о внезапное препятствие. Вместо коридора почти сразу за дверью путь преграждала стена.

– Налево, – коротко сказал смутно различимый в сумраке подросток. И шмыгнул вдоль стены.

Откуда-то просачивался неоднозначный душок пряных благовоний.

– Где у тебя тут свет, Рич? Все забываю, – завертел головой Коля.

– Справа по ходу, – отозвался из глубин необычного жилья хозяин со странным именем.

В давние советские времена это помещение было тяп-ляп пристроено к первому этажу жилого дома и числилось нежилым. Здесь, в большой подсобке, хранили инвентарь дворники и спорадически выпивали сантехники. Здесь же собирались подростки-картежники и вольнолюбивая молодежь с гитарами и портвейном. Замок с многострадальной двери сбивался с бесстыдной регулярностью. Домоуправ уже устал истерить и бесноваться. А когда он умер, а вслед за ним и Советский Союз, шпана совсем пошла вразнос. Однажды наркоманы чуть не спалили подсобку, а вместе с ним и весь дом.

Так продолжалось до тех пор, пока в квартире рядом с пристройкой тихо не скончалась одинокая бабка. Ее жилплощадь стремительно урвал ушлый силовик, после чего без особых колебаний захапал и смежную подсобку. Перепланировал ее под двухкомнатную квартиру, провёл воду, газ и свет. Но на серьёзный ремонт поскупился. В один из кризисов силовик попал под сокращение и был уволен, после чего купил виллу во Франции и уехал туда, а московскую квартиру и эту хибару стал сдавать по сходной цене…

Коля слегка подтолкнул Илью, и они вошли в тускло освещенную комнату. Запах ароматического зелья резко усилился. Илья увидел на столе специальный сосуд. Над ним вился дурманный дымок.

Кроме того, стол был загромождён какими-то бумагами, чашками и объедками. В стороне от стола на диване в позе лотоса сидел сам хозяин. Это был маленький человечек в очках, которого Илья сначала принял за подростка. Но когда малыш глянул на него, Илья понял, что ему лет 30 лет, а то и больше.

В облике очкарика было что-то индусское – он был смугл и кареглаз. У него были очень узкие губы и острый подбородок. На коленях у «индуса» лежал раскрытый ноутбук.

– Рич, дашь пожрать? – спросил Коля.

Очкарик кивнул головой в сторону, и Илья увидел древний холодильник «Днепр» с торчащей железной ручкой. Даже странно, что он не сразу обратил внимание на этот артефакт, который отчаянно гудел как что-то среднее между ульем и вентилятором.

С бесцеремонным грохотом покопавшись в холодильнике, Коля выудил из него кастрюлю с макаронами и колбасу.

– Выпить будет?

– Там от тебя осталось, забыл? – Рич махнул рукой в неопределенном направлении.

Коля, словно самонаводящаяся боеголовка, прянул куда-то в угол и через секунду победно, словно кубком, потряс запыленной водочной литрушкой, в которой плескалась добрая половина жидкости.

Он налил водки себе и Илье. Очкарик со странным именем Рич нацедил себе холодный зелёный чай.

Выяснилось, что Коля познакомился с Ричем на какой-то презентации восточного искусства.

– Ты увлекся восточным искусством? – Илья с удивилением посмотрел на Колю.

– Да нет… – Коля скривился от опрокинутой стопки. – Наташка Белоконь со второго этажа затащила. Она ж у нас такая любительница всяких музеев. Я тогда в завязке был, маялся сильно. Вот Наташка и говорит: давай сходим, там танец живота танцуют. Может, я тоже научусь, говорит. Ну, и пошли. А там мы из-за чего-то поругались, и она ушла. А тут рядом Рич. Я ему давай на жизнь жаловаться. После выставки я за ним увязался. Так Рич меня успокоил, спать уложил, на ночь Омара Хайама почитал.

– А откуда такое имя необычное?

Рич рассказал, что вырос в семье посла Нидерландов в России. Папа голландец, мама из Ирака. Родители постоянно ссорились и почти не занимались его воспитанием. В 13 лет Рич ушел из дома. Скитался по глухим деревням с подростками-бродягами. Со своим смуглым лицом он смахивал на цыгана. Однажды прибился к табору, и его приняли за своего и даже завели разговор на цыганском. Он ничего не понимал, но уже через неделю освоил. В таборе он научился ездить на лошади и ловить рыбу сетями. Но потом сбежал, не в силах терпеть грязь и безучастие кочевой жизни.

Пока скитался, в его семье разыгралась драма. Отец был обвинен в шпионаже, и их с матерью в двадцать четыре часа выслали из России.

Рич узнал об этом в отделении милиции Пензы, где его сняли с поезда как безбилетника и задержали ввиду отсутствия документов. На вопрос «Кто твои родители?» он ответил «Сирота». Кто он и откуда, местные органы опеки особо не допытывались.

Когда же из Москвы пришел ответ на запрос, в Пензе только ахнули. Что делать с сыном шпионов в такой ситуации? Высылать? Куда? В Голландию или в Ирак? К тому же ни один из горе-родителей свои права на сына не предъвил.

А тут как раз парню 14 лет стукнуло. Сын голландско-подданного получил российский паспорт на имя Ричарда Иванова и был отправлен в детский дом. Оттуда он, правда, вскоре сбежал и снова пристал к цыганам. Но поругался с местным бароном и еле остался жив – увернувшись от брошенного в него ножа, бросился в реку и вынырнул на противоположном берегу.

С тех пор Рич стал бродягой. Несколько лет он блуждал по деревням, где ему давали приют сердобольные тетки и бабули. Когда же выяснилось, что Рич хорошо знает арабский (мама говорила с ним только на этом языке), он перебрался в Москву. Знание языка неожиданно пригодилось. После 2020 года в Россию хлынули толпы беженцев с Ближнего Востока. На городских рынках развелось много восточных торговцев.

Особенно щедро чужеземная речь полилась в столице. Рич стал крутиться возле торгашей в качестве толмача. Быстро освоил арабские диалекты, а кроме того, аварский, киргизский и курдский.

Потихоньку он прирос к этой среде и стал в ней незаменим. Потребность в нем возникала постоянно. Случалась ли у торговцев разборка с бандитами, или полиция вдруг наезжала на них, требуя дань, Рич тут же мчался к месту конфликта. Несколько раз его чуть не убили. Однажды взрыв прогремел ровно на том самом месте, где он стоял рядом с торговцами и помогал им писать на картонках названия товаров по-русски. Он отлучился на минутку в туалет, и в этот самый миг рвануло. Пятерых торговцев разметало в куски вместе с картонками. Пришлось писать заново, уже для других торгашей.

В другой раз Рич до хрипоты воспроизводил перебранку хозяина рынка с криминальным авторитетом. В итоге оба перешли на русский мат, и это спасло Рича. Почувствовав свою ненужность, он отступил на несколько шагов. И тут вихрь свинца вспорол воздух перед самым его носом. Рич сам не помнил, как очутился на земле за чьим-то лотком…

При всей экстремальности этой работенки он держался за нее. К нему относились с уважением и неплохо платили. Он кропотливо копил на «однушку». А пока был доволен и этой дырой, благо ее съём его не разорял, а хоромы с евроремонтом ему были ни к чему. Да и удобно, недалеко от рынка. Все свое свободное время он посвящал чтению арабской поэзии, попивая зеленый чай и слушая «Дорз»…

– Рич у нас арабист, – похлопал его по плечу Коля. – Саади в подлиннике читает.

– Ладно тебе, – поправил очки Рич.

– Не скромничай. Он даже комментарии к Корану в какое-то издательство отсылал. Правда, не напечатали, сволочи. Но ты, Рич, все равно крутой.

– Да какой я крутой. Была бы у тебя мама из Ирака…

– Ну не скажи. Вот у меня мать чувашка, а папа чистокровный хохол. И толку? Ни чувашского не знаю, ни в украинском ни бельмеса. Знаю только «здоровеньки булы», и то в трезвом виде не произнесу. Не то что Рич – всегда как стекло, и все помнит, паразит.

Коля с философической грустью махнул очередную стопку.

– Ты мусульманин? – спросил Илья у Рича.

Тот пожал плечами.

– Зачем? Глупо связывать себя условностями. Мне просто интересна восточная культура. В детстве бабушка читала мне много арабских сказок. Они меня завораживали. Ну, и потом, эта внешная форма языка, все эти извилины, завитушки… Они мне всегда нравились, я любил их копировать с трех лет. А постарше они мне стали казаться чем-то выхваченным из природы – то изгибом ветвей, то волнами с россыпью брызг…

– Понятно, ты эстет.

– Дело не только в этом. Понимаешь, в моей семье все было немного странно. Мама была гораздо старше отца. Кажется, у них было лет 15 разницы. Прямо как у Магомета со своей женой Хадидже, – почему-то виновато усмехнулся Рич.

– И что?

– Да ничего хорошего. Любовь быстро прошла, и отец с матерью стали жить своей жизнью. Как сказал Хайам, «О, жестокое небо, едва распустилась – как уже осыпается роза моя». Я просто сбежал из дома. А дальше ты знаешь.

Илья пустился было в свою очередь рассказывать о себе, но захмелевший Коля его перебил. Он вдохновенно наплёл Ричу, что Илья его дальний родственник, который приехал на заработки из Мурома. Мол, дома работы нет, а в столице можно хоть как-то устроиться.

– Но работу сейчас попробуй найди, снимать хату не на что. Он поживет у тебя немного, ладно?

– Окей, – согласился Рич. – Но лишней кровати нет, придется спать на матрасе.

Так Илья остался у арабиста.

Прошла неделя. Рич утром исчезал, вечером появлялся. Допоздна сидел за ноутбуком, задумчиво перебирая клавиши.

Время от времени прибегал Коля, приносил из общаги свежие новости. Заведено уголовное дело по статье «Убийство». Илья объявлен в розыск. Комендант под шумок хотел кого-то вселить в опустевшую комнату, но следователь запретил. Рассказывали, что коменданта еще и крепко пропесочили в ректорате, когда выяснилось, что муж с женой жили не в «семейке», а в обычной студенческой общаге.

– Где похоронили Алину? – тихо спросил Илья.

– Не знаю. Выяснилось, что у нее никого не осталось. Ни отца, ни матери. Может, так и лежит в морге.

Илья шумно выдохнул. Он хорошо помнил маму Алины – экзальтированную едкую тётку. Это была худая жилистая женщина, которая дважды была замужем (по всей видимости, неудачно) и имела явные проблемы с психикой. Говоря о ней, Алина часто употребляла слово «депрессия».

К Илье теща сразу же отнеслась с глухой предвзятостью. Во время знакомства сверлила провокационными вопросами по поводу его скромных доходов. Тут же ехидно окрестила «теоретиком». К счастью, Илья видел её лишь трижды – в день знакомства, во время росписи в ЗАГСе и на похоронах.

Теща умерла внезапно, как перегоревшая лампочка. Илья подозревал, что сама себе помогла. Но с Алиной он на эту тему не заговаривал – ей и так было тяжко.

Илья целыми днями вспоминал свою недолгую жизнь с Алиной, лежа на матрасе. Пытался отвлечься телевизором. Пару раз в криминальной хронике мелькнуло его лицо. Давнишний уродский снимок со студенческого билета, где он, впалощёкий и нехарактерно насупленный, был мало похож на себя. «Ну и хорошо», – почти безразлично подумал он.

Все время он думал, думал, пытался найти какую-то рациональную взаимосвязь, склеить события. Временами его бил озноб от страшной мысли: «А вдруг это я убил?»

Тогда он вскакивал и сидел, как наэлектризованный. Отчаянно экспериментировал – надавливал себе пальцем на горло и жал, жал все сильнее, наконец изо всех сил, пока не начинал задыхаться и кашлять. Затем подходил к зеркалу и подолгу разглядывал след на горле.

Иногда ему начинало казаться, что это он вышвырнул Алину в окно, в то время как его сознание отправилось шататься по улице.

Это могло случиться помимо моей воли, думал он. Может быть, это моя скрытая агрессивность так вырвалась наружу?

«Неужели это я?» – в сотый раз спрашивал он себя. И тогда не знал, куда себя деть. Хотелось выйти на улицу и бежать куда-нибудь, до какого-нибудь препятствия. И биться в него всем телом, орать и царапать ногтями. И если бы в этот момент его схватили и увезли куда-то, это было бы настоящим избавлением…

Но выходить он не мог. Это было опасно. Срабатывало реле самозащиты. Его искали, и он должен был скрываться. Таковы были правила этой дьявольской игры.

Нападение

Следователь Пантелеев схватил шилообразную штуковину и метнул, особо не целясь. Дротик для дартса вонзился в дверной косяк.

– Ты в меня чуть не попал! – аж присел следователь Суставин, в этот самый момент входивший в кабинет.

– Ладно, не выдумывай, – проворчал Пантелеев.

Суставин покосился на стену, всю в причудливых узорах дырок.

– Кто ж так бросает, Паша? Тут плавность нужна. А ты лупишь со всей дури.

Суставин выдернул дротик из косяка, отошел от мишени и прицелился. Чуть качнувшись, метнул, нежно разжав пальцы, словно воздушный поцелуй послал. Но в последний момент рука предательски дрогнула (чертово похмелье!), и дротик полетел косо, в сторону двери. В которую уже входил полковник Затворов.

Суставин и Пантелеев застыли, как соляные столбы. Им показалось, что дротик летит вечно: медленной дугой зависает в воздухе, а в растворенной двери уже маячит бульдожья усатая морда полковника. И в эту самую морду, прямо в усы, в самый нюх…

Зажмурившись, они не видели, как дротик ужалил полковника. Тот издал резкий звук, напоминающий свиной хрюк.

Головы Суставина и Пантелеева, стремительно в этот миг седеющие, покрыли тонны отборного мата. В лавине ругани нет-нет да проскакивали обычные слова («сгною», «урою»), отчего бедным следователям становилось еще страшнее. Они уже давно заметили, что если Затворов сыпал сплошными матюками, он был более-менее безобиден. Вкрапления же приличных слов свидетельствовали о его запредельной злости.

Затворов выхватил из кобуры пистолет.

Суставин обмяк и вспотел. Вяло вспомнил о жене, которой так и не позвонил, чтобы объяснить, почему не ночевал дома. Пантелеев же и вовсе забился под стол, судорожно, неистово крестясь. Слезы набухли в его глазах, по штанам безотчетно потекло.

И тут он услышал выстрелы. Один, второй, третий. Бах! Бах!

Но Затворов, к счастью, стрелял не в Суставина. Свирепо, пулю за пулей он всаживал в мишень для дартса. Мастерски, кучно, смачно. Лохмотья мишени тряслись и болтались в клубах осыпающейся штукатурки.

– Вот как надо, – рявкнул полковник, хищно захохотал и вышел из кабинета, победно бахнув дверью.

Суставин снял с гвоздя бесформенный шмат мишени. Посмотрел сквозь пулевые отверстия и принюхался.

– Паша, чем так воняет?

– Так порох же, Серега, – отозвался Пантелеев.

– Нет, это что-то другое.

Суставин гадливо сморщился и начал зыркать по углам.

Пантелеев украдкой потеребил штанину, проклиная собачье обоняние напарника.

Суставин зло швырнул бедную мишень в корзину с бумагами. Взахлеб выкурил сигарету и ввинтил окурок в червячную груду бычков, забивших пепельницу. Грани его ввалившихся щек всё ещё подёргивались от пережитого стресса.

– Что ты думаешь об этом деле, Паша? – спросил он, лишь бы переключиться.

– А что тут думать? Студент замочил подругу, – пожал плечами Пантелеев.

– Жену, – поправил Суставин.

– Какая разница? Обычная история. Только зачем он ее потом в окно вышвырнул?

– Следы заметал, – предположил Суставин.

– Кто ж так заметает? – Пантелеев наконец умостился на стуле так, чтобы мерзкая ткань не липла к мясистой ляжке. – Представь, что ты на его месте. Как бы ты действовал?

Суставин легко стал представлять, как бы избавился от трупа жены. В последнее время его отношения с супругой стали просто невыносимыми.

– Наверное, разделал бы тесаком на куски и вынес в сумке на помойку. Ну, или скормил бездомным собакам.

– Вот-вот. Вместо этого он вдруг бац – кидает ее в окно. Где логика?

Близился конец рабочего дня. Суставин попытался затащить Пантелеева в пивную, чтобы там все подробно обмозговать. Но Пантелеев неожиданно уперся. Сказал, что у него куча дел, какие-то отчеты надо доделать. Суставин на него покосился с недоумением. Паша никогда не страдал трудоголизмом, к тому же был большой любитель выпить.

Выйдя в одиночестве на улицу, Суставин направился в свое излюбленное место – кабачок «На задворках», где его знали и наливали лучшее пиво. Старательно оттягивая момент возвращения домой, он в итоге выпил больше нормы. Ушел, пошатываясь.

Решил не ждать маршрутку и побрел к метро пешком. Погода для начала октября была просто шикарная, настоящее бабье лето.

Пока шёл, голова слегка прояснилась. Он позвонил домой и постарался объяснить жене, почему сегодня так поздно. «Очередной висяк, Надя, понимаешь…» Но не договорил, жена отключилась. Он сунул мобильник в карман и побрел дальше.

«И все-таки странно, – думал пьяный следователь. – Староста группы говорит, что он уравновешенный, спокойный парень. То же самое сказал его научный руководитель. Все приятели твердят, что у них была большая любовь. Ну да, иногда ругались. А кто не ругается? Но вот так выбрасывать свою любимую на помойку? И потом, ты еще попробуй выкинь. Это ж какая сила нужна. В девке все 60 кг веса было. А он, говорят, совсем не Шварцнеггер».

Суставин пересек маленькую улицу. Мимо сгорбленно проковылял косматый бомж, обдав тухлой вонью.

«Не вяжется, – уже не думал, а бормотал себе под нос капитан, покачиваясь и спотыкаясь. – Даже комендант, с которым он не ладил, разрешил им жить вместе. Небось, скотина, деньги с них брал. В студенческой общаге это не положено. Может, тряхнуть этого коменданта покрепче, припугнуть статьёй?»

– Мужик, закурить будет?

Покачнувшись, Суставин поднял голову и уперся взглядом в двух невысоких хмырей в баскетбольных майках. Даже для бабьего лета они были одеты легковато.

– Ну? – почесываясь, нетерпеливо сказал один из них, с рожей понаглее.

«Попал», – подумал Суставин.

Он с трудом включил хмельное периферическое зрение. Улица была пустынна в оба конца. Ни намека на хотя бы отдаленный звук шагов или шум мотора.

Бежать было глупо и бессмысленно.

«Черт, зря я макарова в сейфе оставил», – куснул губу следователь.

Надеясь выиграть время, он медленно полез за сигаретами. Достал пачку и раскрыл перед носом у хмырей. В тусклом фонарном свете сиротливо блеснула одна-единственная сигарета.

Суставин захохотал.

Отморозки вытаращились.

– Ты че, издеваешься?

Суставин захохотал еще пуще. И тут же получил кулаком под ребра, а следом еще пару болезненных ударов. Закашлялся. Зато практически протрезвел.

– Выворачивай карманы, – повелительно проблеял второй отморозок.

Из его кулака, щелкнув, вылетело лезвие.

Капитан пружинисто отскочил назад и уперся каблуками в асфальт. Ноги полусогнуты, костяшки пальцев знакомо покалывает.

Парни не уловили перемены в его состоянии. Ножичек, которым они в него ткнули, он легко выбил – тот со звоном отлетел в темноту, а парень завыл, схватившись за кисть. Суставин размашисто добавил ему ногой в бок, и ханурик ушел в пике. Но тут кровь резко хлынула Суставину в голову – второй гад ударил кулаком точно в висок.

Падая и теряя сознание, следователь почему-то подумал про удостоверение во внутреннем кармане пиджака.

Еще до того, как Рич услышал звуки борьбы, он уловил булькающие колебания в безветренном воздухе. Затем послышался звук падающего тела, глухой стон, и гулкое эхо еще одного падения.

Быстро положив кейс с ноутбуком на газон, Рич метнулся туда. На бегу оценил обстановку. Какой-то тип в баскетбольной майке склонился над лежащим человеком и обшаривал его карманы.

– Стоять! – крикнул Рич.

– Тю, а это что за шибздик, – протянул тип. – А ну иди сюда, я тебе морду на уши натяну.

Не сбавляя скорости, Рич оттолкнулся от асфальта и взмыл. С ударной силой примерно 350 кг он впечатал рифленую подошву кроссовка парню в корпус. Тот не успел даже охнуть – просто беззвучно отлетел, пластмассово кувыркаясь.

«Все нормально, грудную клетку не должен был сломать», – решил Рич.

Где-то сбоку послышалась возня. Он повернул голову и прищурился. Там кряхтел и пытался подняться другой тип в баскетбольной майке и бесформенных штанах. Почти брат-близнец только что отлетевшего урода. Рич подошел к нему и на всякий случай тюкнул ребром ладошки по шее – «баскетболист» покорно рухнул.

Картина вырисовывалась ясная: двое придурков прицепились к подгулявшему мужику. Выпивкой от того разило будь здоров. Рич пощупал его пульс. Вроде живой. На виске гуляки набухала ссадина.

Рич сбегал за брошенным кейсом. В одном отделении у него была мини-аптечка. Он вытащил оттуда полиэтиленовую пачку со льдом, раздавил ее и приложил к виску бедолаги.

Неожиданный поворот

– Ты с ума сошел! Зачем ты его к нам приволок? – шептал Коля, с ужасом разглядывая корочку капитана полиции Суставина Сергея Витальевича.

– Откуда мне было знать? Я у него карманы не обшаривал, – пожал плечами Рич. – И вообще, ты мне сказал, что Илья твой дальний родственник, а не…

– Ну да, я должен был всем рассказать, что его подозревают в убийстве! – раздраженно фиглярствовал невыносимый в своей трезвости Коля.

Ричу стало неловко.

– Скорая не захотела его брать. Подняли и тут же положили. Слишком пьян, сказали. Тех двух сволочей забрали, а этого оставили. Ну не мог я его бросить, Коля.

Словно почуяв, что говорят о нем, Суставин тяжело заворочался на матрасе. Прерывистый стон с присвистом извергся из его приоткрытого рта.

Коля неприязненно поморщился. Он вспомнил, как однажды его, загулявшего ночью и упавшего посреди дороги, подобрали менты и отвезли в отделение, попутно отделав дубинкой. После этого он обнаружил пропажу трех тысяч рублей, а ссадина на боку долго не заживала и противно гноилась, хотя Коля каждое утро промакивал ее водкой.

Рич включил ноутбук. Вскоре на экране выскочили данные о сотрудниках отделения полиции, в котором служил капитан полиции Суставин С.В. Рич заерзал пальцем по джойстику, пролистывая страницу за страницей.

Ага, вот. Он остановился и укрупнил изображение. Фото неважнецкое, но человек на нем был вполне узнаваем. Худое мизантропическое лицо, залысина, приоткрывающая выпуклый лоб.

Так, посмотрим его послужной список. Звания, награды…

Рич умостился на диване поудобнее и принялся внимательно изучать текст – по всей видимости, характеристику. Документ был позапрошлогодний, зато обстоятельный. «…За 12 лет службы в органах внутренних дел Сергей Витальевич Суставин проявил себя как грамотный, ответственный работник. На его счету раскрытие 124 убийств, 417 грабежей и 239 изнасилований. Суставин С.В. зарекомендовал себя как сотрудник, который успешно справляется с наиболее ответственными и сложными заданиями…»

Дальше шла всякая ерунда – перечень каких-то благодарностей с цифровыми кодами, потом бесконечные списки сотрудников, представленных к таким-то наградам, в которых всплывало и имя Суставина.

Рич захлопнул ноутбук и нахмурился. По всему выходило, что следователь не липовый.

Так, стоп! У него в сумке что-то было. Где же я ее кинул? Отыскав бурый, видавший виды кожаный суставинский планшет с потертой лямкой, Рич извлек из него синюю пластиковую папку с двумя угловыми резинками. Оттянув их, раскрыл папку…

Чтобы убедиться в том, что это не галлюцинация, Рич сделал несколько медитативных вдохов и выдохов. Забормотал под нос, успокаивая свой взбудороженный дух: «Страсти ничто, расслабься и отрешись от желаний и волнений, все это не имеет никакого значения…»

Он снова сфокусировался на содержимом папки. Сверху крупным шрифтом было напечатано: «Дело № 182. Убийство в общежитии на улице Крысина». И ниже: «Убитая – Алина Барабаш, студентка филологического факультета университета гуманитарных проблем и технологий имени Уго Чавеса. Подозреваемый – её муж Илья Муромцев, студент исторического факультета того же университета».

Дальше шел кривовато распечатанный текст, с безграмотными оборотами вроде «согласно выводов оперативной группы…» Там было подробное описание трупа, косноязыкое воспроизведение слов сидетелей, выводы экспертов.

Рядом на диван плюхнулся Коля. Видя, что с Ричем что-то не так, он потянул папку к себе. Пробежал глазами первые строки и охнул. Медленно снял очки.

Из душа, вытирая голову полотенцем, вышел Илья. Прислушался к тревожному храпу Суставина.

– Так что это за мужик? Я ничего не понял.

– Его приятель, – кивнул Коля на Рича.

– Тоже арабист?

– Хоккеист! – нервно всклокотнул Коля.

– Не понял.

– Следователь полиции он! И не просто следователь, а тот самый.

Илья перестал тереть голову полотенцем. Вопросительно уставился на Рича.

Тот молча протянул ему синюю папку Суставина. Илья раскрыл ее. Перед его глазами запрыгали буквы и загарцевали предложения. «Таким образом, подозреваемый Муромцев И.И…» «Как установлено, подозреваемому…».

Он закрыл папку. Внимательно посмотрел на смуглолицего очкарика.

«За что?» – хотелось лишь спросить у него.

Совпадение исключалось. Сейчас, по всей видимости, в дверь позвонят, войдут деловитой гурьбой и скрепят его запястья холодными наручниками.

Осталось одно – дать ему в морду. Вот этой мелкой мрази в очках.

Илья, пошатываясь, подошел к нему вплотную. Но размахнуться не успел, Рич опередил его:

– Не волнуйся. Я знаю, где тебя спрятать.

Гостеприимная гигантка

Ричу жаль было бросать съемную вартиру. Пусть и не слишком уютную, зато привычную, родную.

Досадно уходить, не зная, когда вернешься. Безумных странствий ему по горло хватило в мятежной юности. Теперь хотелось спокойствия и возможности тихо медитировать в тишине.

Но делать было нечего. Он понимал, что надо уходить с Ильей. Рано или поздно полиция сюда нагрянет, и ему гарантированы проблемы. Допросы, обыски. Возможно, помещение под арест.

Сиротско-приютский опыт и работа на рынке вытравили из него иллюзии в отношении государственной машины, в особенности правоохранительной. Он был человеком законопослушным и именно поэтому понимал: на законное разбирательство рассчитывать нечего. Сгребут и начнут прессовать. Не захочешь – выдашь адрес Ильи. Не от боли и страха, а просто ради того, чтобы вернуть себе спокойствие. Но выдавать невиновного (почему-то Рич сразу поверил, что Илья невиновен) ему не улыбалось…

Одна беда – Коля успел напиться. Как всегда, некстати. И теперь он членистоного распластался в кресле.

– Коля, просыпайся!

Тот осовело пошевелился. Заскреб подлоктник, умащиваясь.

– Вставай!

– А? Зачем?

Рич с Ильей выволокли пьянчугу из кресла и затащили в ванную. Под струей ледяной воды Колина голова немного прояснилась, и он обрел способность держаться на ногах.

Их путь лежал через центр. Одна пересадка на метро – и гулко-утомительный путь на юго-запад. Эта рыжая ветка, казалось, тянулась бесконечно. Коля блаженно захрапел…

Еле его растолкав, они вылезли на станции «Коньково» и побрели мимо рядов бетонных домов, кажущихся клонами друг друга. Они проплутали среди дворов минут сорок, сделав не один лишний виток вокруг дюжины совершенно одинаковых высоток. Номеров на стенах не было. Либо же они были коварно замаскированы каракулями граффитистов. Расспросы прохожих решительно не помогали – все встреченные оказывались нелепыми призраками, внезапно переместившимися в пространстве и, судя по их растерянным взглядам, случайно забредшими в эти однообразные спальные каньоны.

Зато в процессе блужданий на свежем воздухе Коля почти протрезвел. Ричу с Ильей уже не приходилось поддерживать его опадающее тело, он шагал довольно твердо и даже горласто затянул неприлично-блатную песню.

С надеждой и отчаянием Рич кинулся к собачнику (эти-то всех знают!) с большеголовым бульдогом свирепого вида:

– Послушайте, здесь живет двухметровая девушка?

Натянув поводок, бульдог глухо зарычал.

– В соседнем дворе, – обнадежил хозяин, осаживая пса. – Она здесь по утрам бегает.

Они помчались в указанном направлении.

Ну наконец-то! Знакомый подъезд с облупленной дверью и неработающим домофоном. Они поднялись на третий этаж и позвонили.

Двухметровая девушка открыла сразу.

– Я уж думала, тебя не будет, – пробасила она откуда-то из-под потолка. – Так вас трое? Давайте бегом, мне на самолет надо.

Приятели виновато просочились в коридор мимо здоровенной, как разложенная лестница-стремянка, дылды в спортивных штанах. При этом щуплый Рич мог бы без труда пройти у нее между ног.

Дылду звали Норой. Они познакомились с Ричем на курсах азербайджанского. Нора собиралась замуж за бизнесмена из Баку (так и не вышла), а Ричу язык нужен был для работы. В перерыве между уроками, во время кофе-брейка с пахлавой они и зацепились языками.

Ее полное имя было Элеонора, но она его стеснялась и, злясь на родителей за имечко, представлялась Норой.

Она оказалась известной баскетболисткой, играла за сборную. На свои кровно заработанные сумела купить двухкомнатную квартирку в спальном районе.

Когда Рич понял, что из съемной квартиры надо сматываться, он позвонил Норе. И – о чудо – она как раз в этот день собиралась за кордон. Причем надолго. Ее команда улетала на сборы, а потом на соревнования.

– Приезжай, дам ключи, – спокойно отреагировала Нора на его просьбу «немного перекантоваться».

Что хорошо было в Норе, она не задавала лишних вопросов. Все по делу. Как на спортивной площадке: проход, прыжок, бросок.

Это была миловидная и стройная девушка. Но из-за роста и 47-го размера ноги мужики от нее шарахались. И еще пугал её низкий голос, тембром похожий на отзвук забиваемой сваи.

Нора сунула Ричу ключи и забросила на плечо спортивную сумку.

– Кубки мне тут не побейте, – бросила она напоследок, покосившись на полупьяного Колю.

– А тебе без травм, – пожелал Рич, и добавил по-азербайджански: – Угур (то есть «удачи»).

Она немного помешкала, улыбнулась и, согнувшись вдвое, звучно чмокнула Рича в щеку.

– Может, нам выйти? – игриво осклабился Коля.

Нора глянула на пьянчугу с добрым сочувствием и представила, как тот летит в баскетбольное кольцо. Та-да, та-да (стук об пол, два об пол) – бросок…

– Ладно, пошла.

Белая куртка с узорчатой вязью орнамента, в котором с трудом угадывалась надпись «Россия», исчезла в дверном проеме. Ножки сорок седьмого размера энергично прогрохотали вниз.

Пропавшая папка

Будильник разбудил лейтенанта Пантелеева в тот самый момент, когда он проваливался в марево очередного бесформенного сна. Хотелось встать и попить воды, но голова была до жути тяжелая.

Наконец он разлепил один глаз. Посмотрел на мир с метафизической угрюмостью. Разлепил второй глаз и увидел полоску света, пробивающуюся из коридора.

«Зачем же я так нажрался», – подумал он, с омерзением проводя языком по сухом нёбу…

Тут же нашелся и ответ. Уж больно ему вчера хотелось выпить с Суставиным. Но идти в кабак в мокрых вонючих штанах было немыслимо.

Пришлось плестись домой, да еще и украдкой. В метро сесть не рискнул – казалось, что от него разит за километр. Шел дворами, продрог. Естественно, дома кинулся греться водкой. Да еще и резво форсировал, испытывая азартную злость…

«Ну что, согрелся? Доволен?» – со стоном укорил он себя. Тяжело покачиваясь, сел.

Паше Пантелееву не повезло с организмом. Спиртное он переносил тяжело. Его обрюзглое тело любило водку, но при этом с трудом ее переваривало.

В обвисшем животе что-то неприятно булькнуло. Голова кружилась. Он понял, что встать не в силах.

Какое там встать! Он сейчас просто завалится и будет спать дальше, черт с ней, с работой.

«Позвоню Сереге. Он добрая душа, подстрахует», – свесив нечесаную башку, решил лейтенант.

Он просидел еще немного. Или много? Время то мертвело, то тикало часами, то прорывалось из нутра бульдожьими спазмами. Незаметно он провалился в сон, в котором его отчаянно и безысходно тошнило…

Телефонный звонок пришел словно из желудка. Пантелеев думал его проигнорировать. Но в следующий миг подумал, что это может быть Затворов. Заставил себя взять мобильник.

– Алё…

– Ты чего не на работе? – услышал он в трубке недовольный голос Суставина.

– Серега, как раз хотел тебе позвонить, – пошевелил губами страдалец.

– Что у тебя с голосом, Паша?

– Перебрал малость.

– Эх ты. Со мной вчера посидеть отказался, а сам взял и нажрался. Свинья ты, Паша.

– Будь другом, не зуди, – взмолился Пантелеев. – Я думал, ты меня отмажешь.

– Ладно, что с тобой делать. Уж подежурю за двоих! – раздраженно хрустнул пустой пивной банкой Суставин.

– А если Затворов спросит, где я?

– Скажу, что ты в засаде пасешь Хрипатого.

– Погоди, Хрипатого мы еще в прошлом месяце взяли, – несмотря на похмелье, среагировал Пантелеев.

– Так Затворов все равно не помнит, он же склерозник… Ну, или наплету, что ты в рейде по игорным заведениям.

– Вот это дело. Спасибо, друг.

– Давай очухивайся. Чтоб завтра был как огурчик.

Суставин повесил трубку и озабоченно побарабанил по столу. Он-то как раз надеялся, что Пантелеев приедет в отдел и посидит вместо него. Ему позарез надо было отлучиться.

Сегодня утром он очнулся в каком-то притоне на Алтуфьевском шоссе на матрасе. На потолке грязные разводы. Рядом сопит чья-то небритая рожа. В соседней комнате оказался парень с комплекцией подростка, сидевший по-турецки и бормотавший не пойми что.

В закоулках памяти маячила какая-то спонтанная драка, мелькали рожи ночных мерзавцев. Ныл висок.

Суставин проверил карманы. Удостоверение, деньги, мобильник – все было на месте. Тихонько подхватив свою сумку-планшет (даже не заглянул в нее, идиотина!), он поскорее выскользнул из этой норы, захлопнул дверь и бросился к первому попавшемуся таксисту-бомбиле…

И вот теперь оказалось, что в сумке нет папки с делом № 182. Похоже, он посеял её в этой трущобе, в которой непонятно как очутился.

Суставин маялся, неспокойно курил, постанывал от ноющей боли в травмированном виске. К тому же внутри свербело: надо сгонять за папкой, сгонять за папкой, за папкой… Еле досидел до обеда.

В обед он заглянул в соседний кабинет к майору Девяткину, туповатому следователю, который всегда ходил в форме и мог похвастаться разве что отменным аппетитом и нежно-розовым цветом своего шаровидного лица. Суставин уговорил его сходить вместе в столовую. Там он угостил прожорливого Девяткина борщом с пирожками, сам за все заплатил. Потом в курилке рассказал майору пару идиотских анекдотов, терпеливо выслушал его нытье по поводу дежурств, активно поддакивая и угукая. То да сё, под шумок уболтал Девяткина присмотреть за его кабинетом.

– Мне по делам срочно надо, понимаешь!

– А если Затворов спросит?

– Скажи, что я на операции «Перехват».

Суставин для верности написал Девяткину краткую инструкцию, отдал ему ключ от кабинета и поспешил на улицу по черной лестнице.

Кровавая сцена

Рич предупредил директора рынка Кемаля, что будет только к обеду. Кемаль пообещал прикрыть. Рич глотнул зеленого чая и, оставив Колю на попечении Ильи, поспешил на работу.

От родного метро «Алтуфьево» до рынка он доезжал обычно минут за 20. Но от «Коньково» с учетом двух пересадок пришлось колыхаться почти час.

Сев в последний вагон метро, он примостился на крайнем сиденье рядом с толстой дремлющей теткой. Раскрыл папку. Теперь он внимательно читал то, что до этого только пролистал.

На первых страницах шло подробное описание трупа девушки. Здесь имелись выводы судмедэксперта о причине смерти и предполагаемом времени ее наступления. По всему выходило, что Алина Барабаш была задушена ночью, между 2 и 3 часами.

«Смерть наступила вследствие пережатия участка шеи между подъязычной костью и щитовидным хрящом, в результате чего поступление кислорода в легкие было полностью прекращено».

Ну и косноязыко же они излагают.

В то же время эксперт отмечал, что Алина была найдена под окном в 13.15 дня, где пролежала около двух часов. «На это указывает характер изменений на коже под воздействием грунта…»

Значит, ее сбросили из окна где-то около 11.15. Получается, с 3 часов ночи до 11 утра бездыханное тело Алины находилось в комнате. То есть целых восемь часов Илья ждал 11 утра, чтобы потом средь бела дня выбросить тело из окна? Но зачем ждать? И зачем вообще выбрасывать тело?

Рич недоуменно воззрился на похрапывающую тетку, словно ожидал от нее ответа.

«Если Илья убийца, это поступок психа. Но на психа он вроде непохож».

Рич перевернул страницу. Углубился в обоснование версии, по которой подозреваемым был признан Илья Муромцев. Студентки Оксана Болдурец и Вероника Кузнецова из соседней 32-й комнаты рассказали, что накануне поздно вечером слышали в 33-й комнате раздраженные голоса и ругань. Соседки утверждали, что Алина с Ильей выясняли отношения. Правда, эти Оксана и Вероника путались в показаниях. Первая говорила, что пара ругалась в 11 вечера, вторая – что около полуночи. Ну допустим, они не следили за временем. Но! Следствие делает вывод, что убийство случилось после ссоры. Дескать, Илья в состоянии аффекта набросился на Алину и задушил.

Но ведь ее задушили в 2–3 ночи. Между ссорой и убийством прошло не меньше двух часов.

В динамиках прозвучало название нужной станции. Рич захлопнул папку, вытиснулся из седловины между поручнем и спящей толстухой и вышел из вагона.

На рынке ему поразмышлять не дали. Он даже присесть не не успел.

Торговцы-курды обступили домик администрации и принялись галдеть, что их хозяин на месяц задержал зарплату. Встав перед возбужденными бородачами, Рич набрал номер арендатора. Долго-долго слушал гудки. В ушах стоял нестерпимый гул. Курды кричали, что им нечем кормить свои семьи, размахивали руками.

Трубку наконец взяли.

– Слюшаю…

– Алан, ты?

– Нэ, это Гасан.

– Гасан, а где Алан?

– Всё в порадкэ, Рыч. Он у хазяина на дачэ. А кто там шюмит?

– Курды хотят зарплату.

Гасан разразился осетинской бранью.

– Ладна, скажи им, скоро буду, дэнги прывезу.

Рич кое-как угомонил толпу. Курды стали рассасываться. Но торговые места никто не занял. Они посбивались в кучки и стали о чем-то шептаться. Было видно, что без денег они работать не будут.

Ну и хорошо. Значит, до приезда Гасана никто не будет его дергать к покупателям, чтобы перевести какую-нибудь мудреную фразу.

С этими курдами вообще не соскучишься. В торговле они до жути экспансивны и вспыльчивы. То ли дело азербайджанцы или афганцы. Эти расхваливают товар чинно и нараспев, руками зря не машут.

Рич отпер домик администрации и вновь погрузился в изучение дела об убийстве студентки.

Вскоре приехал Гасан – резко заскрипели тормоза его серого джипа. Рич достал из холодильника бутылку с негазированной водой, сделал пару глотков. Прислушался. На улице снова заклокотала гортанная курдская речь. Гасан огрызался по-осетински. Судя по всему, деньги он не привёз.

«Надо бы выйти», – подумал Рич, тревожно глянув в окно. Курды привычно взмахивали руками, Гасан лениво поплевывал на грязный бетон.

«Ладно, он все уладит, не в первый раз», – решил Рич.

Однако шум за окном нарастал. Гомон и ругательства перекрывали друг друга, яростно сталкивались, обрастая новыми голосами. Обстановка накалялась. Причем курды уже орали не про зарплату, а жаловались, что работают без выходных, живут в скотских условиях в подвале, что на рынке нет туалета. Пригрозили пойти на прием к главе управы. Бровастый горбоносый Гасан тоже заорал.

Нет, надо все же выйти.

Рич быстро встал из-за стола и открыл дверь администрации. Он увидел, как Гасан брезгливо отталкивает кого-то из курдов и бормочет по-осетински: «Вонючка».

Рич похолодел: с ума сошел!

Лезвие блеснуло быстрее, чем он успел метнуться вперед. От удара Гасан икнул и ощерился. С его губы соскользнула кровавая слюна.

Курды мгновенно рассыпались кто куда. А Гасан остался на месте, сжав пальцами рукоятку ножа, торчащего из его паха.

Рич бросился к нему.

– Звони! – прохрипел Гасан.

Но было поздно. Приехавшей скорой осталось лишь накрыть осетина черной тканью. Беднягу увезли под стенания брата Алана и его визгливые брызгастые заклинания отомстить.

Полиция забрала с собой Рича и двух перепуганных курдов, которых сумела отловить. Остальные скрылись, побросав на рынке своё барахло.

Рича препроводили к следователю Челебадзе, которому было поручено расследовать убийство Гасана Чахкиева. Но толку от его допроса было мало. Убийцу Рич не разглядел. Куда могли податься курды, он не имел ни малейшего понятия.

– Если понадобитесь, мы вас вызовем. Подпишите вот здесь, – устало сказал следователь.

Телефон Челебадзе прозвенел в тот самый момент, когда Рич ставил свою крохотную, чечеточно-муравьиную подпись.

– Да? Серьезно? – протянул Челебадзе, изумленно косясь на арабиста. И левой рукой уже комкал его временный пропуск.

Вопросительный взгляд Рича был следователем решительно проигнорирован. Губы Челебадзе сжались так сурово, что даже усы встали дыбом.

Через секунду всё разъяснилось. На рынке был произведен обыск, и в столе у Рича нашли дело об убийстве студентки.

– Откуда оно у тебя?

Рич молчал, ругая себя самыми последними словами.

– Пойдем за мной, – велел следователь.

Пришлось плестись за Челебадзе, обреченно дыша густой прянью его туалетной воды.

Они вошли в кабинет, на двери которого белели две облупленные таблички – «Суставин» и «Пантелеев».

Первая фамилия повергла Рича в уныние. Он со вздохом вспомнил о пьяном капитане полиции, которого он на свою голову вырвал из лап уличных грабителей. Как говорится, круг замкнулся.

Но самого Суставина в кабинете не оказалось. Вместо него сидел какой-то сытый майор и читал газету светских сплетен.

– А где Серега и Паша? – спросил Челебадзе.

– На задании.

– Ааа. Слушай, Девяткин, у этого типа нашли Серёгино дело. Пусть он с ним разберётся. У меня своего геморроя по горло.

Челебадзе с такой пылкостью рубанул ладонью по своему кадыку, что впору было уверовать в реальность его причудливого диагноза.

Девяткин указал Ричу на свободный стул. «Похоже, это Пантелеев», – решил арабист.

– Откуда у тебя дело Суставина? – грозно спросил майор.

– Нашел.

Девяткин поднялся и стал расхаживать по кабинету, важно супясь. Тягостная пауза затягивалась.

Рич от безысходности принялся разглядывать обшарпанный кабинет, в котором было два облезлых стола и три стула, постер на стене с «Мисс МВД-2022» (один угол отклеился и загнулся), плакат с актерами из криминального сериала. Поразил гвоздь, торчащий из стены, с рассеянным вокруг него хороводом дырок. Можно было подумать, что здесь кого-то хотели повесить, а потом передумали и расстреляли.

На одном из столов валялась визитка. Извернув шею, Рич прочитал: «Лейтенант Пантелеев П.В.».

Вот те на! Кто же тогда этот майор перед ним? Явно не Суставин. «Или Суставин, но однофамилец!» – мелькнула спасительная догадка.

– Та-ак, – протянул Девяткин и строго взглянул на Рича. – А ну-ка покажи свои документы.

Рич протянул паспорт. Девяткин открыл и удивился.

– Рич? Это что за имя такое?

– Отец голландец.

– Не похож ты на голландца.

– А какие они, по-вашему?

Майор почесал ухо.

Вдруг комната сотряслась, словно дверь подорвали гранатой. В кабинет бульдожисто ввалился полковник Затворов.

– Что ты здесь делаешь, Девяткин? Где Суставин, где Пантелеев? – прорычал он.

– На задании.

– На каком задании?!

Девяткин сглотнул слюну. С перепугу он все забыл.

– Это по нашей просьбе, – неожиданно встрял Рич. – Мы попросили срочно направить сотрудников полиции на наш рынок. Очень уж много левых торговцев развелось.

Рич предъявил Затворову свою визитку, блестевшую стильной гравировкой: «Заместитель директора администрации Алтуфьевского рынка».

– Так бы сразу и сказали, – проворчал Затворов. – Только зачем Суставина с Пантелеевым дергать? Не могли стажеров послать?

– Наш директор попросил, чтобы рейд был представительным, – не моргнув, соврал Рич. – Обстановка накаленная, нелегалы совсем обнаглели. Сегодня до поножовщины дошло, торговцы зарезали хозяина лотков.

– Как только эти любители спецопераций появятся – сразу ко мне! – буркнул Затворов. – Сейчас главное – дело убитой студентки. Пусть мне этого Илью Муромцева из-под земли выроют!

Затворов умчался. Девяткин вытер пот.

– Ловко ты это с рынком придумал, – благодарно пробубнил он.

– Может, отпустите? – с надеждой спросил Рич.

– Не могу, друг. Сам понимаешь… это самое…

Он набрал номер Суставина. Долго слушал длинные гудки, пока не дождался нежного девичьего «Абонент не отвечает».

Напрасная слежка

Суставин недоуменно уставился на голый пол в прихожей, где еще утром валялась обувь. А теперь ничего не валялось, кроме комьев грязи. Вешалки для одежды были пусты.

Опорожнен был и холодильник «Днепр». Кукожился там один какой-то йогурт, безнадежно просроченный.

В ванной тоже оказалось голо и пустынно. Ни тебе зубных щеток, ни мыла.

А ведь мыло было, ухватил он за отогнувшийся уголок утреннюю мутную картинку. Вот здесь, справа в зеленой мыльнице. Утром он отмывал этим выскальзывающим из нервных рук куском запекшуюся на виске кровь.

«Неужели они съехали?»

Капитан растерянно опустился на стул.

Исчезли коробки с аудиодисками. И ноутбук, стоявший в комнате, испарился. Лишь чистый прямоугольник зиял посреди пушистой от пыли столешницы.

«Хорошо, съехали. Допустим. Но папка с уголовным делом им зачем?» – ерошил голову капитан.

Он заметался от шкафа к дивану в нарастающем ужасе, представляя фатальные последствия случившегося, вплоть до разжалования и изгнания из органов.

«А если это какие-то прожженные хмыри, которым лишь бы стащить? Сейчас небось глумятся, вырывают листы, или что похуже» – взвизгивал в нем паникер.

«Погоди, но ни деньги, ни документы они не тронули. Да и не похожи они на хмырей», – сглатывая ледяную слюну, отзывался здравый голос.

«Это очкастый непохож, а второй, небритый и нечесаный – вылитая рвань! И пока ты здесь торчишь, твоя папка уже идет из-под полы на каком-нибудь блошином рынке!» – не унимался паникер.

«Да кому она нужна, эта папка», – оцепенело отбивался голос трезвости.

С трудом капитан сумел взять себя в руки. Для этого, правда, пришлось расколошматить ни в чем не повинный стул и вонзить в пол кухонный нож. И еще выкурить подряд три сигареты.

Он повторно, на этот раз тщательно и въедливо обследовал квартиру. Внимательно изучил липкие следы посуды на кухне, затем темные разводы на линолеуме в коридоре. В квартире имелся диван, на котором, судя по его целлюлитным ямкам-примятостям, регулярно спали. Сложенная раскладушка тоже явно не простаивала – Суставин обнаружил на ней пару волосков.

Плюс в квартире имелись два матраса. Правда, свернутые в рулоны. Развернув один из них, Суставин его тут же узнал. Это на нем он провел минувшую ночь. Вот и клякса запекшейся крови, своей бесформенностью напоминающая птичье дерьмо.

Второй матрас пах кислым потом и застойным перегаром.

Похоже, в квартире обитали трое.

Сознание капитана напряглось, пружинно сжавшись в точке, которая отвечала за воспоминание. Он ворочал жернова памяти туда-сюда.

Но события вчерашнего вечера безнадежно угасли, и раздуть из этих мертвых углей новое пламя не получалось.

Сегодняшнее утро еще худо-бедно брезжило. Вот он видит перед собой небритую физиономию спящего. Ту самую неопрятную, с прыщами на щеках и подрагивающей соплей в носу. Кроме него, в комнате никого.

Вот спустя какое-то время он, шатаясь, бредёт по бесконечному коридору. Посещение туалета. Далее обрыв…

Новое видение – смуглый тщедушный парень в очках с ноутбуком на диване. Кажется, в наушниках. Парень не обращает на него никакого внимания. А может, совсем наоборот, что-то ему говорит.

Новый провал…

Суставин застонал. Он помнил, что пришел в себя только на улице у киоска, когда наконец остограммился с помощью парочки шкаликов. До тех пор был словно зомби.

Лишь дотошно изучив следы обуви на линолеуме, он окончательно убедился: кроме смугляка и небритого, был еще один – третий. На полу в коридоре были три разных следа.

Рифленые изогнутые следы (похоже, кроссовки) – самые маленькие и четкие. Вероятно, от обуви мелкого смугляка.

След побольше – плоский, вафельный. Кеды?

А вот и отпечаток самый большой, примерно 43 размера. Видимо, от от ботинка. Каблук достаточно глубоко впечатался в линолеум, спасибо родной грязюке.

В шкафу одежды было мало. И вся она была маленького размерчика.

Суставин порыскал в ванной и к своей радости обнаружил, что бак для грязной одежды наполовину заполнен шматьем. Капитан врылся в этот затхло-смердливый ворох. И вскоре с хриплым возгласом раскидал вокруг себя трусы, штаны, носки и футболки трёх разных размеров.

Почему же они так спешно съехали? И зачем забрали его папку?!

«Ладно, займемся установкой личностей», – подвел промежуточный итог Суставин.

Он обошел соседей по подъезду. Но днем почти никого дома не было. Лишь одна подслеповатая бабка открыла дверь, но была недоверчива и разговаривала через цепочку. «Жилец из квартиры-пристройки? Не знаю, не видела. Как зовут, понятия не имею».

Суставин позвонил в ДЕЗ. Еле дозвонился. Ему посоветовали обратиться в Центр регистрации арендного жилья. Позвонил туда, назвал адрес. Увы, этот адрес у них не был зарегистрирован. Значит, квартира сдавалась нелегально.

Оставалось плестись в паспортный стол. Там ему дали информацию о собственнике квартиры. Некто Ершов Н.Н, уже лет пятнадцать живет во Франции.

Ниточка оборвалась.

«По крайней мере, теперь хоть понятно, почему они съехали. Раз квартира сдавалась нелегально, их могла напугать моя полицейская корочка», – решил Суставин.

Наскоро пожевав в первом попавшемся фаст-фуде, он посмотрел на часы. Возвращаться в отдел было поздно. Ничего, пусть хоть раз без него обойдутся, не рассыпятся!

Суставин решил подождать пару часиков до вечера, после чего снова наведаться в поганую квартиру. Была отчаянная надежда, что парни вернутся за какими-нибудь вещами.

Все эти два часа Суставин прошатался в окрестностях дома, как бы невзначай посматривая по сторонам. Чтобы не казаться подозрительным, купил три розы и шесть хризантем. Мол, свидание у него. Попытался включить на лице романтическое нетерпение. Закурил.

Как же давно он не покупал цветы. Жена не просила, к цветам была равнодушна. А может, он сам был виноват в ее равнодушии и сварливости? Капитан Суставин погрузился в невеселые размышления…

Он встрепенулся поздновато. Знакомая тщедушная фигурка уже приближалась к подъезду.

Вынырнув из-за дерева, Суставин пружинистыми прыжками понесся за щуплым человечком. В голове уже проворачивались разные варианты атаки: «Где папка, сволочь?» Или: «Любезнейший, давайте не будем тратить попусту время…»

Он почти наскочил на щупляка и протянул руку, чтобы схватить его за плечо. Тот испуганно обернулся.

Веснушчатый подросток. Над губой набух, разросся и бахнул пузырь жвачки.

«Извращенец!» – презрительно брякнул отрок и шмыгнул в подъезд.

Суставин стоически отступил обратно за дерево. На всякий случай прикрылся цветами. Теперь соглядатайствовал сквозь бутоны.

Когда стемнело, он воткнул букет в клумбу. А сам улучил момент и вслед за толстоногой теткой с сумками решительно проник в подъезд.

Повторный рейд по соседским квартирам был последним его шансом избежать катастрофы.

В четырёх квартирах Суставину не открыли. Двое захлопнули дверь перед его носом без всяких объяснений. У прочих Суставин буквально вымаливал информацию.

О жильцах из квартиры-пристройки никто ничего не знал и не хотел знать. Впрочем, как и об остальных обитателях дома. Соседи не общались друг с другом, были подозрительны и немногословны. Приходилось без устали вытаскивать удостоверение. Но и оно не помогало. На корочку зыркали без особого почтения.

Увы, в последние годы имидж полиции был основательно подпорчен. «Дело о генеральских дачах», очередной скандал с ОМОНом и безобразные обстоятельства недавнего ареста блогера Федорецкого аукались честным сотрудникам полиции.

Люди в майках и халатах мямлили, что ничего не знают. Кто-то один вспомнил, что да, живет такой парень «в той квартире, где раньше подсобка была». Но кто он, что он, без понятия… «А еще двое?» «Какие двое? Никого там больше нет, он один живет».

Еще один сосед блеснул путеводным огоньком: «Имя у него необычное… Эээ…». Но так и не вспомнил, задница.

Суставин обошел почти всех. Устало ткнулся в очередную дверь, весьма богато обитую. Долго звонить не пришлось – ему почти сразу открыли. На пороге жевал жвачку тот самый подросток с веснушками.

– Извращенец? – удивленно протянул тинейджер и мгновенно обернулся: – Пап, это он!

В перспективе прихожей замаячила шкафоподобная фигура. Послышался утробный басок, не предвещавший ничего доброго:

– Тот самый?

Что-то плотоядное и ищущее почудилось Суставину в этом гулком рокоте.

Капитан не стал тратить времени на махание корочкой – просто слетел по лестнице вниз и покинул проклятый подъезд. Забежал в соседний двор, отдышался и прислушался.

Звуков погони вроде не было.

Он посидел грустно на лавочке, в очередной раз покурил. Отдал бычок соткавшемуся из тьмы бомжу. Тот тихо проскрипел что-то невнятно благодарственное и так же волшебно растворился.

Это был провал. Суставин со вздохом представил, как он пишет объяснительную Затворову по факту утерянного дела. Как с него перед строем коллег срывают погоны. Как он коленопреклоненно плачет, уткнувшись в суровые руки жены.

Жена… Надо бы помириться, что ли?

Суставин вернулся в опостылевший двор. В темноте не сразу отыскал, где приткнул цветы. Розы и хризантемы сиротливо торчали из клумбы. Он осторожно вынул букет из земли. Отряхнул стебли, понюхал бутоны. Розы почти не пахли, хризантемы отдавали какой-то кислятиной.

Он отправился к метро, на ходу нащупывая мобильник.

Замуровали

Внезапный звонок из Главка заставил майора Девяткина все бросить и бежать составлять отчет по банде карликов.

– Посиди немного! – бросил он Ричу.

Запер дверь и умчался.

Эти «немного» тянулись уже полчаса. Потом прошло еще двадцать минут.

Рич начал нервничать. Он уже представлял, как сейчас явится Суставин и устроит ему допрос.

Скорее бы вернулся этот дундук майор. Сколько можно шататься? Вот угораздило же.

Чтобы успокоиться, Рич постелил на полу газетку «Полицейские будни» и присел на нее в позе лотоса. Несколько минут сосредоточенно медитировал.

Потом начал бродить по кабинету, повторяя про себя выученные накануне азербайджанские существительные: «гайната», «гялин», «кясмик», «хама»…

Потом стал вспоминать идиомы. Всплыл в памяти стих Самеда Вургуна. «Севийорум чинку онлар, бирчедефе йашайамам чюнку гюлюм…»

Красиво.

От нежной лирики в груди шевельнулась старая любовная язва. Заныла. Снова. Думал, что уже давно прошло, перегорело. Но не до конца, видно.

Уже почти три года прошло, как Света со своим мужем уехала в Калининград. Вроде должен был забыть. Тем более что переписку он сразу же оборвал. Но где-то внутри, как стафилококк, ещё жило что-то недобитое, недодушенное…

Рич сел за стол Суставина. Подумал, не позвонить ли домой. Как там Илья с Колей? Он уже взялся за мобильник, но спохватился. Вдруг тут у них жучки натыканы? А может, и скрытые видеокамеры.

Рич заозирался по сторонам, пытаясь угадать, где может находиться замаскированный глазок. На столе Суставина под стеклом Рич заметил снимок. Миловидная женщина с девочкой лет 14. Девочка была копией самого Суставина, такая же напряженная и впалощёкая. Она была угрюма и смотрела куда-то мимо объектива. А женщина улыбалась. Позади них виднелось море. Рич вытащил фото из-под стекла и перевернул. На обратной стороне карандашом было нацарапано: «Алушта, 2022 год».

«Кажется, последний спокойный год в Крыму», – припомнил Рич.

После переворота 2023 года и перехода полуострова под международный контроль там стало опасно, особенно для людей в погонах.

Рич вздохнул, погружаясь в воспоминания, на этот раз ни к чему не обязывающие.

Давным-давно, году в 2009-м ему довелось побывать в Алуште с цыганским табором. Он плескался в море, нырял за рапанами и до полуночи целовался с юной Адой, самой маленькой и самой смуглой в таборе.

Сколько же ему тогда было? Лет 16? Или 17? Где сейчас эта Ада?

Рич задумчиво оглядел стол Суставина. Покрытый пылью телефон, подставка для ручек и карандашей, бумажный календарь.

В этот момент дверь задергалась. Кто-то в нее затарабанил.

– Пантелей, ты здесь? – прогудел незнакомый голос.

– Да нет Пантелея. Его вроде на задание услали, – послышался другой голос.

– А Сустав?

– Хрен его знает. Сегодня с утра был, потом куда-то делся.

За дверью послышалось топтание.

– Может, Девяткина позовем?

– Так он смылся уже! Я сам видел, как он на улицу выходил.

– Ладно, без них обойдемся. На двоих больше будет. Гэ-гэ! Верно, Саня?

– Золотые слова, Геша.

Послышались удаляющиеся шаги. Где-то там всплеснулось интимно-братское похохатывание людей, предвкушающих немудрёное удовольствие.

Подойдя к двери, Рич на всякий случай дернул за ручку. Озадаченно перед ней постоял. Зачем-то взглянул на часы.

Похоже, идиот майор о нем забыл.

Рич поежился. Солнце зашло, и в кабинете следователей резко похолодало.

Подойдя к окну, Рич поднес ладонь к щели над подоконником. Оттуда сифонило немилосердно. Генетическая теплолюбивость, заимствованная от мамы-иранки, возмущенно в нем взроптала.

Где-то вдали послышались невнятные шаги. Потом еще чьи-то. Рич прислушался. Люди топтались так далеко, что даже не было понятно, на каком этаже это происходит. Звук на таком расстоянии бесформенно рассеивался.

«Может, заорать?» – мелькнула мысль. Но тут же он сам себя одернул. Ну прибегут, взломают дверь. Хорошо, если только изумятся. А если возмутятся или, чего доброго, разъярятся? «Ты кто такой и что здесь делаешь?»

Зная о непредсказуемости людей в форме, Рич решил, что орать и шуметь не стоит.

Тем временем холод все наползал. Рич уже не мог усидеть на одном месте. Он походил по комнате, сделал зарядку.

В довершение к холоду захотелось есть. Он попытался отогнать голод своим любимым Саади. Замаршировал по кабинету, бубня в такт шагам:

Презренье обжорам! С утробой пустой

Быть лучше, по мне, чем с пустою душой.

О горе! Их участь тяжелая ждет —

Как скот, заблудились. Нет, больше, чем скот.

Не стоит жалеть их. Бессмысленный бык

Поесть до отвала и спать лишь привык.

Ах, если ты жирен и грузен, как вол,

Побои сноси от людей, как осел.

Помогло, но ненадолго.

Рич пошуровал в ящиках столов Суставина и Пантелеева, надеясь урвать хоть завалящий бутербродец.

Бутерброд нашелся в столе у Пантелеева, но совсем бывалый. Развернув пакет, Рич с тоской взглянул на затверделую инсталляцию «хлеб с сыром в коконе плесени». С омерзением сунул её обратно в ящик. В другом ящике что-то елозисто каталось. Рич выудил из него бутылку коньяка.

Вообще-то он не любил крепкие напитки, которые враз сшибали его с ног. Да и медитировать это изрядно мешало. Но сейчас он обрадовался. Холод – тоже не тетка и даже не дядька. Главное, помнить предостережение Абу-аль-Фараджа и остаться на первой стадии павлина, ну в крайнем случае – обезьяны.

Без всяких сомнений и угрызений совести Рич отвинтил крышку. В нее же и капнул.

От маленького глотка с непривычки пробрало. Почти сразу внутри приятно потеплело. Отпив из бутылки еще немного, он почувствовал, как отмокают конечности, как прокатывается в недрах тела успокаивающая волна.

Он в сумраке походил по кабинету, подмурлыкивая себе под нос песню Боба Дилана. Поразглядывал плакат с «Мисс МВД-2021». Потом стал изучать постер-голограмму, на которой красовались актеры из дурацкого сериала. Рич это кино не смотрел, но краем глаза запомнил помятые физиономии на экране телика, который круглые сутки гонял Юрий Васильич, обрюзглый охранник на Алтуфьевском рынке.

Похулиганить, что ли?

Встав в боевую стойку, Рич расслабленно запрыгал перед постером.

На глянцевитом экранчике, поблескивавшем в полутьме, различались четыре осклабившиеся рожи. В качестве мишени Рич наметил одну из них. Сфокусировался. Крутанулся пару раз вокруг своей оси и на волне третьего разворота резко выбросил ногу. Подошва кроссовка гулко припечатала сериального мачо. Как и ожидалось, физиономия актёра на голограмме обиженно скривилась.

На его лбу теперь красовался волнистый след. Рич чечёточно притопнул: добрый удар!

Вскоре в комнате стало совсем темно. От холода коньяк из головы быстро выветрился. Но пить больше не хотелось. Да и не моглось.

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию книги.