книжный портал
  к н и ж н ы й   п о р т а л
ЖАНРЫ
КНИГИ ПО ГОДАМ
КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЯМ
правообладателям

Qui credit in filio, habet vitum aeternum; qui autem iencredulus est Filio, non videbit vitam, sed ira Dei manet super eum.

Верующий в Сына имеет жизнь вечную, а не верующий в Сына не увидит жизни, но гнев Божий пребывает на нем.

Ин. 3: 36

Augusta est domus: utrosque tenere non poterit. Non vult rex celestis cum paganis et perditis nominitenus regibus communionem habere; quia rex ille aeternus regnat in caelis, ille paganus perditus plangit in inferno.

Мал сей дом и не может вместить обоих. Цари, волею Небес поставленные над народами, не станут якшаться с так называемыми царями языческими; ибо есть один вечный Царь Небесный и другой, проклятый и рыкающий из Преисподней.

Алкуин, диакон из Йорка, 797 г. от Р.Х.

Gravissima calamitas umquam supra Occidentem accidens erat religio FChrostiana.

Западная цивилизация не знала трагедии с более страшным для себя исходом, чем принятие христианства.

Гор Видал, 1987 от Р.Х.

Часть I

Глава 1

Весна. Весенняя заря над мысом Фламборо, где Йоркширская пустошь врезается в Северное море скалой, похожей на исполинский рыболовный крючок, в котором миллионы тонн веса. Скала хранит память о море, о неизбывном ужасе перед викингами. Теперь мелкие королевства, превозмогая страх, начали сплачивать силы, дабы сообща отразить угрозу с Севера. Опасливые и завистливые, они не забыли старых распрей, кровавых счетов, что в течение веков оставляли свои отметины на истории англов и саксов с первых дней их появления на этой земле. Гордые кормчие войны, одолевшие валлийцев, доблестные воители, завоевавшие – как говорят поэты – свои наделы.

Шагая вдоль деревянного частокола небольшого форта, возведенного на самой верхушке мыса Фламборо, тан Годвин сыпал про себя проклятиями. Весна! Как знать, возможно, в более счастливых странах вслед за длинными днями и светлыми вечерами следуют зелень, цветение лютиков, набрякшее вымя у согнанных на дойку коров. А здесь, на мысу, вслед за ними появлялся ветер. Бури и постоянные шквалы с северо-востока. Позади тана, подобно скрючившимся под поклажей носильщикам, уменьшаясь к наветренной стороне, выстроились в линию низкие, кряжистые деревца – естественная ветряная стрела, флюгер, указующий на неистовую пучину. А с трех других сторон медленно, как грудь гигантского зверя, вздымались и опускались серые хляби; то свивались в локоны, то, растерзанные ветром, расплющивались волны; ветер прибивал их, не щадя даже громадные океанские валы. Серое море, серые небеса, стихия, смявшая горизонт, мир, лишенный оттенков, – по крайней мере, до той поры, пока буруны наконец не налетят на бороздчатые уступы утесов, крошась и распыляясь ореолом водяной пыли. Годвин находился здесь слишком долго, чтобы различить грохот этого противоборства; обнаружил же он его, лишь когда извержение водяного вулкана взметнулось так высоко, что вода, к тому времени уже пропитавшая его плащ и капюшон и потоками стекавшая по лицу, оказалась вдруг на вкус не пресной, а соленой.

«Одно другого не лучше», – подумал он, весь съеживаясь. И так и этак было холодно. Можно пойти спрятаться в укрытии, отпихнуть в сторону рабов и согреть окоченевшие руки и ступни у огня. Рейдеры в такой день не появятся. Ведь викинги – мореплаватели, лучшие мореплаватели в мире, такими они, во всяком случае, себя считают. Не нужно быть великим мореплавателем, чтобы понять, что в такой день в море выходить не стоит. Ветер дует восточный – нет, поправил он себя, северо-восточный. На таком из Дании будешь лететь как на крыльях, только вот как помешать боковому ветру опрокинуть ладью? И если даже доберешься до здешних берегов, как нужно править, чтобы пристать к ним невредимым? Нет, об этом нечего и думать. Он может спокойно посидеть у костра.

Годвин бросил жадный взгляд на укрытие, из которого тянулся тонкий, то и дело разрываемый ветром дымок, но сделал шаг в сторону и вновь побрел вдоль частокола. Государь преподал ему урок. «Никогда не гадай, Годвин, – напутствовал он его. – Не вздумай прикидывать, появятся ли они сегодня или, быть может, остались дома. И не рассчитывай дни, когда следует нести дозор, а когда – нет. Как только начинает светать, место твое – на мысу. Даже на миг не дай себе потерять бдительность. Иначе в один прекрасный день ты будешь думать себе одно, а какой-нибудь Стейн или Олав – совсем другое, так что они высадятся на берег и успеют продвинуться на двадцать миль в глубь страны, прежде чем мы сумеем их догнать – и то, если нам повезет. А затем пропадут сотни жизней, утекут сотни фунтов серебра, исчезнет скот, обуглятся кровли. И десяток лет не собрать будет податей. А потому гляди зорко, тан, ибо ты охраняешь свои владения».

Так говорил Элла, его господин. А за спиной Эллы припал к пергаменту Эркенберт – эдакая черная ворона, – и под скрип его пера выступили черные таинственные строки, страшившие теперь Годвина больше, чем сами викинги: «Два месяца службы на мысу Фламборо поручено тану Годвину, – гласили они. – Он будет нести дозор до третьего воскресенья, следующего от Ramis Palmarum». Чужеземные слова скрепили полученный приказ.

Неси дозор, велено было ему. И он повиновался. Но это еще не значит, будто он должен при этом цепенеть, как бесстрастная девственница. Ветер подхватил зычный окрик Годвина, жаждавшего горячего эля с пряностями, который за полчаса до того он приказал приготовить рабам. Немедленно появился один из них, с кожаным сосудом в руке, и бегом направился к хозяину. Тот же, пока раб спешил к частоколу, а затем забирался по лестнице на сторожевую вышку, поглядывал на него с глубокой неприязнью. Презренный глупец. Годвин держит его при себе только из-за его зорких глаз, других причин и быть не могло. Мерла, так его зовут, когда-то был рыбаком. Выдалась трудная зима, улова почти не было, он опоздал с уплатой оброка своим господам, бенедиктинцам из монастыря в Беверли, в двадцати милях отсюда. Сначала, чтобы рассчитаться с оброком и прокормить жену и детей, он продал лодку. А потом, когда денег у него не осталось и кормить их он больше не мог, ему пришлось продать семью человеку побогаче, а в конце концов и самого себя бывшим хозяевам. Они и одолжили его Годвину. Презренный глупец. Если бы в нем была хоть капля достоинства, он бы первым делом продал самого себя и отдал деньги родичам жены, чтобы те, по крайней мере, забрали ее себе. А имей он побольше ума, он бы сначала должен был продать жену и детей, но оставить лодку. Тогда, возможно, он когда-нибудь сумел бы их выкупить. Но ни достоинства, ни ума у этого человека не было.

Подставив спину ветру и морю, Годвин с жадностью приложился к кубку. Уже и то хорошо, что этот раб не отпивал из него сам. Обучила, видать, добрая порка, а может, и что другое…

А куда теперь уставился этот слизняк? Пытается что-то разглядеть за плечом хозяина, рот разинул и тычет пальцем в море.

– Корабли, – завизжал он. – Корабли викингов, в двух милях от берега. Я опять их вижу. Смотри, хозяин, смотри!

Одним движением Годвин развернулся на месте, обрушил проклятия на расплескавшийся по рукаву горячий напиток и, устремив взгляд в указанном направлении, увидел перед собой лишь тучи да струи дождя. Или есть там какая-то точка, там, где облака смыкаются с гребнями волн? Ничего там нет. Или… все же?.. Уверенности у него не было, да к тому же в этом самом месте волны, пожалуй, набирают в высоту футов двадцать, а этого достаточно, чтобы укрыть от взгляда любое судно, которое пытается выйти из шторма с помощью одних весел.

– Вижу, вижу их, – снова завопил Мерла. – Два корабля, в кабельтове друг от друга!

– Ладьи?

– Нет, хозяин, кнорры.

Годвин отшвырнул кубок за плечо, железной хваткой стиснул тощее запястье раба и свирепо, наотмашь отхлестал его по лицу – сначала внешней, а потом внутренней стороной промокшей кожаной рукавицы. Мерла охнул и съежился, но не отважился заслониться от ударов.

– Говори по-английски, вшивый выродок. И говори толково.

– Кнорр, хозяин. Это купеческое судно. С глубокой слабиной паруса, для перевозки грузов. – Он смутился, боясь далее выказывать свою осведомленность, боясь не поделиться ею. – У него нос особой формы… Так я его и узнал. Это точно викинги, хозяин. Мы на таких не ходим.

И вновь Годвин вперил взгляд в море. Злоба стихала, уступая место ледяному, жуткому, идущему изнутри чувству. Сомнения. И ужаса.

– Теперь слушай меня, Мерла, – прошептал он. – Подумай хорошенько. Если это викинги, я должен буду поднять людей из береговой стражи, всех до последнего, отсюда и до самого Бридлингтона. Правда, все они – голытьба, керлы, так что невелика беда, если им придется отлипнуть от своего вонючего бабья… Но я должен буду сделать еще кое-что. Как только поднимется стража, я пошлю верховых к беверлийским монахам, в монастырь Святого Иоанна – к бывшим твоим хозяевам, припоминаешь?

Он замолчал, следя за тем, как наполняются страхом и незабытой болью глаза Мерлы.

– А они поднимут конных рекрутов, танов Эллы. Здесь их держать негоже – пираты могут для отвода глаз сначала высадиться у Фламборо, а потом объявятся в двадцати милях где-нибудь за мысом Сперн, пока те здесь будут лошадей из болота вытаскивать… Вот потому они ждут вдали от берега, чтобы в случае тревоги выступить в нужном направлении. Но если я их все же подниму и они будут скакать сюда под дождем и ветром благодаря оплошности одного дурня, а уж особенно если в это самое время за их спинами какой-нибудь викинг прокрадется через Гембер… Что ж, тогда горе мне, Мерла. – В голосе его зазвенел металл. Он оторвал от земли высохшего от недоедания раба. – Но, беру в свидетели всемогущего Бога, я прослежу за тем, чтобы ты жалел об этом до последнего дня твоей жизни. А выпорют тебя так, что наступит он очень скоро… Но слушай дальше, Мерла. Если же это и впрямь корабли викингов, а по твоей вине я не извещу их… Я отдам тебя обратно бенедиктинцам и скажу, что ты мне не нужен… Итак, что же ты скажешь? Викинги это или нет?

Раб опять устремил взгляд на море, мучительно морща лицо. Не нужно было понапрасну молоть языком, сокрушался он. Ему-то что от того, если разграбят викинги Фламборо, или Бридлингтон, или пусть тот же монастырь в Беверли? Закабалить его страшнее, чем теперь, им все равно не удастся. А возможно, заморские варвары окажутся хозяевами поласковей, чем эти братья по Христовой вере. Только поздно об этом думать. У него-то глаз верный, что бы там ни было на уме у этой подслеповатой сухопутной крысы, его хозяина. Он кивнул.

– Два корабля викингов, хозяин. В двух милях от берега. На юго-востоке.

Выкрикивая на ходу приказы, Годвин бросился прочь – созывать других рабов, требовать себе лошадь и рог, поднимать свою невеликую и числом, и духом дружину, набранную из свободных крестьян. Мерла расправил плечи и неторопливо прошел к юго-западному углу частокола, задумчиво и напряженно всматриваясь в морскую даль. На мгновение погода прояснилась, и, пока сердце его отсчитывало три удара, он разглядел все, что хотел. Сквозь набегавшие волны, в сотне ярдах от берега, он увидал мутно-желтую линию, очертившую нанесенную отливом гигантскую песчаную отмель, что протянулась во всю длину этой обдаваемой ветрами и течениями самой открытой, самой бесприютной части английского побережья; собрал пригоршню мха с частокола, подбросил ее в воздух и проследил за ее полетом. И мрачная, безрадостная улыбка мало-помалу изобразилась на его измученном невзгодами лице.

Пусть эти викинги мнят себя великими мореходами, да только сейчас идут они не туда, куда нужно: к наветренному берегу под убийственным ураганом… И если не утихнет вдруг ветер, и если не придут им на помощь их языческие боги Вальгаллы, они обречены. Не видать им ни Ютландии, ни Вика.

* * *

Двумя часами позже сотня человек, разбитая на пять отрядов, сгрудилась на берегу у южной стороны мыса, близ северной оконечности прибрежной полосы, что вытянулась без единой бухточки на долгие, долгие мили до самого мыса Сперн и устья Гембера. Они были при оружии: кожаные жилеты и шлемы, пики, деревянные щиты; там и сям виднелись тяжелые топоры, используемые при постройке дома или судна; был здесь и сакс, короткий рубящий меч, от которого и пошло название для всего народа южных саксов. Один лишь Годвин водрузил на себя металлический шлем, натянул кольчугу, пристегнул на пряжку широкий меч с медной рукоятью.

При обычном развитии событий этим людям – составлявшим отряд береговой стражи из Бридлингтона, – ни надеяться, ни рассчитывать встретить в этом месте противника и ввязываться в схватку с профессиональной датской или норвежской дружиной не стоило. Куда лучше было бы убраться восвояси, прихватить с собой жен да кто сколько может добра. И выжидать, покуда не появятся конные рекруты из войска нортумбрийского тана и не займутся делом, за которое они и получали вотчины и наделы. Выжидать, затаив надежду на счастливый миг, когда можно будет гурьбой ринуться добивать поверженного врага и унести добычу. Мига этого в течение четырнадцати лет, что минули после битвы при Эукли, не дождался еще ни один житель Англии. А было это на юге, в чужом королевстве, в Уэссексе, где какие только странные вещи не творятся…

И однако ж люди, наблюдавшие за кноррами, оставались бесстрашными, даже бодрыми. Почти каждый в береговой страже был рыбаком, изучил повадки Северного моря, худшей из мировых пучин, с его туманами и бурями, чудовищными приливами и внезапными переменами течений. По мере того как набирал силы день, а корабли викингов неумолимо подносило все ближе, предположение Мерлы пришло в голову каждому. Викинги были обречены. Вопрос был только в том, что именно они еще успеют сделать. И в том, что после – когда их в этом постигнет неудача, – разлетятся ли в мелкую щепу их корабли до того, как появятся призванные Годвином несколько часов назад конные рекруты в сияющих доспехах, цветастых плащах и с расписанными позолотой мечами. Если же нет, предчувствовали рыбаки, шансов на сколько-нибудь дельный грабеж у них очень немного. Если только попробовать запомнить место, а потом попозже, когда все стихнет, железными баграми… Вполголоса переговаривались стоящие сзади люди, перемежая беседу негромкими смешками.

А у берега рив, местный староста, давал объяснения Годвину.

– Ветер сейчас восточный, с северным уклоном. Если у них остался хоть лоскуток от паруса, то на нем они могут пойти и на запад, и на север, и на юг. – Тут он начертил несколько линий на мокром песке. – Если они развернутся на запад, то их вынесет прямо на нас. Если на север, то на мыс. Но заметь: если б им удалось забраться за мыс с севера, они могли бы спокойно уйти дальше на северо-запад к самому Кливленду. Вот они и пробовали поработать на веслах час тому назад. Будь у них в запасе несколько сотен ярдов – и они бы спаслись. Но только не знали они того, что хорошо знаем мы. Здесь лютое течение, все смывает к югу от мыса. Так что они с тем же успехом могли болтать воду… – Он остановился, не зная, до какой степени вправе был пренебречь формальностями.

– Почему же они не пытаются повернуть на юг?

– Еще попытаются. Они уже испробовали весла, опускали плавучий якорь – дрейф щупали. Сдается мне, что тот, кто у них главный – ярлом они его кличут, – видит, что люди его измотаны. Что говорить, лихая у них была ночка! И представляю, что с ними было, когда они утром поняли, куда заплыли… – И он потряс головой в знак профессионального сочувствия.

– Значит, не такие уж они великие мореходы, – удовлетворенно произнес Годвин. – И Бог против них, нечестивых язычников, заклятых врагов Церкви…

Возбужденные возгласы не дали риву произнести вслух то, что он опрометчиво приготовился было сказать в ответ. Оба повернули головы в сторону, откуда доносился шум.

На тропе, проложенной вдоль линии приливной волны, спешивался отряд в двенадцать всадников. Рекруты, изумился Годвин, таны из Беверли? Нет, они никак не успели бы добраться до места. В лучшем случае они только седлают сейчас коней. Однако предводитель отряда, во всяком случае, дворянин. Русоволосый голубоглазый человек, крупный и дородный, чья горделивая осанка говорит о том, что не плугом и мотыгой добывает он свой хлеб. Под изысканным алым шлемом, на пряжках и навершии рукояти меча – блеск золота. Вслед за ним движется его двойник, пониже ростом и помоложе, – конечно же, сын. А рядом с дворянином шагает другой юноша, высокий, с прямой, как стрела, спиной воина; но цвет лица его темен, и облачен он в скромную блузу и шерстяные штаны. Грумы придерживают коней, с которых спешились еще с полдюжины вооруженных, уверенного вида людей: гезиты, личная свита богатого тана.

Шагавший впереди незнакомец протянул свободную руку.

– Ты не знаешь меня, – сказал он. – Я – Вульфгар, тан из страны Эдмунда, короля восточных англов.

Шорох в толпе. Любопытство, легко готовое выплеснуться во враждебность.

– Ты удивлен, почему я нахожусь здесь. Я объясню тебе. – Он показал рукой в сторону берега. – Я ненавижу викингов. Я знаю их лучше, чем любой смертный, и, подобно любому смертному, – к своему горю. В моей стране, в Норфолке за Уошем, я поставлен королем Эдмундом нести береговой дозор. Но давным-давно мне стало ясно, что нам не одолеть этот сброд, пока мы, англичане, хотим воевать только между собой. В том я убедил своего короля, а он направил послание твоему государю. Они порешили, чтобы я отправился на север, переговорил со знающими людьми в Беверли и Юфорвиче о том, что нам делать дальше. Но прошлой ночью я сбился с дороги и утром повстречал твоих гонцов, что скакали в Беверли. И вот я здесь, чтобы оказать помощь. – Он помолчал. – Согласен ли ты ее принять?

Годвин медленно кивнул. Староста, этот неотесанный керл, может плести что ему вздумается. Вдруг кое-кто из этого отребья сумеет выкарабкаться на берег? А если так, то эти люди – подарок судьбы. Дюжина воинов в этом случае лишней не будет.

– Оставайся с миром, – сказал он.

Вульфгар ответил сдержанным поклоном.

– Рад, что поспел ко времени, – заметил он.

А в море вот-вот должен был разыграться предпоследний акт сцены кораблекрушения. Один из кнорров отстал от другого ярдов на пятьдесят – то ли люди на нем вконец обессилели, то ли вел его менее опытный шкипер. Теперь наступала расплата. Угол, под которым судно до того неуклюже переваливалось через гребни волн, резко изменился; бешено закачалась голая мачта. Вдруг по другую сторону от корпуса судна наблюдатели с берега различили желтую линию подводной песчаной отмели. Матросы срывались с палубы и брусьев, на которых они лежали, в яростной суматохе хватались за весла, вонзали их в воду, пытаясь оттолкнуть свое судно и выгадать еще несколько мгновений жизни.

Слишком поздно. Вопль ужаса обратился в тонкую трель над бушующим морем, и вторил ему с берега возбужденный гул англичан, когда стала надвигаться волна, гигантская волна, седьмой вал, что всегда собирается от берега дальше прочих. Через какой-то миг она подхватила кнорр, подняла на гребень и опрокинула набок; каскадом посыпались с борта судна ящики и бочонки; людей сносило с наветренной стороны на подветренную. А когда волна ушла, корабль разнесло вдребезги. С глухим ударом опустился он на твердый песок и гравий отмели. Полетели в разные стороны доски, запутавшись в снастях, повисла мачта; одно мгновение было видно, как кто-то отчаянно пытается удержаться за узорчатый драконообразный нос кнорра. Затем все исчезло под покровом очередной волны; когда же ушла и она, на поверхности моря плавало лишь несколько обломков.

Рыбаки молча закивали. Кое-кто перекрестился. Если всеблагой Господь убережет их от викингов, в это самое место им в скором времени предстоит наведаться. Они явятся как мужчины – в ушах кольца, на зубах холодный привкус соли, – окажут честь чужестранцам, зароют их в землю. А пока у более сноровистого шкипера осталась еще одна попытка.

И уцелевший пока викинг должен был использовать ее, ухитриться поймать ветер с левого галса, оттянуться к югу, чтобы не ждать покорно конца, как его спутник. Внезапно у рулевого весла показался человек. Даже с расстояния в два фарлонга было заметно, как взметнулась его рыжая борода, когда он проревел слова команды, было слышно, как прокатилось над водой эхо его неистового призыва. Застыли, дружно взявшись за снасти, люди. Лоскут паруса слетел с реи и выгнулся, терзаемый шквалом. Корабль неумолимо несло к берегу, и тогда новый град команд развернул рей, накренил судно к наветренной стороне. Через пару секунд корабль лег на новый курс и, набирая скорость и отбрасывая воду вдаль от форштевня, помчался прочь от мыса на юг, к Сперну.

– Они уходят, – прорычал Годвин. – По коням!

Он отшвырнул с дороги своего грума, вскарабкался в седло и галопом устремился на перехват врага. Вульфгар, чужеземный тан, старался не отставать ни на шаг. Воины из его свиты выстроились вслед за ними в беспорядочную цепочку. Замешкался только смуглый юноша, прибывший вместе с Вульфгаром.

– Ты не торопишься, – обратился он к не тронувшемуся с места старосте. – Почему же? Ты разве не хочешь догнать их?

Рив осклабился, наклонился к земле и, подхватив щепотку песка, запустил ею в воздух.

– У них не было другого выхода. Они должны были попытать и это. Только далеко они не уйдут.

Резко повернувшись, он велел одному своему отряду оставаться на месте, дожидаться на берегу обломков крушения и тех, кому удалось выжить. Другая двадцатка была послана верхом вслед танам. Остальные же, сбившись в кучку, целеустремленно, но без особой спешки направились рысью вдоль кромки берега, не упуская из виду уносившийся вдаль корабль.

Спустя несколько минут даже сухопутным жителям стало ясно то, что староста предвидел с самого начала. В этой игре шкиперу викингов не суждено было выйти победителем. Уже дважды он пробовал заставить свое судно повернуть в море: двое помощников вместе с рыжебородым из последних сил налегли на рулевое весло, а вся остальная команда разворачивала рей так, что ветер разносил лязг и скрежет снастей. И оба раза волны безжалостно били, истязали кнорр, пока тот наконец не уступал и не ложился на прежний курс, содрогаясь всем корпусом под натиском противостоящей стихии. И снова попытался шкипер, поведя судно вровень с береговой линией и набрав скорость, предпринять спасительный рывок в открытое море.

Но удавалось ли ему теперь держаться вровень с берегом? Даже неискушенные взоры Годвина и Вульфгара сумели распознать изменения: крепче стал ветер, свирепее море, прибрежное течение смертельной хваткой сковало движение судна. Рыжебородый человек все еще у руля, опять выкрикивает слова команды, приказывает выполнить еще один маневр, а корабль мчится, по слову поэтов, что челнок в объятиях пены, и однако дюйм за дюймом, фут за футом нос его смещается, и желтая линия все ближе, она готова вцепиться в его форштевень, и становится ясно, что произойдет…

Удар. Мгновение назад корабль мчался полным ходом, а в следующее нос его врезается в неподатливый гравий. В тот же миг срывается и перелетает через нос мачта, увлекая за собой половину команды. Доски обшивки вырываются с треском и тут же пожираются морем. В мгновение ока весь корабль распахивается, будто цветок. И затем исчезает, оставляя еще ненадолго развеваться на ветру такелаж, который напоминает о месте, где только что был корабль. А потом опять – лишь колышущиеся на воде обломки.

Едва переводя дыхание, жадными взорами рыбаки отмечали, что обломки качались на сей раз совсем неподалеку от берега. И один из них – в форме головы. Рыжей головы.

– Думаешь, он захочет выбраться? – спросил Вульфгар. Они теперь ясно различали человека, который, держась в воде неподвижно ярдах в пятидесяти от них, взирал на бушующие исполинские волны, что вдребезги разбивались о берег, и не предпринимал попыток подплыть ближе.

– Попытается, – ответил Годвин, взмахом руки приказывая воинам подтянуться к берегу. – А выберется – мы его схватим.

Наконец рыжебородый решился. Отбрасывая воду мощными взмахами рук, он поплыл к берегу. Он уже видел бегущую сзади гигантскую волну. Она подхватила его; с бешеной скоростью его понесло вперед; отчаянно барахтаясь, он пытался удержаться на поверхности волны, словно бы мог надеяться достичь земли так же легко, как невесомая белая пена, что едва не лизала подошвы кожаных сапог обоих танов. Не прошло и десяти секунд, как он уже был совсем рядом; извиваясь на гребне волны, он, казалось, завис над людьми, стоящими на берегу. Потом передняя волна, отступая, остановила его продвижение, накрыв его шквалом песка и камней; гребень смялся, рассеялся. С ревом и треском обрушилась волна на человека. Уже беспомощного, швырнула вперед. И вновь понесла прочь от берега.

– Вытащите его, – прокричал Годвин. – Шевелитесь же, трусы. Он вас не тронет.

Двое рыбаков ринулись в волны, подхватили человека за руки и поволокли его к берегу, сначала скрытые по пояс в облаке водяной пыли, и наконец по суше. Рыжебородый висел у них на локтях.

– Да он еще жив! – изумленно промолвил Вульфгар. – Мне казалось, та волна сломала ему хребет.

Едва ступив на берег, рыжебородый окинул взглядом восемьдесят человек, что ждали его появления. На мгновение он оскалил зубы в подобии усмешки.

– Каков прием! – процедил он.

Резким движением ослабив захват своих спасителей, он внешней стороной стопы подсек сзади голень одного из рыбаков и, давя всем весом, поставил ее на подъем. Рыбак взвыл и выпустил мускулистую руку, которую только что сжимал. В следующее мгновение два растопыренных пальца этой руки уже вонзались в глаза его товарища. Тот, в свою очередь испустив вопль, упал на колени. С его запястья стекала кровь. Викинг выдернул из-за пояса нож для потрошения туш, одной рукой сгреб англичанина, а другой свирепым ударом вогнал в него клинок. Рыбаки, испуганно галдя, отпрянули. Викинг тем временем схватил пику, вытащил и отшвырнул в сторону нож, рванул из руки мертвого сакс. Спустя десять секунд после того, как нога его ощутила под собой твердую почву, он стоял в полукруге пятившихся от него людей, не считая тех, что недвижимо покоились рядом.

И вновь сверкнул его оскал. Задрав голову, викинг зашелся в припадке дикого хохота.

– Все сюда! – раздался его гортанный призыв. – Я один, вас много. Давайте сразитесь с Рагнаром. Кто самый сильный, кто захочет быть первым? Ты? Или ты? – И взмахами пики он указал на Годвина и Вульфгара. Те, раскрыв от изумления рты, отделены были теперь от него рыбаками, которые не прочь были отступить на еще более почтительное расстояние.

– Придется нам с ним повозиться, – пробормотал Годвин, вытаскивая меч. – Жаль, что при мне нет щита.

Вульфгар последовал его примеру, но тут же развернулся, чтобы преградить дорогу не отстававшему от него ни на шаг светловолосому юноше.

– Вернись, Альфгар. Если мы сможем разоружить его, керлы довершат дело без нас.

Стиснув рукояти обнаженных мечей, англичане начали осторожно подбираться к чудовищу в образе человека, которое поджидало их, усмехаясь, все в потоках воды и крови.

Внезапно придя в движение, со скоростью и свирепостью бешеного вепря викинг ринулся прямо на Вульфгара. Замешкавшись, тот отпрянул, неловко поставил ногу и грохнулся оземь. Удар с левого плеча прошел мимо цели, и викинг занес правую руку, готовый пригвоздить соперника пикой.

И тут нечто сбило его с ног, поволокло в сторону. Тщетно пытался он высвободить руку. Перевернувшись пару раз, он тяжело упал на мокрый песок. Сеть. Рыбацкий невод. Староста с двумя помощниками бросились вперед, подхватили целую охапку вымазанных дегтем снастей, еще крепче затянули силки. Один из рыбаков с силой выдернул из онемевшей руки меч, другой, безжалостно стукнув ногой по сжимавшим копье пальцам, одним ударом размолол кости и древко. Потом, как опасную морскую собаку или акулу, сноровисто, со знанием дела, откатив человека в сторону, они стали ждать приказов.

Припадая на одну ногу, Вульфгар подобрался к Годвину.

– Кого мы здесь выудили? – буркнул он. – Сдается мне, что в эти сети попал не рядовой потрошитель…

Он пристально оглядел одеяние пленника, опустил руку и проверил его на ощупь.

– Козлиная шкура, – промолвил он. – Просмоленная козлиная шкура. Мы захватили Лотброка. Самого Рагнара Лотброка. Рагнара Волосатую Штанину.

– Он не наш пленник, – произнес в наступившей тишине Годвин. – Мы должны отправить его королю Элле.

И еще один голос зазвучал в тишине, голос смуглого юноши, что расспрашивал рива.

– Король Элла? – повторил он. – Но разве король нортумбрийцев зовется не Осбертом?

Годвину стоило усилий не растерять учтивости.

– Не знаю, как ты у себя в Норфолке воспитываешь своих людей, – процедил он, обращаясь к Вульфгару, – но если бы он служил у меня, за такие слова ему бы живо оторвали язык. Само собой, если он не окажется твоим родичем, – добавил Годвин.

На суставах пальцев Вульфгара, что стиснули рукоять меча, проступила белизна.

* * *

В темной конюшне он смог найти уединение. Уткнувшись лицом в седло, смуглый юноша медленно опустился на колени. Спина его горела огнем, пропитанная кровью шерстяная блуза при каждом движении скользила и растирала раны. Такой порки ему еще не приходилось изведать, а ведь великое множество раз по его спине прогуливались веревки и кожаные ремни, на которых обычно висели корыта с кормом для лошадей во дворе места, что звал он своим домом.

Он знал, что всему виной было то упоминание о родне. Оставалось надеяться, что он удержался от стонов, которые могли бы услышать чужие. Под конец он не способен был уже вымолвить ни слова. Были еще мучительные воспоминания о том, как, теряя силы, он выполз на свет. Потом – долгая скачка через Уолд, попытки держаться в седле прямо. А что же теперь, когда они прибыли в Юфорвич? Этот овеянный преданиями город, когда-то служивший обиталищем для загадочных людей Рима и их легионов, потрясал пылкое его воображение сильнее, чем баллады менестрелей. И вот он здесь, обуреваемый одним желанием – бежать.

Когда суждено освободиться ему от уз отцовской вины? И от жала ненависти своего отчима?

Шеф взял себя в руки и, потянув за толстый ремень, принялся расстегивать подпругу на седле. Можно не сомневаться в том, что Вульфгар очень скоро сделает его своим рабом официально: наденет ему на шею железный обруч, не желая слышать робких протестов матери, и продаст на рынке где-нибудь в Тетфорде или Линкольне. И выручит за него неплохой барыш. В детстве Шеф подолгу пропадал на деревенской кузне, влекомый игрой огня и желанием уберечься от нападок и побоев. Так он сделался помощником кузнеца: качал воздух в мехи, держал щипцы, ковал крицу. Смастерил себе инструменты. Выковал меч.

Как только он станет рабом, меч у него отнимут. Как знать, не стоит ли ему пуститься в бега немедля. Иногда рабам удается скрыться. Чаще всего – нет.

Стащив седло, он ощупью пытался уложить его в незнакомой конюшне, когда открылась дверь, впуская внутрь пятно света, свечу и знакомый, холодно-насмешливый голос Альфгара.

– Еще не управился? Тогда брось это, я позову грума. Отец по велению короля должен явиться на Совет мудрых. Позади него должен стоять слуга, подливать ему в чашу эль. Мне это делать негоже, а товарищи его слишком гордые. Ступай, да поторапливайся. Стольник короля желает кое-чему тебя обучить.

Едва волоча ноги, Шеф выбрался во двор огромного деревянного замка, который король построил на месте бывшего римского укрепления. Стоял тусклый весенний вечер. И все же, вопреки смертельной усталости, некая струнка живо и радостно зазвенела в его душе. Совет мудрых? Им предстоит решить участь пленника, могучего воина. Он сможет поведать об этом Годиве, с которой не сравнится ни один из умников Эмнета.

– И смотри держи язык за зубами, – прошипел ему вдогонку голос из глубины конюшни. – А не сможешь – он тебе его вырвет. И помни: Элла теперь повелитель Нортумбрии, а ты – не родич моему отцу.

Глава 2

– Итак, мы полагаем, что это Рагнар Лотброк? – обратился король Элла к Совету мудрых. – Откуда нам это известно?

Он взглянул сверху вниз на дюжину мужчин, сидящих за длинным столом. Все они занимали невысокие табуреты. Один король восседал на покрытой резьбой высокой скамье. Нарядами же они не слишком отличались ни от Эллы, ни от сидевшего по левую от него руку Вульфгара: яркие плащи были оставлены укрывать их хозяев от сквозняков, проникавших в помещение из каждого угла и из-за захлопнутых ставень, от чего пропитанные жиром факелы вспыхивали и пускали клубы пара; золотом и серебром отливали запястья и мускулистые шеи, пряжки и застежки мерцали на тяжелых перевязях. То были представители воинской знати Нортумбрии, узколобые хозяева обширнейших наделов земли в южной и восточной частях королевства, те самые, которые возвели на престол Эллу, сместив его соперника Осберта. Сидели они в неуклюжих позах, как люди, более привычные к ходьбе или седлу.

Поодаль от них, в конце стола, как бы умышленно отгородившись от остальных, сидели еще четверо. Трое из них были облачены в черные сутаны и капюшоны монахов-бенедиктинцев, а один – в пурпурное с белым одеяние епископа. Эти сидели непринужденно, чуть наклонившись к столу, готовые занести стилем на покрытую воском дощечку каждое сказанное слово или, в случае надобности, втайне поделиться друг с другом своими мыслями.

Ответ на вопрос короля приготовился держать Кутред, старшина телохранителей.

– Нам не найти человека, который смог бы опознать его, – признался он. – Тот, кто видел лицо Рагнара в битве, погибал… за исключением, – учтиво вставил он, – отважного тана короля Эдмунда, пришедшего нам на помощь. Но это еще не доказательство, что наш пленник – Рагнар Лотброк… И все же я полагаю, что это именно он. Для начала, он не захотел говорить. Мне казалось, я умею развязывать людям язык, а тот, кто продолжает молчать, не может оказаться простым пиратом. И этот явно знает, что он – важная птица… Второе. Тут кое-что совпадает. Что здесь делали эти корабли? Они возвращались с юга, ветром их сбило с курса, и несколько дней и ночей они не видели ни звезд, ни солнца. Иначе шкиперов вроде этого – а бридлингтонский рив говорит, что водить суда они умеют, – сюда бы не занесло. А корабли эти были для перевозки груза. Какой груз идет на юг? Рабы. Там не хотят ни шерсти, ни мехов, ни эля. И это были невольничьи суда, они шли домой из южных стран. Так что человек этот – работорговец, и считает он себя важной птицей. Это совпадает с тем, что мы знаем о Рагнаре. Но и это еще не доказательство.

Утомленный собственным красноречием, Кутред прильнул к чаше с элем.

– Но кое-что вселяет в меня уверенность, что это и есть Рагнар. Что нам известно о Рагнаре? – Он оглядел сидевших за столом. – Верно: известно, что он – ублюдок.

– Заклятый враг Церкви, – подхватил с конца стола архиепископ Вульфир. – Похититель монахинь, Христовых невест. Воистину, его должны выдать собственные грехи.

– Быть по сему, – согласился Кутред. – Кое-что я про него знаю, а о всех прочих врагах Церкви, какие гуляют по миру, о других насильниках мне такого не говорили. Рагнар хорош по части развязывания языков. В этом мы с ним похожи. Он всегда вытрясет из человека то, что он хочет. И сказывали мне, есть у него для этого особенный способ. – В голос старшины закралась нотка профессионального интереса. – Если кто попадет ему в лапы, то он первым же делом, до всяких споров и уговоров, выдавливает такому человеку глаз. Молчит человек после этого – он хватает его за голову и целится уже во второй глаз. Тогда, если тот успеет сказать что-то интересное для Рагнара, – что ж, хорошо, пусть толкует дальше. А коли нет – плохи его дела. Говорят, многих людей сгубил Рагнар. Да ведь и керлу сейчас грош цена. И еще я слышал, будто Рагнар полагает, что так он не тратит впустую время и силы на ненужные уговоры…

– И наш пленник признался тебе, что у него на этот счет такое же мнение? – с нескрываемым пренебрежением оборвал его один из бенедиктинцев. – В ходе приятельской беседы на профессиональные темы?

– Нет. – Кутред вновь припал к своей чаше. – Я видел его ногти. На всех пальцах ногти у него обрезаны коротко. На всех, кроме большого пальца правой руки. На ней был ноготь длиной с дюйм. Крепкий как сталь. Я захватил его с собой. – И он бросил на стол окровавленный коготь. Наступила тишина.

Первым заговорил король Элла.

– Итак, мы поймали Рагнара. Что же мы будем с ним делать?

Воины обменялись недоуменными взглядами.

– Отрубить голову будет для него чересчур большой роскошью? – отважился предположить Кутред. – Ты желаешь, чтобы мы его вздернули?

– А может, придумать что похуже? – вмешался один из дворян. – Как беглого раба или… Пусть монахи скажут… как там было дело со святым… священным… То ли на решетке его поджарили, то ли… – Он умолк, исчерпав запас свежих идей.

– А я хотел предложить нечто иное, – сказал Элла. – Мы могли бы отпустить его домой.

Ответом ему было всеобщее оцепенение. Подавшись вперед на высокой скамье, одного за другим своих приближенных смерил король взором пронзительных глаз на заостренном подвижном лице.

– Вспомните, почему я стал королем. Потому, что Осберт, – звучание запретного имени повергло в трепет слушателей, ошпарило приступом боли истерзанную спину слуги, что внимал королевской речи, стоя за Вульфгаром, – потому, что Осберт не мог защитить королевство от рейдеров. Он продолжал делать то, что делалось испокон веку: каждому велено было не смыкать глаз и защищать себя самому. И потому отряды с десяти кораблей налетали на какой-нибудь город и хозяйничали там на славу, а в других городах и приходах люди в это время зарывались поглубже в одеяло, благодаря Бога за то, что все это происходит не с ними. А что сделал я? Вы знаете, что я сделал. Я стянул все силы, кроме берегового ополчения, в глубь страны, создал отряды конницы, в важнейших местах расставил верховых рекрутов. Теперь, напади они на нас, мы сами на них нападем – не дадим зайти чересчур далеко. И проучим как следует. Вот она, свежая идея… И, сдается мне, здесь нам тоже следует затеять что-то свеженькое. Мы можем отпустить его домой. А с его помощью провернуть одно дельце. Он уходит живым из Нортумбрии в обмен на заложников. До появления заложников мы осыпаем его почестями, а потом отпускаем, увешав дарами. Это обойдется нам вовсе не дорого. А принесет великую пользу. Ко времени обмена он не раз успеет по душам побеседовать с Кутредом. Вот и вся забава. Что ж вы теперь мне скажете?

Воины переглядывались, морщили лбы и растерянно покачивали головами.

– Славно сработано, – пробормотал Кутред.

Вульфгар прочистил горло, собираясь взять слово. Его побагровевшее лицо исказилось недовольной гримасой. Но голос с дальнего края стола, где восседали черные монахи, не дал ему начать.

– Быть может, тебе не следует так поступать, государь.

– Не следует?

– Ни в коем случае. У тебя есть и другие обязательства в этом мире. Архиепископ, высокопреосвященный отец наш и в прошлом брат, напомнил нам о той мерзости, что чинил этот Рагнар против Христовой Церкви. Поступки, от которых пострадали мы как люди, как христиане, нам заповедано прощать. Но на врагов Святой Церкви мы обязаны обрушиться со всей нашей страстью и мощью. Сколько церквей сжег этот Рагнар? Сколько увел с собой христиан, которых продал в неволю язычникам и, что страшнее, людям Мохаммеда? Сколько уничтожил драгоценных реликвий? Сколько прибрал к рукам даров нашей паствы?.. Простив это, ты согрешишь против собственной души. Спасение каждого сидящего за этим столом будет под угрозой. Нет, король, отдай его нам. Позволь показать тебе, что мы приготовили для тех, кого ты будешь карать как злейших врагов Матери Церкви. А когда вести об этом долетят до ушей язычников, этих морских разбойников, они узнают, что десница Матери Церкви может быть столь же тяжела, сколь неиссякаемо ее милосердие. Позволь нам усадить его в змеиную яму. Пусть люди вспомнят о погребе короля Эллы.

Минутное замешательство короля предрешило дело. Дружные выражения согласия со стороны монахов и архиепископа вперемежку с возгласами удивления, любопытства и одобрения воинов опередили его слова.

– Не приходилось мне еще видеть человека, брошенного в яму со змеями, – провозгласил Вульфгар, млея от удовольствия. – Вот чего заслуживает любой викинг! Именно так я и скажу по возвращении своему королю и потом воздам хвалу уму и хитрости короля Эллы.

Бенедиктинец, который держал речь, поднялся из-за стола. То был Эркенберт, архидиакон, чье имя наводило ужас.

– Змеи уже готовы. Отведите же к ним пленника. И пусть явятся все – советники, воины, слуги; пусть все увидят, как свершается мщение королем Эллой и Матерью Церковью.

Члены Совета вскочили на ноги. Элла последовал их примеру. Тень сомнения, что заволокла было его лицо, рассеивалась воодушевлением его приближенных. Дворяне протискивались к выходу, скликая своих слуг, друзей, жен, женщин, чтобы те поспешили увидеть новое зрелище. Шеф собрался последовать за отчимом, но задержался, бросив взгляд на монахов, что сбились в кучку у края стола.

– Зачем ты это сказал? – шептал архиепископ Вульфир своему архидиакону. – Мы могли бы с лихвой расплатиться с викингом и спасти свои бессмертные души. Зачем ты принудил короля бросить Рагнара змеям?

Монах запустил руку в кошель и, как ранее Кутред, швырнул на стол какой-то предмет. Один, потом другой.

– Скажи, что это такое, высокопреосвященный отец?

– Монета. Золотая монета. С письменами людей Мохаммеда, да будет проклято вовек его имя!

– Она была в кармане у пленника.

– Ты хочешь сказать… что он слишком грешен, чтобы оставить ему жизнь?

– Нет, милорд. А другая монета?

– Это пенни. С нашего монетного двора в Юфорвиче. На ней отчеканено мое имя. Видишь – Вульфир. Серебряный пенни.

Архидиакон собрал монеты и сложил их обратно в кошель.

– Очень жалкий пенни, милорд. Мало серебра, много меди. Это все, что может сегодня позволить себе Церковь. Рабы наши бегут от нас, керлы норовят недодать десятину. Даже дворяне и те жертвуют лишь то, что не осмелились приберечь для себя. А меж тем в кошельки язычников стекается награбленное у верующих золото… Церковь в опасности, высокопреосвященный отец. Не то нам страшно, что язычник может опустошить и ограбить нас, ибо, как бы мы ни горевали, от этого Церковь оправится. Но то страшно, что у язычников и христиан может найтись общее дело. Ибо тогда они решат, что мы для них лишние. Мы не должны позволить им вступить в сговор.

Все согласно закивали, даже архиепископ.

– Итак, к змеям его.

* * *

Змеиная яма представляла собой оставшийся еще от римлян каменный резервуар, который сберегало от мороси настеленное на скорую руку подобие кровли. Монахи из церкви св. Петра при монастыре в Юфорвиче окружили трогательной заботой своих питомцев с лоснящейся шкуркой. Все прошлое лето многочисленных оброчных поселян, обретавшихся на церковном домене в Нортумбрии, наставляли: идите в лес за гадюками, собирайте их в лежбищах на нагретых солнцем склонах холмов и несите нам. Будет скидка и на оброк, и на десятину. Одна – на змею длиною в фут, другая – на полуторафутовую, третья, несоразмерно большая, – на огромных великовозрастных гадин. И не проходило и недели, чтобы в руки custos viperarum, змеиного надсмотрщика, не попадала очередная корзина с извивающимся содержимым, которое тот любовно пестовал, потчевал лягушками и мышами, а заодно – дабы ускорить их возмужание – их же сородичами. «Дракон, – растолковывал он братьям, – не станет драконом, пока не отведает змей. Так чем же хуже наши гадюки?»

И вот братья-помощники, чтобы рассеять вечерний сумрак, развесили факелы вдоль стен каменного дворика, втащили мешки, набитые горячим песком и соломой, и опрокинули их на дно ямы – верный способ возбудить рептилий, заставить их расшевелиться. А теперь появился и custos, лицо его расплылось от удовольствия, он взмахами подзывает группу послушников, каждый из которых гордо – во всяком случае бережно – вносит шипящий кожаный мешок, неровно раздувшийся в разные стороны. Сustos попеременно берет мешки в руки, тычет ими в толпу, которая, напирая сзади, окружила теперь низкие стенки резервуара, распускает веревки и неторопливо вываливает своих сцепившихся подопечных в яму. Покончив с очередным мешком, он делает несколько шагов в сторону, чтобы змеи легли ровно. Миссия его выполнена, и он занимает место в ряду зрителей, раздвинутых мускулистыми стражниками, гезитами короля, с тем чтобы освободить проход для главных действующих лиц.

А вот и они: король со своими советниками, их свита; пленник, подгоняемый вперед толчками и пинками. У воинов Севера бытует такая присказка: не хромай, коль одна нога другой не короче. И Рагнар не хромал. Однако нелегко давалась ему прямая ходьба. Не прошли даром Кутредовы хлопоты.

Подойдя к краю ямы, сильные мира сего расступились, дали пленнику рассмотреть то, что его ожидает. Он ухмыльнулся, показав неполный ряд зубов. Руки его были крепко стянуты за спиной, и каждое из запястьев стиснула могучая ладонь стражника. На нем было все то же странное одеяние из просмоленной козлиной шкуры с начесом, которым снискал он свое прозвище. Архидиакон Эркенберт подался вперед и взглянул в лицо пленнику.

– Это – змеиный погреб, – произнес он.

– Orm-garth, – поправил его Рагнар.

Священник заговорил снова, и то была обыденная английская речь, какую можно слышать в торговых рядах на базаре.

– Ты меня понял. У тебя есть выбор. Станешь христианином – будешь жить. Как раб. Тогда orm-garth тебе не грозит. Но ты должен принять христианство.

Рот викинга скривила презрительная усмешка. Он отвечал все тем же торгашеским говорком:

– Знаю я вас, попов, насквозь вижу. Говоришь – я жить буду. А как? Рабом, значит. Только ты не сказал, что это такое. Зато я знаю. Ни глаз не будет, ни языка. Подрежете поджилки – и не походишь.

Внезапно он заговорил нараспев:

– Тридцать зим я провел в строю, и всегда выручал меня меч. Четыре сотни мужчин сразил я, тысячу женщин похитил, жег церкви, детей продавал. Сколько слез я пролил – и сам не пролил ни слезинки! И вот я стою на краю orm-garth, подобно Гуннару, сыну богов. Совершите же то, что надумали, пусть змея ужалит меня в самое сердце. Я не стану просить пощады. Меня выручал только меч.

– Кончайте с ним, – прорычал стоящий сзади Элла. Стражники принялись подталкивать его к яме.

– Стойте! – крикнул Эркенберт. – Сперва свяжите ему ноги.

Не встречая сопротивления, стражники грубыми движениями опутали ему ступни, подтащили к яме, опрокинули на стенку и, взглянув напоследок на молчаливо напирающую толпу, спихнули вниз. Пролетев всего несколько футов, он с глухим ударом плюхнулся на горку расползавшихся гадюк. В то же мгновение они набросились на него с шипением.

Человек в ворсистой накидке и брюках из грубой ткани коротко рассмеялся со дна ямы.

– Они не могут его укусить, – разочарованно проронил кто-то. – Одежда у него слишком плотная.

– Они могут ужалить его в лицо! – вскричал змеиный надсмотрщик, уязвленный неудачей своих питомцев.

И впрямь, в паре дюймов от Рагнарова лица оказалась громадных размеров гадюка. Не отрываясь, смотрят они друг другу в глаза; раздвоенный ее язычок гуляет вдоль его подбородка. Бесконечный миг ожидания.

Затем вдруг голова человека дернулась, метнулась вперед с разинутым ртом. Прыжки упругих колец. Брызги крови изо рта. И обезглавленное тело гадюки. Вновь захохотал викинг. Он начал перекатываться, пытаясь, несмотря на стянутые бечевой конечности, сложить тело так, чтобы затем обрушить на змей мощь своих бедер или плечей.

– Он же убивает их! – завопил обезумевший от горя custos.

Движимый приступом внезапного отвращения, Элла прищелкнул пальцами и сделал шаг вперед.

– Ты и ты. У вас крепкие сапоги. Спуститесь и вытащите его сюда. Этого я не забуду, – добавил он вполголоса для Эркенберта. – Ты выставил всех нас на посмешище… Так, а теперь вы оба развяжите ему руки, ноги, сдерите с него одежду, а потом свяжите заново. А вы – достаньте-ка горячей воды. Змеи обожают тепло. Если мы нагреем ему шкуру, им она придется по вкусу… И еще кое-что. Он теперь захочет лежать смирно, чтобы только не угодить нам. Привяжите одну его руку к телу, а на левом запястье затяните петлю. Тогда мы сможем заставить его двигаться.

И снова опускали в яму пленника, с лица которого не сходила молчаливая усмешка. На сей раз король самолично распоряжался спуском, направив тело в место скопления самых жирных гадюк. Через пару мгновений те уже ползали по телу, отдающему тепло прохладному воздуху, заключали его в свои объятия. Кое-кто из женщин и слуг, представив, каково чувствовать скольжение чешуи жирной гадюки по голой коже, застонал от омерзения.

И тогда король резко потянул за веревку. Потом еще раз. Рука дернулась, змеи ответили шипением, а особо потревоженные немедленно пустили в ход свои жала. Теперь, учуяв плоть, они жалили пленника беспрестанно, начиняя тело несчастного ядом. Постепенно взгляду оцепеневших зрителей стали являться зловещие признаки – дыхание Рагнара стало натужным, лицо посинело. И когда глаза его уже выкатились, когда почти выпал изо рта язык, он испустил из своих легких последний рев.

– Gnythjamundugrisirefgaltarhagvissi, – так звучали его слова.

«Норвежской речи я не знаю. Только ничего доброго это не сулит», – мелькнуло в голове у Шефа, наблюдавшего за сценой со своей удобной позиции.

* * *

Gnythja mundu grisir ef galtar hag vissi. Много прошло с тех пор недель, а в сотнях миль на восток от Англии слова эти так и гремели в голове могучего человека, стоявшего на носу ладьи, что спешила теперь к берегам Зеландии. Лишь по чистой случайности дошли они до его ушей. Предназначал ли слова эти Рагнар лишь для себя самого? – вот над чем размышлял мореход. Или, могло статься, знал он, что был некто, кто их услышит, поймет и запомнит? Но уж больно трудно вообразить себе, что отыщется человек при английском дворе, который знал бы норвежскую речь, или такой, кто хотя бы понимал по-норвежски достаточно, чтобы уразуметь сказанное Рагнаром. Впрочем, на умирающих, говорят, снисходит прозрение. Возможно, они умеют предсказывать будущее. И Рагнар, быть может, знал – или догадывался, – что именно предвещают его слова.

Но если и впрямь то было пророчество судьбы, – всегда способной найти уста, через кои она объявляет о себе, – тогда способ, выбранный ею для того, чтобы пророчество это дошло до него, Бранда, был воистину диковинный! В толпе, что сгрудилась вокруг orm-garth, затерялась одна женщина, наложница английского дворянина, леман, как называли таких девиц англичане. Однако до того, как ее купил для себя нынешний хозяин, она уже подвизалась на этом поприще при дворе ирландского короля Мэлсехнаила, где норвежский был в широком ходу. Именно ее уши вняли этим словам. У нее хватило ума не передавать их значения своему господину – леман, которым недостает смышлености, не дожить до поры, когда краса их начнет увядать, – но она успела шепнуть о них тайному своему возлюбленному, купцу, что водил караваны на юг. А он сообщил это другим людям в караване, среди которых нашелся один раб, бывший рыбак, скрывавшийся от прежних хозяев, и на него-то эта история произвела особое впечатление, поскольку сам он был свидетелем того, как Рагнара выволакивали из бушующего моря. В Лондоне же, в портовых забегаловках, где рады любому гостю – англу и франку, фризу и дану, лишь бы в кармане у него звенело, – почувствовав себя в безопасности, раб за чарку эля и ломоть бекона выкладывал ее каждому желающему. Так и услыхали ее уши норвежца.

Но раб тот был глупцом и вдобавок человеком без всякой чести. Рассказ о кончине Рагнара был для него всего лишь забавным, чудным, потешным случаем.

Могучий мореход по имени Бранд, стоящий на носу ладьи, видел в нем нечто большее. Потому-то он и вез с собой эти вести.

Корабль плавно скользил по поверхности фьорда, что глубоко врезался в плодородную равнину Зеландии, самого восточного из островов Дании. Ветра не было; парус был убран на рей; команда из тридцати гребцов слаженными, отработанными, неторопливыми взмахами погружала весла в воду, и от каждого удара на зеркальном, похожем на пруд море веером расходились морщинки, нежной рябью набегая на берега. А дальше, вдалеке, раскинулись сочные пастбища, по которым мерно передвигались коровы, зеленели налившиеся зерном колосья.

Бранд понимал, что благостная эта картина была от начала и до конца обманчива. На самом же деле его занесло в самую горловину величайшей бури, которую когда-либо переживал Север. Мир в ней поддерживали разве что море, на сотни миль вокруг истерзанное войной, да пылающая в сражениях береговая линия. За время пути по фьорду их трижды останавливала морская стража – громоздкие прибрежные суда, на которых никогда не ходили в открытое море. И трижды, со все возрастающим изумлением, всегда готовые поглазеть на смельчака, пытающего свое счастье, они отпускали его. Вот и теперь движутся по пятам за ним две ладьи, каждая вдвое больше размером его корабля, – только бы не дать ему улизнуть. Он и его люди твердо знали – худшее ждет их впереди.

Стоявший на корме рулевой матрос передал управление члену команды, а сам не спеша перебрался на нос судна. Несколько мгновений он медлил, не решаясь обратиться к шкиперу, чье плечо было почти вровень с его собственным ростом. Наконец он заговорил, стараясь не быть услышанным находившимися на баке гребцами.

– Ты знаешь, я не из тех, кто задает много вопросов, – пробормотал он. – Но уж коли мы сюда забрели и крепко-накрепко прилипли хоботками к этому осиному гнезду, может, ты мне не откажешься ответить почему?

– Если уж ты терпел столько времени и не задавал вопросов, – также вполголоса отвечал ему Бранд, – назову тебе три причины и даже не стану брать с тебя за это монету… Причина первая – это наш жребий снискать себе немеркнущую славу. Эту битву будут воспевать поэты и сказители до наступления Последнего дня, когда боги сразятся с гигантами и выводки Локи стряхнут с себя заклятия.

Рулевой усмехнулся:

– У тебя и без того довольно славы, у тебя, защитника людей Галогаланда. И потом, кое-кто поговаривает, что нам как раз придется иметь дело с самыми настоящими выводками Локи. Во всяком случае, с одним из них.

– Теперь причина вторая. Тот английский раб, беглец, рассказавший нам эту историю, бежал не от кого-нибудь, а от монахов-христиан. Да разве ты не видел его спины? Нет такой кары на свете, которой не заслужили его хозяева, но я смогу подыскать им достойную.

Тут рулевой вслух, хотя и сдержанно, рассмеялся.

– А сам ты видел хотя бы единого человека после того, как с ним побеседовал Рагнар? Но те, к кому мы теперь собрались, еще хуже. И есть среди них самый страшный. Возможно, он и монахи стоят друг друга. Но как быть с остальными?

– А теперь, Стейнульф, я скажу тебе третью причину. – Бранд слегка приподнял серебряный амулет, пектораль, что, свисая с шеи, покоился у него на груди поверх рубахи. То был молот с двумя бойками и коротким черенком. – Мне было велено сделать это.

– Кем?

– Тем, кого знаем мы оба. И во имя того, кто придет с Севера.

– Вот оно что. Хорошо. Хорошо для нас обоих. И может быть – для всех нас. И все-таки, пока мы не подошли слишком близко к берегу, я еще кое-что успею.

С этими словами, неторопливо, желая, чтобы шкипер мог видеть то, что он собирается делать, рулевой снял амулет, свисавший с его собственной шеи, упрятал его под рубаху и подтянул ворот так, чтобы не было видно отметин, оставленных цепью.

Бранд, действуя с той же медлительностью, повернулся лицом к своей команде и последовал его примеру. В одно мгновение мерный стук весел оборвался. Гребцы укрывали от глаз людских цепи и амулеты. И вновь вспенилась, забурлила вода.

Впереди показался мол, где сидели и расхаживали люди, всем своим видом олицетворявшие полнейшую беспечность, даже ни разу не взглянувшие в сторону приближающегося военного судна. За ними виден был огромный сруб, похожий на перевернутую баржу, а дальше и вокруг – беспорядочное нагромождение навесов, воротов, жилых бараков, замыкавших фьорд доков, кузниц, складов, сваленных снастей, загонов для скота, длинных рядов сараев. То было сердце морской империи, зловещее логово людей, без тени сомнения бросающих вызов целым королевствам, дом для воинов, не имеющих дома.

Человек, сидевший у самой оконечности мола, приподнялся, зевнул, тщательно продуманным движением потянулся и оглянулся на своих. Опасность. Повернув голову, Бранд начал раздавать приказы. Двое находившихся у фалов людей с помощью снастей подняли на вершину мачты щит, свеженанесенный белый цвет которого возвещал о мирных намерениях. Еще двое бросились на бак, осторожно сняли с кольев голову дракона и, так же бережно развернув разинутую пасть в сторону от берега, напоследок обмотали ее тряпьем.

На берег высыпало теперь множество народу. Каждый не сводил глаз с корабля. Судя по всему, радушного приема ожидать не приходилось, однако Бранд прекрасно понимал, что если б он пренебрег обязательным ритуалом, приняли бы его совсем иначе. При мысли о том, что могло бы тогда случиться и от чего до сих пор он не был застрахован, живот сковала неизведанная доселе судорога – так, словно бы мужское его орудие постаралось протиснуться внутрь тела. Он повернул голову и принялся смотреть на дальний берег, дабы скрыть выражение лица от чужих глаз. Когда он только начинал ползать, ему было сказано: «Никогда не показывай, что боишься. Не показывай, что тебе больно». Это поучение он ценил больше, чем саму жизнь.

Знал он и то, что в той игре, которую он собирался затеять, не могло быть ничего опаснее, чем обнаружение собственной беззащитности. Он намеревался разбередить души грозных хозяев, приманить их своим рассказом; явиться с вызовом, а не с уговорами.

Он намерен был во всеуслышание предложить им нечто настолько призывное, что они вынуждены будут ответить ему согласием. Этот план не допускал никаких полумер.

Нос корабля уткнулся в мол, и брошенные с борта концы были пойманы и пригнаны к швартовным тумбам все с тем же отработанным выражением безразличия. Не говоря ни слова, человек разглядывал судно с причала. Если б это был торговый порт, он бы скорее всего осведомился у моряков, что за груз везет судно, как оно зовется, откуда явилось. Но этот человек ограничился поднятием брови.

– Бранд. Из Англии.

– На свете много есть Брандов.

По знаку шкипера двое матросов перекинули сходни с борта судна на причал. Уперев большие пальцы рук в перевязь, Бранд прошествовал на берег, остановился и в упор поглядел на швартовщика. Теперь, когда они находились на одном уровне, уже он мог разглядывать его сверху, даже, пожалуй, свысока. Не без внутреннего удовлетворения отметил он быстрое подергивание зрачков. Швартовщик, сам отнюдь не щупленький, верно оценив Брандовы объемы, пришел к выводу, что на долгое препирательство с гостем силенок у него не хватит.

– Некоторые зовут меня Вигой-Брандом. Я прибыл сюда из Галогаланда, что в Норвегии, где люди ростом выше датчан.

– Бранд-Убийца. Слыхал я о тебе. Да только тут и без тебя убийц хватает. Одного имени маловато будет.

– Я привез вести. Вести для родичей.

– Если ты заявился сюда самовольно, без пропускной грамоты и решил побеспокоить родичей, не наскучь им своими вестями.

– Эти вести не заставят их скучать. – Бранд зорко следил за выражением глаз швартовщика. – Можешь выслушать меня сам. Созови своих людей, скажи, чтобы выслушали меня. А кто не пожелает меня выслушать, будет свою леность проклинать до конца своих дней. Но, само собой, коли вы прямо сейчас решили держать совет в отхожем месте, мешать я никому не буду.

Решительно оставив за спиной собеседника, не обронив больше ни звука, он зашагал в направлении струйки дыма, что вилась над большим продолговатым строением, служившим обиталищем для знатных родичей. Тот самый Бретраборг, место, раз увидав которое, враг обречен был на смерть. Люди Бранда перебрались с борта на причал и спешно последовали за ним.

На лице оцепеневшего было швартовщика выступила глумливая ухмылка. Он подал знак своим людям, и те, похватав скрытые от посторонних глаз пики и луки, потянулись вслед за гостями. На сторожевой заставе в двух милях от причала, где также не теряли бдительности, дали оговоренную отмашку.

Многие ставни были распахнуты, и свет свободно проникал в помещение, однако, ступив внутрь, Бранд замедлил шаг: хотелось, чтобы пообвык взор, хотелось осмотреться, составить некоторое представление о хозяевах. Пройдет немного лет, подумалось ему, и сцена эта станет зачином многих песен и саг – надо только правильно ее отыграть. В эти самые минуты кует он себе либо бессмертную славу, либо – лютую смерть.

Находившиеся внутри люди сидели, стояли, слонялись без дела, забавлялись играми – но никто даже не повернул головы, чтобы взглянуть на него и на проникавших в помещение его молчаливых спутников. И однако он знал, что его присутствие незамеченным не осталось. По мере того как взгляд его обретал ясность, за кажущейся, а по существу, тщательно продуманной неразберихой, дающей внешнюю видимость того, что все воины, все, дескать, настоящие drengr, равны между собой, он обнаруживал едва уловимую закономерность – все тянулись к определенному центру. Там, в дальнем конце помещения, оставалось открытым пространство, куда не смел забрести ни один из воинов. Находившиеся там четверо людей, казалось, с головой ушли в обсуждение собственных дел.

К ним-то и направился Бранд. В медленно сгущавшейся тишине прорезался стук набивок на его мягких матросских сапогах.

– Приветствую вас! – промолвил он, стараясь возвысить голос так, чтобы слышно было сгрудившимся вокруг и позади него людям. – Я принес вам вести. Вести для сынов Рагнара.

Один из четверки, мельком взглянув на него через плечо, снова принялся строгать себе ножом ногти.

– Должно быть, большие вести принес человек, который заявился в Бретраборг, не имея ни грамоты, ни приглашения.

– Большую весть принес я. – Бранд наполнил легкие, стараясь совладать с сердцебиением. – Ибо это весть о смерти Рагнара.

Мертвая тишина. Говоривший с ним человек продолжает строгать себе ногти, он выбрал себе левый указательный палец; нож уходит все глубже и глубже; вот навернулась кровь, а нож кромсает плоть, кромсает ее, пока не упирается в кость. Человек же не пошевелился и не издал ни звука.

Занеся над шашечной доской каменную фишку, слово взял его товарищ, огромный, с выпирающими мускулами человечище с седыми космами.

– Расскажи нам, – тщательно следя за бесстрастностью речи, умышленно воздерживаясь от постыдного для мужчины проявления чувств, проговорил он. – Расскажи нам, как погиб наш старый отец Рагнар. Вообще-то ничего странного здесь нет, ибо он порядком состарился годами.

– Все это началось на берегу Англии, у которого он потерпел крушение. Если верить тому, что я слышал, его схватили люди короля Эллы.

Бранд говорил теперь чуть иначе, как бы подстраиваясь под искусственную, показную невозмутимость второго Рагнарссона – или даже передразнивая ее.

– Думаю, у них не возникло с ним много хлопот – ведь ты же сам говоришь, что он состарился годами.

Седой по-прежнему держал в руках шашку, только пальцы его стискивали ее все плотнее. Из-под ногтей вырвалась струйкой, разбрызгалась по доске кровь. Седой опустил камень на доску, передвинул ее один раз, потом другой, убрал с доски несколько шашек противника.

– Твой ход, Ивар, – напомнил он.

Теперь заговорил тот, с кем он играл. Это был человек с необыкновенно светлыми, едва ли не белыми волосами, оттянутыми назад и перехваченными над бледным лицом льняной лентой. Из-под не умевших мигать век на Бранда устремился взгляд белесых, напоминавших стылую воду глаз.

– Что они сделали с ним, когда схватили?

Бранд внимательно вгляделся в немигающий взор. Пожав плечами, он продолжал все с тем же деланным равнодушием:

– Отвезли в Юфорвич, ко двору короля Эллы. Ничего особенного там не приключилось, потому что они приняли его за простого пирата. Не знали, что он такая важная птица. Задали скорее всего несколько вопросов; возможно, позабавились с ним немного. Ну а потом, когда устали, посчитали, что могут спокойно его прикончить.

В звенящей тишине Бранд принялся изучать собственные ногти, чувствуя, что терпение Рагнарссонов вот-вот достигнет грозовой отметки. Он вновь передернул плечами.

– Вот так. В конце концов они отдали его христианским жрецам. Сдается мне, он не показался достойным смерти от руки воина.

На щеках бледного человека выступила краска. По-видимому, он с трудом сдерживал дыхание, едва не давился. Краска все приливала к лицу, пока оно не сделалось малиновым. Странный кашель откуда-то из глубин гортани потряс его, раскачал человека на стуле. Глаза выкатились, малиновый цвет перешел в багровый. В тусклом свете помещения лицо его казалось черным. Медленно, с усилием он перестал раскачиваться. Похоже было, что ему удалось выйти победителем из битвы, которую он вел с самим собой. Кашель унялся, румянец сошел с лица, вернув его прежнюю зловещую белизну.

Четвертый же человек, оперевшись о пику, наблюдал за игрой братьев. Он ни разу не шевельнулся, не издал ни звука. Все это время он стоял с опущенной головой. Теперь он медленно поднял ее и взглянул в лицо Бранду. В первый раз посланник затрепетал. Было что-то жуткое в этих глазах – о чем он не раз прежде слышал, но чему никогда не верил, – в немыслимо черных зрачках, в ослепительном, как свежевыпавший снег, белке, что заключал черноту зрачков в страшный сияющий ореол наподобие краски вокруг железного набалдашника на щите. Глаза эти мерцали, словно лунный блик на металле.

– Как же король Элла и христианские жрецы решили казнить старика? – негромко, почти мягко осведомился четвертый из Рагнарссонов. – Полагаю, ты скажешь нам сейчас, что они быстро с ним сладили.

Страшась теперь лукавить, Бранд отвечал просто и правдиво:

– Они бросили его в яму к гадюкам, в змеиный погреб, orm-garth. Мне известно, что там у них что-то не сладилось – сначала змеи никак не могли укусить Рагнара, потом, как мне сказали, он сам начал кусать и убивать их. Но в конце концов они все же сумели укусить его. От этого он и умер. Смерть была медленной, и на теле не осталось ни единой отметины от оружия. В Вальгалле не смогут им гордиться.

На лице человека со странным взором не дрогнул ни один мускул. И вот наступил миг ожидания, бесконечный миг ожидания. Воины сверлили его своими взглядами, гадая, выкажет ли он свое отношение к услышанной вести, обнаружит ли изъян в выдержке, как то произошло с его братьями. Но этого не случилось. Наконец он расправил плечи, выпрямился, отшвырнув пику, на которую опирался, ближайшему к себе викингу, заправил под перевязь большие пальцы и приготовился говорить.

Внезапное урчание, которое издал тот самый наблюдатель, обратило на него всеобщее внимание. Не говоря ни слова, он приподнял пику, которую в него только что бросили. На ее прочном ясеневом древке видны были бороздки, отметины, оставленные неистовым сжатием. Воины одобрительно загудели.

Бранд поспешил воспользоваться замешательством, заговорив первым. С задумчивым видом покрутив ус, он промолвил:

– Но потом случилось еще кое-что…

– Говори.

– Уже покусанный змеями, в последние мгновения перед смертью, Рагнар заговорил. Они, конечно, ничего не поняли, ибо говорил он на нашем языке, на norroent mal, но кто-то расслышал эти слова, передал другому, а в конце концов, по счастью, дошли они и до моих ушей. У меня и впрямь нет ни приглашения, ни грамоты, как ты только что сказал; а все-таки мне пришло в голову, что тебе могло бы быть любопытно это узнать…

– И что же сказал старик, когда умирал?

Голосом громким и звонким, облетевшим все помещение, как герольд, возвещающий о приближении недруга, Бранд возвестил:

– Он сказал: «Gnythja mundu grisir ef galtar hag vissi».

В этом случае переводчика не потребовалось. Все присутствующие знали, что сказал старый Рагнар.

«Если б поросята узнали, как издох старый боров, как бы они захрюкали!»

– Вот потому я здесь без приглашения! – громко и яростно прокричал Бранд. – Хотя многие твердили мне, что это может мне дорого обойтись. Но я – человек, которому ублажает слух хрюканье. И я пришел, чтобы увидеть поросят. А если верить людям, вы и есть те самые поросята. Ты, Хальвдан Рагнарссон, – он кивнул человеку с ножом. – Ты, Убби Рагнарссон, – взмах в сторону второго игрока в шашки. – Ты, Ивар Рагнарссон, которого все узнают по цвету волос. И ты, Сигурд Рагнарссон. Понимаю теперь, почему люди называют тебя Orm-i-auga, Змеиный Глаз… Я не рассчитывал порадовать вас этой вестью. И все же, надеюсь, вы согласитесь, что ее нужно было до вас донести.

Теперь уже все четверо были на ногах и глядели на него в упор. От притворного безразличия не осталось и следа. Они закивали, показывая, что вполне осознали смысл сказанного. Мало-помалу лица всех четырех стали складываться в гримасу, обретая при этом совершенно одинаковое выражение и заставляя впервые уверовать в то, что все четверо – братья, одна семья, сыновья одного отца. Сверкнуло четыре одинаковых оскала.

В те дни у монахов и прочего монастырского люда была такая молитва: «Domine,liberanosafurorenormannorum «(„Господи, избави нас от неистовства норманнов“). Глядя сейчас на эти лица, любой здравомыслящий монах немедленно бы добавил: «Sed praespere, domine, a humore eorum «(„Но особенно, Господи, от их веселья“).

– Да, эту весть ты должен был до нас донести, – произнес Змеиный Глаз. – И мы благодарим тебя за это. Поначалу мы решили, что ты, возможно, желаешь что-то от нас утаить. И поэтому ты мог подумать, что мы не очень с тобой любезны. Но слова, которые ты произнес в конце… О, то был голос нашего отца. Он знал, что кто-то должен их услыхать. Он знал, что кто-то донесет их до нас. И знал, что мы станем делать. Правду я говорю, мальчики?

Взмах руки, и кто-то выкатил вперед здоровенную колоду, спиленный дубовый пень. Все четверо поднатужились, и колода с грохотом встала на пол. Сыновья Рагнара обступили ее и обвели взглядом своих воинов. Затем каждый поднял ногу и водрузил ее на колоду. Теперь, следуя правилам ритуала, все четверо заговорили одновременно:

– Мы поставили ноги на эту колоду и во всеуслышание клянемся, что…

– …покорим Англию, чтобы мстить за нашего отца, – так сказал Хальвдан.

– …пленим короля Эллу и казним его страшными пытками, – то были слова Убби.

– …поразим всех английских королей и сделаем их своими вассалами, – произнес Сигурд Змеиный Глаз.

– …обратим нашу месть на черных ворон, христианских жрецов, что измыслили orm-garth, – сказал Ивар.

Закончили же они вновь сообща:

– …если же отступим мы от этих слов, пусть отвергнут и презрят нас боги Асгарда, чтобы не встретиться нам с отцом нашим и предками в их чертогах…

Как только они умолкли, мутное от дыма пространство наполнилось ликующим ревом, что издал в унисон весь пиратский флот – четыре сотни глоток ярлов, знатных дружинников, шкиперов, рулевых. А снаружи рядовые обитатели их шатров и палаток в радостном исступлении поздравляли друг друга ударами по плечу. Они знали, что решение принято, что замышляется большое дело.

– А теперь, – возвысил голос Змеиный Глаз, перекривая толпу, – втащите-ка столы, уставьте их снедью. Не может сын наследовать отцу, пока не отопьет похоронного эля. И мы справим арваль, будем пить, как герои! А утром мы поднимем на ноги воинов, снарядим корабли и пойдем на Англию, которая отныне никогда не сможет ни забыть нас, ни уплатить нам свой долг!.. Но сейчас мы будем пить. Садись и ты, чужеземец, отведай наших харчей и поведай нам, что еще знаешь ты о нашем отце. Когда Англия станет нашей, мы приглядим там тебе теплое местечко.

* * *

А далеко-далеко от тех мест Шеф, смуглый паренек, пасынок Вульфгара, лежал, уткнувшись головой в убогий соломенный тюфяк. Туман все еще стелился по сырой земле Эмнета, и одно лишь тощее латаное одеяло оберегало от него Шефа. Внутри срубленного из добротного леса дома спал его отчим, Вульфгар, обласканный, а может быть, и любимый его матерью, леди Трит. В соседней от родителей комнате спал в теплой кровати Альфгар. Там же спала Годива, дочь Вульфгара, прижитая им от наложницы. Чем только не ублажали они желудки после возвращения домой Вульфгара – вкушали жареное и вареное, печеное и настоянное, гусей и уток с фенов, щук и миног из речек.

Шеф же съедал ржаную кашу и отправлялся в одинокую хибарку близ кузницы, где он работал, чтобы его единственный друг мог перевязать ему свежие рубцы. Теперь он метался в объятиях сна. Если только это можно было назвать сном.

* * *

Где-то на краю мира увидал он темное, освещенное разве что багровым небом поле. На поле в беспорядочные кучи были свалены шкуры, лоскутья ткани, скелеты; через прорехи некогда роскошных нарядов проглядывали черепа и ребра. Вокруг куч, подскакивая, роилось полчище птиц. То были огромные черные птицы с черными клювами; они с бешенством вонзали клювы в глазницы, долбили ими по костям в надежде оторвать лакомый кусочек мяса или мозга. Но все тела были общипаны уже несметное количество раз, кости рассохлись; и тогда птицы, громко каркая, начинали клевать друг друга.

Вдруг они прекратили возню, угомонились и плотно обступили место, где стояли четыре черные птицы. Они слушали их, а те каркали. И все более громким, все более зловещим становилось с каждой минутой их карканье. Вдруг вся стая вмиг поднялась в воздух, взметнулась в багровое небо, плотно сомкнула ряды, потом накренилась разом, будто единое существо, и припустила к нему, к Шефу. Прямо на него устремился вожак; он уже видел его не ведающее пощады немигающее око, клюв, нацеленный ему в лицо. Шеф знал – тот не отступит. Но он не мог шевельнуться; что-то тяжелое и неподатливое навалилось ему на руку, и вот уже буравит черный клюв студенистую мякоть его глаза.

* * *

Шеф вздрогнул, застонал и проснулся. Одним прыжком вскочив с тюфяка, вцепившись в свое тонкое одеяльце, он приник к дыре на стене своей халупы, вглядываясь в занимавшийся над болотом рассвет.

– Что стряслось, Шеф? Что тебя так напугало?

С минуту он не мог ничего вымолвить в ответ. Наконец, не понимая, что говорит, он сказал так, словно бы закаркал:

– Вороны! Вороны! Я вижу полет воронов!

Глава 3

– Это и впрямь Великое Войско? Не может ли быть ошибки? – резко, но не слишком твердо огрызнулся Вульфгар. Новость и впрямь была такая, что верить в нее не хотелось. Однако он не мог позволить себе открыто унизить посланника.

– Ни малейших сомнений, – отвечал Эдрик, тан Эдмунда, короля Восточной Англии, доверенное лицо из его свиты.

– И ведут его сыновья Рагнара?

А это известие для него страшнее даже первого, подумал Шеф, который внимал беседе из глубины помещения. Все свободные люди Эмнета, созванные гонцами к своему господину, толпились сейчас в его усадьбе. Ибо хотя все свободные люди Англии за отказ повиноваться законному призыву взяться за оружие могли лишиться всего на свете – и права на надел, и права пользования общинными угодьями, и даже права родича, – именно по этой самой причине им позволялось лично присутствовать на сходе, где создавалось ополчение.

Другой вопрос, имел ли право находиться в их числе Шеф. Впрочем, на него еще не был надет рабский ошейник, и к тому же крестьянин, поставленный у дверей проверять и считать входящих, обязан был Шефу починкой плужного лемеха; он с сомнением хмыкнул, оглядел меч, вложенный в потертые ножны, и решил не поднимать шума. И вот Шеф, находясь в самом дальнем конце комнаты среди беднейших батраков Эмнета, пытался если не увидеть, то хотя бы воспринять происходящее.

– Мои люди расспросили множество керлов, которые уже повстречали это войско, – сказал Эдрик. – Они говорят, что ведут его четыре великих воина, сыновья Рагнара, равные меж собою. И каждый день воины собираются вокруг большого знамени. А на знамени – черный ворон. Это и есть Знамя Ворона.

Знамя, вытканное за одну ночь дочерьми Рагнара, знамя, что взмывается ввысь в мгновения славы и сникает в дни невзгод. Знакомая история. И страшная. По всей Северной Европе гремела слава о делах сыновей Рагнара; ладьи их ходили в Англию, в Ирландию, во Францию, в Испанию, даже в сказочные страны Cредиземного моря – откуда они вернулись несколько лет тому назад, доверху груженные награбленным добром. Так почему же нынче обрушили свою ярость братья на бедное, захудалое королевство восточных англов? Накручивая на палец длинный ус, Вульфгар багровел от бессильной злобы.

– Где же они разбили лагерь?

– В лугах близ Стаура, что южнее Бредриксворда. – Эдрик, королевский тан, начинал проявлять признаки нетерпения. Сколько раз он вынужден повторять одно и то же, и если бы только в этом месте! Это происходит в усадьбе каждого мелкопоместного лорда. Его они слушают вполуха – думают только о том, как бы увильнуть от исполнения долга. Но от этого человека он ожидал большего, ибо был он знаменит своей лютой ненавистью к викингам, а в свое время, как сам он рассказывает, обнажил меч и вышел на поединок с самим Рагнаром.

– Что же мы должны делать?

– Король Эдмунд приказывает всем свободным людям Восточной Англии, способным держать оружие, явиться для сбора в Норидж. Каждый муж от пятнадцати зим и до пятидесяти. У нас будет столько же ратников, сколько у них.

– Сколько их сюда высадилось? – крикнул из первого ряда какой-то зажиточный поселянин.

– Три сотни кораблей.

– А сколько ж это народу?

– Они гребут, как правило, в три дюжины весел, – безо всякой охоты выдавил из себя королевский тан. В этом-то и была вся загвоздка. Стоит только лапотникам учуять, против какой силы им придется выступить, они сразу становятся тяжелы на подъем. И все-таки он обязан сообщить им правду.

Наступила тишина. Все ломали головы над услышанными цифрами. Опередив всех, громким и ясным голосом Шеф произнес:

– Три сотни кораблей, три дюжины весел. Это значит – девятьсот дюжин. Десять дюжин – это большая сотня, сто двадцать. Их свыше десяти тысяч человек… И все – воины, – скорее от сильного изумления, чем от страха, добавил он.

– Мы не можем с ними драться, – решительно произнес Вульфгар, не сводивший все это время злобного взгляда с пасынка. – Мы должны будем откупиться данью.

Терпение Эдрика иссякло окончательно.

– Это будет решать король Эдмунд. И он сможет заплатить поменьше, коли Великое Войско увидит, что им противостоит равная по численности рать. Я здесь не для того, чтобы выслушивать всякую болтовню, – я привез королевские повеления. Вам, а также всем держателям наделов Алвэлла, Аутвэлла, всех деревень от Эли до Висбеча король приказывает собраться, снарядиться и завтра же явиться в Норидж. Каждый муж Эмнета, обязанный королю военной службой, должен прибыть верхом на коне. В случае неповиновения он предстанет перед судом короля и подвергнется наказанию. Это – мой приказ, равно как и ваш. – Он резко повернулся, окидывая взглядом взволнованные и растерянные лица. – Что же вы скажете, свободные люди Эмнета?

– Aye! – помимо воли вырвалось из груди Шефа.

– Этот человек – не свободный, – процедил сидящий поблизости от отца Альфгар.

– Тогда он, черт побери, должен им стать. Или здесь ему не место. Можете вы, наконец, что-то решить, люди добрые? Вы слышали, что повелел король.

Но последние слова Эдрика потонули в тягучем, неохотном мычании. Шестьдесят собравшихся мужчин выражали согласие.

* * *

А в разбитом у Стаура лагере викингов царил совсем иной дух. Здесь предстояло принять решение четырем сыновьям Рагнара. Каждый прекрасно понимал, чего хотят все остальные, а потому обсуждение вышло недолгим.

– Они нам заплатят, – произнес Убби. И он, и Хальвдан были вполне под стать остальному войску – и физической мощью, и темпераментом. Как же опасны, как сокрушительны в любой схватке удары розовощекого Хальвдана и его почти седого брата! Плохи с ними шутки.

– Надо решать прямо сейчас, – буркнул Хальвдан.

– Кто же тогда это будет? – спросил Сигурд.

На минуту все четверо призадумались. Нужен человек, который знает дело, человек бывалый. А с другой стороны, которого не страшно было бы потерять.

– Сигвард, – наконец вымолвил Ивар. На его бескровном лице не шевельнулся ни один мускул, взгляд по-прежнему был устремлен в небо, он обронил одно-единственное слово. И то, что он сказал, было не предположением, но ответом. Тот, кого называли – правда, только за глаза – Бескостным, никогда не высказывал предположений. Братья поразмыслили и согласились.

– Сигвард! – крикнул Сигурд Змеиный Глаз.

В нескольких ярдах от них над игрой в бабки склонился ярл с Малых островов. Он не спеша подбросил косточку, не забыв тем самым лишний раз утвердить свою независимость, затем выпрямился и с бодрым видом приблизился к своим вожакам.

– Ты звал меня, Сигурд?

– Сколько у тебя кораблей? Пять? Отлично. Нам показалось, что англичане со своим глупым королем Эдмундом надумали шутить с нами. Они упорствуют, желают поторговаться. Так не пойдет. Мы хотим, чтобы ты показал им, с чем они играют. Утром снаряди корабли и пройди несколько миль к северу вдоль берега. Потом развернись на запад, к устью. Поднимись вверх по реке, а дальше – громи, убивай, сожги несколько деревень. Покажи им, что бывает, когда им нравится дразнить нас. Как это делается, ты знаешь.

– Знаю. Раньше часто этим занимался. – Он ухмыльнулся и немного помялся. – А как быть с добычей?

– Все, что унесешь, – твое. Но помни, ты это делаешь не для того, чтобы разжиться барахлом. Сделай что-нибудь такое, что они долго будут помнить. Действуй так, как если бы на твоем месте был Ивар.

Ярл вновь ухмыльнулся, но на сей раз уже с заметным замешательством. Так происходило с любым мужчиной при упоминании имени Ивара Рагнарссона, Бескостного.

– Где ты намерен высадиться? – спросил его Убби.

– В местечке под названием Эмнет. Я был там однажды. Нашел себе тогда одну сочную курочку… – При одном резком движении Ивара очередная ухмылка мигом сошла с лица ярла.

Сигвард явно свалял дурака. Его отправляли с этой миссией вовсе не затем, чтобы он мог освежить в памяти проказы юности. Он ставил под сомнение честь воина. А в таких случаях Ивар также воздерживался от обсуждений.

Прошло несколько мгновений. Ивар принял прежнее положение и стал с отсутствующим выражением глазеть в сторону. Они знали, что Сигвард – не лучший их воин, и то была одна из причин их выбора.

– Делай свое дело и забудь о курочках, – сказал Сигурд, взмахом показывая ярлу, что он свободен.

Как бы то ни было, свое ремесло Сигвард изучил досконально. Спустя пару дней на рассвете пять ладей, подгоняемые неослабевающим приливом, осторожно входили в устье реки Уз. Час всего они гребли на мощной приливной волне, и вот кили заскрежетали по грунту. Драконы на носах ладей занесли над берегом свои морды. Люди повыскакивали на песок. Тут же назначенные викинги корабельной охраны забегали в воду, оттягивали своих быстроходных морских коней к илистым отмелям и оставались дожидаться там начала отлива, чтобы затем выволочь корабли на берег и укрыть в надежном месте на случай внезапной атаки местных дружин.

Самые юные и шустрые из отрядов Сигварда уже приступили к делу. Обнаружив небольшой выпас пони, они прирезали охранявшего их паренька и, вскочив на лошадей, пустились на перехват остальных животных. Отлавливая их, они гнали пони в сторону основного отряда. К тому времени, когда лучи солнца стали прорезать утреннюю дымку, сто двадцать воинов медленно пробирались по извилистым, утопающим в грязи тропам к выбранной цели.

Не прикрытые с флангов, не выслав вперед дозорных, они двигались плотной, сплоченной группой, рассчитывая мощным натиском и внезапностью подавить любое сопротивление. Когда же тропа выводила их к обитаемому месту – к ферме ли, на хутор, к какой-нибудь деревушке, – основная группа придерживала лошадей на срок не больший, чем может потребоваться мужчине для того, чтобы справить малую нужду. Самые проворные из воинов, у которых под седлом были лошади порезвее, рассыпались по округе, прикрывая тыл и фланги, чтобы вырасти на пути беглецов до того, как те смогут поднять тревогу. После этого основной отряд шел в атаку. Приказы, которые они получали, были просты; настолько просты, что Сигварду и в голову бы не пришло повторять их дважды.

Они убивали всех, кто встречался им на пути, убивали мужчин, женщин, детей, спящих в колыбели младенцев; убивали на месте, не останавливаясь, не тратя времени на разговоры со своими жертвами, не пытаясь развлечься. Затем они вскакивали в седла и продолжали движение. Добычи не брать, только не сейчас. И – под страхом суровой кары – никаких пожаров.

К полудню через мирные села Англии была прорублена безмолвная просека смерти. Ни одной живой души не оставляли они за собой. И лишь когда нападавшие уходили далеко вперед, селяне начинали замечать, что с утра не было видно соседей, обнаруживать пропажу лошадей, находить в полях трупы; тогда они бежали к церквам, звонили в колокола, зажигали на сигнальных башнях огни. И однако там, где викинги побывать еще не успели, люди пребывали в полном неведении об уготованной им участи.

* * *

Ополчение Эмнета выступило из родной деревни значительно позже, чем высадились на берег воины Сигварда. Им пришлось дожидаться, пока не подтянутся вялые поселяне из Апвелла, Аутвелла и прочие. Следующая задержка объяснялась долгими здравицами и неуклюжими приветствиями, которыми без устали обменивались встретившиеся общинники. Наконец Вульфгар сообщил, что они не могут трогаться в поход на пустой желудок, и принялся потчевать начальников ополчения подогретым элем с пряностями, не забыв угостить пивом и простых ратников. Минуло уже немало времени после восхода солнца, когда сто пятьдесят вооруженных людей – собранное с четырех приходов воинское ополчение – выступило по дороге, ведущей через болота к реке Уз, перейдя которую оно должно было взять путь на Норидж. Почти сразу же обнаружились отстающие: у кого-то поломался забор, кому-то понадобилось облегчить желудок, а кто-то улизнул просто ради того, чтобы обнять напоследок свою или чужую женку. Не глядя по сторонам, безо всякой опаски войско следовало своей дорогой. Подозрение о том, что на пути им могут встретиться викинги, впервые всколыхнулось в их душах, когда, миновав один из поворотов, они увидали плотно сомкнутую колонну вооруженных всадников, которая надвигалась прямо на них.

Шеф скакал впереди, сразу за начальниками ополчения, и изо всех сил старался держаться поближе к Эдрику, королевскому тану. Слова, сказанные им на сходе, завоевали ему благоволение Эдрика. И коль скоро он находился в его поле зрения, никто так и не осмелился отослать Шефа назад. Правда, благодаря бдительному замечанию Альфгара находился он здесь как кузнец, а не как свободный человек. Но, во всяком случае, он мог позволить себе подпоясаться мечом собственной ковки.

Викингов Шеф заметил одновременно со всеми скакавшими впереди. И тут же услыхал испуганные возгласы вожаков ополчения.

– Что это за люди?

– Да это же викинги!

– Нет… Быть того не может! Они сейчас в Суффолке. Договариваются с нашими.

– Говорю тебе, викинги, куриные твои мозги! Шевелите своими жирными ягодицами, прыгайте с седел и стройте людей к битве. Эй, там, слезай! Живее! Лошадей – в тыл! Стаскивайте свои щиты со спин и стройтесь!

Эдрик, королевский тан, развернул коня и помчался через нестройные ряды английской колонны, выкрикивая приказы во всю мощь своих связок. Начиная отдавать себе отчет в происходящем, люди сползали с седел; судорожно цепляли оружие, которое они по-хозяйски приторочили к седлу, дабы не отягощать себя в долгой дороге; далее, в силу личных наклонностей, храбрецы подтягивались вперед, робкие пятились в тыл.

Шефу долгих приготовлений не понадобилось: он в колонне был самый бедный. Осадив клячу, с большой неохотой выделенную ему отчимом, он снял со спины деревянный щит, развязал веревки на ножнах, в которые вложено было его единственное оружие. Доспехом же ему служил кожаный камзол, усеянный бляхами самого разного размера. Расположившись за плечом Эдрика, он замер в ожидании. Бешено колотилось сердце, от волнения спирало в зобу дыхание – но все прочие чувства оттесняло жгучее любопытство: как же ведут себя в бою викинги? Что это будет за битва?

Что же до викингов, то Сигвард оценил обстановку в следующее мгновение после того, как увидал надвигающихся на него всадников. Резко отпрянув в сторону от скрытой изгибом дороги колонны недругов, он приподнялся в стременах, повернулся к своим и зычно прокричал слова команды. Тут же строй викингов смешался, рассеялся, следуя заведенному порядку. Еще через мгновение все спешились. Люди, заранее отобранные для этого задания от каждой пятерки воинов, похватав лошадей под уздцы, отвели их в тыл, подальше от скопления людей, где, присев на корточки, вбили колья в землю и закрепили на них поводья. Теперь две дюжины человек, притаившись за лошадиными крупами, образовали своего рода резерв.

Все прочие, пока сердца их не отсчитали двадцать ударов, замерли в бездействии. Одни угрюмо смотрели вперед, другие поспешно перешнуровывали сапоги. Кто-то смачивал водой горло, кто-то справлял нужду. Затем все разом сняли с плеча щиты, распутали завязки на ножнах, вложили топорики в руку, держащую щит, а в другую, сильную руку взяли наперевес копье. При полной тишине они развернули строй в два ряда, полностью перегородив дорогу, края которой раскисали от подступавшего болота. По одному резкому окрику Сигварда все дружно зашагали вперед; воины, занявшие места с флангов, стали понемногу отставать, пока наконец строй не принял очертания широкой и короткой стрелы, направленной на английских ополченцев. На ее острие находился сам Сигвард. Вслед за ним, во главе отборной дюжины воинов, шел его сын Хьёрвард. Как только будет смят строй англичан, они прорвутся за их спины и начнут ударами с тыла истреблять всех и каждого, обращая минутное замешательство противника в кровавое побоище.

Англичане встречали викингов, выстроившись в неровные шеренги по три-четыре человека и, в свою очередь, постаравшись перегородить дорогу. С лошадьми они расстались легко – бросили поводья и повернулись к животным спиной, а те либо остались стоять поблизости, либо рысцой направились восвояси. Затерявшись среди них, потихоньку стали удаляться и некоторые ополченцы. Таких было немного. После трех лет войн и набегов многие англичане не прочь были расквитаться за старое, и уж никто не хотел быть выставленным на посмешище соседям. Люди, в силу своего положения посчитавшие это своим правом, испустили воинственные вопли. Никто, однако, не раздавал приказов. Бросив взгляд по сторонам, Шеф обнаружил, что вместе с ним за спиной тяжеловооруженных дворян осталось совсем немного ополченцев. По мере того как стрела викингов подступала все ближе, люди начинали пятиться врозь. Лишь самые отчаянные вознамерились принять бой там, куда падет вся тяжесть удара в случае, если дрогнут Вульфгар и его товарищи. Считалось, что строй клином придуман воинственным божеством викингов. Что же будет, когда этот клин ударит?

Из английских шеренг одна за другой полетели вперед пики. Некоторые падали перед строем наступавших, другие отшвыривались прочь взмахами их щитов. Вдруг все викинги одновременно припустили трусцой. Потом один большой шаг, другой, третий, передние воины отводят руку, и в следующее мгновение шквал дротиков с воем обрушивается на англичан, прикрывающих середину строя. Шеф видит, как стоящий в двух шагах от него Эдрик искусно подсекает копье набалдашником щита, и оно, перелетев через его голову, падает оземь далеко за их рядами, а по другому бьет с такой силой, что оно зарывается в землю у его ног. В другой шеренге один из дворян резко опускает щит, преграждая путь нацеленному в живот дротику, но тут же глухо хрипит и валится набок, увлекая за собой другой дротик, что распорол ему подбородок и глотку. Какой-то общинник проклинает все на свете, потому что в его щит вонзаются сразу три копья, и он теперь яростно колотит по ним мечом, затем судорожно пытается продеть локоть сквозь ремень и избавиться наконец от сковавшего его руку бремени. И едва ему удается это сделать, как клин викингов вгрызается в английские шеренги.

На глазах у Шефа вожак викингов размахнулся и обрушил страшной силы удар на Вульфгара. Англичанин успел прикрыться щитом и постарался ответить стремительным выпадом. Но викинг, в мгновение ока изготовившись, уже наносил следующий удар, на сей раз сплеча. И вновь Вульфгар сумел защититься. Пронзительно заскрежетали лезвия обоих мечей, но англичанин уже с трудом сохранял равновесие. Внезапным движением викинг ткнул его в лицо рукоятью меча, затем ударил его по ребрам щитом и, навалившись всем весом, поверг противника на землю. В то мгновение, когда он отступил на полшага, чтобы закончить дело, рядом с ним оказался Шеф.

Для человека своего телосложения викинг обнаружил необычайную проворность. Отскочив на шаг, он тут же направил удар на незащищенную макушку юноши. За те несколько не поддающихся учету мгновений, в течение которых он наблюдал за схваткой, Шефу стали ясны две очень важные вещи. Первое: во время поединка в каждое движение надо вложить все силы без остатка, чему, даже помимо воли, не должны помешать ни выучка, ни усвоенный навык. Нажитые трудом молотобойца мускулы отвели в сторону удар викинга. Второе: в бою за одним ударом без промедления следует другой. Пока викинг замахивался повторно, Шеф уже изготовился. На этот раз мечи противников встретились над их головами. Лязг, оглушительный щелчок, взмывающий вверх обломок меча. «Не мой, – успевает подумать Шеф, – не мой». Он делает шаг и, не помня себя от восторга, колет викингу в область паха.

Какая-то сила теснит его в сторону, потом тащит куда-то назад. Едва не упав на колени, он с трудом обретает равновесие. И вновь могучий Эдрик отталкивает его, что-то ревет ему на ухо. Растерянно озираясь, Шеф замечает, что, покуда он дрался с вожаком, клин викингов раздвоил ряды оборонявшихся. Полдюжины английских лордов без движения лежат на земле. Вульфгар еще стоит на ногах, пятится с искаженным лицом к Шефу, но его обступают викинги, теперь свободно проникающие через пробитую брешь в тыл англичан. Шеф начинает что-то кричать, бешено потрясать над головой мечом, призывать самых смелых викингов потягаться с ним силой. На одно короткое мгновение взгляд его встречается со взором датчанина. Затем воин, решая не отступать от приказа, разворачивается налево, чтобы, внедрясь в разреженное пространство, расширить участок прорыва и втоптать в болото беспомощных, зажатых на флангах англичан.

– Удирай, паренек! – зарычал Эдрик. – Мы разбиты. Тут уже все кончено. Поторопись, мы еще можем уйти!

– Но здесь мой отец! – Шеф рванулся вперед в попытке ухватить Вульфгара за перевязь и повернуть его назад.

– Поздно. Ему уже не помочь. – И правда. Меч неприятеля на сей раз опустился на шлем оглушенного тана. Тот сделал несколько неровных шагов вперед и тут же был подмят одолевшей его вражьей силой. Викинги, проникая в брешь, по-прежнему разбегались веером в разные стороны, но в любой миг некоторые из них могли броситься вперед, чтобы добить пару уцелевших англичан. У Шефа перехватило горло, и, задыхаясь, он поспешил скрыться.

– Чертовы недоумки. Эти рекруты ничего толком не умеют. Все было ясно с самого начала. Хватай лошадь, паренек.

Еще пара мгновений, и скакун галопом мчит Шефа туда, откуда он совсем недавно явился. Так закончился для него первый бой.

И покидает он его спустя всего несколько секунд после того, как нанесен был первый удар.

Глава 4

От порыва утреннего ветерка закачались камышовые маковки. Вот они зашевелились снова, и на краю болота показался Шеф. Цепким взором он окинул округу. Но рейдеров, похоже, здесь больше не было.

Он повернулся и, пройдя вброд через камышовые заросли, ступил на тропинку, которую ему удалось разыскать вчера на исходе дня. Крохотный островок был со всех сторон надежно прикрыт невысокими деревьями. Эдрик, королевский тан, поедал холодные остатки их вечерней трапезы. Он вытер о траву жирные пальцы и выжидательно посмотрел на юношу.

– Вокруг ни души. Все тихо. Дыма тоже не видать…

Они бежали. Бежали затем, чтоб спасти свои жизни, ибо сражение было проиграно. Погоня за ними не велась. Они бросили коней и затерялись в болотах. Они нашли себе здесь ночлег – и, странное дело, ночь эта показалась Шефу самой покойной и тихой за всю его жизнь. Правда, помимо радости, принесла она и чувство вины. То был островок благополучия в океане невзгод и страданий. В этот вечер его не поджидала работа, при всем желании ему нечем было занять руки. Единственная задача сводилась к тому, чтобы найти себе убежище, укрыться от врагов и постараться создать себе все мыслимые удобства. Шеф углубился в болото и спустя недолгое время отыскал сухой клочок земли, взятый со всех сторон в кольцо непролазной топью. Нечего было и думать, чтобы сюда мог проложить себе дорогу чужак. Поставить шалаш из тростника, которым жители болот стелют себе кровли, было минутным делом. В стоялой воде они поймали в силки угрей, и Эдрик, долго не раздумывая, заявил, что они могут смело разжечь костер. Викингам есть куда приложить руки, так что им вряд ли захочется гулять по пояс в трясине из-за какой-то струйки дыма над болотом.

Впрочем, когда начали сгущаться сумерки, небо над ними заволокло слоями дыма.

– Рейдеры собрались домой, – промолвил Эдрик. – Так они сообщают о своем уходе.

Шеф осторожно осведомился, приходилось ли тому когда-то раньше бежать с поля боя. Жгучая тревога каждый раз брала его сердце в тиски, стоило в его памяти возникнуть накрытому шквалом врагов отчиму.

– И не один раз, – отвечал Эдрик совсем по-товарищески, вполне в духе этого диковинного, выхваченного из времени дня. – Только не называй это боем. Так, мелкая стычка. Но я часто в своей жизни уносил ноги. Слишком часто. И если бы сегодня все сделали то же, что и мы, мертвецов было бы куда меньше. Когда мы держим строй, мы не так уж много теряем людей, но уж коли викинги пробили брешь, – начинается резня. Надо просто на минутку задуматься и понять, что каждый человек, который сегодня сохранил себе жизнь, завтра возьмет в руки меч и будет драться с ними уже на равных. Беда только в том, – молвил он с мрачной усмешкой, – что чем чаще это случается, тем меньше наши люди хотят испытать себя в сечи. Они теряют веру в себя. И совсем не нужно проигрывать битвы. Сегодня нас разбили потому, что ни у кого ни силы, ни смекалки, чтобы драться по-настоящему, не было. Если бы люди десятую часть времени, которое они потом воют и причитают, тратили, чтобы подготовить себя к бою, нам бы просто не пришлось думать о том, как сберечь силы для новой сечи. Есть же такая поговорка: хочется рыбку съесть, да не хочется в воду лезть. А теперь покажи-ка мне свой клинок.

Стараясь не измениться в лице, Шеф извлек меч из полинялых кожаных ножен. С недоверчивым выражением Эдрик повертел его в руках.

– А выглядит как топорик садовника, – пробурчал он. – Или как тесак рубщика камыша. На оружие это не похоже. Не пойму, как об него викинг себе меч расколол.

– Это – добрый клинок, – объяснил Шеф. – Может, даже лучший в Эмнете. Я сделал его сам. Выковал его из полосок разных металлов. В основном это полоски из мягкого железа. Я выплавил их из крицы, которую привозят нам с юга. Но есть тут и слои твердой стали. Тан из Марча дал мне когда-то отличные наконечники от копий в уплату за одну работу. Я расплавил их, выковал из них полосы, а потом скрутил железные и стальные полосы и из этого выковал себе клинок. Железо придает лезвию гибкость, а сталь – силу. К одной стороне клинка, которая должна рубить, я приварил лезвие из самой твердой стали, какую мне удалось разыскать. На всю работу от начала до конца мне пришлось потратить всего четыре мешка с углем.

– И после такой работы клинок у тебя получился коротким, да и заточен он с одного только краю. Словно это и впрямь тесак, а не оружие. Сделал простую рукоять из бычьей кости, а покрыть ее навершием не догадался. Оставишь меч в сырости без ножен, и он у тебя заржавеет.

Шеф лишь пожал плечами.

– Если я вздумаю показаться на глаза людям Эмнета с оружием воина, у которого будет сияющее лезвие со змеиным орнаментом, я с ним быстренько расстанусь. А ржавчина на лезвии только помогает скрыть цвет металла. Я слежу за тем, чтоб она его не слишком разъедала.

– Ты мне напомнил о втором вопросе, который я собирался тебе задать. Молодой тан сказал, что ты – не свободный. И ведешь ты себя так, словно от кого-то скрываешься. Но Вульфгара ты почему-то назвал своим отцом. Здесь какая-то тайна. Видит Бог, таны приживают себе детишек там, где им вздумается. Но что-то не слышно было, чтобы они хотели обратить их в рабов.

Этот самый вопрос Шеф слышал десятки раз, и в иное время и в ином месте он вряд ли потрудился бы на него ответить. Но на этом затерянном в непроходимом болоте островке они говорили друг с другом как равные, начисто позабыв о разнице в своем положении, и слова сами просились на уста.

– Вульфгар – не мой отец, хотя так я его называю. Восемнадцать весен назад на эти места совершили налет викинги. Вульфгар тогда бежал из Эмнета, но моя мать, леди Трит, осталась здесь с грудным младенцем на руках, Альфгаром, моим единоутробным братом. Когда явились рейдеры, один из слуг сумел ночью вынести из деревни Альфгара, но мать поймали…

Эдрик медленно кивнул. Знакомая история. Но ответа на вопрос так и не было. В этих случаях действует свой порядок, во всяком случае, в отношении сильных мира сего. Муж вполне мог надеяться на то, что спустя некоторое время к нему дойдет весточка с невольничьих рынков Хедеби или Каупанга о том, что за леди такую-то просят выкуп, и называлась цена. Если же этого не происходило, он вправе был объявить себя вдовцом, жениться повторно, доверив серебряные браслеты новой избраннице, которой предстояло теперь воспитать ему сына. Иногда, впрочем, отлаженный этот порядок мог быть лет через двадцать расстроен появлением некоей выцветшей старухи, которая, покуда могла быть кому-то полезна, оставалась на Севере, а потом умудрилась, один Бог знает как, рассчитаться и с капитаном судна, который доставил ее к родным берегам. Такое случалось, но нечасто. Но все это равным образом не объясняет существования сидящего перед ним юноши.

– Всего через несколько недель мать вернулась. Она была беременна мною и клялась, что отцом моим стал сам ярл викингов. Когда я родился, она хотела назвать меня Хольфденом, ведь во мне половина крови – датская. Но Вульфгар проклял ее и заявил, что именем этим звали одного героя, короля, основавшего род Шилдингов, от которого ведут родословную короли Англии и Дании. Не по мне была такая честь. И назвали меня собачьим именем – Шеф.

Рассказчик опустил веки.

– Вот потому-то ненавидит меня мой отчим. Он хочет сделать меня рабом, чтобы все получил брат мой, Альфгар, а я бы остался ни с чем.

Многое в этой истории он утаил от слушателя: ни слова не сказал о том, как понуждал Вульфгар свою беременную жену выпить ядовитого зелья, которое убило бы младенца в ее утробе. О том, что спасло его лишь вмешательство отца Андреаса, который со всей страстностью воспротивился детоубийству, пусть даже то было дитя викинга. Как Вульфгар, снедаемый неистовым гневом и ревностью, завел себе наложницу, от которой явилась на свет прекрасная Годива, так что в конце концов в Эмнете росло сразу трое детей: законнорожденный Альфгар, Годива, дочь красавицы рабыни, и он, Шеф, сын Трит и викинга.

Ручной ковки клинок перешел от королевского тана обратно в руки хозяина. Загадка так и не прояснилась. Как же удалось бежать этой женщине? Викинги – не самые беспечные работорговцы.

– А как звали того ярла? – спросил он. – Который стал…

– Моим отцом? Мать говорит, что его звали Сигвард. Ярл с Малых островов. Знать не знаю, где это.

Посидев с минуту молча, они устроились поудобнее и заснули.

* * *

К вечеру следующего дня Шеф и Эдрик, поминутно озираясь, выбрались из зарослей камыша. С полными желудками, невредимые, приближались они к тому месту, где еще вчера стоял Эмнет.

Сожжены были все дома; от некоторых оставались только курганы пепла, другие ощетинились почерневшими балками. Не было больше ни усадьбы тана, ни окружавшего ее частокола, не было ни церкви, ни тесных мазанок, в которых ютились свободные, ни пристроек с односкатной крышей и землянок, служивших пристанищем рабам. Мимо пепелищ с отсутствующим видом ковыляли люди, шарили палками в пепле или присоединялись к группе, уже собравшейся у колодца.

Когда они подошли ближе, Шеф окликнул Труду, находившуюся в услужении у его матери.

– Расскажи мне, что здесь было. Остался ли кто-то…

Жуткий, оцепеневший взгляд, каким она, покачиваясь, разглядывала его, уцелевшего мужчину, при котором был меч и щит, заставил его умолкнуть.

– Пойди… пойди к своей матери…

– Мать осталась здесь? – Слабый лучик надежды вспыхнул в его сердце. Может ли быть, что и другие находятся здесь же? Удалось ли спастись Альфгару? А Годива? Что сталось с Годивой?

Служанка, неуклюже припадая на одну ногу, повела их за собой.

– Что у нее с походкой? – недоуменно пробормотал Шеф, глядя, как судорожно она ковыляет.

– Изнасиловали, – коротко бросил Эдрик.

– Да… Но ведь Труда – не девственница…

Эдрик ответил ему на незаданный вопрос:

– А насилуют по-разному. Например, четверо мужчин растягивают женщину в разные стороны, а пятый получает свое. Сухожилия рвутся, иногда и кости ломаются. А если она попытается вырваться, будет еще больнее.

Шеф вновь подумал о Годиве и стиснул рукоятку щита так, что хрустнули суставы. Видать, не только мужчинам приходится расплачиваться за проигранные сражения.

Они молча проследовали за хромой Трудой к наскоро сооруженному убежищу: на полуобгоревшие балки были наброшены доски, другим свои концом упиравшиеся в уцелевший участок изгороди. Дойдя до убежища, она заглянула внутрь, что-то негромко сказала и взмахом пригласила их зайти.

На подстилке из отрезков старой мешковины покоилась леди Трит. По запечатленному на ее потухшем лице выражению муки, по тому, как неловко раскинула она руки и ноги, нетрудно было догадаться, что ей пришлось разделить участь Труды. Шеф упал на колени. Рука матери коснулась его волос.

Слова ее было нелегко разобрать. Страшные воспоминания, казалось, отнимали у нее последние силы.

– Нас никто не предупредил об их приходе. Никто не успел пальцем пошевелить. Мужчины прискакали сюда сразу после битвы. Они никак не могли решить, что делать дальше. Эти свиньи похватали нас, пока те еще спорили. Они заявились сюда так быстро, что не все сразу поняли, в чем дело…

Подступившая боль заставила ее на минуту умолкнуть. Она остановила на сыне невидящий взор.

– Это звери… Всех, кто пытался им сопротивляться, они поубивали. Всех остальных они согнали и построили около церкви. К тому времени начал накрапывать дождь. Сначала они отобрали молодых и хорошеньких девочек, затем некоторых мальчишек. Для невольничьих рынков. А потом… они вывели пленников, захваченных в битве… и тогда…

Голос ее задрожал. Она подтянула к глазам замызганный кровью фартук.

– Тогда они заставили нас смотреть…

Голос ее захлебнулся в рыданиях. Через пару мгновений, будто бы о чем-то вспомнив, она неожиданно вздрогнула, сжала ладонь Шефа и впервые заглянула ему в глаза.

– Шеф, это был он. Тот самый, что был здесь в прошлый раз.

– Ярл Сигвард? – хрипло выговорил Шеф.

– Да. Твой… твой…

– Скажи, какой он из себя? Большой темноволосый человек с белыми зубами?

– Да. И вся рука унизана золотыми браслетами…

Замелькали в памяти мгновения боя. Сухой треск расколовшегося надвое клинка. Восторг, с которым он делает шаг и колет врага. Значит ли все это, что Бог уберег его от совершения страшного греха? Но если это так – куда же смотрел Бог потом?

– Разве он не смог защитить тебя, матушка?

– Нет. Он даже не попытался. – Голос Трит вдруг обрел твердость и непреклонность. – Когда они показали нам… то, что хотели, он разрешил им разойтись и сказал, что они могут грабить и развлекаться, пока не услышат звук рожка. Они разобрали себе рабов, привязали их друг к другу, а остальных – Труду, меня, всех тех, кого они уводить не захотели, – стали передавать из рук в руки… Потом он узнал меня, Шеф, и вспомнил! Я просила его только о том, чтобы он оставил меня для себя и не давал бы другим, но он рассмеялся и сказал, что… Сказал, что теперь я – старая курица, а не цыпленок, а куры, дескать, сами должны о себе позаботиться. Особенно те, которые летать умеют… И они потешались со мной так же, как с Трудой. Нет, мне досталось больше – они знали, что я – леди, и некоторым это показалось ужасно забавным. – Душевная мука и ненависть исказили ее лицо, заставили на минуту позабыть о страданиях тела.

– Но я ему кое-что сказала, Шеф! Я сказала, что у него есть сын. И что когда-нибудь он разыщет и прикончит его…

– Я все для этого сделаю, матушка… – Шеф замолчал, не решаясь задать следующий вопрос. Стоящий за его спиной Эдрик заговорил первым:

– Что они вам показали, леди?

И вновь рыдания заглушили ее слова. Не в силах более говорить, она лишь махнула рукой куда-то в сторону.

– Пойдемте, – молвила Труда. – Покажу вам, каково оно, милосердие викингов.

Пройдя вслед за ней через спаленный деревенский луг, они очутились у другого навеса, сооруженного у полуобвалившейся усадьбы тана. Рядом толпилась кучка поселян. Время от времени от нее отделялся человек, заглядывал внутрь и поспешно выходил наружу. Выражение, написанное на их лицах, было непросто разгадать. Горе? Злоба? Эти люди, решил Шеф, сражены каким-то жутким зрелищем.

Под укрытием стояла наполовину набитая сеном лошадиная кормушка. Шеф тут же узнал русые волосы и бороду Вульфгара. Впрочем, находящееся между ними бледно-восковое лицо с приплюснутым носом, выпирающими сквозь кожу костями принадлежало, казалось, трупу. И однако, тело это продолжало жить.

В первое мгновение Шеф не мог взять в толк, каким образом Вульфгар смог уместиться в лошадиной кормушке. Громадный человек, не меньше шести футов ростом. А кормушка – это Шеф помнил с первых порок своего детства – самое большее – пять… Здесь чего-то не хватает.

У Вульфгара какая-то беда с ногами. Колени его почти упираются в дно кормушки, но под ними виднеются только какие-то нелепые тряпки. Они в несколько слоев обмотаны вокруг культей. Спекшиеся разводы крови и гноя. Ударяет в нос запах разлагающейся плоти. Пахнет еще чем-то жженым.

С нарастающим ужасом Шеф замечает, что у тела этого также нет рук. То, что от них осталось, сложено у Вульфгара на груди. Обе культи перевязаны чуть пониже локтей.

За их спинами тихо лепечет голос:

– Они согнали всех нас к церкви, а потом вывели его. Бросили на бревно и топором отрубили руки и ноги. Сначала рубили ноги. Каждый раз они прижигали культю каленым железом, чтобы не дать ему умереть от потери крови. Он проклинал их, грозил расплатой, но затем начал умолять оставить ему хотя бы одну руку, чтобы он смог потом сам донести до рта кусок пищи. Они только посмеялись. А самый главный, ярл, сказал, что все остальное они ему оставят. Оставят глаза, чтобы он мог видеть красивых женщин, яички, чтобы он не перестал их желать. Но только никогда ему уже будет не спустить с себя штаны.

Никогда и ни в чем ему не обслужить себя самому, сообразил Шеф. Теперь во всех своих потребностях и отправлениях он целиком будет зависеть от других людей.

– Они сделали из него то, что они называют хеймнар, живой труп, – проронил Эдрик. – Слыхал я об этом и раньше. Только видеть пока не приходилось. Ладно. Не мучь себя, паренек. Заражение, адские боли, потеря крови. Долго он не протянет.

Вдруг, онемев от ужаса, оба почувствовали на себе застывший, источающий бесконечную злобу взор. Приоткрылись губы, и сухим змеиным шелестом коснулись их слуха слова:

– Трусы, беглецы… Ты убежал и бросил меня, мой мальчик. Этого я не забуду. И ты, королевский тан. Пришел сюда увещевать нас, призывать к оружию… Но где же ты был, когда сражение закончилось? Ну ничего, вы за меня не бойтесь. Я буду жить, чтобы за меня отмстили вам обоим. И твоему отцу, мой мальчик. Напрасно я когда-то вскормил его выродка… И пригрел заново его шлюху…

Глаза закрылись, голос умолк. Шеф и Эдрик вышли из-под навеса. Снова начинал накрапывать дождик.

– Не понимаю… – сказал Шеф. – Зачем им понадобилось это делать?

– На это я тебе не могу ответить. Но одно я знаю точно. Когда об этом узнает король Эдмунд, гнев его будет страшен. Грабежи и убийства во время перемирия – это уже стало привычно. Но сделать такое с одним из его приближенных, бывшим товарищем… Сначала он будет колебаться, ему придет в голову, что с преданными людьми надо обходиться бережнее. А потом скорее всего решит, что честь обязывает его свершить дело мести. Но это будет непростое решение… Хочешь поехать со мной, паренек? Сообща принесем королю эти вести… Тебя здесь за свободного не держат, а мне-то ясно, что из тебя выйдет воин. В Эмнете тебе больше нечего делать. Поедем со мной. Будешь мне прислуживать, пока не найдется для тебя хорошая кольчуга и добрый шлем. Если ты смог устоять в бою против самого ярла язычников, король включит тебя в свою свиту и не вспомнит о том, кем ты был в Эмнете.

Тяжело опираясь на посох, к ним подошла леди Трит. И Шеф наконец задал вопрос, пылавший в его мозгу с того самого мгновения, когда он увидел первый дымок над поверженным Эмнетом.

– Годива… Скажи мне, что они сделали с Годивой?

– Ее выбрал себе Сигвард. Они увезли ее в свой лагерь.

Шеф повернулся к Эдрику. Твердо, без всякого намерения оправдаться он прознес:

– Меня считают рабом и изменником… Скоро я буду и тем и другим. – Он сорвал с ремня пряжку, и щит грохнулся оземь. – Я отправляюсь в лагерь викингов под Стауром. Лишний раб им не помешает. А мне нужно что-то сделать, чтобы спасти Годиву.

– Ты не проживешь и недели, – сдавленным ледяной яростью голосом проговорил Эдрик. – И сдохнешь, как предатель. Предатель своего народа и короля Эдмунда. – И, резко развернувшись, он зашагал прочь.

– И Господа нашего Иисуса Христа, – добавил вышедший на свет из убежища отец Андреас. – Ты же видел дела язычников. Лучше быть рабом у христиан, чем королем среди таких, как они.

Шеф понял, что решение он принял сгоряча – даже чересчур сгоряча, если сказать всю правду. Но, раз решившись, он обречен был идти до конца. В голове теснилась круговерть мыслей. «Я пытался убить своего отца. Я оставляю своего приемного отца влачить жизнь растения. Мать моя будет ненавидеть меня за то, что сделал мой отец. Я потерял надежду обрести свободу, человека, который мог бы стать моим другом».

Только мысли эти сейчас ему не помогут. Все это сделано ради Годивы. Теперь он должен довести начатое до конца.

* * *

Боль буравила мозг, в ноздри въедался дым, а под самим телом что-то отчаянно барахталось. В ужасе Годива проснулась и шарахнулась было в сторону. Девушка, на которой она лежала, жалобно захныкала.

Взор ее понемногу привыкал к темноте. Оказывается, она находится в повозке. Повозка со скрипом переваливается из лужи в лужу. Через тонкий парусиновый верх в загроможденное человеческими телами пространство сочится свет. Девушки из Эмнета вповалку лежат друг на дружке. Ни на минуту не смолкает разноголосое стенание. Маленькое квадратное оконце на задней стенке вдруг темнеет, являя взору бородатую голову. Рыдание тут же сменяют визги: девушки судорожно вцепляются подругам в плечи, прячут головы за их спинами. Но голова лишь глумливо усмехнулась, сверкнув ослепительным оскалом, погрозила им взмахами бороды и скрылась.

Викинги! К Годиве сразу вернулась память. Пронеслись все события минувшего дня. Ватага воинов, паника, побег в полубеспамятстве через болота, возникший на ее пути мужчина, который хватает ее за юбку, всепроникающий ужас, охвативший ее, когда в первый раз в скудной на события жизни ее прижимает к себе взрослый мужчина…

Рука ее медленно скользнула к бедрам. Что они сделали с ней, пока она была без сознания? Голова раскалывалась надвое, однако тело не ведало ни муки, ни раздражения. Она девственница. По-прежнему девственница. Не могли же они ее изнасиловать так, чтобы она потом ничего не почувствовала?

Заметив ее движение, одна из девиц, дочь батрака, с которой как-то вздумалось поиграть Альфгару, процедила с плохо скрываемой злобой:

– Не бойся, они нас пока не трогали. Они же должны продать нас невредимыми. И тебя, девицу, тоже. Пока они не найдут тебе покупателя, можешь за себя не бояться. Ну а потом с тобой будет то же, что и со всеми нами.

Воспоминания обретали стройность. Заполненная поселянами площадь, которую со всех сторон оцепили викинги. На площадь втаскивают отца, он кричит, предлагает отпустить его в обмен на что-то… Потом – полено. Леденящий ужас, когда к распластанному у бревна отцу подступил человек с топором, и она понимает, чем он сейчас займется. Да… С воплем она кидается вперед, хочет выцарапать глаза их главному воину. Но ее ловит другой, которого тот зовет сыном. Теперь что? Робким касанием она ощупала голову. Опухоль. Сбоку от нее – пронизывающая боль. Но осмотрев пальцы, она не увидела на них крови. И тут же явилось воспоминание: викинг ударяет ее мешком с песком.

Не ей одной довелось подвергнуться такому же обращению: разбойники были не новички в своем деле и без долгих разговоров управляли человеческим стадом. В начале набега, действуя мечами и топорами, пиками и щитами, они очищали деревню от оставшихся в ней мужчин. Но следующие жертвы надо было оглушать, а для этого не сгодились бы даже обух топорика или тупая сторона меча. Удар может пойти вкось, раздробить череп, отхватить часть уха, еще как-нибудь покалечить товар. Даже кулак здесь не выход. К тому же пущенный в ход с плеча мужчины, привычного бороться веслом с волнами. Кто же купит девчонку с перебитой скулой или свернутой на сторону челюстью? Разве что скряги с каких-нибудь далеких островов, но только не купцы, которые закупают товар для Испании или для привередливых дублинских королей. А потому в команде Сигварда – как и во многих других – люди, ответственные за доставку рабов, держали у себя под перевязью или приторачивали к щитам продолговатые колбаски из добротно прошитой холстины и плотно набитые сухим песком, который отыскивали в особых местах по дюнам Ютландии или Сконе. Стоит хорошенько тяпнуть такой колбаской – и товар будет лежать смирно, во всяком случае, лишних хлопот не доставит. Ни риска, ни убытков.

Сдавленным от страха голосом девушки начали перешептываться. Они рассказали Годиве, что случилось с отцом. Потом она услышала о судьбе Труды, Трит и остальных. О том, как всех их погрузили в эту телегу и повезли по дороге, ведущей к побережью. Что-то их ждет теперь?

* * *

К вечеру следующего дня Сигвард, ярл с Малых островов, также ощутил приступ хандры, хотя по гораздо менее очевидной причине. Желудок его урчал, наполненный отборной английской говядиной, рука сжимала кубок с элем. Развалившись в удобной позе за столом, накрытым для ярлов в огромном шатре армии сынов Рагнара, он слушал, как сын его, Хьёрвард, повествует об их походе. Тот был еще совсем юным воином, но говорить умел хорошо. Приятно, что другие ярлы и сами Рагнарссоны видят, что у него есть молодой крепкий мальчик, с которым в будущем придется считаться.

Что же тогда было не так? Не из тех Сигвард был людей, что любят ворошить воспоминания, однако прожил он на свете немало лет и знал, что не стоит отмахиваться, когда от надвигающейся угрозы пробегают по телу мурашки.

Возвращение прошло на редкость гладко. Поезд с людьми и добычей он повел не обратно к Узу, а к речушке Нин. А воины, оставленные стеречь корабли на иловой отмели, обменивались тем временем с подоспевшими англичанами издевками, иногда, забавы ради, стрелами, наблюдали за тем, как те упорно стягивают силы – гребные шлюпки и рыбацкие лодки всех мастей, – а затем, в условленное время, втащили легкие якоря в ладьи и спокойно спустились с отливной волной вниз по реке, а дальше прошли под парусами вдоль побережья к оговоренному месту встречи, оставив англичан изнывать в бессильной ярости.

Да и собственный его путь к тому месту также прошел вполне успешно. Самое же важное заключается в том, что ему удалось в точности выполнить указание Змеиного Глаза: каждое поле, каждая крытая тростником кровля предавалась огню. Не было колодца, который не забросали бы напоследок трупами. Уроков на будущее – сколько душе угодно. Вполне жестоких. Остались пригвожденные к деревьям. Остались изувеченные, которым еще хватит сил рассказать, что они видели и пережили.

«Делай так, как поступил бы на твоем месте Ивар». Так сказал ему Змеиный Глаз. Что ж, коль речь зашла о жестокости, Сигвард и не чает состязаться здесь с Бескостным, однако никто его не упрекнет в том, что он плохо старался. Поработал он на совесть. А земля эта еще несколько лет будет приходить в себя.

Нет, не эти воспоминания уязвляют его. Они-то как раз способны утешить. Если и впрямь есть какая-то червоточинка, то надо искать ее раньше… Скрепя сердце Сигвард вынужден был признать, что тревогу его рождает память о той самой стычке в начале похода. Четверть века ходит он в битву перед строем своих воинов, сотня человек пала от его рук, тело его иссечено рубцами и шрамами. Да и эта схватка ничего, кроме легкой разминки, не предвещала. Но так не случилось. В этот день, как обычно, безо всякого труда прорвался он сквозь первый ряд англичан, едва ли не брезгливо отшвырнул прочь вставшего у него на пути светловолосого тана и готов был продраться через вторую линию, тоже, по обыкновению, разрозненную и неуправляемую.

И вдруг, словно из-под земли, прыгнул на него этот мальчишка. У него ни шлема, ни нормального меча не было. Недавно освободившийся раб или беднейший из детей батрака. Но дважды он отражал его удары, а на второй раз его собственный меч сломался надвое, а сам он, потеряв устойчивость, отвел руку со щитом. И если уж договаривать все до конца, заключил Сигвард, если б это была схватка один на один, лежать бы ему сейчас в сырой земле. Спасли его только навалившиеся с обеих сторон воины. Вряд ли, конечно, кто-то обратил внимание, и, однако, если только это так… тогда какие-нибудь сорвиголовы, те, которые идут за ним в первом ряду, или просто неугомонные забияки могут прямо сейчас, когда он выйдет из-за стола, бросить ему вызов.

Сможет ли он устоять против них? Достаточно ли силен Хьёрвард, чтобы они побоялись его последующей мести? Возможно, он уже немолод и для настоящего дела не годен. Если уж он не смог совладать с едва вооруженным мальчишкой, притом англичанином, то так оно, должно быть, и есть.

Во всяком случае, сейчас он сделает одну разумную вещь. Заручиться расположением Рагнарссонов никогда не помешает. Хьёрвард уже почти закончил рассказ. Сигвард повернулся на стуле и кивнул двум своим оруженосцам, которые стояли у входа в шатер. Кивнув в ответ, те поспешно удалились.

– …а достигнув берега, мы подожгли телеги, бросили туда пару керлов, которых отец мой в своей мудрости прихватил заранее, и принесли жертву Эгиру; потом забрались в ладьи, прошли вдоль берега к устью реки – и вот мы перед вами! Мы, люди с Малых островов, ведомые славным ярлом Сигвардом, и я, его законный сын Хьёрвард, служим вам, сыновья Рагнара, и готовы сражаться дальше!

Стены шатра содрогнулись от взрыва рукоплесканий, громыхания кубков, лязганья ножей. Такое начало войны согревало души воинов.

Змеиный Глаз встал и посмотрел на Сигварда.

– Мы говорили тебе, что всю добычу ты можешь оставить себе. И ты это заслужил. Поэтому не бойся, расскажи нам, что тебе на сей раз перепало. Расскажи, много ли ты унес? Достаточно ли для того, чтобы купить себе домик в Зеландии?

– Немного, совсем немного. Ферму на это не купишь, – произнес Сигвард, стараясь перекричать вой недоверчивых. – С этих нищих танов одна мелкая пожива. Вот подождите, когда великая, непобедимая Армия порезвится в Норидже! Или в Йорке! Или в Лондоне! – Теперь уже вовсю звучали вопли одобрения. На губах Змеиного Глаза мелькнула улыбка. – Надо бы нам выпотрошить золотишко из монастырей. Вот где его полно! Жрецы-христиане выкачали его из этих олухов с юга. А здесь, в деревнях, золота нет, да и серебра – мало… Но кое-что мы все-таки прихватили, и я готов сейчас поделиться лучшим. Дайте-ка я покажу вам самый лакомый кусочек!

Он повернулся и подал знак своим дружинникам. Те провели между столами кого-то, целиком скрытого под накинутым на голову и подвязанным веревкой мешком. Подтолкнув ее к главному столу, воины одним движением перерубили веревку, а следующим стащили с головы мешок.

Щурясь на свет, перед ордой бородатых мужчин стояла Годива. Кто-то разинул рот, кто-то с силой сжал кулаки. Она отпрянула, завертела головой и вдруг встретилась взглядом с самым высоким из вождей, бледным человеком с застывшим лицом и студенистыми глазами, глазами, что никогда не мигали. Она вновь начала озираться и едва ли не с облегчением остановила взор на Сигварде, единственном, кого она здесь знала.

Среди этих звероподобных людей она была все равно что цветок среди замызганного сырой землей сорняка. Светлые волосы, шелковистая кожа, пухлые губы, ставшие еще более прелестными теперь, когда она их со страху приоткрыла. Сигвард вновь кивнул, и один из его людей ухватил за подол платья и принялся что есть силы раздирать его, пока наконец ткань не распоролась. Потом, не обращая внимания на ее крики и противодействие, он сорвал с нее платье. Кроме сорочки, на девушке ничего больше не было. Юное тело пожирали десятки взглядов. Обмирая от ужаса и стыда, она сложила на груди руки крест-накрест и уронила голову в ожидании своей участи.

– Ее я делить ни с кем не стану, – вскричал Сигвард. – Такую, если поделишь, можно испортить. А потому я хочу подарить ее. С благодарностью и надеждой я дарю ее человеку, который отправил меня в этот поход. Пусть он наслаждается ею долго, бурно и счастливо. Я отдаю ее человеку, который, мудрейший во всей Армии, выбрал меня. Тебе я дарю ее. Тебе, Ивар!

Проревев последние слова, он воздел руку с кубком. Не сразу он сообразил, что в ответ он слышит не дружный рев, а только смущенное перешептывание людей, сидящих в самом дальнем конце стола, которые, как и он сам, знали Рагнарссонов недолго и пришли в Армию последними. Не было видно ни одного поднятого кубка. На лицах людей было написано смущение и недовольство. Некоторые отводили взгляды.

И вновь пробежал холодок по спине Сигварда. Может быть, надо было сначала спросить, подумал он. Может, есть тут какая-то загвоздка, о которой он не знает. Но только что может быть дурного в его поступке? Он дарил часть своей добычи, да такую ценную, что любой мужчина счастлив был бы ее принять, и делал это прилюдно и торжественно. Кому плохо от того, что он преподнес эту девочку – девственницу и такую красотку – Ивару? Ивару Рагнарссону. По прозвищу… да поможет ему всемогущий Тор… Почему у него такое прозвище?! Жуткая догадка осенила Сигварда. Ведь должно же быть объяснение этому прозвищу.

Бескостный.

Глава 5

Спустя пять дней после этих событий Шеф с товарищем приникли к земле. Со всех сторон от маленькой рощицы простирались открытые заливные луга. Чуть больше мили отделяло их от копошащихся в земле викингов. На мгновение выдержка им изменила.

Выбраться на волю из дымящихся развалин Эмнета оказалось совсем не сложно, хотя в любой другой день именно над этим должен был бы поломать себе голову беглый раб. Но Эмнету хватало своих забот. Так или иначе, никто не пожелал заявить свои права на Шефа, а Эдрик, который, вообще говоря, в силу своей должности мог бы воспрепятствовать англичанину переходить на сторону викингов, казалось, решил умыть руки. Шеф без помех собрал свои скудные пожитки, извлек запасы еды, что хранились в укромном погребе, и стал готовиться в дорогу.

И все-таки один человек его выследил. Пока он стоял и раздумывал, не пойти ли ему поклониться напоследок матери, он вдруг заметил в двух шагах от себя замершую на месте тощую фигуру. То был Ханд, друг его детских лет, по обеим линиям происходивший от рабов и, пожалуй, самый бесправный и обездоленный человек во всем Эмнете. И однако Ханда было за что ценить. Никто в округе – не исключая самого Шефа – так досконально не изучил болота. Ханд мог без единого звука подплыть к гнезду куропатки и вытащить оттуда самку. В вонючей душной халупе, в которой он ютился вместе с родителями и их бессчетным потомством, часто находил приют детеныш выдры. Рыба, казалось, сама прилипала к его рукам, и он не испытывал нужды ни в лесе, ни в сетях, ни в удочке. Не было растения, свойств и названия которого не знал бы Ханд. И хотя был он на две зимы моложе Шефа, простые жители деревни уже вовсю обращались к нему как к лекарю или за целебным зельем. Со временем из него мог вырасти могущественный человек. Его бы уважали и боялись даже богачи и знать. Или бы попытались избавиться от него. Даже добрейший отец Андреас, которому Шеф обязан своим существованием, и тот несколько раз взирал на Ханда с опаской и подозрительностью. Мать Церковь не признает соперников.

– Я хочу пойти с тобой, – сказал Ханд.

– Это опасно.

Ханд ничего не ответил, что происходило всякий раз, когда он решал, что потребность в словах отпала. Ведь опасно было и оставаться в Эмнете. А объединившись, Шеф и Ханд, каждый на свой лад, могли оказать друг другу поддержку.

– Если ты пойдешь со мной, тебе придется снять с себя этот ошейник, – произнес Шеф, указывая на железный обруч, сомкнутый на шее у Ханда. – Сейчас самое время сделать это. До нас никому нет дела. Я принесу инструменты.

Стараясь не привлечь к себе внимания, они вышли из деревни и скрылись в болотах. Но и здесь избавиться от рабского хомута оказалось непросто. Хотя Шефу, который заранее заправил под ошейник тряпки, удалось распилить его, не соскоблив и не порезав кожу на шее Ханда, продеть теперь щипцы и таким образом разогнуть кольцо было еще труднее. Наконец, потеряв терпение, он обмотал тряпками ладони, ухватился за ошейник, выгнул его разорванные концы в стороны…

На шее у Ханда под железным оказалось другое кольцо, из мозолей и рубцов. Бывший раб повертел в руках разомкнутый ошейник.

– Не знаю человека, который мог бы такое сделать, – заметил он.

– Нужда всему научит, – снисходительно бросил Шеф. И все же в глубине души он был польщен. Тело его налито здоровой силой, он дерется один на один с могучим воином, а теперь он волен идти куда ему вздумается. Он, правда, еще не знает, как это сделать, но должен найтись способ вызволить Годиву, и только тогда он сможет смириться с несчастьями, постигшими его семью.

Без лишних слов они тронулись в путь. Но с первых же шагов их подстерегали опасности. Шеф допускал, что им придется сторониться любопытных, часовых, направляющихся к местам сбора рекрутов. И однако уже через несколько часов выяснилось, что вся Восточная Англия жужжит и мечется, как разрушенное осиное гнездо. По всем дорогам скакали верховые. У околицы каждой деревушки поджидали вооруженные отряды крестьян, подозрительно и враждебно встречавшие любого незнакомца. После того, как один такой отряд решил задержать их, оставив без внимания рассказ о том, что они посланы Вульфгаром одолжить у его родича скот, они вырвались и пустились наутек, увертываясь от пущенных вдогонку пик. Тогда им удалось быстро уйти от преследователей. Но было ясно, что все эти люди получили какой-то приказ и намерены ему следовать с необыкновенным единодушием. Казалось, самый воздух содрогается от людского гнева.

Последние два дня, когда начались поля, Шефу и Ханду приходилось, каждый раз долго, до изнеможения, передвигаться от изгороди к изгороди ползком. Животы собирали обильный слой грязи. Но и тогда они видели снующие мимо них патрули – верховые, под началом какого-нибудь тана или человека из королевской дружины, или же, что было самым неприятным, пешие, которые медленно, крадучись, ступали по полям, придерживали набитые тряпьем ножны, дабы не спугнуть недруга клацаньем или скрежетом оружия, тащили с собой луки и охотничьи пращи, ибо надеялись поразить его из засады. Естественно, они рассчитывали подкараулить викингов или, во всяком случае, удержать их от попыток разбойных вылазок. Но в то же время они с превеликим удовольствием схватили и прирезали бы горстку людей, если б им взбрело в голову принять их за приспешников или соглядатаев викингов.

Лишь последние несколько миль дозоров поубавилось, и объяснялось это, как вскоре поняли оба, тем, что теперь они шли по местам, в которых хозяйничали разъезды викингов. Обойти их легче, но зато встреча с ними еще более опасна. Раз они заметили под сенью небольшой рощи застывших в безмолвии мужчин – человек пятьдесят, все верхом, все при оружии, на плечи закинуты огромные топорища; будто серые маковки лесных колючек, ощетинились боевые пики. Их и видать издалека, да и уйти нетрудно. Но только чтобы отбиться от них или заставить убраться восвояси, англичанам придется собрать целую армию. А деревенским дозорам лучше сюда не соваться.

И то были люди, милосердию которых они готовились довериться! Теперь все казалось сложнее, чем несколько дней назад в Эмнете. Поначалу у Шефа зародилось смутное желание явиться в лагерь и объявить, что он и есть сын Сигварда. Была, однако, слишком большая вероятность того, что он будет узнан даже после столь недолгой встречи, что была у него с отцом. Какая же злая судьба свела его в бою с единственным человеком во всем лагере, который мог бы принять их с миром! И вот теперь именно встречи с Сигвардом они должны избежать любым способом.

Примут ли викинги пополнение? У Шефа ныло сердце от предчувствия, что для этого потребуется нечто большее, чем решимость и меч собственной заточки. От положения рабов они, правда, не должны отказаться. И вновь у него защемило сердце. Сам-то он, пожалуй, еще сгодится как работник или гребец в какой-нибудь заморской стране. Но Ханд… Его достоинства в глаза не бросаются. Захотят ли викинги отпустить его, как рыбешку, из которой ухи не сваришь? Или они найдут еще более легкий способ избавиться от лишней обузы? Прошлым вечером, когда они впервые разглядели очертания лагеря, от зорких глаз юношей не укрылась процессия, вышедшая за ворота лагеря. Воины вырыли яму, подкатили скрипучую телегу и бесцеремонно вывалили вниз с дюжину тел. В пиратском лагере люди мрут как мухи.

Шеф вздохнул.

– За день ничего не изменилось… Но рано или поздно нам придется сдвинуться с этого места.

Ханд схватил его за плечо.

– Тихо. Послушай… Ты разве ничего не слышишь?

Юноши завертели головами. Откуда-то издалека нарастал гул. Голоса. Пение. Наконец они поняли, что звук доносится с другой стороны небольшой возвышенности, ярдах в ста по их левую руку, где заливные луга постепенно смешивались с диким выгоном.

– Похоже на пение монахов из монастыря в Эли, – пробормотал Шеф. Дурацкая мысль. Монахов и священников теперь и за двадцать миль отсюда не сыщешь.

– Ну что, посмотрим? – спросил шепотом Ханд.

Вместо ответа Шеф медленно, с опаской пополз в сторону, откуда горланили зычные голоса. В этих местах никого, кроме язычников, быть не может. А все же повстречать их в маленькой компании может оказаться безопаснее, чем явиться на глаза целой Армии. Перед тем как просто встать и зашагать по открытому полю, лучше попытать еще одну возможность.

Они уже одолели с быстротой ящериц половину расстояния, когда Ханд надавил Шефу на запястье. Не проронив ни слова, он указал на пологий склон возвышенности. Там, в двадцати ярдах от них, под раскидистым старым боярышником, неподвижно застыл человек, что-то внимательно высматривавший у себя под ногами. Он опирался на огромный топор в две трети собственного роста. Здоровенный детина с мясистой шеей, широкий и костью, и телом.

Во всяком случае, на заправского бегуна он не похож. А если он стоит в карауле, то и место выбрал себе далеко не лучшее. Юные англичане переглянулись. Викинги, знамо дело, великие мореходы. Но по части проворности им еще многому надо учиться.

Подобно змее, прошнырнул Шеф мимо часового, пронесся через кустики папоротника и кинулся в заросли дрока. Ханд не отставал от него ни на шаг. Тем временем пение впереди оборвалось, сменившись чьим-то говором. Но то была не простая речь. Скорее заклинание… Проповедь… Неужели есть среди язычников такие, кто втайне исповедуют христианство? Шефа разбирало любопытство.

Подкравшись еще на несколько ярдов, он тихонько раздвинул стебли папоротника. Внизу, окруженная со всех сторон лесом, лежала небольшая лощина. На ней-то, образуя круг с неровными краями, и сидят сорок, а то и пятьдесят мужчин. При всех мечи и топоры, хотя пики воткнуты в землю, щиты прислонены к спинам. Они сидят внутри окружности, очерченной с помощью дюжины пик и протянутой между ними веревки, с которой свободно свисают гроздья рябины, известной в Англии как быстроцвет, и сейчас, осенью, особенно поражающей своим великолепием. В центре огороженного пространства, бросая блики на лица мужчин, горит костер. Рядом с ним наконечником вверх воткнуто в землю копье. Отливает серебром древко.

У костра, спиной к тайным свидетелям этой сцены, стоял человек, который, судя по звукам его речи, обращался теперь к сидящим вокруг него людям то ли с внушением, то ли с неким призывом. В отличие от прочих присутствующих, да и в отличие от всех до этого виденных Шефом людей, рубаха и штаны этого человека были не естественного цвета домашней пряжи и даже не пропитаны зеленой, коричневой или голубой краской. Словно изнанка яйца, они сияли ослепительно белым цветом.

В правой своей руке он придерживал молот – друг кузнеца, с коротким черенком и с двумя бойками. Пытливый взор Шефа остановился на первом ряду сидящих мужчин. На каждой шее – цепь. На каждой цепи – амулет, лежащий поверх рубахи. Амулеты были разные: меч и рог, фаллос и ладья. Но по меньшей мере у половины мужчин на груди лежало по маленькому молоту.

Резким движением выпрямившись во весь рост, Шеф начал спускаться в ложбину. В то же мгновение пятьдесят человек одновременно вскочили на ноги и обнажили мечи. Раздались грозные окрики. Откуда-то сзади послышалось изумленное бормотание, потом – шлепанье сапожищ по папоротнику. Часовой наконец опомнился, сообразил Шеф. Но не стал оборачиваться.

Человек в белых одеждах неторопливо повернулся к нему лицом и смерил его взглядом. Некоторое время они молча всматривались друг в друга поверх увешанной гроздьями веревки.

– И откуда же ты пришел? – спросил человек в белом. По-английски он говорил неправильно, с сильным акцентом, заметно картавя.

«Как же мне ему отвечать? – подумал Шеф. – Сказать, что из Эмнета? Из Норфолка? Так ведь для них это пустой звук».

– Я пришел с Севера, – громко объявил он.

Десятки мелькавших перед ним лиц поменяли выражение. Недоумение? Признание? Недоверие?

Человек в белом жестом приказал своим людям стоять смирно.

– И какое у тебя дело до нас, людей Асгардвегра – Пути в Асгард?

Шеф поднял руку и показал на молот в руке язычника. Потом – на его амулет.

– Я – кузнец, как и ты. Я собираюсь учиться.

Кто-то за его спиной переводил слова остальным. Шеф чувствовал, что слева от него уже вынырнул из тьмы Ханд, что сзади сгущаются над их головами тучи. Но он не сводил глаз с лица человека в белом.

– Покажи мне, чего ты достиг в своем ремесле.

Шеф выдернул меч из ножен и, как недавно на островке в болотах, вручил его другому человеку. Молотобоец долго вертел его в руках, пристально изучал поверхность, несколько раз несильно сгибал и разгибал клинок, соскреб ногтем большого пальца слой изменившей цвет лезвия ржавчины.

– Горн у тебя был холодный, – промолвил он. – Или не хватило терпения. Эти стальные полоски, когда ты их скручивал, были неровные. Но все равно это славный клинок. Хотя с первого взгляда так о нем не скажешь… Да и о тебе тоже. Скажи-ка мне, юноша, – и не забудь, что смерть стоит за твоими плечами, – скажи мне, чего ты на самом деле здесь ищешь. Если ты только беглый раб, как и твой друг, – он выразительным жестом показал на шею Ханда, которая не могла его не выдать, – тогда скорее всего мы вас отпустим. Если же ты всего-навсего трус, желающий перебежать в стан победившего недруга, – что ж, тогда, пожалуй, мы тебя убьем. Но может быть, ты ни то и ни другое. Что-то третье. Или кто-то третий. Говори же, чего ты хочешь?

«Я хочу спасти Годиву». Это было последнее, что успел подумать Шеф. Он еще раз взглянул в глаза языческому жрецу и вложил в свои слова всю искренность, на какую оказался способен:

– Ты – великий кузнец. А христиане мне больше учиться не дадут. Я хочу стать твоим учеником. Твоим подмастерьем.

Человек в белом довольно хмыкнул и протянул Шефу меч костяной рукоятью вперед.

– Опусти топор, Кари, – сказал он кому-то, стоящему за их спинами. – Здесь вовсе не все так просто… Я возьму тебя в подмастерья, юноша. А если друг твой на что-то годен, то пусть и он учится. Сядьте-ка пока в сторонку, мы должны закончить начатое дело. Меня зовут Торвин, что означает «друг Тора», бога всех кузнецов. Какие имена носите вы?

Шеф тут же залился краской и опустил веки.

– Друга моего зовут Ханд, – сказал он. – А значит это – «пес». Да и у меня самого имя совсем собачье… Мой отец… Нет, отца у меня нет. Люди называют меня Шеф.

В первый раз за время беседы лицо Торвина обнаружило признаки удивления.

– У тебя нет отца? – пробормотал он. – И зовут тебя Шеф… Но это совсем не собачье имя. Тебя, я вижу, ввели в заблуждение.

* * *

Когда они потянулись к лагерю, у Шефа душа ушла в пятки. Боялся он не за себя, а за Ханда. Торвин велел им сидеть и ждать рядом, пока не закончится это странное собрание; сначала Торвин продолжил свою речь, затем на гортанном норвежском велось какое-то обсуждение, смысл которого Шеф едва понимал, после чего из рук в руки стал с торжественным видом передаваться мех с каким-то напитком. В конце концов все собравшиеся разбились на маленькие группки и принялись одновременно возлагать руки на различные предметы – на молот Торвина, на лук, горн, меч; на что-то, видом своим напоминавшее засушенный конский пенис. Никто, однако, не дотронулся до серебряного копья; наконец Торвин шагнул к нему, ловко разломал его надвое и завернул обе части в холщовый мешок. Спустя несколько минут круг был разобран, огонь потушен, пики вновь обрели хозяев. Воины начали устало разбредаться в разные стороны группами по четыре или по пять человек.

– Мы – люди Пути, – уклончиво объяснил он своим двум спутникам, по-прежнему с трудом подбирая английские слова. – Многие желают это скрыть. Особенно в лагере Рагнарссонов. Но про меня-то они все знают, – он подергал висящий на шее амулет, – потому что я – мастер. Да и ты многое умеешь, юный подмастерье. Может, тебе это пригодится… А твой друг? Что он умеет делать?

– Могу вытащить зуб изо рта, – совершенно неожиданно произнес Ханд.

Полдюжины окружавших их воинов издали веселое урчание.

– Tenndraga? – сказал один из них. – Thaterithrott.

– Он говорит, что уметь вырвать зуб – тоже большое достижение, – перевел Торвин. – Что, это правда?

– Правда, – поддержал друга Шеф. – Но он хочет сказать, что не всегда решает сила. Во-первых, здесь нужно уметь ловко повернуть руку. И еще – знать, как растет зуб. Но кроме того, он может излечить от лихорадки.

– Зубодер, костоправ, целитель… – проговорил Торвин. – И женщины, и воины всегда готовы приветить хранителя пиявок. Можно устроить его к моему другу Ингульфу. Если только мы сумеем туда добраться… Слушайте меня, вы оба. Если нам удастся добраться до места – моей кузни и палатки Ингульфа, – тогда все в порядке, мы в безопасности. До тех пор, пока… – Он покачал головой. – У нас хватает недоброжелателей. Но есть и кое-какие друзья. Ну как, готовы попытать счастья?

Оба повернулись и безмолвно пошли за ним следом. Только золото ли это их молчание?

По мере того как они приближались к лагерю викингов, он приобретал все более грозные очертания. Во-первых, он был обнесен со всех сторон высоким насыпным валом и рвом. Каждый участок вала был не меньше фарлонга длиной. Уйма работы, подумал Шеф. Сколько земли перелопачено! Неужто это означает, что они вознамерились тут остаться надолго, коль скоро они не пожалели таких усилий? Или викинги просто иначе не могут и следуют установившемуся порядку вещей?

Вал венчал частокол из обструганных на концах бревен. Тоже в фарлонг длиной. Двести двадцать футов. И четыре стороны – но нет, по складу местности Шеф вдруг понял, что с четвертой стороны лагерь окаймляла речка Стаур. Через какое-то время он даже увидал носы ладей, отражавшихся в тихих водах Стаура. Он недоумевал, пока не сообразил, что викинги, не желая так просто расставаться с самым бесценным своим сокровищем – кораблями, втащили, должно быть, их на местную иловую отмель, поставили их в цепь, так что они сами образовали одну из стен укрепления. Большого укрепления. Насколько же большого? Три стороны. Три раза по двести двадцать ярдов. И каждое бревно в частоколе, должно быть, в фут шириной. Три фута – это ярд.

Как нередко бывало, ум Шефа разными ухищрениями пытался совладать с числами. Трижды три по двести двадцать… Наверно, существует способ узнать ответ на эту задачу, только сейчас Шеф однозначного решения найти не может. Так или иначе, бревен здесь видимо-невидимо, причем некоторые из них очень толстые – таких здесь, в низинах, если и захочешь, не найдешь. Значит, они привезли эти бревна с собой, на своих ладьях… Шеф вдруг начал смутно догадываться о существовании неизвестного ему доселе понятия. Правда, он не знал, как оно может называться. Возможно, это называется обдумывать заранее. Все предусмотреть. Подготовить себя ко всему, что бы ни случилось. Эти люди рады возиться с любой мелочью, если то пойдет им на пользу. Внезапно он понял, что война для них – это не просто повод проявить отвагу, стяжать славу, призвать к подвигам или получить в наследство фамильное оружие. Это – их ремесло, труд, подразумевающий лопаты и бревна, долгую подготовку и богатую добычу.

Чем ближе они подходили к валу, тем заметнее становились группы людей, многие из которых просто предавались забавам или бездельничали. Присевшие возле огня на корточки воины, по-видимому, поджаривали бекон. Другие метали в цель дротики. В своих неряшливых шерстяных блузах они здорово смахивали на англичан. Но бросалась в глаза и разница. Шеф привык к тому, что на каждые несколько человек обязательно должна существовать своя доля увечных, во всяком случае, не способных занять место в строю: у кого была сломана рука или нога, у кого-то кривая спина, кто-то не вышел ростом, у кого-то из-за болотной лихорадки нелады со зрением, а у некоторых старые раны головы привели к расстройству речи. Не то эти молодцы. Не каждый из них богатырь, но, с удивлением отметил Шеф, все, как один, проворные, крепкие, сноровистые. Были среди них юноши, но не юнцы. Были отважные, даже седые воины, но не было немощных стариков.

В глаза бросались и лошади. Стреноженные, пущенные на выпас. Сколько же лошадей требуется такой армии, и сколько пастбищ нужно для них найти! Есть тут свой подвох. Шеф вдруг понял, что он рассуждает как враг, как враг, изыскивающий возможности для нападения. Ни королем, ни таном он не был, но по собственному опыту очень хорошо знал, что самый бдительный пастух за таким гуртом ночью не уследит. Несколько болотных обитателей без труда могли бы подкрасться к животным, сколько дозоров ни выставляй. Ночная засада тоже была бы кстати. С каким бы чувством викинги уходили на эти дежурства, коли дежурные завели бы привычку не возвращаться по утрам домой?

Когда же они подошли к месту, где располагался вход в лагерь, Шеф вновь упал духом. Викинги не потрудились соорудить ворота, что само по себе было очень красноречиво. Дорога вела через проем в стене около десяти ярдов шириной. Словно бы викинги говорили: «За нашими стенами мы держим добычу и рабов. Но ни от кого прятать мы их не собираемся. Хотите потягаться с нами силой – смелей, подходите ближе. Посмотрим, сумеете ли вы справиться с нашими часовыми. Не в этих бревнах наша сила, а в топорах, что их пообтесали».

У прохода стояли или валялись на земле множество воинов, от сорока до пятидесяти человек. Вид у них был предельно воинственный. В отличие от людей, которые повстречались им снаружи, эти были облачены в кольчуги или кожаные жилеты. Копья собраны в горку, щиты лежат под рукой. Откуда бы ни исходила тревога, эти люди за пару секунд будут готовы к бою. Поравнявшись с ними, Шеф, Ханд, Торвин и сопровождавшие их люди, в общей сложности восемь человек, подверглись самому пристальному осмотру. Смогут ли они без помех войти в лагерь?

Вперед выступил могучий воин, в упор оглядел группу входящих, всем своим видом давая понять, что от него не укрылось присутствие в ней двоих чужаков. Наконец он кивнул и ткнул большим пальцем в сторону центра лагеря. Когда они миновали часовых, до их ушей долетел его зычный окрик.

– Что он сказал? – пролепетал Шеф.

– Сказал, что ответит за вас моя голова, а не его.

Они уже шли по территории лагеря.

* * *

Внутри, казалось, царила полная сумятица. Не сразу за ее внешними проявлениями угадывались разумный порядок и неукоснительная целесообразность. На каждом шагу им встречались люди, которые что-то стряпали, болтали, играли в бабки, сидели на корточках возле игральных досок. Повсюду простирались бесконечные ряды парусиновых палаток на крепко-накрепко расчаленных оттяжках. И при этом дорожка, по которой они продвигались, была заботливо очищена от малейшего препятствия. Ровной полоской – шириной шагов десять – бежала она вперед; даже мелкие лужицы были тщательно присыпаны гравием, и на притоптанной земле отчетливо видны были колеи от проезжавших телег. «Эти люди трудятся не покладая рук», – вновь подумалось Шефу.

Они шли вперед, не сбавляя шагу. Ярдов через сто от входа, что, по подсчетам Шефа, примерно соответствовало середине лагеря, Торвин остановился и пальцем поманил их обоих.

– Я должен говорить шепотом, потому что здесь становится очень опасно. В этом лагере люди знают разные языки. Сейчас мы перейдем основный коридор, который идет с севера на юг. Направо, к югу, рядом с кораблями стоят шатры Рагнарссонов и их личной свиты. По доброй воле ни один разумный человек туда не забредет. Поэтому мы переходим коридор и сразу двигаемся к моей кузне, в сторону противоположных ворот. Идем напрямик, даже не оглядываясь по сторонам. Как только доберемся до кузни, тут же заходим внутрь. Так что соберитесь с духом. И не показывайте, что торопитесь.

Пока они шли по широкому проходу, Шеф упорно смотрел себе под ноги. Но уже вскоре пожалел, что не отважился хотя бы на одно мгновение бросить взгляд в сторону. Ведь он явился сюда из-за Годивы – и где же теперь ее искать? Предстать перед ярлом Сигвардом он не захотел…

Вокруг них теперь вновь мельтешили толпы вооруженных людей. Наконец они почти вплотную приблизились к восточному частоколу. Здесь, в некотором отдалении от остальных палаток, находилось наспех сооруженное укрытие, встречавшее их настежь открытым входом, внутри же виднелись знакомые приметы кузнечного ремесла: наковальня, глиняный горн, трубы, мехи. Вокруг жилища были натянуты веревки, украшенные ярко-красными сполохами свисавшего с них быстроцвета.

– Вот мы и пришли, – облегченно вздохнув, проговорил Торвин и повернулся к Шефу. Вдруг он скосил взгляд чуть в сторону, после чего с лица его немедленно сошла краска.

Шеф обернулся, готовя себя к самому худшему. Человек, стоявший перед ним, был необыкновено высок ростом. Шеф вдруг понял, что взирает на того снизу вверх; понял, что за последние месяцы случалось это крайне редко. Но и помимо телосложения необычного в этом человеке хватало с лихвой.

Хотя на ногах у него были обычные домотканые штаны, верхняя часть тела, на которой не было ни рубахи, ни накидки, обернута была неким широким одеялом, расцвеченным в кричащие желтые тона. У левого плеча оно было заколото булавкой, правая же рука оставалась обнаженной. Из-за левого плеча выступала рукоять меча, до того громадного, что, подвесь он его к поясу, пришлось бы волочить его по земле. В левой же руке он держал небольшой круглый щит с лямкой посередине. Из центра щита торчал острый железный шип длиною в фут. За человеком толпилась ватага людей, разодетых схожим образом.

– Кто такие? – прорычал он. – Кто их сюда пустил? – Он диковинно коверкал слова, но Шеф понимал его.

– Их пустили сюда часовые, – отвечал Торвин. – Никому от них вреда не будет.

– Эти двое, они – англичане. Enzkir.

– В лагере полным-полно англичан.

– Так. Застегнем им всем ошейник. Отдай-ка их мне. Я сам посажу их на цепь.

Торвин шагнул вперед и встал между Шефом и Хандом. Пятеро его друзей выстроились в линию перед дюжиной полуголых мужчин в желтых пледах. Торвин положил руку на плечо Шефа.

– Этого я привел в свою кузню. Сделаю его подмастерьем.

Угрюмое лицо с длинными усищами скривилось в ухмылку.

– Ничего, справный малый. Может, он тебе еще для чего сгодится… А другой? – Он ткнул пальцем в Ханда.

– Этого заберет Ингульф.

– Но он же туда еще не дошел. Я вижу, у него на шее был хомут. Отдай мне его. Прослежу, чтобы он не шпионил.

Шеф вдруг почувствовал, как нога его поднимается и делает шаг вперед. От ужаса тут же свело живот. Разумеется, сопротивление бессмысленно. Перед ними дюжина человек, все при полном вооружении. Он и моргнуть не успеет, как один из этих длиннющих мечей отсечет ему какую-нибудь конечность, а то и голову с плеч снесет. Но только не мог же он смотреть, как уводят его друга. Рука его потянулась к рукояти короткого меча.

В то же мгновение верзила отпрыгнул, уже занося руку к плечу. Не успел Шеф пошевелиться, как перед самым его взором клинок рассек воздух. Тут же и слева, и справа заблистали обнаженные мечи. Воины приняли боевую стойку.

– Ни с места! – раздался чей-то властный окрик.

Во время разговора Торвина с человеком в пледе их группа привлекла к себе со всех сторон самое живейшее внимание. Их окружили кольцом человек шестьдесят-восемьдесят любопытных. Из кольца отделился могучий человек, равного которому сложением Шеф еще не видывал: сам Шеф был ему едва по плечо; даже человек в пледе уступал ему ростом, а уж объемами да весом и подавно.

– Торвин! – проговорил он. – Муиртайг! – кивок в сторону чудно одетого незнакомца. – Что здесь за шум?

– Я увожу с собой этого трэля.

– Ты его не уведешь. – Внезапно вцепившись в Ханда, Торвин подтолкнул его к проходу в огороженное пространство и впихнул внутрь. – Тор взял его под свою защиту.

Подняв меч над головой, Муиртайг решительно шагнул вперед.

– Стой там, где стоял, Муиртайг, – вновь раздался властный голос, на сей раз с недвусмысленным оттенком угрозы. – Ты не имеешь на это права.

– Какое тебе до этого дело?

Великан помедлил с минуту, потом, с явной неохотой запустив руку под накидку, нащупал и извлек на свет серебряный амулет на цепочке. То был молот.

Муиртайг выругался, водворил меч на место и сплюнул на землю.

– Бери его! Но ты, паренек, – повернулся он к Шефу, – ты, кажется, хотел вытащить меч. Ничего, скоро мы с тобой поговорим наедине. Тогда тебе конец, малышка… А на Тора я плевать хотел. – Он перевел взгляд на Торвина. – Так же, как на Христа и на его потаскушку-мать. Меня ты не облапошишь, как его.

Он показал пальцем на великана, развернулся и, высоко задрав голову, горделивой поступью проигравшего, который ни за что на свете не обнаружит этого, зашагал прочь. Его товарищи потянулись следом.

По-видимому, на все время перепалки Шеф затаил дыхание. Теперь из груди его исторгся глубокий, шумный вздох.

– Кто эти люди? – спросил он.

Торвин на сей раз отвечал не по-английски, а на диалекте родного норвежского, стараясь использовать общие слова, которых у двух языков в избытке.

– Их называют gaddgedlar. Христиане-ирландцы, которые отвернулись от своего Бога и своего народа. Теперь они викинги. Многие из них вошли в дружину Ивара Рагнарссона. С их помощью он не прочь стать королем Англии и Ирландии. Это они с братом Сигурдом наметили сделать еще до того, как возьмутся за собственную страну…

– Которую они, быть может, никогда не увидят, – добавил спасший их великан. На удивление почтительно, даже смиренно склонил он голову перед Торвином. – Смелый поступок, пастушок. Но ты бросил вызов могущественному человеку. Да и я тоже. Впрочем, мне давно уже пора было это сделать. Если опять потребуется помощь, Торвин, смело зови меня. Ты знаешь, что после того, как я привез в Бретраборг вести для Рагнарссонов, они дают мне стол и кров. Теперь, когда я показал свой молот, это может закончиться в любую минуту. Однако я уже не в силах больше выносить выкормышей Ивара.

С этими словами он зашагал восвояси.

– А это кто? – осведомился Шеф.

– Великий ратоборец из Галогаланда, что в Норвегии. Зовут его Вигой-Брандом. Это означает – Бранд-Убийца.

– И он – твой друг?

– Он – друг Пути. Друг Тора. И потому – друг всем кузнецам.

«Ума не приложу, куда меня занесло, – подумал Шеф. – Это неважно. Я должен помнить, почему я здесь нахожусь». Взгляд его непроизвольно скользнул от ограждения, за которым по-прежнему стоял Ханд, на юг, где четвертой стеной заслонили лагерь ладьи викингов, где поставили свои шатры Рагнарссоны. «Она там», – с внезапной ясностью осознал он.

Глава 6

В течение многих последующих дней Шеф не знал ни одной свободной минуты, когда бы он мог задуматься о поисках Годивы. И если на то пошло, думать ему вообще было некогда. Уж слишком изнуряющей была его работа. Торвин поднимался с рассветом, а спать порой ложился глубокой ночью. И все это время громыхал молот, несколько раз перековывались заготовки, лязгала пила, закалялась сталь. Среди этого несметного полчища каждый день находились десятки людей, которым хотелось укрепить расшатавшийся топор, или срочно требовалось поставить заклепку на щит, или же сменить древко у пики. Порой от дверей кузницы до самого заграждения выстраивалась очередь человек в двадцать, а бывало, что люди стояли и на соседней дорожке.

Но случалась работа еще более изматывающая и муторная. Несколько раз воины приносили им искромсанные, окровавленные кольчуги. Приходилось их чинить, иногда распуская колечки, перекраивая на нового владельца. Каждое колечко тщательнейшим образом пригонялось к четырем соседним, его окружавшим; каждое из тех четырех, в свою очередь, – к четырем следующим. «Кольчуга удобна для носки, руки в ней свободно двигаются, – заметил Торвин, когда Шеф наконец не выдержал и зароптал, – но против славного удара она не убережет, а в кузнице с ней одна тягомотина и морока, и жарища, как в преисподней».

Мало-помалу Торвин передоверил Шефу всю будничную часть работы, стараясь выкроить себе время для выполнения редких или особенно сложных заказов. Впрочем, далеко он не отлучался. Говорил он сплошь по-норвежски; когда было необходимо, не ленился повторить фразу дважды, а на первых порах, случалось, прибегал к жестам и не успокаивался, покуда подмастерье в точности не понимал, чего он от него хочет. Шеф знал, конечно, что Торвин неплохо говорит по-английски, но тот так ни разу и не воспользовался его родным языком. Более того, он настаивал, чтобы и ученик отвечал ему по-норвежски, иногда заставляя его повторять фразу, которую он только что услыхал. Как бы то ни было, оба языка и по составлявшим их словам, и по строению своему были весьма меж собой схожи. Через какое-то время Шеф уловил особенность норвежского говора и пришел к выводу, что язык этот – не более чем редкостный, причудливый диалект английского, которому важно лишь научиться подражать, но никак не браться за него с азов. После этого дела с общением пошли на лад.

Беседы с Торвином, в свою очередь, были отличным средством против тоски и уныния. От него, а также от ожидавших своей очереди людей Шеф узнал много любопытного, о чем ранее рассказать ему было некому. Оказалось, что викинги превосходно осведомлены о всех делах, которые готовились затеять их вожаки, и не стеснялись вслух обсуждать и даже порочить их.

Очень скоро выяснилось, что Великая Армия язычников, приводившая в трепет весь христианский мир, отнюдь не является сплоченным организмом. Ядро ее и, возможно, половину от общей численности составляли Рагнарссоны со своими дружинами. Но помимо них в дележе награбленного добра изъявили желание поучаствовать множество воинских ватаг, от самых крупных, как, скажем, отряд оркнейского ярла, в распоряжении которого находилось двадцать ладей, до снарядивших по одному кораблю мелких шаек из поселений Ютландии и Сконе. Из среды этих последних и раздавались по большей части недовольные голоса. В начале похода все делалось правильно, считали они. Была удачная высадка в Восточной Англии, затем – строительство укрепления, которое должно было стать отправной точкой для дальнейших завоеваний. И все-таки сам замысел этой войны заключался не в том, чтобы околачиваться за крепостными стенами. Следовало разыскать лошадей, набрать проводников и, внезапно снявшись с насиженного места в Восточной Англии, ударить по главному врагу и самой лакомой цели – по Нортумбрии.

– Почему же тогда нельзя было сразу и высадиться в Нортумбрии? – спросил как-то раз Шеф, отирая со лба пот и подавая знак следующему заказчику. Приземистый плешивый викинг, который предъявил ему свой продавленный шлем, громко, но беззлобно расхохотался.

– Настоящее горячее дельце всегда должно с чего-то начинаться, – объяснил он. – Ведь сначала надо подняться вверх по реке. Потом приглядеть место, куда бы можно вытащить корабли. И попробуй-ка найти сразу лошадей для оравы в несколько тысяч человек! Дальше начинают подтягиваться отряды, которые по ошибке вошли не в то устье, что остальные. Да будь у христиан хоть немного извилин в голове, – внушительно произнес он, приправляя слова плевком, – они бы, пока мы каждый раз раскачиваемся, запросто могли спихивать нас обратно в море!

– Змеиного бы Глаза они так просто не спихнули, – вмешался другой викинг.

– Его бы, пожалуй, нет, – согласился первый. – Со Змеиным Глазом у них могло бы не выйти. Но с другими воеводами – сколько угодно. Помнишь, как нам франки дали по шапке с Ульфкетилем?

В общем, перед тем как ударить, надо первым делом иметь твердую почву под ногами, согласились оба. Это мысль толковая. Только в этот раз все пошло наперекосяк. Слишком долго они торчат здесь. «А все из-за короля Эдмунда, – закивали головами воины в очереди (они называли его Ятмундом), – все из-за него, и никто не знает, почему он ведет себя как последний дурак. Страну его пощипать и заставить его самого просить пощады ничего не стоит. Но жуть как не хочется возиться с Восточной Англией, – пожаловались викинги. – Времени на это уходит много, а толку с нее мало. Какой же дьявол мешает королю заключить сделку и столковаться с нами о цене? Ведь один раз его уже предупредили».

«Похоже, вы немного переборщили с предупреждением», – подумал Шеф, вспоминая потухший взгляд посаженного в лошадиную кормушку Вульфгара и тот неизъяснимый дух ярости, что всколыхнул все королевство и витал над ними на всем пути через леса и поля Восточной Англии. Но когда он спросил викингов, почему они так рвутся в Нортумбрию, самое большое, но, пожалуй, не самое процветающее из английских королевств, хохот, который грянул в ответ на этот вопрос, не унимался особенно долго. Когда же, наконец, ему открыли глаза на сцену с участием Рагнара Лотброка и короля Эллы, когда напомнили слова о старом борове и о поросятах, которые вскоре захрюкают, когда рассказали о Виге-Бранде, не побоявшемся в Бретраборге глумиться над Рагнарссонами, – тогда пробежал по спине его зловещий холодок. Он помнил слова, что слетели с посиневших, набрякших уст в змеином погребе архиепископа; он помнил, как чувство подсказало ему, что против всех них было обращено проклятие…

Теперь он знал, что свершается возмездие. Но этого было еще мало, чтобы утолить его любопытство.

– Почему ты заговорил о преисподней? – спросил он как-то вечером Торвина, когда, покончив с работой, они поставили на остывавший горн высокие кружки с пряным элем. – Разве ты веришь в то, что существует место, где люди после смерти расплачиваются за земные грехи?

– А с чего ты взял, что «преисподняя» – слово христианское? – спросил его Торвин. – Тебе известно, что значит «рай, Царствие Небесное, Небеса»? – Торвин употребил английское слово – Heofon.

– Рай? Небеса? Ну… Это на небе… – смущенно пролепетал Шеф.

– Христиане считают Небеса местом вечного блаженства своих праведников. А слово это существовало задолго до того, как пришли христиане. Они его просто позаимствовали. И придали новое значение. Такая же история со словом «преисподняя». Ты ведь знаешь уже, что такое hulda? – На сей раз он воспользовался норвежским словом.

– Это означает укрывать, прятать. То же самое, что по-английски – helian.

– Вот именно. Преисподняя – это то, что под покровом, то, что скрыто. То, что находится под землей. Простое слово – как и Небеса. Так что можешь теперь сам наделить эти слова еще каким-нибудь смыслом… А теперь отвечу на второй твой вопрос: да, мы верим в то, что существует место, где грешников после смерти наказывают за совершенные грехи. И кое-кто из нас это видел.

С минуту Торвин не проронил ни слова, словно бы обдумывая, насколько разумно с его стороны будет углубляться в объяснения. Когда же он нарушил молчание, с уст его сорвались звуки, напоминающие пение, звонкое, тягучее, наподобие того, что когда-то давно слышал Шеф в исполнении монахов из церкви при монастыре в Эли на рождественской службе.

Чертог стоит на брегу морском,

Вратами на север: в нем вечный сумрак.

С кровли стекает яд.

Стены – гроздья сплетенных змей.

Мертвецы там стенают в скорби и муке:

Волки-убийцы и те, что нарушили клятву,

С лжецами, возлегшими с ложью на ложе…

Торвин потряс головой:

– Да. Мы верим в наказание грехов. Правда, у нас другие понятия о грехе, чем у христиан.

– Кого ты называешь «мы»?

– Выслушай меня, и ты все узнаешь. Я не раз уже думал о том, что я должен тебе это поведать… – Они потягивали приправленный травами эль. Затухающее пламя отбрасывало слабые блики на их тела. Жизнь в лагере замирала. Торвин, перебирая в пальцах свой амулет, вел свой рассказ: – Вот как это было…

Все это началось, – сказал Торвин, – в стародавние времена, быть может, лет сто пятьдесят до нашего рождения. Народом фризов, что живут напротив англичан на берегах Северного моря, правил один великий ярл, бывший в ту пору язычником. Но из-за сказок, которые нашептывали ему миссионеры из стран франков и Англии, а также во имя древнего родства, что связывало его народ с народом принявших христианство англов, он решил креститься.

Как велел обычай, крещение должно было свершиться прилюдно, под открытом небом, в огромной лохани, которую миссионеры соорудили для такого действа. После того как ярл Радбод окунулся бы в эту лохань и принял крещение, примеру его должны были последовать все знатные люди его двора, а за ними – все графство и весь фризский народ. Графство, а не королевство, ибо фризы слишком горды, чтобы удостоить кого-то из смертных титулом короля.

И вот ярл, облаченный поверх белых крестильных одеяний в пурпурную мантию и горностаевые меха, ступил на лестницу, что вела к краю лохани. Торвин утверждал, что нога его почти коснулась воды, когда внезапно он обернулся и спросил главного из миссионеров – родом тот был из франков, и франки звали его Вульфрамном, иначе – Волчий Ворон, – верно ли то, что коль скоро он, Радбод, примет сейчас крещение, предки его, ныне мятущиеся в пламени преисподней вместе с другими нечестивцами, получат освобождение и будут ожидать появления своих потомков, чтобы взойти с теми в райские чертоги.

Нет, отвечал ему Волчий Ворон, они были язычниками, не принявшими крещение, и, стало быть, не заслужили спасения. Нет спасения, помимо того, что исходит от Святой Церкви. Для пущей убедительности он привел это изречение на латыни: Nulla salvatio extra eccesiam. И к тому же для попавшего в ад дорога обратно заказана. De infernis nulla est redemptio.

Но предкам моим, возразил ярл Радбод, никто не говорил о необходимости крещения. У них даже не было случая отвергнуть его! Они не выполнили то, о чем не имели ни малейшего понятия, и разве правильно после этого обрекать их на вечные муки?

Такова воля Господня, отвечал франкский миссионер и даже, возможно, пожал при этом плечами. И тогда Радбод поставил на ступень занесенную над лоханью ногу и во всеуслышание поклялся, что никогда не станет христианином. И уж если выбирать, то он лучше отправится в преисподнюю к своим безвинным предкам, чем будет жить на Небесах вместе со святыми и епископами, которым неведомы честь и истина. И по всей Фризии начал он свирепо гнать и преследовать христиан, вызвав великий гнев франкского государя.

Торвин долго пил из своего кубка, затем тронул маленький молот, что свисал у него с шеи.

– Так это и началось. Ярл Радбод был мудрейшим из мужей. Он предвидел, что если только у христиан будут свои священники, они одни будут владеть книгами и письмом, тогда их проповеди в конце концов будут приняты всеми народами. В этом-то и есть сила и в то же самое время порок христианства. Христиане никогда не признают, что кто-то другой, помимо них, владеет хотя бы маленькой толикой истины. На полумеры они не идут. Шага навстречу никогда не сделают. А стало быть, для того, чтобы одолеть их, или по крайней мере приструнить и не пустить дальше, Радбод решил, что народы Севера должны иметь своих священников, которые будут нести слово истины. Тогда и был основан Путь…

– Путь, – напомнил ему Шеф, когда ему показалось, что Торвин, потерял желание продолжать.

– Ты спрашивал, кто мы такие. Мы – жрецы Пути. Перед нами стоит тройная задача. Такой она была всегда, с того самого дня, когда Путь пришел на северную землю… Первая наша забота состоит в том, чтобы проповедовать почитание старых богов, Эзира, Тора и Одина, Фрейра и Улля, Тюра и Ньерда, Хеймдалля и Бальдра. Те, кто верит в этих богов, носят амулет, подобный моему, во славу бога, более прочих любимого этим человеком. Меч носят люди Тюра, лук – Улля, рог – Хеймдалля. Молот же носят во славу Тора, как это делаю я и еще очень многие люди… Следующая обязанность наша – добывать себе хлеб трудом или промыслом. Я кормлю себя кузнечным ремеслом. Ведь нам не позволено уподобляться священникам-христианам, освободившим себя от труда, а вместо того принимающим подати и подношения от других людей, дабы обогащались монастыри их, пока вся земля стенает от их ненасытной алчности… Третье наше предназначение объяснить не так-то просто. На нас лежит ответственность за грядущее, за то, что произойдет с этим миром, – с этим, а не потусторонним. Видишь ли, христианам кажется, что этот мир – только вынужденная стоянка по дороге в мир вечный, и, стало быть, подлинная цель человека может состоять лишь в том, чтобы тронуться в дальнейший путь, сохранив в неприкосновенности душу. Иной ценности они за этим миром не числят. Ни заботы о нем, ни интереса к нему не питают. Они попросту отмахиваются от него… Но мы, люди Пути, верим в то, что настанет день, когда завяжется великая битва. Никто сейчас не может представить, насколько кровавой она будет. И разразится она именно в этом мире, так что долг всех нас – укреплять нашу армию, армию богов и людей, чтобы выдержать решающий бой… Вот почему, помимо занятия делом и ремеслом, возложен на нас долг совершенствовать свое мастерство. Ежечасно должны мы спрашивать себя, что нового, необычного можем мы привнести в свой труд. Наивысшей же похвалы удостоится меж нас тот, кто сумеет талант свой направить на ремесло, которое не было до того известно среди людей… Я сам бесконечно далек от того, чтобы стяжать подобную славу. И все же за время, что отделяет нас от ярла Радбода, люди Севера успели научиться многому… Даже на Юге прослышали о наших делах. В городах мавров, в Кордове и Каире, в городах, где обитают люди с голубой кожей, идет молва о людях Пути, о северных огнепоклонниках, majas, как они нас называют. И теперь они засылают к нам своих лазутчиков, чтобы те, глядя на нас, обучались… Но христиане никого к нам не шлют. Они по-прежнему уверены, что никто, кроме них, не владеет всей полнотой истины. Что только им ведомы путь к спасению и понятие греха…

– Вы не считаете грехом сделать человеку heimnar? – перебил его Шеф.

Торвин встревоженно покосился на него.

– Я никогда не учил тебя этому слову! Впрочем… Наверно, ты знаешь гораздо больше того, о чем я решался тебя спрашивать… Да… Делать heimnar– это грех, независимо от того, какова вина этого человека. Так поступают люди Локи – бога, в память о котором разжигаем мы костер в нашем капище, рядом с копьем его отца Одина. Но мало кто из нас берет себе знак Одина, и уж никто не возьмет в покровители Локи… Сделать человеку heimnar … Нет. Я чувствую, что здесь поработал Бескостный, даже если это и не его собственных рук дело. Для того, чтобы одолеть христиан, существует немало способов, а самый глупый – тот, которому следует Ивар Рагнарссон. В конце концов он останется у разбитого корыта. Да и ты уже сам должен был заметить, что я не слишком жалую Иваровых прихвостней и выкормышей… На сегодня хватит. Пора спать. – Торвин поднялся, опорожнил свой кубок и направился к спальному шатру. Шефу не оставалось ничего иного, как в глубокой задумчивости поплестись следом за учителем.

* * *

Работа в кузнице Торвина не оставляла Шефу ни малейших надежд на занятие поисками Годивы. Ханда почти немедленно по их прибытии препроводили к знахарю Ингульфу, также жрецу Пути, в свою очередь пользующемуся покровительством Идуны-исцелительницы и разбившему свой шатер в некотором отдалении. С тех пор друзья еще ни разу не встречались. Обязанности помощника кузнеца, которых Шефу с лихвой хватало на целый день, становились особенно тягостными из-за невозможности выйти за пределы ограждения Тора: в его распоряжении была сама кузница, небольшая спальная палатка и пустырь с глубокой сточной ямой. Все это было обнесено веревками с быстроцветом, который Торвин называл рябиной.

– И не вздумай выходить за ограждение, – напутствовал его Торвин. – Внутри ты находишься под покровительством Тора, и если тебя убьют здесь, то жало мести рано или поздно настигнет убийцу. А выйдешь наружу, – он передернул плечами, – улучшишь настроение Муиртайгу, – стоит ему только увидеть, как ты разгуливаешь сам по себе по лагерю.

Так Шеф и не сделал ни одного шага за ограждение.

Но на следующее утро после разговора с Торвином явился Ханд.

– Я видел ее. Сегодня утром, – горячо зашептал он, как только возник перед сидевшим на корточках Шефом. Торвин вышел наведаться к лагерной пекарне – разузнать, не подошла ли их очередь за хлебом. Шефу же было поручено перемалывать в ручной мельнице пшеничные зерна в муку.

Шеф одним прыжком вскочил на ноги, разом рассыпав по вытоптанной земле и муку, и немолотые зерна.

– Кого? О ком ты говоришь? О… Годиве?! Где она? Что с ней? Она не…

– Прошу тебя, сиди спокойно. – Ханд торопливо стал соскребывать с земли просыпанную муку. – Мы не должны бросаться в глаза. В лагере и так полно зевак. Выслушай меня. Худые новости. Она теперь женщина Ивара Рагнарссона, того самого, которого они зовут Бескостным. Но он ее пока не трогает. Она жива и невредима. Я это знаю, потому что Ингульф, знахарь, свободно расхаживает по всему лагерю. А теперь, когда я показал ему, что умею делать, он часто таскает меня с собой. Несколько дней назад его вызвали к Бескостному. Меня туда не пустили – там на каждом шагу вооруженная стража, – зато я успел ее увидеть, пока стоял снаружи и ждал Ингульфа. Ошибки тут быть не может. Она прошла самое большее в пяти ярдах от места, где я стоял, хотя меня и не заметила.

– И… какой у нее был вид? – спросил Шеф, цепенея при одном воспоминании о том, что пережили мать и Труда.

– Она была весела. Выглядела так… будто счастлива.

Оба погрузились в молчание. Не первый день они уже находились в этом лагере. Было нечто зловещее в том, что человек, доверенный заботам Ивара Рагнарссона, чувствует себя – или кажется – счастливым и довольным.

– Теперь выслушай главное, Шеф. Годива в страшной опасности. Она ничего не понимает. Ивар с ней любезничает, говорит ласково и до сих пор не затащил к себе на ложе. Поэтому она надеется, что ей ничто не угрожает. Но на самом деле у Ивара не все в порядке – то ли с телом, то ли с головой. Время от времени он дает себе роздых. Вот тогда ему и может подвернуться Годива… Шеф, ты должен вытащить ее отсюда, и как можно скорее. Для начала пускай она тебя хотя бы увидит. После этого мы что-нибудь придумаем – я, правда, пока ничего не знаю. Но если она будет знать, что ты где-то рядом, то постарается в нужный момент тебя известить. Я тут еще кое о чем пронюхал. Все женщины Рагнарссонов и их воевод сегодня выйдут из своих шатров. Я слышал, как они причитали. Дескать, здесь им целые недели приходится мыться в грязной речке. Поэтому ближе к вечеру они собираются выйти из лагеря, помыться и постирать свои тряпки. Пойдут к какой-нибудь заводи, а это не меньше мили отсюда.

– Сможем мы ее увести?

– Забудь об этом и думать. В армии несколько тысяч мужчин, и все изголодались по бабам. Так что сопровождать их будут самые испытанные и проверенные, а этих наберется столько, что ты даже никого за шеренгами не увидишь. Можно только постараться сделать так, чтобы она увидела тебя. – И Ханд принялся поспешно описывать товарищу приметы дороги, в случае необходимости приправляя слова жестами.

– Но как мне отсюда выбраться? Торвин…

– Я уж и об этом подумал. Как только женщины соберутся в дорогу, я приду к Торвину и скажу ему, что мой хозяин просит его сделать наконечники для инструментов, которыми он, Ингульф, вскрывает животы и черепа. А может он творить настоящие чудеса, – проговорил Ханд, завороженно поводя головой. – Таких лекарей я еще не видывал… Как Торвин о том услышит, он тут же пойдет за мной. А ты прогуляешься к стене, перемахнешь через нее и окажешься впереди женщин, так что запросто сможешь случайно повстречать их на тропинке.

Относительно Торвина Ханд не заблуждался. Стоило ему, запинаясь, изложить кузнецу просьбу своего хозяина, как Торвин немедленно согласился.

– Я иду, – просто ответил он, опустив молот, прихватил с собой точильный камень и оселок для правки с маслом и вышел из шатра.

Дальше, правда, все сложилось хуже некуда. Тут же явились двое заказчиков, и пытаться уговорить их отложить дело было бессмысленно: оба прекрасно знали, что Шеф никогда не отлучается за пределы капища. Едва он покончил с первыми двумя, как возник третий, который, казалось, пришел за тем, чтобы обменяться новостями, расспросить о том и о сем, да и просто отвести разговорами душу. Когда же наконец Шефу удалось перешагнуть через рябиновые гирлянды, он уже понимал, что в этом лагере праздных, изнывающих от скуки людей с их неуемным любопытством он сейчас обречен на самое страшное – на спешку.

И все-таки он спешит: вприпрыжку обегает роящихся у него на пути воинов, не отвечая на их недоумевающие взгляды, пролезает под растяжками нескольких пустующих палаток; потом стена с частоколом огромных бревен, руки цепляются за остроконечные вершки вровень с его ростом, мощный толчок – и он кубарем перелетает стену. Откуда-то раздается окрик; его заметили, но погони не будет. Ведь он же не запрыгнул в лагерь, а, наоборот, покинул его, нет повода вопить: «Вор!»

Теперь вся долина перед ним как на ладони: по-прежнему бродят лошади, мужчины изощряются в искусстве ведения боя. В миле от него – рощица, а за ней – заводь. Женщины пойдут вдоль реки, но бежать вслед за ними – это бежать за верной гибелью. Надо оказаться там раньше, чем подойдут они, а после с невинным видом направиться обратно к лагерю. А еще лучше стоять на месте и ждать их появления. К выходу из лагеря тоже приближаться не стоит: там полно стражи, которая несет караул, не смыкая глаз. Выбросив из головы все тревоги, Шеф выпрямился и прямиком через луг устремился к заводи.

Спустя десять минут он уже на берегу, не спеша вышагивает по заброшенной дорожке, проложенной некогда вдоль речного русла. Здесь пока ни души. Требуется всего-навсего сойти за викинга, выбравшего это место для отдыха. Только это и есть самое сложное: есть одна примета, по которой его присутствие здесь сразу бросится в глаза. За пределами лагеря – а чаще всего и внутри него – викинги разгуливали не в одиночку, а сплоченной компанией, составленной, как правило, из команды своего корабля, или, на худой конец, с соседом-гребцом.

Но другой возможности не будет. Надо двигаться им навстречу. И надеяться, что у Годивы хватит зоркости, чтобы заметить его, и сообразительности, чтобы пройти молча.

Впереди послышались голоса, женские возгласы и смех, прерываемые мужскими репликами. Обойдя пышный куст боярышника, Шеф увидел прямо перед собой Годиву. Взоры их встретились.

В ту же минуту вокруг нее всколыхнулось зарево шафрановых пледов. Весь похолодев, Шеф посмотрел по сторонам и тут же в каких-то пяти ярдах от себя увидал Муиртайга, который шагал прямо на него со счастливым выражением победителя. Не успел он пошевелиться, как могучие руки намертво ухватили его под локти. Остальные сгрудились за спиной своего воеводы, на минуту позабыв о своем главном задании.

– Здравствуй, воробушек, – подбоченясь, промурлыкал Муиртайг, – не ты ли тут давеча пугать меня вздумал? Решил прогуляться? Тут есть на что глаз положить, верно? Только это стоить будет недешево. А вы, ребятки, отведите его чуть в сторону. – С жутким лязгом он обнажил свой длиннющий меч. – Мы же не хотим смущать наших леди видом свежепролитой крови.

– Я хочу с тобой биться, – сказал Шеф.

– Ничего не выйдет. Неужто воевода гаддгедларов будет биться с беглым рабом, который еще вчера ходил в своем ошейнике?

– На моей шее никогда не было ошейника, – прорычал Шеф. Его словно бы обдали горячим паром, вмиг избавив от леденящего приступа паники. Да, именно в этом он должен искать надежду на спасение. Только если ему удастся заставить этого человека обращаться с ним как с равным себе, он может сохранить жизнь. Если же нет – его обезглавленный труп через минуту будет брошен вон в те кусты. – По рождению своему я тебе не уступаю. А по-датски говорю гораздо лучше!

– А ведь это правда, – раздался откуда-то из-за спины оранжевых стражников надменный голос. – Муиртайг, ты отвлекаешь своих людей. А они должны не спускать глаз с наших женщин. Или в одиночку тебе с этим парнем не разобраться?

Толпа поспешно расступилась, и говорящий встретился с Шефом взглядом. Глаза его были почти бесцветны. Они были подобны кусочкам льда на вырезанном из тонкого клена блюде, которое долбили так долго, что оно стало почти прозрачным. Глаза эти не мигали, они ждали, когда дрогнут ресницы Шефа. С усилием он оторвал взгляд от этого лица. Его вдруг пронзил страх. Смерть была совсем рядом.

– Он тебя чем-то рассердил, Муиртайг?

– Да, господин. – Ирландец, в свою очередь, опустил глаза.

– Тогда бейся с ним.

– Гм-м… Я ему уже сказал, что…

– Если сам не хочешь – прикажи кому-нибудь из своих людей. А лучше выбери самого молодого. Пусть мальчишка будет биться с мальчишкой. Если выиграет твой, я ему подарю вот это, – с этими словами Ивар стащил с пальца серебряное кольцо, подбросил его в воздух, поймал и вновь водворил на место. – Расступитесь все, дайте им развернуться. И пусть женщины тоже смотрят. Правил здесь не будет. Победителей и побежденных – тоже. – Сверкнул леденящий душу, безжизненный оскал. Ивар усмехнулся. – Будет только одна жизнь и одна смерть.

Через несколько мгновений Шеф вновь поймал взгляд Годивы. Округлившиеся от ужаса глаза смотрели на него из первого ряда двойного кольца зрителей, где женские туники пестрели вперемежку с яркими шафрановыми пледами. Там и сям были видны алые плащи и золоченые доспехи ярлов и ратоборцев – то была знать северных разбойников. Среди них-то и приметил Шеф знакомую фигуру, исполинские очертания Бранда-Убийцы. Повинуясь внезапному порыву, он бросился к Бранду, пока на другой стороне кольца готовили к бою его противника.

– Сэр, прошу вас, одолжите мне ваш амулет. Я верну его вам… если смогу это сделать.

Ратоборец невозмутимо снял амулет с шеи и протянул его юноше.

– Скинь-ка башмаки, паренек. Смотри, земля совсем сырая.

Вняв его совету, Шеф умышленно принялся глубоко и шумно качать легкими воздух. Не раз до этого он принимал участие в состязаниях борцов, так что хорошо знал, что этот способ поможет ему преодолеть медлительность, неготовность с ходу включиться в бой, которую можно принять за испуг. Потом он скинул с себя рубаху, накинул на шею амулет, выхватил меч, отшвырнул в сторону щит и перевязь. «Места для схватки нам отвели немало, – подумал он. – Придется побегать».

Противник его тоже потянулся к середине кольца. В свою очередь избавив себя от обузы в виде пледа, и теперь, как и Шеф, по пояс голый, он сжимал в руке длинный меч гаддгедларов, более узкий, чем обычный меч, но зато на целый фут длиннее. Как и все его соотечественники, в другой руке он держал такой же маленький круглый щит с шипом посередине. На заплетенные в косичку длинные волосы был нахлобучен шлем. Вряд ли он был намного старше Шефа, и будь это борцовский поединок, англичанину нечего было бы бояться. Однако на стороне ирландца были длинный меч, щит, сильные, привычные к бою руки. Да и был он воин, прошедший через пекло боя, побывавший в дюжине схваток.

И вдруг, неведомо откуда взявшись, в ушах его зазвучало пение. То был торжественный голос Торвина. Шеф нагнулся, подобрал с земли хворостинку и, словно дротик, перебросил через голову своего врага.

– Я спущу тебя в преисподнюю, на Берег Мертвых…

Гул любопытства прокатился над толпой, раздалось гиканье.

– А ну-ка, Фланн! Ткни ему своим щитом! – подбадривали своего ирландцы.

Но ни один возглас не поддержал Шефа.

Спустя мгновение викинг пошел в наступление. Показав, что собирается обрушить удар на голову Шефа, он в последний миг увел меч в сторону и сделал выпад с левого плеча, метя противнику в шею. Шеф поднырнул, ушел вправо и тут же вынужден был отразить удар, нанесенный острием щита. Викинг снова пошел в атаку, рассек мечом воздух – сначала слева вниз, потом справа вверх. И вновь Шеф попятился – на сей раз сделав вид, что отступит вправо, он ушел налево. Он выкроил миг, чтобы теперь, оказавшись сбоку от противника, успеть поразить правое, незащищенное его плечо. Однако вместо этого он отпрянул в сторону и стал быстро перемещаться в центр кольца. Теперь он точно знал, что ему делать; тело во всем было послушно ему. Легкое, как перышко, оно приводилось в движение некоей тайной силой, что насыщала его легкие, перегоняла по венам кровь. Внезапно он припомнил собственное свирепое ликование, с которым он обрушился на меч Сигварда.

Ирландец тем временем продолжал наступать. Все быстрее размахивая перед противником мечом, он пытался оттеснить его к стоящим в кольце людям. И не сбавлять обороты. Но он привык иметь противника перед глазами, обмениваться с ним ударами, чтобы в конце концов поразить его своим лезвием или точеным шипом. И понятия не имел, как вести бой против человека, который попросту увертывается от его выпадов. Своими размашистыми прыжками Шеф издергал викинга. У того уже начинало сбиваться дыхание. Северное воинство составляли моряки и наездники с неохватными плечами и могучими бицепсами. Но ни к ходьбе, ни тем более к бегу эти воины приучены не были.

Сзади нарастал злобный ропот. Викинги разгадали премудрость боя, которой следовал англичанин. Теперь они, пожалуй, начнут потихоньку подступать ближе и сжимать кольцо. Фланн в который раз применяет свой излюбленный прием – удар слева. Но сейчас он выходит довольно жалким, да и предвидеть его было несложно. И Шеф, впервые за время боя бросившись вперед, как можно жестче встречает противника, стараясь поставить основание своего толстого клинка под самый кончик длинного лезвия викинга. Желанного щелчка не слышно. Однако ирландец чуть теряется, и Шеф, выходя из схватки, успевает сзади полоснуть мечом по руке противника. Брызги крови.

И вновь Шеф уходит, уклоняется от столкновения; он не желает тут же использовать достигнутое преимущество, он кружит, постоянно забирая вправо, но стоит ирландцу подтянуться ближе, как он меняет ход и начинает смещаться влево. От Шефа не утаился и мгновенный ужас, мелькнувший в глазах воина. Теперь, когда кровь стекает, хлещет струями по его правой, сжимающей меч руке, ему отпущено всего несколько минут, чтобы повергнуть своего врага.

Сотню ударов отсчитали их сердца, пока, сцепившись с англичанином неподалеку от середины кольца, Фланн со всей яростью пытался срубить, заколоть, наконец прошить того насквозь острием своего щита. Шеф отражал удары, вновь и вновь увертывался от них, а заодно пытался выбить меч из залитой кровью руки ирландца.

Наконец Шеф почувствовал, что в ударах противника нет прежней удали. И тогда вновь заработали его пружинистые ноги, снова принялся он описывать круг за кругом, каждый раз стараясь уйти влево, оказаться под правой рукой противника, нимало не беспокоясь о растрате собственных сил.

Фланн теперь уже не дышал, а стонал. Из последних сил он ткнул в лицо Шефа шипом и тут же постарался пропороть соперника ударом снизу. Шеф, однако, припал к земле, едва не коснувшись ее суставами правой руки, и отбил меч соперника так, что тот отнесло далеко за его левое плечо. В следующее мгновение он разогнулся и что было силы всадил свой собственный меч под обнаженные потные ребра. Когда раненый содрогнулся всем телом и шатнулся назад, Шеф был уже тут как тут, стиснул его шею борцовским зажимом и снова занес свой клинок.

Перекрывая общий пронзительный вой, прогремел голос Бранда-Убийцы:

– Ты обещал отправить его в Ностранд, на Берег Мертвых! Ты должен прикончить его!

Шеф взглянул на зажатое в изгибе его руки мертвенно-бледное, искаженное ужасом лицо еще дышащего человека. Вдруг ярость опалила все его существо. Надавив на меч, он повел клинок через грудь викинга и не ослаблял нажима, пока рука не выпрямилась полностью. Последний приступ боли всколыхнул тело Фланна. Медленно Шеф снял захват, вытащил меч. Следующее, что он увидел, было лицо Муиртайга, побелевшее от бессильного гнева. Шеф шагнул к Ивару, рядом с которым теперь находилась Годива.

– Что ж, весьма поучительный бой, – отозвался Ивар. – Всегда приятно смотреть, когда воин может работать головой так же удачно, как и оружием. И потом, ты оставил при мне серебряное кольцо. Одно плохо: одним моим человеком стало меньше. Как ты намерен мне за это заплатить?

– Я и сам человек, господин.

– Тогда сядешь на один из моих кораблей. Из тебя получится гребец. Но только не на ладье Муиртайга. Сегодня вечером придешь ко мне в шатер, и мой воевода подберет тебе место.

Ивар замолчал, устремив взгляд куда-то вниз.

– Я вижу на мече твоем зазубрину. Но что-то не припомню, когда Фланн мог ее оставить. Чей же это был клинок?

Одно мгновение Шеф колебался. Но в разговоре с этими людьми удачу, похоже, приносила только беззаветная отвага.

Он ответил громко и с вызовом:

– Это был клинок ярла Сигварда!

Ивар поджал губы.

– Ну что ж, – объявил он. – Для мытья и стирки это место не годится. Не будем стоять на месте.

Он повернулся и притянул к себе Годиву. Та последовала за ним, хотя один неуловимый миг ее беспомощный взгляд блуждал по лицу Шефа.

Перед затуманенным взором Шефа возникло огромное туловище Бранда-Убийцы. Медленно он снял с шеи одолженный амулет.

Бранд подбросил его на ладони.

– В другой раз я бы сказал тебе: «Носи этот амулет, парень, ты заслужил его. Если останешься в живых, быть тебе великим ратоборцем. Это говорю я, Бранд, лучший из воинов Галогаланда»… Но что-то подсказывает мне, что, хоть ты и кузнец, знак Тора – не для тебя. Сдается мне, что ты – человек Одина, которого зовут иначе Bileyg, или Baleyg, или еще Bolverk.

– Bolverk?! – вскричал Шеф. – Неужто я сеятель зла – bale-worker?

– Пока нет. Но ты можешь стать орудием в руках такого человека. Ибо зло следует за тобой по пятам. – Великан потряс головой. – Однако сегодня ты совсем недурно смотрелся, особенно для новичка. Ты же убил сегодня в первый раз, а я причитаю, как бабка-вещунья. Смотри, уносят тело твоего врага, но щит, шлем и меч сняли и оставили на месте. Они – твои. Таков обычай.

Он говорил так, словно бы собирался испытать Шефа.

Тот медленно покачал головой:

– Я не могу наживаться за счет человека, которого отправил в Ностранд, на Берег Мертвых…

Он подобрал с земли шлем, размахнулся и швырнул его в мутный поток, потом забросил в кусты щит; наступил ногой на длинное лезвие меча, согнул его раз, другой и, когда оно стало полностью непригодным, оставил его лежать на месте.

– Вот видишь, – проговорил Бранд, – этому Торвин никак не мог тебя научить. Так ведут себя люди Одина.

Глава 7

Торвин не выказал ни малейшего удивления, когда Шеф заявился в кузницу и рассказал ему о случившемся. Он только чуть недовольно хмыкнул, когда Шеф сообщил ему, что Ивар готов зачислить его в свой отряд.

– Только лучше бы ты в таком виде на глаза людям не показывался, – пробурчал он. – Кто-то может над тобой посмеяться. А ты не выдержишь, вспылишь – и тогда беда…

Из свалки, что громоздилась в углу кузницы, он извлек пику с недавно приделанным древком и щит в кожаном чехле.

– С этим ты будешь выглядеть поприличнее.

– Это твое оружие?

– Иногда люди отдают доспехи в починку, а потом никогда за ними не приходят.

– Я должен поблагодарить тебя за все, что ты сделал для меня.

– Я помогал тебе потому, что таков мой долг, долг человека Пути. Во всяком случае, так мне казалось. Возможно, я ошибался. Но только я не дурак, парень. Я уверен, что ты идешь к какой-то цели, о которой мне ничего не дано знать. Я лишь надеюсь, что цель эта не приведет тебя к беде. Кто знает, может, наши дорожки еще пересекутся.

Не сказав больше ни слова, они расстались. Шеф во второй раз в жизни переступил увешанный рябиной порог капища и впервые зашагал по коридору между палатками бесстрашно, с поднятой головой, не бросая украдкой по сторонам тревожные взгляды. И направлялся он не к расположению Ивара или других Рагнарссонов, но к палатке знахаря Ингульфа.

Как можно было предполагать, там стояла небольшая группка людей. Впрочем, когда Шеф подошел ближе, они уже собрались расходиться. Последние же тащили носилки с замотанным в тряпки телом. Ханд вышел навстречу другу, вытирая на ходу руки.

– Ты занят?

– Помогаю Ингульфу. Просто удивительно, на что способен этот человек! Тот воин боролся с приятелем, неловко упал – сломал себе ногу… Что бы ты стал делать, если бы с твоей ногой случилась такая напасть?

Шеф пожал плечами:

– Перевязал бы ее. Что тут еще сделаешь? Рано или поздно нога бы поправилась.

– Но прямо и ровно человек уже никогда бы ходить не смог. Кости бы срослись так, как придется. На ноге остались бы шишки и опухоли, как у Круббы, которого волочила за собой собственная лошадь. А Ингульф, перед тем как начнет перевязывать ногу, растягивает ее и крепко сдавливает, чтобы пригнать друг к другу концы сломанной кости. Перевязывает он ногу, зажав ее между двумя колышками. Когда кость срастется, нога будет прямой. Но самые великие чудеса он делает в случаях, подобных этому: нога у этого бедолаги сломалась так, что кость прорвала кожу. И тогда Ингульф разрезает ногу, распяливает ее и вправляет кость на место! Я бы в жизни не подумал, что человек сможет жить после того, как у него так распялили ногу! Но Ингульф все это делает в два счета. А что делать, он знает…

– А сам ты можешь этому выучиться? – спросил Шеф, который не мог не заметить, как во время этого рассказа краска возбуждения залила обычно болезненно-желтое лицо его друга.

– Надо приноровиться, получить навык. Запоминать его объяснения. Знаешь, а ведь он еще кое-что делает. Он вскрывает тела мертвых, чтобы изучить, как у человека кости расположены. Как думаешь, что бы сказал на это отец Андреас?

– Значит, ты хочешь остаться у Ингульфа?

Беглый раб медленно наклонил голову. Из-под накидки он извлек на свет цепь. На цепи была небольшая серебряная подвеска. Яблоко.

– Это я получил от Ингульфа. Яблоко Идуны-исцелительницы. Этой веры теперь держусь и я. Верю в Ингульфа, в Путь. Хотя, наверное, не в Идуну… – Ханд бросил взгляд на шею друга. – А Торвин, оказывается, не сделал тебя человеком Пути. И на шее твоей я не вижу молота.

– Не так давно я носил молот. – Шеф коротко поведал Ханду о случившемся. – …Так что теперь будет у меня случай вызволить Годиву, а потом сбежать. Надеюсь, если я буду стоек и терпелив, Бог смилостивится надо мной…

– Ты говоришь о Боге едином?

– Бог, или Тор, или Один… Я начинаю думать, что для меня это большого значения не имеет. Быть может, кто-то из них обо мне позаботится.

– Могу я тебе в чем-то помочь? – спросил Ханд.

– Нет, – Шеф крепко сжал его руку. – Неизвестно, суждено ли нам еще раз свидеться. Но если когда-то ты покинешь викингов, знай, что у меня всегда найдется для тебя убежище. Даже если это будет хижина на болоте.

Он повернулся и зашагал по направлению к месту, в сторону которого в тот день, когда его нога ступила в лагерь викингов, он не решался даже взглянуть. Он шел к шатрам их военачальников.

Владения четырех Рагнарссонов простирались от восточной стены до западной, на целый фарлонг вдоль береговой линии. В сердцевине его был воздвигнут огромный общий шатер, где хватило пространства, чтобы установить столы на сотню едоков. Рядом же находились нарядные шатры всех четырех братьев, а вокруг каждого из них было тесное нагромождение палаток, в которых обитали их женщины, подручные, ближайшие, самые испытанные телохранители. Еще дальше длинной линией расположился солдатский бивуак. Как правило, в трех-четырех палатках размещалась команда одной галеры. Виднелись палатки чуть поменьше размером – отдельно для шкиперов, рулевых и признанных ратоборцев. При этом свита каждого из братьев постаралась встать отдельно, хотя и невдалеке от трех прочих.

Люди Змеиного Глаза были главным образом датчане: любому человеку в армии было известно, что Сигурд намерен вернуться в Данию и вступить в борьбу за престол короля Зеландии и Сконе, который завоевал себе его отец, а через какое-то время собирается подчинить датской власти все пространство от Балтийского моря до Северного. То будет королевство, которым не владел ни один смертный со времен короля Годфреда, победившего самого Карла Великого.

Убби и Хальвдан могли претендовать лишь на тот престол, на который им удалось бы взойти с помощью силы, и потому рекрутов они набирали отовсюду. Тут были шведы, гуты, норвежцы, люди с Готланда, Борнхольма и других островов.

Что же до воинов Ивара, то они в основной своей массе были людьми ссыльными. Многие, очевидно, были самыми обычными убийцами, бежавшими от мести или судебной кары. Однако по большей части его отряды пополнялись за счет текучего народонаселения Севера, что поколение за поколением перекочевывало к Дальним островам, где обитали кельты: поначалу на острова Оркнейские и Шетландские, потом на Гебриды и, наконец, на материк, в Шотландию. Год за годом люди эти закалялись в схватках в Ирландии и на Мэне, Галловэе и Кумбрии. Меж собой они хвалились тем, – хотя бахвальство это кое-кого повергало в ярость, а в особенности тех норвежцев, которые считали Ирландию своею вотчиной, которой намерены были владеть или, во всяком случае, распоряжаться, – что в один прекрасный день Ивар Рагнарссон будет править всей Ирландией из своего замка на берегу Черной заводи – Dubh Linn, а затем поведет своих доблестных моряков в триумфальный поход против слабосильных королевств христианского Запада. «Уй Наиль еще не сказал своего последнего слова», – полушепотом говорили друг другу гаддгедлары по-ирландски, на языке, которым брезговали все без исключения викинги с Гебридов или Шотландии. Впрочем, говорили они об этом спокойно. Ибо, при всей их национальной гордости, они-то прекрасно знали, что нет людей более ненавистных на их родине, чем они сами, они – отступники от Христовой веры, они – приспешники тех, кто залил кровью и озарил пожарищами каждый уголок Ирландии, они ратным делом стремились стяжать себе власть и наживу, а не честь и славу, как то испокон веку было принято меж ирландцев со времен Финна и Кухулина, а также ратоборцев Ольстера.

Сейчас это готовое в любой миг загореться, как сухой трут, начиненное злобой и распрями пространство озарялось огоньками костров, на которых варилась вечерняя похлебка.

Шефа встретил воевода Ивара. Спросив имя, выслушав короткие пояснения англичанина, он хмуро осмотрел его задрипанное обмундирование, фыркнул и кликнул из толпы малого, который должен был показать Шефу его палатку, спальное место, весло, а также познакомить с новыми обязанностями. Человек этот – Шефу так и не удалось, да и не хотелось запомнить его имя – сообщил ему, что есть четыре наряда, которые они несут по очереди: это охрана кораблей, караул у входа в лагерь, дежурство у загонов и, по необходимости, стража у шатра Ивара. Как правило, на каждое из этих заданий уходят корабельными командами.

– А мне казалось, что Ивара охраняют гаддгедлары, – заметил Шеф.

Его собеседник смачно сплюнул.

– Они охраняют его. И если он куда-то уходит, они идут с ним. А все добро и женщины остаются здесь. Кто-то должен их сторожить. Но если гаддгедлары далеко отойдут от Ивара – им может не поздоровиться: Кетиль Безносый давно на них зуб точит, да и Торвальд Глухой – тоже. И еще с десяток человек.

– А нам доверят охрану шатра Ивара?

Парень искоса посмотрел на него:

– А чем мы хуже? Послушай меня, Enzkr, если ты хочешь протянуть грабли к сокровищам Ивара, то лучше тебе самому их сразу отрубить. Так еще выйдет не слишком больно. Ты никогда не слышал, что Ивар сделал с ирландским королем в Ноуте?

Пока они совершали обход всех постов, он в подробностях описал Шефу, как Ивар наказывает не угодивших ему королей и их подданных. Шеф едва слушал своего проводника, пытаясь рассмотреть лагерь во всех подробностях. Что же до этих басен, то его явно решили попугать.

Самым уязвимым местом в лагере выглядели корабли. Со стороны реки не возводилось укреплений именно по той причине, что нужно было оставить пространство для галер. Сами по себе корабли могли стать препятствием для нападавших, однако они в то же время были самым ценным достоянием викингов. Надо только прорваться через отряды, дежурившие на берегу реки, а дальше с факелами и топорами двинуться к кораблям. Причем выбить оттуда противника викингам будет непросто.

Другое дело – караульные у ворот. Этих ошеломить нелегко. К тому же драться с ними придется на ровной земле и на равных условиях, а это означает, что огромные топоры викингов, их снабженные железными древками дротики быстро решили бы исход дела. Но даже если б и удалось пробиться через них в лагерь, там уже пришлось бы пробиваться через сомкнутые ряды воинов и вязнуть в палаточном городке с его шатрами и бесчисленными веревками.

Что же касается загона… Для него отвели площадь у восточной стены: печальная череда вбитых в землю столбов, кожаные ремни, которые не дают узникам ни на шаг отойти друг от друга. Кучка людей мастерила из холстины укрытие от дождя. На ногах и запястьях – железные путы. Правда, меж собой наручники и кандалы скреплены только кожаными узлами. На цепь викинги поскупились. Но к тому времени, когда человек окончательно перегрызет ремень, это сумеет заметить даже самый беспечный страж. За любую же провинность узники подвергались лютой пытке. Как заметил проводник Шефа, если охранник чересчур уж попортил раба и с продажей его могут возникнуть сложности, он может по своему усмотрению прикончить его, так чтобы и остальные призадумались.

За бревенчатой стеной загона вдруг мелькнули очертания знакомой головы. Ее обладатель лежал ничком на земле, по-видимому сраженный постигшей его бедой. Белокурые волосы, задубевшие от грязи локоны. Его единоутробный брат… Альфгар! Еще одна жертва Эмнета. Голова шевельнулась, словно почувствовав обращенный к ней взор, и Шеф немедленно принялся глядеть в другую сторону – словно бы он брел по болоту и внезапно выследил олениху или кабана…

– Вы еще не начинали продавать рабов?

– Нет. Хлопотно с этим возиться. Пока в море выйдешь, англичане десять раз из засады ударят. А это все – Сигвардово добро. – Парень вновь выразительно сплюнул. – Он-то ждет, пока перед ним дорожку расчистят…

– Расчистят дорожку?

– Через два дня Ивар заберет с собой половину войска и пойдет на этого царька Ятмунда – Эдмундом вы его зовете, англичане. Или его разобьет, или страну ему разорит. Можно было все сделать раньше и легче, да мы много времени упустили… Но, говорю тебе, не возрадуется Ятмунд, когда попадет в лапы Ивару…

– А мы здесь остаемся или идем с Иваром?

– Наша команда останется. – Парень вновь то ли с любопытством, то ли со злобою оглядел Шефа. – Зачем, по-твоему, я тебе все это рассказываю? Все это время мы обеспечиваем охрану. Я бы и сам хотел пойти с Иваром. Думаешь, мне не хочется посмотреть, что он сделает с вашим королем? Я же тебе рассказал о делах, что творились в Ноуте… Так вот, был я на берегах Бойна вместе с Иваром, когда он чистил могилы их мертвых царей, а священники захотели ему помешать. И знаешь, что сделал тогда Ивар?..

На протяжении всего обеда тема эта не переставала занимать викинга и его дружков. Вслед за мясной похлебкой, соленой свининой и капустой появился бочонок с пивом. Кто-то тяпнул по нему сверху топором или ножом, и вся команда дружно начала прикладываться к образовавшейся прорези. Шеф выпил больше, чем собирался. События прошедшего дня теснились в его голове, поглощали его целиком. Ум пытался охватить и переработать полученные сведения, заложить хотя бы основы предстоящего плана. В ту ночь Шеф едва добрался до ложа. Тело ирландца, выгнувшееся в его руках в предсмертной судороге, было лишь одной из канувших в прошлое подробностей.

Усталость набросилась на него, поволокла за собою в дрему, в грезу. В не совсем обычную грезу.

* * *

Сквозь щель между ставнями открывался вид во двор. Стояла ночь. Светлая лунная ночь. Настолько светлая, что различимы были смутные тени от пробегавших по небу туч. А вдалеке мерцало зарево.

Рядом с ним стоит какой-то человек, что-то бессвязно бормочет, он хочет объяснить Шефу что-то важное. Но он, Шеф, может обойтись без него. Он знает все наперед. Смутные предвестия рока теснятся в его душе. А навстречу им поднимается страшная волна ярости. Он обрывает собеседника на полуслове.

То не заря занимается на востоке, молвит Шеф-который-не-Шеф. То не летящий к нам дракон, не пламя, что лижет скаты этой крыши. То вспыхнули клинки врагов наших, которые хотят полонить нас спящих… Ибо грядет война, война, несущая горе этой земле. Вставайте же, воины, соберите в кулак ваше мужество, встаньте у дверей дома и бейтесь, как герои.

Во сне за спиной его все пришло в движение; воины вставали, поднимали свои щиты, опоясывались портупеями.

И в том же самом сне – и где-то за порогом сновидения, – не в том доме, где он стоял, и не в славной былине, что сама складывалась перед его воображаемым взором, – услыхал он могучий клич. Слишком страшен он был, чтобы вырваться из груди человеческой. Шеф знал, что клич тот испустил бог. Но звучал он не так, как мог бы, пожалуй, прозвучать голос бессмертного: не было в нем ни благородства, ни достоинства. А были в нем насмешка, кривлянье, издевка.

– Ах, полудатчанин, который сам не из полудатчан! Не слушай ты отважного воина! Коль придет беда, не бросайся с головой в сечу. Припади к земле. Припади к земле…

* * *

Вдруг Шеф проснулся. В ноздри ударило горелым. Несколько мгновений, не в силах стряхнуть спуд забытья, мысль его беспомощно блуждала: странный запах, что-то очень едкое, похожее на смолу. Откуда здесь горящая смола? Тут же его захватила царящая вокруг суматоха. Кто-то уперся ногой в его живот, и тогда он пробудился окончательно. Палатка, казалось, содрогалась от проклятий людей, в полной темноте пытавшихся нащупать свои штаны, башмаки, оружие; на одном из бортов палатки маячили блики недалекого зарева. Наконец Шеф понял, что в продолжение всей этой минуты слышит неумолчный рев, в котором смешались беспорядочные вопли, треск падающих бревен, но все перекрывал пронзительный металлический скрежет, с каким встречаются друг с другом лезвия добрых мечей. То был рев сражения, что достигло своего пика.

Люди в палатке истошно кричат, кто-то еще пытается протиснуться к выходу. Но поздно. Рядом, совсем рядом, в нескольких ярдах звучит английская речь. Шеф вдруг вспоминает тот грозный клич, что еще звенит в его ушах. И он припадает к земле. Извиваясь, как ящерица, ползет к центру палатки, прочь от бортов. Вдруг один из бортов комкается. Блеск наконечника пики. Викинг, что пугал его накануне своими россказнями, до сих пор не успев выпростать из-под одеяла ноги, поворачивается на бок и в то же мгновение повисает на древке пики. Шеф бросается к обмякшему телу, тянет его на себя, поверх себя. Во второй раз за несколько часов чувствует он в своих объятиях пляску смерти, толчки лопающегося сердца.

Теперь заходила ходуном и осела вся палатка. И в тот же миг десятки ног стали притаптывать ее. Пики нещадно кромсали барахтающихся, обреченных людей. Еще не раз и не два дернулось в руках Шефа тело викинга. Кромешная тьма вокруг него наполнилась невообразимыми воплями. Расцарапав его неприкрытое колено, зарылось в грязную землю лезвие меча. Затем вдруг палатку перестали топтать. Рой голосов и грохот сапог стали удаляться по проходу к центру лагеря. Через секунду с новым ожесточением зарычал страшный глас сечи.

Шеф уже понял, что произошло. Английский король, приняв вызов викингов, напал ночью на лагерь. То ли за счет какой-то необыкновенной выдумки, то ли благодаря повышенному самомнению противника, англичане умудрились проникнуть в лагерь через бревенчатый вал. Возможно, ухитрились перелезть его. Теперь они рвутся к кораблям викингов, к шатрам их воевод, истребляя попутно запутавшихся в одеялах людей. Почти не встречая сопротивления, они приближаются к логову заклятых врагов. Шеф похватал штаны, башмаки, перевязь и начал выкарабкиваться из-под груды тел своих недолгих товарищей по оружию. Выбравшись наружу, он вставил ноги в башмаки, натянул штаны и перевязь и, низко пригнувшись к земле, бросился бежать.

В двадцати ярдах от него не было ни одной стоящей фигуры. Вся поверхность была усеяна сваленными шатрами и палатками, под которыми угадывались очертания тел. Кто-то еще хрипло звал на помощь, кто-то хотел подняться на ноги. Нападавшие смертельным вихрем пронеслись по лагерю, рубя и кромсая все, что пыталось шевелиться.

Викингам еще нужно прийти в себя и построиться. За это время англичане смогут оказаться в самом сердце вражеского логова. И тогда исход битвы предрешен. Победа или поражение.

Вдоль ярко освещенной береговой линии валили клубы дыма, время от времени озаряемые сполохами пламени, когда вдруг занимался парус или свежепросмоленный корпус судна. Выхваченные из тьмы, корчились тени пляшущих демонов, градом сыпались дротики, бешено рассекали воздух топоры и мечи. Похоже, еще раньше англичане атаковали врага со стороны реки и не встретили здесь никакого сопротивления. Но ближайшие к судам викинги успели оправиться и теперь сражались с самозабвенной яростью. А что же сейчас творится в шатрах Рагнарссонов? Уж не пришел ли час, когда он должен попыться вызволить Годиву? Разум был холодным и твердым, поводов для сомнений не оставалось.

Не все сразу. Битва еще в полном разгаре. Обе стороны мертвой хваткой вцепились друг в друга. Если викинги сумеют отбиться, тогда она останется тем же, кем сейчас, рабыней, наложницей Ивара. Но если англичане начнут одолевать… И если бы рядом с ней оказался он…

Он вновь бросился бежать, но не в гущу брани, где еще один едва вооруженный воин ничего, кроме скорой смерти, обрести не мог, а в противоположном направлении, к частоколу. Там по-прежнему темно и тихо. Впрочем, нет. Битва, оказывается, разгоралась не только здесь, в центре лагеря, но и в разных его уголках. Даже у дальних стен завязывались схватки. Там и сям мелькали пики, огненной петлей перелетали через частокол горящие головни. Король Эдмунд решил одновременно атаковать врага со всех сторон. Викинг, естественно, рвался спросонья туда, где видел непосредственный источник угрозы. К тому времени, когда всем станет ясно направление, в котором бросил Эдмунд свои главные силы, он должен выиграть битву. Или неминуемо проиграет ее.

Подобно тени, Шеф пронесся по лагерю и оказался у загона для невольников. Неровные отсветы пламени выхватили из тьмы человека, который, шатаясь, двигался ему навстречу. Бедро его почернело от крови. Длинное лезвие волочилось по земле.

– Fraendi! Братишка! – простонал он. – Остановись на минутку, помоги ногу перевязать…

Шеф пырнул его снизу и повернул в ране клинок.

Первый, подумал он, сжимая рукоять тяжелого меча.

Наряд, стороживший загон, все еще находился здесь. Сбившись тесной кучкой у ворот, часовые явно были преисполнены решимости отразить любой натиск. Тем временем над стенами загона то и дело показывались и снова пропадали головы. Связанные вместе рабы подскакивали, чтобы разобраться в происходящем. Шеф перекинул меч через ближайшую стену. Одно мощное усилие – и он падает в загон вслед за ним. Тут же раздался окрик часовых. Они успели заметить его прыжок, но никак не могут решиться оставить ворота…

Вокруг него заметались тени. Испуская страшную вонь, они тянут к нему свои руки. Крепко выругавшись по-английски, Шеф отпихивает их в сторону, подбирает с земли длинный меч и с размаху перерубает кожаные путы, натянутые между первой же попавшейся парой наручников. Еще удар – и разъединены кандалы узника. Шеф сует меч в его руки.

– Давай начинай рубить ремни, – шипит он, поворачивается в то же мгновение к другому человеку, вытаскивает из ножен собственный меч… Невольникам не сразу удается прийти в себя, но потом они начинают стряхивать с себя наручники, нагибаются за ножными путами и поддерживают их, чтобы легче было рубить. Двадцать раз ударило сердце – и половина узников уже на свободе…

И тогда со скрипом раздвигаются ворота изгороди, ибо стражники наконец-таки решились отловить незваного гостя. Но не успевает первый из викингов шагнуть в загон, как он уже намертво схвачен дюжиной рук, а в лицо его летит кулак. И вот он сам распластался на земле, а его топор и меч попали в чужие руки. На головы его товарищей, входящих со света в непроницаемую тьму загона, посыпались удары.

Рубя направо и налево невольничьи путы, Шеф вдруг встретился взглядом с Альфгаром. Единоутробный брат взирал на него со смешанным выражением удивления и лютой ненависти.

– Мы должны добраться до Годивы.

Медленный кивок.

– Давай вставай. Пойдешь со мной. Всем остальным – подобрать оружие у ворот. Помогите друг другу. Те, у которых уже есть оружие и кто хочет послужить королю Эдмунду, – прыгайте через стенку. И потом – за мной.

Шеф уже не кричал, а ревел. Он сунул меч в ножны, подбежал к стене, ухватился за край верхнего бревна, подтянулся и вторично перевалился через изгородь. Тут же к нему присоединился Альфгар, который еще пошатывался от только что пережитого потрясения. Через мгновение вокруг них роилось уже около двадцати бывших невольников; с изгороди теперь градом сыпались люди. Некоторые из них предпочли поскорее скрыться под покровом спасительной тьмы, другие, одержимые яростью, норовили расправиться со стражниками, которые так и увязли в схватке у ворот загона. Дюжина человек устремилась вслед за Шефом.

В рухнувшем палаточном городке в изобилии имелось оружие. Его можно было вырвать из рук покойников, выбрать себе из куч, в которые оно было уложено на ночь. Шеф рванул на себя полу палатки, придавленную мертвым телом. Подобрал щит и копье. Потом обернулся и, тяжело дыша, окинул пристальным взглядом свое подкрепление. Те тоже занялись сбором оружия. «Должно быть, крестьяне», – рассудил он. Но уж больно они удалые и отчаянные. То, что они испытали в лагере, повергло их в настоящее бешенство. Один из них, правда, отвечал ему сейчас не менее пристальным взглядом, могучий молодец, держится как настоящий воин.

Шеф простер руку в направлении битвы, бушевавшей у все еще нетронутых командных шатров армии викингов.

– Смотрите! Это король Эдмунд хочет раз и навсегда покончить с Рагнарссонами. Если у него это получится, викинги подожмут хвост, сгинут и никогда уже не вернутся. Если же нет, под нами будет гореть земля. Тогда они будут убивать и разорять всех без разбора. У нас есть силы, мы вооружены. Придем же на помощь королю, прорвемся к Рагнарссонам.

Недавние узники все, как один, изготовились к бою.

Альфгар чуть задержался.

– А ведь ты не с Эдмундом сюда пришел. У тебя ни одежды, ни оружия для боя…

– Не твое дело. Ступай вперед да помалкивай, – бросил Шеф и, перескакивая на ходу через многочисленные препятствия, устремился к женским палаткам.

Глава 8

Эдмунд, сын Эдвальда, прямой потомок Редвальда Великого, ныне милостью Божьей король восточных англов, с тоской и тревогой взирал на сечу через прорези забрала.

Они должны сломить строй викингов! Еще один приступ, и воеводы врага дрогнут, ряды их воинов рассыплются; тогда в крови или в пламени все четверо Рагнарссонов умрут у него на глазах, а все остальное войско, эта Великая Армия, в смятении и страхе будет бежать куда глаза глядят. Но если викинги сумеют выстоять… О, если они сумеют выстоять, то изощренный в битвах ум разбойников очень скоро подскажет им, что если не считать обезумевших от лютой злобы лапотников с их факелами, в других концах лагеря им никто угрожать не может, что единственная серьезная сила находится здесь, перед самым их носом… И тогда викинги, навалившись своей превосходящей силой, втопчут их в прибрежную слякоть, тогда их, англичан, будут травить что крыс на последнем нескошенном участке поля. Он, Эдмунд, до сих пор бездетен. Будущее его династии, его королевства может родиться – или умереть – на этом ревущем, дребезжащем, клацающем клочке земли, на котором сошлись всего двести воинов, по сотне с каждой стороны, – лучшие ратоборцы Восточной Англии и ядро личной дружины Рагнарссонов: одни предпринимали сверхчеловеческие усилия, чтобы прорваться в логово мучителей своей земли, другие же как вкопанные стояли в сплетении лопнувших и натянутых веревок, не желая уступать ни пяди этой земли и стараясь привести себя в чувство после страшного пробуждения.

Кажется, им это начинало удаваться. Рука Эдмунда все крепче сжимала рукоять меча. Он чуть покачнулся, как бы обнаруживая намерение пойти вперед. Тут же ражие молодцы, что стояли по обе стороны от него, старшины королевской дружины, перекрыли ему путь. Эти готовы были в любую минуту прикрыть его и щитом, и телом. Они не дадут ему сломя голову ринуться в сечу. Как только завершилось избиение спящих и завязалось настоящее дело, они постоянно держались впереди на полшага.

– Спокойно, государь, – пробормотал Уигга. – Взгляните! Там бьется Тотта, да и все остальные парни. Они еще успеют смять этот сброд.

Слова эти были сказаны в момент, когда сражение вспыхнуло с новой силой. Сначала расслоились ряды викингов, и англичане устремились было в крохотный зазор. И тут же стали пятиться назад. Еще несколько шагов. Над шлемами и поднятыми щитами описывал бешеные круги боевой топор. Громыхание от ударов липового дерева вдруг пронзил лязг кольчуги. Волна нападавших вновь заколебалась и извергла из себя тело с кровавым следом через всю грудь. На миг перед глазами Эдмунда мелькнула исполинская фигура, одной рукой вращавшая топор, что деревенский пастушок свой кнут, и зычно призывавшая англичан подойти поближе. Впрочем, их не нужно было упрашивать. Мгновение – и сомкнутые спины его воинов вновь закрыли королю видимость.

– Клянусь, мы прикончили сегодня не меньше тысячи выродков, – отозвался стоявший по другую от него сторону Эдди. Но король знал, что очень скоро или тот, или другой скажет: «Пора отступать, государь!» – и тогда ему придется убраться восвояси. Вот только удастся ли ему это? Большая часть его войска – деревенские рекруты во главе со своими танами – уже давно умыла руки. Они свою работу сделали: вслед за королем и его отборными бойцами перебрались через крепостной вал, пустили кровь спящим викингам, смяли караул у кораблей и запалили столько галер, сколько им позволил ошеломленный враг. Но они вовсе не рассчитывали занять место в строю и сойтись лицом к лицу с лучшими воинами Севера. Да и не имели никакого на то желания. Вырезать спящих или невооруженных людей – пожалуйста; но биться с ними тогда, когда они уже очнулись и готовы обрушить все свое бешенство на врага, – нет, для этого у короля есть ратники получше.

Только один прорыв, молился Эдмунд. Боже всемогущий, нам остался один-единственный прорыв через их строй, и тогда мы начнем разить и косить их со всех сторон… И тут же кончится война. О язычниках скоро перестанут вспоминать. Молодые парни перестанут удобрять эту землю своими телами. Из колодцев будут вытаскивать ведра с водой, а не детские трупики. Но если они продержатся еще минуту, хотя бы еще одну минуту, за которую бывалый жнец всегда успеет подточить свой серп, – тогда им, англичанам, здесь сломят хребет. А его самого, очевидно, постигнет участь Вульфгара.

От воспоминания о замученном тане в груди короля заклокотала такая ярость, что, казалось, дрогнули кольца на его кольчуге. Отпихнув в сторону Уиггу, обнажая на ходу меч, он уже выискивал глазами щель в рядах своих подданных, где бы он мог найти выход снедавшему его бешенству. Он набрал полные легкие воздуха и прокричал так, что древнее его забрало отозвалось металлическим эхом.

– Вперед, в прорыв! Клянусь, тот, кто пробьется первым, получит награду из кладовых Редвальда! И сто фунтов тому, кто принесет мне голову Ивара!

А в двадцати шагах от него Шеф готовил к бою вытащенных из вражеской неволи узников. К тому времени ярко полыхало большинство из подожженных галер; зловещие блики блуждали по лицам воинов. Вокруг не было видно ни одной уцелевшей палатки викингов; все они были сметены яростным приступом британцев. Обитатели их либо погибли, либо корчились в смертельных муках. И только в одном-единственном месте, на которое и был сейчас обращен их взор, стояло восемь нетронутых шатров – логово Рагнарссонов, служившее обиталищем для их свиты и телохранителей. И еще – женщин.

Шеф повернулся и внимательно взглянул в лицо Альфгару и могучему тану, что стояли впереди сбившихся в кучку полуголых, натужно дышащих крестьян.

– Смотрите. Мы должны пробиться вон к тем шатрам. Там сейчас Рагнарссоны. «И, разумеется, Годива», – мысленно добавил он для себя. Впрочем, это могло заинтересовать разве что Альфгара.

Пятно света озарило угрюмый оскал тана.

– Повернись-ка, – сказал он.

Ряды сражавшихся вновь на мгновение расслоились, и показались два черных силуэта. Вспышки пламени каждый раз заставали их в новых позах, чудовищно меняя очертания ратоборцев. Бешено петляли мечи, удары отражались c той же невообразимой силой, с которой наносились, – а сыпались они слева, справа, под всеми углами, – и каждый из них встречал точно выверенный ответ. Противники то вертелись, то словно врастали в землю; вскидывали щиты или сами взмывали в воздух, пропуская под собой секущий удар. Когда случалось выполнить атакующий прием, за ним немедленно следовала перемена стойки, дабы очередной удар вышел еще более тяжким. Даже отводя в сторону клинок соперника, старались они обессилить его руку, чтобы при следующем приеме получить хотя бы крохотное преимущество в виде чуть ослабленного захвата, слишком прямолинейного выпада, единого мига замешательства.

– Взгляните, взгляните на них, – едва ли не с нежностью промолвил тан. – Это самые сильные королевские ратники сошлись с лучшими бойцами из пиратов. Сколько времени можно продержаться против них? Я, положим, на полминутки развлеку такого. Насчет вас – не знаю. А из этих, – он показал большим пальцем на крестьян, – они сделают фарш для колбас.

– Нам нечего здесь делать. Давайте уходить, – резко выпалил Альфгар. Тут же пришли в движение и забубнили крестьяне.

Внезапно тан железным захватом сдавил Альфгару локоть.

– Нет. Прислушайся. Это голос короля. Он созывает самых верных. Давай послушаем, чего он хочет…

– Он хочет получить голову Ивара, – процедил один из крестьян.

И все разом ринулись вперед – копья наперевес, щиты вверх. Тан не отставал от крестьян ни на шаг.

«Но ведь он знает, чем все кончится, – подумал Шеф. – Но он не знает, что это может кончиться совсем не так плохо».

В два коротких прыжка он оказался перед ними. Он ничего не объяснял, он все сказал жестами. Люди остановились и, один за другим побросав оружие, устремились к ближайшей объятой пламенем галере.

* * *

Рев сражения не помешал противнику расслышать и понять отчаянный клич короля. Там многие имели в наложницах англичанок, да и у отцов недостатка в них не было.

– Король Ятмунд позарился на твою голову, Ивар! – крикнул один из ярлов.

– А я от его головы отказываюсь, – ответил он. – Мне он нужен только живым.

– Что ты хочешь с ним сделать?

– Собираюсь хорошенько об этом поразмыслить, – пробормотал Ивар. – Пока не знаю. Что-нибудь новенькое, любопытное.

«Что-нибудь такое, что вселит в вас свежие силы», – закончил он про себя. Он метался то влево, то вправо, стараясь не упустить ни одного поворота в ходе сражения. Все едва не повисло на волоске. Чего уж удивляться, что его люди немного не в себе. Да он бы сам никогда не поверил, что у этого жалкого царька хватит дерзости пойти на приступ укреплений Великой Армии.

– Очень хорошо, – спокойно произнес он, поворачиваясь к гаддгедларам, которые в качестве его личного подкрепления выстроились за его спиной. – Пора переходить к делу. Здесь, между шатрами, они уже не прорвутся. Ударим по моей команде. Пойдете прямо на них и не ленитесь, бейтесь как следует. Вы должны мне предъявить их царька – Ятмунда. Не прозевайте его. Он маленького роста, лицо прикрыто забралом.

Ивар вздохнул полной грудью и, подражая врагу, собрался возвысить свой голос над лязгом стали.

– Двадцать унций золота! Двадцать унций золота тому, кто поймает мне английского короля! Но только смотрите не убивайте его. Он должен достаться мне живым…

Но всего этого он прокричать не успел, ибо вдруг со всех сторон к нему стали тесниться ирландцы Муиртайга, издавая при этом испуганное блеянье.

– Взгляни, взгляни – что там?!

– Огненный крест идет на нас!

– Mac na hoige slan.

– Пресвятая дева, помилуй нас…

– Что же это такое, во имя Одина?!

Над головами воинов со страшной скоростью неслась огромная огненная масса. То был крест, чудовищный огненный крест. Английский строй чуть попятился, и вперед выступил Бранд-Убийца с высоко занесенным над головой топором. И тогда пылающий крест метнулся вперед. Бесноватые фурии, что держали его, выпустили его из рук.

Бранд успел отшатнуться в сторону, но, споткнувшись о натянутую веревку, с грохотом и клацаньем рухнул оземь. Что-то ударилось о плечо Ивара, и рука бессильно повисла. Когда же занялись стены шатров из вощеного льна, гаддгедлары бросились врассыпную. К жуткой многоголосице битвы добавились теперь женский визг и стенания. Тут же из вороха пламени, исполненный ярости и азарта, еще не успевший сорвать с запястий кованые наручники, выскакивает полуобнаженный керл и кидается наперерез своим уносившим ноги мучителям.

Ивар видит летящее в него копье. Привычным жестом вскидывая руку со щитом, он отсекает наконечник от его деревянного древка и в следующий миг корчится от невыносимой боли в плече. Этого мига хватает крестьянину, который подбирает треснувшее древко и без промедления пускает его в ход. И теперь он бьет от души, на убой. Чтобы упал и не встал больше враг.

Удар. Жахнула в глаза земля. Жар от горящего воска… «От руки лапотника, – мелькает в остывающем сознании Ивара. – Но ведь я – ратоборец Севера…»

В языках пламени пляшут теперь другие фигуры. Вон тот парень, который давеча, у заводи… Но он, кажется, наш… Чья-то босая пятка наступает ему на мошонку. Мгла спеленала, погребла под собой Ивара.

* * *

Не переводя дыхания, Шеф несся вперед с тлеющей мачтой. Уже давно изошли пузырями, кое-где обуглились его руки. Но только не сейчас об этом думать. Крестьяне ухитрились выдрать охваченный огнем деревянный остов, с которого еще не упал рей, а они с Альфгаром и таном подхватили его и что есть духу припустили к рядам воинов, мечтая успеть донести его до разящего броска. Но когда им все же удалось швырнуть мачту, из-за их спины выскочили не помнящие себя от бешенства керлы, а вслед за ними, разумеется, поспешили последовать лучшие ратоборцы короля Эдмунда, снедаемые лютой яростью и жаждой крови. Это означает, что прежде ему надо увести Годиву.

В двух шагах от него какой-то керл старательно обрабатывал палкой от сломанного копья поверженного викинга. Из-под ног его что-то завывало и хрипело. Другой крестьянин летит кровавым кубарем в сторону, снесенный мощным боковым ударом. А желтые пледы, кажется, решили окончательно смазать пятки: таков был мистический ужас, вселенный в их души этим огненным крестом, что послан был сюда для того, чтобы покарать их, предателей и вероотступников. И над всем этим – душераздирающие женские вопли.

Не раздумывая ни секунды, Шеф бросился к палатке с вздувшимися бортами: оттуда и доносился вой. Вытащив меч, он распорол ткань на уровне колен, ухватился за полу и со всей силой дернул ее на себя.

Из образовавшегося проема, что из рухнувшей мельничной плотины, на него хлынул вал бесноватых женщин. В сорочках, ночных рубашках, некоторые и вовсе со сна неодетые. Годива, Годива – где же она? Да вот же, там, с шарфом, обмотанным вокруг головы. Шеф хватает ее за плечо, разворачивает к себе, срывает шарф. Светло-русая грива, что сейчас, в отсветах пожарища, отливает бронзой. И безумные, какие-то бесцветные глаза. А ведь раньше они были серыми. Славная зуботычина – и он отшатнулся в сторону, с трудом удержался на ногах. И какая-то нелепая боль: вокруг него герои устилают телами землю, а ему помяли кулаком нос!

Придя в себя, Шеф выхватил из тьмы очертания знакомой фигурки. Она уносилась прочь, как и другие женщины. Но если те беспомощно заметались, то она словно бы воспарила над землей, как молодая олениха. Которая летит на верную гибель. Англичане теперь были повсюду; не давая врагу опомниться, они разили его и спереди, и с тыла, намереваясь, вне всякого сомнения, успеть вырезать знать и воевод викингов в скупые мгновения, отпущенные им до того, как на выручку, для свершения мщения явятся сюда воины из остальных частей лагеря. И потому, возбужденные ликованием, страхом, преодолением крайнего напряжения, косили они теперь все живое…

Шеф догнал ее, упал вперед, заплел ей ноги и прижал к земле, словно свирепый налетчик. Тут же увидав где-то сбоку крадущуюся тень, он размахнулся и обрушил удар, способный, по-видимому, раскроить противника на две половины. Затем оба покатились куда-то в сторону. Новая схватка не заставила себя ждать. Над ними замелькали чьи-то ноги, одежды, палицы… Он сгреб ее за талию и поволок в ближайший шатер, сплошь усеянный бездыханными телами.

– Шеф.

– Да, это я. – Он закрыл ей ладонью рот. – Слушай, что я скажу тебе. Нам нужно будет выбраться отсюда. Другого случая уже не будет. Бежим обратно, туда, где ты меня увидела. Сейчас там уже всех перебили. Если мы из этой свары выкарабкаемся, то дальше, у реки, нас уже никто не остановит. Все поняла? Тогда вперед…

Держа в одной руке меч, другой крепко прижимая к себе Годиву, Шеф втянул голову в плечи и шагнул в ночь. Глаза лихорадочно нащупывали брешь в сотне осатаневших бойцов.

* * *

«Вот и конец битве», – подумал Эдмунд. Он проиграл ее. Откуда ни возьмись явился этот сброд во главе с полуголым юнцом, и благодаря им он таки разорвал последнюю цепь викингов. За несколько последних минут Великая Армия лишилась большей части бойцов, составлявших ее гордость и славу. От такого удара ей вряд ли когда-либо под силу оправиться. Во всяком случае, воспоминания о лагере на берегах речки Стаур будут являться викингам как тяжкий кошмар. Но он, Эдмунд, так и не увидел мертвого Рагнарссона. Там и сям виднелись небольшие отряды врага, которые продолжали биться спина к спине. Возможно, среди них были и Рагнарссоны. Лишь в одном случае вправе он считать себя победителем: если сможет еще хотя бы ненадолго продлить резню, сразить, умертвить каждого из тех, кто сжимает пока оружие.

Нет, об этом нечего и думать. Эдмунд чувствовал, как постепенно остывает кровь в жилах. С ледяным спокойствием заработал мозг. На дальних подступах к шатрам Рагнарссонов установилась зловещая тишина. Викинги, которым со стен частокола на голову сыпались стрелы, которых вывели из себя нахальные вылазки англичан и которые не желали, как их товарищи, получить нож в спину, – эти викинги не выдержали и на какое-то время оставили Рагнарссонов заботам горстки ратоборцев; но эти же викинги не позволят бесконечно себя дурачить и не станут слишком долго сводить счеты с керлами, когда совсем неподалеку вырезают их вождей.

Эдмунд уже представил себе, как, отступив на безопасное расстояние от языков пламени, строятся эти воины. Вот кто-то рявкнул слова команды. И через пару минут эта силища сотрет их в порошок. Их там не меньше тысячи. А сколько у него, Эдмунда, осталось людей? Тех, кто остался в живых или не счел за благо удалиться пораньше? Очевидно, не больше пятидесяти.

– Пора уходить, государь, – процедил Уигга.

Эдмунд кивнул. Все отпущенное ему время он использовал. Все, до единого мгновения. Пути к отступлению еще не перекрыты. С ним по-прежнему дюжина лучших его ратников, что сметет прочь с дороги любые случайные помехи.

– Отступаем, – коротко бросил он. – Туда же, откуда мы прорвались. Дальше – к восточному валу. И чтобы убивать каждого, кто попадется под ноги! Стоячих и лежачих, и наших, и викингов. Не оставляйте их Ивару. И дважды убедитесь, что человек мертв!

* * *

Сознание медленно прояснялось. Оно, однако, не желало возвратиться сразу и окончательно. Ему надо постараться не отпускать его. Потому что с ним, кажется, происходит что-то страшное. Грохот сапожищ. Все громче, громче, громче. Перед ним вырастает гигант-draugr, вобравший в себя, кажется, силы десятерых мужей, раздувшийся и сизый, будто трехдневной давности труп. Как и каждый, кто обитает в славной Вальгалле, он крепок и бодр. Но есть такие, кто возвращается на землю, чтобы подтрунить над своими потомками. Или – отмстить за их смерти.

Теперь Ивар вспоминает, кто он такой. И как зовут великана – тоже. Это ирландский король Маелгуала, замученный им несколько лет тому назад. Ивар видит, как струится пот по обезображенному ненавистью и мукой лицу; слышит, как бесстрашно поносит и проклинает его Маелгуала, как скрипят колеса под тяжестью припавших к рычагам великанов. Переброшенное через камень тело натягивается, пока наконец…

Сознание, явив Ивару хруст лопнувших позвонков, возвратилось к нему полностью. Что-то сковало мускулы лица, шеи, туловища. Что же это – его уже запеленали в плащ, приготовили для могилы? Он попытался резко приподняться – и тут же осел, пронзенный зверской болью в правом плече. Однако это добавило ясности голове. Еще одна попытка сесть – и теперь уже боль вгрызается в мозг. Но не справа, а слева, не там, откуда шел удар. Значит, тяжелое сотрясение. Надо лечь и не вставать. Но только не сейчас. Он уже знает, что его ждет…

Ивар сделал неуклюжую попытку встать на ноги. Головокружение. Ноги подкашиваются, с трудом разгибается тело. Оказывается, в руке он все еще держит меч. Надо поднять его. Но клинок не слушается, бессильно повисает. Ивар опирается на него и тут же чувствует, как лезвие легко входит во что-то мягкое. Взгляд его перемещается к западу. Там, в зазоре между искромсанными стенками шатров, где по-прежнему не менее трех двадцаток его людей ведут отчаянный бой, чтобы еще немного выиграть время, – хотя это не мешало им по ходу дела разить своих врагов, – там и увидал он предвестие своей гибели.

О нет, то был не draugr. То был король. Он двигался прямо на него, невысокий крепыш в воинской маске. По-видимому, осознавший, что пора уносить ноги. Английский царек по имени Ятмунд. В сопровождении полудюжины исполинов, что держатся по обе стороны от него и чуть позади. Размерами они не уступят викингам, не уступят Виге-Бранду. Ясно же, королевские телохранители, душа и сердце королевской дружины, – chempan, как кличут их англичане. Покидая поле сечи, они со знанием дела, даже не останавливаясь, протыкали все попадавшиеся на пути лежачие тела. Что ж, с этим они справлялись на славу. Но только он бы с радостью проломил кому-нибудь из них голову, если бы только сгодился для ратного дела, если бы не был ранен. И если бы было кому подать пример отваги. Итак, их шестеро. А он едва держит в руках оружие. А уж разить им и вовсе не способен… Покачиваясь, Ивар побрел вперед, наперерез врагу. Пусть потом ни с одних уст не сорвется слово, будто бы его, Ивара Рагнарссона, великого ратоборца Севера, застигли врасплох или при попытке унести ноги. Еще несколько шагов, и раскрашенное забрало поворотилось к нему.

Истошный вопль, судорожный взмах. Королевский перст тычет в него, Ивара Рагнарссона. Англичане срываются с места, кидаются к нему, мечи с визгом вылетают из ножен. Телохранители тщетно пытаются оттереть короля в сторону.

А тем временем Шеф, изнуренный безуспешными попытками найти путь к побегу, увидал наконец щелку между двумя покосившимися шатрами. Затолкав туда Годиву, он перевел дух, готовясь к решающему рывку.

Не вымолвив ни слова, она вырвалась из его рук и стремглав бросилась к какому-то воину. Тому с трудом удавалось сохранять равновесие. Она ухватила его за локоть, поддержала его… Боже праведный, да ведь это же сам Ивар! Сломленный, окровавленный. Шатается, а не стоит.

Из утробы Шефа вырвался вдруг звериный рык. Подражая повадкам тигра, он двинулся вперед. Шаг, другой, третий, острие клинка чуть опущено, готово уже в яростном выпаде пронзить неприкрытый латами кадык.

Но Годива опережает его, вцепляется в руку. Он пытается стряхнуть ее, но она только впивается в него крепче прежнего, а свободной рукой колотит его в голую грудь и не переставая вопит:

– Сзади! Сзади!

Шеф отпихивает ее, резко оборачивается и успевает заметить лезвие, занесенное над его шеей. Он яростно бьет по нему собственным клинком, уводит лезвие в сторону. Но за первым ударом незамедлительно следует повторный. Шеф приседает, и меч со свистом проносится над его головой. Надо только помнить, что Годива находится сзади, а стало быть, сам он должен стать стеной между ней и ощетинившимися клинками.

Стараясь не увязнуть в ворохах растяжек, он потихоньку начал пятиться. На него шло с полдюжины воинов. Но впереди всех держался человек в диковинного вида золоченом забрале. То был король. Не столь уж важно, сколько при нем ратников. В этот самый миг к Шефу-рабу, Шефу-собачонке обратился король Восточной Англии.

– А ну, прочь с дороги, – сказал Эдмунд, делая шаг вперед. – Ведь ты – англичанин. Это ведь ты мачтой с галеры разогнал всех викингов. Так вот, человека, который стоит позади тебя, зовут Ивар Рагнарссон. Ты слышал, что я обещал награду за его голову? Убей его сам. Или дай нам убить его. И награда – твоя.

– Эта женщина… – пролепетал Шеф. На самом деле он собирался сказать: «Оставьте мне эту женщину». Но времени у него на это уже не было.

Слишком поздно. Зазор между шатрами стал чуть шире, и ратоборцы решили не тянуть понапрасну время. В мгновение ока один из них выскочил из-за спины короля и сделал мощный выпад, стремясь заколоть невооруженного юнца снизу, тут же переведя выпад в удар с разворота, а следующим движением, после того как второй удар не смог перерубить ему ребра или снести запястье, уже бил щитом в лицо. Как и в поединке с ирландцем Фланном, Шеф отпрыгивал, нагибался, вертелся на месте, не делая попыток нанести ответный удар или даже отразить выпады.

– Делайте с ним что хотите, – прорычал он.

Он отвел очередной удар и вдруг, нырнув телохранителю под щит, с отчаянной удалью вцепился ему в запястье, что было толщиной с лошадиную бабку, скрутил его, успел поставить бедро и швырнул славного ратоборца Уиггу по всем правилам деревенской рукопашной подметать ягодицами грязь.

Рухнул же тот прямо под чьи-то ноги и услыхал над собой боевые кличи, грохот и клацанье стальных ударов. Двенадцать человек викингов во главе с Вигой-Брандом явились, чтобы вызволить из лап смерти своего вожака. И теперь уже английские воины стеной окружили своего повелителя и умирали один за другим, а Ивар слабым голосом умолял, чтобы его люди не порешили короля Ятмунда на месте, оставили бы царька ему, Ивару.

Не обращая на кровавую свару ни малейшего внимания, Шеф выкарабкался из путаницы палаток и в нескольких ярдах от сражавшихся мужчин увидал беспомощно застывшую Годиву. Схватив ее за руку, он бросился бежать по направлению к догоравшим кораблям, увлек ее в мутные воды Стаура. За ними простиралось опустошенное английское королевство. Если он когда-либо попадет в лапы к его новым хозяевам, участь они ему уготовят лютую. Однако ж Годива с ним, цела и невредима. И он – ее избавитель.

Пусть сама она спасла от смерти Ивара.

Глава 9

Созвездия, что мутно поблескивали сквозь кроны деревьев, на востоке становились бледнее. Уже целую ночь девушка и ее спутник без устали пробирались сквозь дремучую чащобу. Присмотревшись, Шеф заметил, что самые высокие ветви, которые черными силуэтами заволокли небо, мерно раскачиваются. То колышет их утренний ветерок. А здесь, внизу, его совсем не чувствуешь. Но если же сейчас вдруг наткнуться на прогалину, что образовалась от падения какого-нибудь дуба или ясеня, то ноги вмиг вымокнут в росе. Жаркий выдастся день, подумал Шеф. Один из последних дней уходящего и такого богатого событиями лета.

Пора бы ему поскорей наступить. Оба уже совсем закоченели. На нем самом ничего нет, кроме башмаков да шерстяных портков, в которые успел он влезть во время ночной неразберихи. На Годиве – только ночная сорочка. Там, у пылающих галер, она скинула свое длинное платье перед тем, как броситься в воду. Плавать же она умела как рыба, как выдра; точь-в-точь как выдры они и плыли: сколько хватало сил, держались под водой, стараясь не производить шума, избежать и всплеска, и случайного вздоха. Сотня неторопливых гребков – и десять вздохов на поверхности. Вверх по течению, которое в этом месте было совсем незаметным, слабеньким. Взгляд прикован к берегу. В любой миг могут появиться дозорные. Потом, подплыв к западному валу, где по-прежнему должны были дежурить часовые, они вобрали в легкие довольно воздуха, канули глубоко под воду и долго, долго не выплывали наружу, пока наконец не пришла пора вновь последовать повадке выдры. Еще четверть мили. И только тогда он решил, что им ничто не мешает ступить на твердую почву.

Во время побега он не испытал недомогания: несильные покалывания на обожженных ладонях в момент, когда он ушел под воду. Теперь же его трясло немилосердно, суставы так и ходили ходуном. Шеф не сомневался, что он вот-вот рухнет в беспамятстве. Ему надо подумать о себе, прилечь, дать отдых мышцам. А в голове выстроить события, произошедшие в его жизни за последние двадцать четыре часа. Он убил человека… Нет, уже двоих… Видел перед собой короля. С обычным смертным такое случается раза два за жизнь. Но в этом случае и король видел его, Шефа, даже говорил с ним! И еще он оказался лицом к лицу с Иваром Бескостным, величайшим из воинов Севера. И Шеф знал для себя наверное, что он убил бы его, не возникни перед ним Годива, и тогда бы прославил имя свое на всю Англию, на весь христианский мир.

Но она не дала ему это сделать. Но и это не все. Он предал своего короля, разве что самолично не отдал его на растерзание язычникам. И если только кто-то сумел бы прознать об этом… Но такие мысли надо стараться гнать прочь. Они спасены. А когда придет время, он полюбопытствует, как жилось Годиве у Ивара.

В поредевшей тем временем мгле беглецы разглядели очертания колеи. След был прерывист, наполовину зарос травой. Очевидно, последний раз ступила на колею нога тех, кто, как и они, спасались от пиратов. Так или иначе, колея могла вывести их к обжитому месту: лагуне ли, сараю. Любой обветшавший сруб был ныне на вес серебра.

Дебри расступились, и они подошли к строению, которое не назвать было даже лачугой, но в качестве укрытия вполне пригодному. То был сложенный из веток навес. Местные лесорубы, по всему видать, хранили здесь поклажу и утварь, когда сами уходили на свой промысел в чащу, чтобы нарубить там жердей, из которых крестьянин потом поставит себе плетень или изгородь, сделает потолок, укрепит шаткие стены своей хибары.

Под навесом не было ни души. Входя, Шеф взял Годиву за руку и мягко развернул к себе. Все также держа ее за руки, он заглянул ей в глаза.

– Смотри, – сказал он. – Здесь у нас с тобой ничего нет. Я надеюсь, что когда-нибудь у нас будет собственный дом. Дом, в котором нас уже никто не потревожит. Для этого я вырвал тебя у викингов. Днем в дороге может приключиться всякое. А потому давай до вечера приляжем и попробуем хорошенько отдохнуть.

* * *

Дровосеки на скорую руку слепили из коры водосточной желоб, который начинался под шершавыми дранками и зависал над большим треснувшим ушатом. Полный до краев ушат мог послужить еще одним доказательством долгого отсутствия людей. Обнаружили они и груду хвороста, покрытую драным тряпьем, бывшим когда-то одеялом. Они, как могли, закутались в эту ветошь, свернулись калачиком и в тот же миг окунулись в сладкую дремоту.

Шеф проснулся, когда под навес скользнули косые лучи солнца. Он осторожно поднялся на ноги, стараясь не потревожить спящую девушку, и ползком выбрался из-под навеса. Пошарив рукой между сучьями, нащупал кремень и огниво. Дерзнуть и разжечь костер? Да нет, лучше поберечься. Водой и теплом они и так обеспечены, а варить им нечего. Придется питаться тем, что можно сорвать или поймать. Мало-помалу мысли его обратились к будущему. Сейчас, если не считать этих портков, у него ничего за душой. Так что любое приобретение будет подарком судьбы.

Вряд ли им стоит кого-то бояться на этом пути. Во всяком случае, не сегодня. Эту местность еще должны объезжать дозоры викингов, которые он встречал по пути в лагерь на Стауре, да только викингам в ближайшие несколько дней будет не до дозоров. Все, пожалуй, соберутся в лагере, подсчитают потери и будут решать, как им быть, – кто знает, возможно, сцепятся друг с другом, желая каждый взять армию под свое начало. Выжил ли Сигурд Змеиный Глаз? Если да, то ему нелегко будет вновь привести это войско в послушание.

А что до англичан, то, по понятиям Шефа, они должны были убраться как можно дальше от реки и разбрестись по лесу, в котором к тому времени и без того обреталось уже немало народу. Эти люди бежали из сечи еще раньше, до решающего мига, то ли со страху, то ли по иной причине. Сейчас каждый из них, не щадя сил, пробирался к родному дому. Шеф даже сомневался, чтобы в пяти милях окрест лагеря мог встретиться хоть один англичанин. Они смекнули, что приступ их государя захлебнулся и что сам он, по всей вероятности, мертв.

Припомнив рассказы молодого разбойника о том, как Ивар обходится с пленными королями, Шеф искренне на это понадеялся.

Он вернулся под навес и блаженно растянулся на пригретом солнцем одеяле. На бедре непроизвольно задергалась мышца. Ожидая, пока она угомонится, он перевел внимание на вздувшиеся на ладонях волдыри.

– Хочешь, я тебе их проколю? – Годива присела на корточках, оттянув коленями сорочку. В руках она держала длинную колючку. Он кивнул.

Она склонилась над его левой рукой, и вскоре по изгибу локтя скатился медленный ручеек слез. Он сжал правой рукой ее теплое плечо.

– Скажи-ка мне… Почему ты решила заслонить собой Ивара? Что между вами было в лагере?

Годива потупила взгляд. Кажется, не так-то легко ей было ответить.

– Ты знаешь, что меня… подарили ему? Это сделал Сигвард.

– Да. Сигвард – мой отец. Я знаю об этом. А что произошло потом?

Она не подымала глаз от его волдырей.



Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию.