книжный портал
  к н и ж н ы й   п о р т а л
ЖАНРЫ
КНИГИ ПО ГОДАМ
КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЯМ
правообладателям

Лукреция Борджиа

Исповедь «святой грешницы»: Любовный дневник эпохи Возрождения

Предисловие

У Ватикана, как у любой властной структуры, существующей достаточно долго, немало тайн.

Со временем часть из них становится неактуальной и доступ к материалам получают исследователи, а затем и широкая публика.

Несомненно, есть тайны, которые никогда не будут раскрыты, поскольку могут угрожать самому существованию Церкви. Но есть такие, что подтверждают уже известные сведения и нанести большого ущерба престижу Ватикана не могут, зато их публикация продемонстрирует открытость и непредвзятость.

«Покаяние» Лукреции Борджиа из таких.

Текст производит несколько странное впечатление, это исповедь, но почему-то написанная в форме вольного пересказа, а не озвученная. Только после внимательного изучения текста и сопутствующей ему переписки между Лукрецией Борджиа, дочерью наиболее одиозного из пап Александра VI (Родриго Борджиа), и папой Юлием II, а затем кем-то из кардиналов Ватикана (письма сохранились не полностью и некоторые страницы не читаемы), а также анализа происходивших в то время событий становится ясна подоплека «Покаяния».


Лукреция Борджиа – дочь папы Александра VI (Родриго Борджиа) – ко времени написания «Покаяния» была замужем за наследником, ставшим герцогом Феррары Альфонсо д’Эсте. Это ее третий брак, единственный продлившийся долго.

У Родриго Борджиа, как и у многих других кардиналов и пап, имелись незаконнорожденные дети от разных женщин, но более всего он любил Лукрецию, Джованни (Хуана), Чезаре и Джоффре, рожденных Ваноцци деи Каттанеи. Чезаре и Лукреция Борджиа оставили яркий след в истории. Во всех грехах и преступлениях, совершаемых Родриго Борджиа, обвиняли и Чезаре, а свидетельницей и участницей нередко была Лукреция. Именно потому ее откровения могли стать историческим документом, если бы не были столь пристрастны и необъективны.

Что же заставило уже респектабельную даму, герцогиню Феррары Лукрецию взяться за перо, да еще и с целью покаяния? В набожную и благодетельную любимицу феррарцев она превратилась позже, а поверять бумаге откровения всегда опасно, к тому же исповедоваться можно своему духовнику.


После смерти папы Александра VI в 1503 году совсем ненадолго преемником в Ватикане стал Пий III. Ни для кого не секрет, что на папский престол его привела воля Чезаре Борджиа. Но благодарности Чезаре не дождался: едва пройдя посвящение, новый папа отдал приказ об аресте своего благодетеля. И тут же поплатился – это было очень короткое правление, всего через двадцать семь дней конклав оказался вынужден выбирать нового папу, поскольку Пий III скончался. Ходили слухи о его отравлении, обвиняли, как обычно, Чезаре Борджиа, но доказательств не было, открыто высказать обвинения никто не рискнул.

1 ноября 1503 года на Святой престол под именем Юлия II взошел самый ярый противник Борджиа Джулиано делла Ровере. Племянник неистового Сикста IV многим казался воплощением добродетели, особенно после одиннадцати лет папства Родриго Борджиа.

К власти в Ватикане пришел человек, горевший ненавистью не только к умершему Родриго, но и к его детям, прежде всего Чезаре. Это тем более странно, что ходили слухи об отцовстве Джулиано делла Ровере по отношению к Чезаре, ведь Ваноцци де Каттанеи долго была любовницей делла Ровере, прежде чем стать любовницей Борджиа.

Почему же Чезаре Борджиа, обладавший тогда немалой властью и влиянием на одних кардиналов, богатством, достаточным для подкупа других, умевший настоять на своем, не противился такому выбору конклава?

Секрет раскрыли записи придворного церемониймейстера Ватикана Иоганна Бурхарда:

«Сегодня в Латеранском дворце состоялась тайная встреча кардинала ди Сан-Пьетро (Джулиано делла Ровере. – Здесь и далее прим. пер.) с герцогом Валентинуа (Чезаре Борджиа) и испанскими кардиналами. По заключенному между ними соглашению герцог обеспечит кардиналу ди Сан-Пьетро победу на предстоящих выборах папы. В благодарность за это кардинал дал обещание, заняв Святой престол, утвердить власть герцога над Романьей и сохранить за ним звание и пост главнокомандующего войсками церкви».

Что это, как ни симония – подкуп ради получения сана? Тем удивительней, что Юлий II вошел в историю папства как образец честности и прямодушия. Одним из главных грехов, в которых тогда еще кардинал делла Ровере много лет обвинял папу Александра VI, была именно симония.


Чезаре Борджиа ошибся, полагая, что сможет влиять на папу Юлия II, это его отец за три года до своей смерти сумел вынудить кардинала служить себе, для Чезаре приход на Святой престол старого врага семьи стал роковым.

Сначала Юлий II даже выполнил часть данных на тайной встрече обещаний, но довольно скоро предал того, без чьей помощи получить тиару ни за что не смог бы.

К 1504 году Чезаре был арестован. Он оказался предан всеми, кто мог оказать ему хоть какую-то поддержку, всеми, кроме Лукреции. Сестра пленника забрасывала письмами окружение папы и его самого, умоляя облегчить участь Чезаре.

Вероятно, именно в это время ей и была предложена своеобразная сделка – откровенный рассказ о преступлениях, совершенных отцом и братом, в обмен на свободу Чезаре. Чтобы это не выглядело доносом, рассказ следовало облечь в форму исповеди.

Лукреция с детства жила в мире, где ни единому слову нельзя верить, ни на одно обещание рассчитывать, ни на кого надеяться. Как могла она, знавшая о стольких грязных делах и грехах Ватикана и самого Юлия II, принять предложение? Что ей посулили взамен, если не свободу Чезаре?

Для Лукреции важнейшим было освобождение брата, женщина согласилась написать пространную исповедь.

Насколько рассказ откровенен и правдив?

Лукреция не столь проста, а потому создается впечатление, что она опровергала ходившие о ее семье слухи или сплетни.

В качестве основы для своего странного повествования Лукреция выбрала перечень семи смертных грехов и преступлений против Святого Духа, причем начала с самого «безобидного» – чревоугодия, явно надеясь, что такой способ раскаянья не понравится папе Юлию и последует отказ. Но этого не произошло.


Список семи смертных грехов, на который опиралась Лукреция Борджиа, выглядел следующим образом:

– гордыня;

– зависть;

– гнев;

– уныние (духовная и физическая лень);

– алчность и скупость;

– сладострастие, распутство;

– чревоугодие.


Постепенно Лукреция стала относиться к тому, что писала, серьезней, и если в определении чревоугодия как смертного греха она сомневалась, то зависть и гордыню осудила строго.

Слегка язвительно написаны первые две главы – о чревоугодии и сладострастии. Перейдя к рассказу об алчности, Лукреция вдруг обнаружила талант хозяйственника, недаром отец назначал ее губернатором Сполето. Справлялась с губернаторством дочь Родриго Борджиа прекрасно.

А ее рассуждения о гордыне Чезаре Борджиа свидетельствуют о зрелом уме и опыте. Не у нее ли брал некоторые свои мысли Николо Макиавелли для «Государя»? Николо Макиавелли был дружен с Чезаре Борджиа в последние годы жизни брата Лукреции, вероятно, Макиавелли и Чезаре черпали мудрость из одного источника, и не исключено, что этот источник – прекрасная златовласка, дочь Родриго Борджиа.

Современники отказывали этой женщине в наличии совести, стыда, чего угодно, только не ума! В блестящем уме Лукреции не усомнился никто даже из числа самых жестких критиков и ненавистников. Впрочем, как и в отношении ума ее брата Чезаре Борджиа, и их отца Родриго Борджиа.


Вероятно, первое письмо, посвященное чревоугодию, и сам тон покаяния Лукреции Борджиа не понравились папе Юлию, поскольку следующие ее письма адресованы не прямо Святому отцу, а кому-то из кардиналов из близкого окружения папы.

Лукреции не удалось перехитрить папу Юлия, Джулиано делла Ровере слишком много лет провел рядом с Борджиа и хорошо знал всех членов этой семьи. Он явно потребовал более откровенных сведений, серьезных тем и настоящего осуждения. Кроме того, обращаясь не к папе Юлию, а к одному из его кардиналов, Лукреция лишалась возможности прямых намеков на давнюю осведомленность Святого отца или его участие в происходившем.

Второе письмо написано, вероятно, кардиналу Асканио Сфорца, только что вернувшемуся в Рим после заточения в Париже. Асканио Сфорца был родственником первого мужа Лукреции и, хотя несколько лет был правой рукой папы Александра, не мог простить ему оскорбления при разводе своего племянника Джованни Сфорца и Лукреции Борджиа. Кроме того, он просто предал папу, оказавшись в стане врага, когда французы оккупировали Рим. Едва ли кандидатура такого исповедника могла удовлетворить Лукрецию, но выбора у нее не имелось.

В данном случае судьба пошла Лукреции навстречу – в начале 1505 года кардинал Асканио Сфорца умер. Кто стал следующим адресатом, непонятно, письма Лукреции не содержат обращения по имени, но это был кто-то, кто хорошо знал тайны Ватикана и семьи Борджиа, кому Лукреция не могла лгать, не рискуя быть разоблаченной. Ей не оставалось ничего, кроме как писать откровенно и чтобы не навредить брату и самой себе, больше места уделять разъяснению причин, побудивших поступать так, а не иначе, опровержению слухов и заверениям в благих намерениях, которыми, как известно, вымощена дорога в ад.


Два года спустя Чезаре удалось сбежать, он серьезно пострадал, спускаясь по веревке со стены крепости, где сидел пленником, но быстро вернулся в строй.

Свидетели описывают обстановку тех дней так:

«Освобождение Чезаре обрушилось на папу, как гром с ясного неба. Герцог был единственным человеком, способным даже в одиночку взбудоражить и поднять всю Италию. Само упоминание его имени разом нарушило спокойствие в церковном государстве и сопредельных странах, так как он пользовался горячей любовью множества людей – не только воинов, но и простонародья. Еще ни один тиран, кроме Юлия Цезаря, не имел подобной популярности, и папа решил употребить все меры, дабы не допустить возвращения герцога на итальянскую землю».

Вероятно, в числе «всех мер» оказалось и требование к Лукреции поскорей закончить исповедь и как можно больше внимания в ней уделить разоблачению брата. Но Лукреция уже поняла задумку Ватикана, к тому же Чезаре был на свободе. Прекратить писать означало навлечь неприятности на собственную семью и Феррару, а потому хитрая женщина откровения продолжила, но больше внимания уделила грехам Ватикана, чем собственным и своего брата.

Реакция папы неизвестна, но в 1507 году Чезаре, будучи в очередной раз преданным, погиб в бою. Это развязало папе Юлию II руки, в исповеди Лукреции больше не было необходимости, однако теперь эти откровения представляли опасность. Потому все написанное затребовано в Ватикан и спрятано подальше.

Едва ли папа Юлий II мог сознательно оставить такой документ в архиве, но приказы выполняют (или не выполняют) секретари, пряча полезные бумаги подальше от глаз своих хозяев. Вероятно, так осталась не уничтоженной рукопись Лукреции Борджиа, чтобы через столетия оказаться прочитанной совсем другими людьми. Есть версия, что «Покаяние» сохранено благодаря стараниям Николо Макиавелли, служившего Чезаре Борджиа и написавшего своего «Государя» именно с него.


Вероятно, сам того не ведая, к сохранению писем оказался причастен… Наполеон Бонапарт.

В 1808 году, когда армия Наполеона заняла Северную Италию и он был близок к захвату большей части Европы, император (и король Италии, каким он сам себя назвал в 1804 году) потребовал от папы Пия VIII передачи ему всех папских владений. В ответ папа Пий отлучил самозваного короля Италии от Церкви, тогда Наполеон приказал арестовать папу. Следом во Францию отправили и секретный архив Ватикана.

После Ватерлоо и второго отречения Наполеона в 1815 году папа Пий был освобожден из-под ареста, но вернуть весь архив в Ватикан не удалось, это требовало слишком больших средств. Чтобы не везти все, часть бумаг была уничтожена, а часть продана за гроши, например, лавочникам или парижанам для растопки. Какие бумаги и какой ценности не вернулись в Ватикан, не знает никто. Некоторые материалы до сих пор всплывают в частных коллекциях, обычно это переписка известных лиц с папами или теми, кто близко стоял к престолу Святого Петра. Если удается, Ватикан выкупает появившиеся в продаже ценные бумаги, иногда документы той или иной эпохи снова скрываются в секретном архиве, иногда бывают опубликованы.


Рукопись Лукреции Борджиа больше не опасна ни тем, кто в ней упомянут, ни Ватикану, потому она увидела свет.

Текст адаптирован для современного читателя и заметно сокращен, изначально в нем много упоминаний малознакомых лиц и событий, которые были важны для самой Лукреции Борджиа, но не столь интересны сейчас и мало добавляют самой картине мира, существовавшего вокруг папского престола того времени.

Не всему можно верить, но погрузиться в своеобразную эпоху «Покаяния» и посмотреть на события «изнутри» глазами одной из активных участниц заманчиво.

Адаптированы в том числе некоторые названия и обращения, где это невозможно сделать – даны разъяснения. Текст сопровождает справочный материал об упоминаемых людях и событиях, без него неспециалистам по истории Италии и Ватикана было бы трудно разобраться.


Сохранено главное – отношение самой Лукреции Борджиа к происходившим событиям, поступкам окружающих, ее собственным поступкам и мыслям.

О политической подоплеке событий читатели могут узнать и из других источников, но взглянуть на личную жизнь исторических персонажей изнутри получается нечасто. Тем ценней «Покаяние» Лукреции Борджиа.

Предисловие переводчика

Для текста «ПОКАЯНИЯ» потребовался большой сопроводительный материал. Это неудивительно, начало XVI века отстоит от нас на половину тысячелетия, за это время многое потеряло актуальность или просто забыто. Даже перечень смертных грехов, на который опирается Лукреция, в XVII веке был несколько изменен (понятие «уныние» заменено на «леность», что не вполне соответствует изначальному варианту).

Кроме того, Лукреция писала для папы Юлия II, рассчитывая на понимание адресата и потому не объясняя, кого или что имеет в виду. С третьего письма адресат меняется, им становится кто-то из кардиналов, долго отсутствовавших в Риме времен правления папы Александра VI, и с четвертого письма изложение по его требованию становится более подробным и изобилует разъяснениями.

Частое использование в тексте латыни потребовало перевода и отдельных пояснений.

Чтобы не вынуждать читателей постоянно заглядывать в сноски или примечания к главам в конце книги, переводы латинских фраз даны следом за ними в скобках, а необходимые исторические или иные справки по тексту – за каждой главой.

Главы «Покаяния» оказались тесно переплетены с событиями жизни 1504–1507 годов самой Лукреции. Это вынудило дать дополнительные пояснения в конце каждой из глав в преддверии следующей. Произошедшие трагедии – смерть Санчи Арагонской, жены младшего брата Лукреции, Джоффре, свекра Лукреции герцога Эрколе д’Эсте, гибель Чезаре, трагедия братьев д’Эсте – заставили Лукрецию иначе взглянуть на события своей прежней жизни, пересмотреть отношение ко многим вопросам. Возможно, именно «Покаяние» способствовало столь сильному изменению самой Лукреции, ведь герцогиня Феррары была совсем иной, нежели дочь папы Александра Лукреция Борджиа.

Перемены заметны по тексту «Покаяния» – первые главы написаны легкомысленно, что более подходило светской даме, для которой главное – нравиться. Возможно, под влиянием ударов судьбы она начала задумываться, и с каждой следующей главой тон повествования становился серьезней. Последние два коротких письма Лукреция писала уже не по воле папы Юлия, а по велению совести, и перед читателями предстала именно та герцогиня Феррары, о которой до сих пор хранят добрую память – под шелковыми нарядами носившая власяницу и большую часть доходов тратившая на облегчение жизни своих подданных.


Общая историческая справка о семье Борджиа, папстве и Риме конца XV – начала XVI века дана в конце книги. Не знакомым с историей семьи Борджиа и Италии того времени стоит сначала прочитать эту справку, чтобы понимать, о чем идет речь в «Покаянии», поскольку события в тексте излагаются не последовательно, а с учетом греховности, с точки зрения автора.

Страницы исповеди сохранились не полностью, некоторые отсутствуют, на некоторых не читаемы отдельные фразы и даже абзацы. Там, где восстановление было возможно по смыслу, оно выполнено, но некоторые части утрачены безвозвратно. Однако это не снижает ценности оставшихся.

Septem Mortalibus Peccatis (семь смертных грехов)

Ваше Святейшество, едва ли столь скромно владеющая пером грешница, как я, сможет достойно выразить то, что требуется.

Кроме того, nemo debet esse judex in propria causa (никто не должен быть судьей в собственном деле – лат.).

Я предпочла бы обычную исповедь, очень долгую и подробную, если бы Вы прислали ко мне в Феррару кардинала, способного ее выслушать. Я готова исповедаться не своему духовнику, а присланному Вами священнику любого ранга.

Но если Вам угодно, я попытаюсь все написать, прошу не считать еще одним моим грехом возможное косноязычие или неточность изложения. Ego sum a muliere, non a poeta (я женщина, а не поэт – лат.).


Пытаясь найти приемлемую форму для исповеди, я пришла к мысли о возможности исповедоваться в семи смертных грехах, поскольку именно они влекут за собой все остальные.

Гордыней, завистью, гневом и сладострастием мы с Чезаре страдали, а вот унынию, алчности или чревоугодию не были подвержены в той степени, когда грех определяет само существование.

Но многое из приписываемого нашей семье можно отнести к любой другой в Риме даже в большей степени. Разве не сладострастен Рим? Не завистлив? Не алчен? Не скуп? Или не вылавливают в Тибре трупы убитых в гневе, не руководит многими поступками гордыня, не предаются ежедневно римляне чревоугодию?

Я не стану рассказывать о грехах своего отца, он получил отпущение грехов перед смертью, я не вправе ни говорить о них, ни тем более каяться.

Сомнения в праве говорить от имени брата вынуждают меня повторно обратиться к Вашему Святейшеству с просьбой исповедовать его самого. Чезаре едва ли принял бы от меня подобную помощь.

Мне известны многие поступки моего брата Чезаре, но могу ли я верно истолковать их? Все ли знаю о его намерениях и причинах, их побудивших?

Вот пример.


Чезаре обвиняли (и справедливо) в убийстве моего любимого мужа Альфонсо Арагонского. Нет, он сам не убивал, но мой муж сначала был тяжело ранен по приказу моего брата, а потом, когда пошел на поправку, задушен.

Никто не мог понять, почему это произошло. А когда толпа не понимает причин трагедии, она выдумывает ужасы. Убийство, заказанное Чезаре, приписали его ревности ко мне, мол, будучи моим любовником, брат приревновал меня к мужу!

Я тоже не понимала, ведь Альфонсо Арагонский не сделал ничего дурного против Чезаре, пусть они не были дружны (Чезаре считал Альфонса недалеким красавчиком), но и врагами не были! И лишь недавно, когда брат примчался в Феррару спасать меня умирающую, он сознался, что действительно сначала угрожал убить Альфонсо, если тот свяжется с любой из куртизанок Рима. Почему? Потому что знал, что любая может наградить «французской болезнью», спасения от которой нет. Чезаре сам подцепил ее там же и не желал, чтобы Альфонсо заразил болезнью меня.

Альфонсо не послушал и поплатился. По некоторым признакам поняв, что Альфонсо все же заразился от Фьяметты, Чезаре приказал задушить его, прежде чем пострадаю я.

Я вслед за толпой обвинила брата и почти возненавидела его, а ведь ему было достаточно просто рассказать правду, я сумела бы удержать мужа от опрометчивого шага и заставила лечиться. Да и сам Альфонсо не стал рисковать, но Чезаре предпочел просто запретить и угрожать, чем объяснить.

Как рассудить о вине в этом случае? Конечно, Чезаре виноват, но он хотел как лучше для меня, в его жестокости им двигала братская любовь ко мне.


Думаю, сам Чезаре дорого заплатил за свои грехи, ведь он смертельно болен, вынужден даже носить маску, чтобы скрыть последствия «французской болезни» на лице, он покинут друзьями, одинок, не может соединиться с семьей, но главное – потерпели крах все его честолюбивые мечты, а мечтал он отнюдь не о Святом престоле, а об объединении всей Италии под властью папы.

Могу ли я судить Чезаре, исповедуясь и от его имени?

Сама с собою не в ладу,

Могу ль другим подать пример,

Как жить в раю, а не в аду,

И не любить своих химер?

И все же, подчиняясь Вашей воле, я принялась писать эту исповедь, решение принято: «Confiteor solum hoc tibi» (Исповедуюсь только тебе. – лат.).


Если Ваше Святейшество не против, я предпочла бы начать с греха чревоугодия, которым страдают очень многие.

Non ut edam vivo, sed ut vivam edo (я ем, чтобы жить, а некоторые живут, чтобы есть – лат.). Я не могу вслед за Сократом повторить эту фразу, хотя редко предавалась чревоугодию, но с него начинаю.


Несомненно, Лукреция не могла исповедоваться от имени брата. Она, выросшая в Ватикане, прекрасно это понимала, понимала и цель заказа папы Юлия. Потому сначала пыталась напомнить о неправомочности своих откровений, потом показать, что может ошибиться, а потом и вовсе свела все к раскаянию в чревоугодии – грехе, которым страдали абсолютно все, кто мог позволить себе вкусно поесть.

Уже из первых абзацев понятно, что Лукреция вовсе не намерена каяться по-настоящему, скорее намерена показать, что семья Борджиа не лучше, но и не хуже других знатных семей Рима.

Примечателен рассказ о причинах убийства ее второго мужа Альфонса Арагонского.

Это был брак равных – Альфонсо Арагонский был незаконнорожденным сыном неаполитанского короля, а Лукреция – такой же дочерью папы Александра, они ровесники, молоды, красивы и влюблены друг в друга. После неудачного первого брака с Джованни Сфорца, скандального развода и рождения внебрачного сына Лукреция наконец была счастлива. Первая ее беременность из-за неосторожности закончилась выкидышем, во второй она родила крепкого сына, названного в честь ее отца Родриго.

Несмотря на то что Альфонсо пришлось на время даже сбегать из Рима, их брак был счастливым. Явно заказное убийство Альфонсо Арагонского поразило всех как гром с ясного неба. Обвинили, конечно, Чезаре (ведь он уже убил прямо у ног папы Александра отца внебрачного ребенка Лукреции Педро Кальдерона, забрызгав Святой престол кровью).

Лукреция не простила брата, хотя делала вид, что ни о чем не подозревает. Она явно боялась Чезаре, как и многие другие, в том числе папа Александр. Сын вышел из подчинения и оказался уже сильней самого отца.


Чезаре действительно был серьезно болен той самой «французской болезнью» – привезенным каравеллами Колумба из Америки сифилисом. Эту болезнь сначала не принимали всерьез и даже похвалялись ею, а лечили… ртутью. Выпавшие волосы, изуродованные лица – все это свидетельствовало о мужской силе страдальца.

И только когда смертей и страданий стало слишком много, начали беречься.

Чезаре мог заразиться не только от куртизанок, которых посещал охотно, но и от супруги своего младшего брата Джоффре Санчи Арагонской, кстати, сестры Альфонсо Арагонского, которая была любовницей и Чезаре, и его второго брата Хуана, и еще много чьей. Любвеобильная Санча тоже умерла молодой от «неизвестной болезни».

Кстати, через полвека от этой же болезни почти одновременно скончаются молодые родители Екатерины Медичи – будущей королевы Франции. Она доводилась правнучкой знаменитому Лоренцо Медичи, прозванному Великолепным и умершему… да-да, все от той же «французской болезни»!


В своих посланиях Лукреция не раз вспомнит своих братьев, утверждая, что Хуан был даже более разнуздан, чем Чезаре, а Санча и любовница ее отца Джулия Фарнезе куда свободней, чем она сама. Супруга Хуана Мария Энрикес мстила за смерть мужа отнюдь не по-христиански, а церемониймейстер папского двора Буркхард исправно распространял сплетни и ложь, за которую следовало бы отрезать язык…

Сумасшедший король Неаполя Ферранте изготавливал из трупов своих врагов мумии и подолгу беседовал с ними в подвалах своего дворца, его внебрачный сын Альфонсо, ставший следующим королем, был настоящим пьяницей… Папа Иннокентий умер от проказы, которой его намеренно наградила любовница… Любимый сын папы Иннокентия Франческо Чиббо слыл первым развратником и насильником в Риме, щедро торгуя индульгенциями даже на убийство, а деньги проигрывая в карты… Франческо делла Ровере, занимавший Святой престол под именем Сикста IV, не гнушался заказными убийствами прямо во время обедни. Его любимый незаконнорожденный сын Пьетро Риарио подхватил у куртизанки Терезы всю ту же болезнь и после двух лет мучений умер… Тереза «наградила» недугом добрую половину знатных мужчин Рима…

А папа Пий II, до того как стать понтификом, писал под именем Энея Сильвио эротические рассказы, по сравнению с которыми «Декамерон» Боккаччо просто детская шалость…

Да, Лукреции Борджиа, осведомленной о грехах и грешках Ватикана и папского окружения, было о чем напомнить понтифику и его кардиналу.

И она напомнит…

Постепенно ее обвинения коснутся даже папы Александра. Но не понтифика обвиняет она, а отца, из-за неуемных амбиций которого, слепой родительской любви к одному из сыновей и невнимания к другим оказались сломаны судьбы всех четверых детей, и разразилась настоящая трагедия. Никто из его детей, имевших все, о чем только можно мечтать в то время в Риме, да и в мире, не был счастлив, ничья судьба не сложилась удачно. Рассказывая о событиях жизни своей семьи, Лукреция приходит к неутешительному выводу, что вина в этом лежит на ее отце – папе Александре.

Глава первая. Gluttony (Чревоугодие)

Не знаю, за что этот грех попал в смертные. Так ли он страшен для человека? Неужели любовь к хорошей пище опасней любви к хорошей музыке или поэзии?


Страдала ли я чревоугодием? И да, и нет.

Confessus pro judicato habetur (сознавшийся считается осужденным – лат.).

Сознаюсь, что любила и люблю вкусно поесть и предпочитаю изысканную пищу грубому хлебу, украшенный стол и присутствие музыкантов на пиру убогому грязному столу в придорожной таверне, хорошее вино воде, а искусство опытного повара деяниям простой кухарки. При этом не страдаю от несварения желудка, поскольку не перегружаю его без меры, предпочитая оставлять место «для раздумий».

И я предпочту лечь спать голодной, чем съесть или выпить что попало. Это не капризы, а природная брезгливость. Я могу сидеть на хлебе и воде, если знаю, что хлеб испечен чистыми руками, а вода не набрана в луже на дороге.

Если это преступно – я преступница.

Чезаре также, он никогда не требовал для себя особых условий. Мне кажется, что Чезаре иногда даже не замечал, что именно ест или пьет. Брат одержим другим.


Моя мать Ваноцци Каттанеи умела подбирать поваров и наставлять их должным образом. Ловкий повар может ставить свои вкусы выше вкусов хозяев, он может постепенно приучить хозяев кушать то, что нравится лишь ему самому, либо то, что ему удается лучше другого.

Я знаю немало римских богатых домов, и не только римских, где именно так и происходит. Но этого никогда не бывало у нашей матери. Ваноцци Каттанеи умела настоять на своем и вынуждала поваров не только придумывать новые блюда, но и угождать ее вкусу, который был весьма взыскателен. В нашем доме я привыкла отдавать должное не только самим блюдам, но и приправам или соусам к ним, а также тому, как еда украшена и подается на стол.

Если это грех, то я грешна – я люблю вкусно покушать, не переедая, люблю, когда еда не смесь продуктов, входящих в нее, а тончайшее сочетание разных вкусов и свойств, когда все, что должно быть горячим, горячо, холодное не тает, а вина изысканны. Но это скорее любовь к прекрасному, ведь прекрасное возможно и за пиршественным столом.


Итак, что любила и люблю теперь я, что любил Чезаре, то есть любовь к какой еде могла перерасти у нас в грех чревоугодия.


Первой едой, которую я попробовала, появившись на свет в Субиако, было материнское молоко. Именно материнское, а не кормилицы. Наша мама не жалела свою пышную грудь, кормя всех детей сама, она говорила, что грудь женщине дана, чтобы снабжать молоком детей, а не для украшения. Ее грудь не пострадала, оставшись все такой же пышной и белой на долгие годы.

Конечно, я этого не помню, но вполне верю рассказам няни и служанок. Они восхищались Ваноцци Каттанеи, говоря, что именно со своим молоком мама передала нам, четверым своим детям – Чезаре, Хуану, мне и Джоффре, свое здоровье. Наверное, так и было, ведь младший наш брат Оттавиано, которого кормила уже не она, много болел и рано умер.

Мама не давала нам крепкого вина, чтобы не вызвать привыкание, но мы никогда не пили воду из Тибра, чтобы не умереть от cholera (холеры – лат.).

Также в жаркое время года она не позволяла кушать ничего сырого, предпочитая, чтобы вся пища была либо хорошо прожарена, либо сварена. Конечно, это лишало нас возможности кушать некоторые фрукты или ягоды, зато уберегло от желудочных болезней, из-за которых в Риме в годы эпидемий умерло немало жителей.

Не все поддерживали уверенность мамы в том, что множество болезней бывает от грязи и плохой воды, большинство наших друзей и соседей считали, что достаточно выпить крепкого вина или съесть много чеснока и лука, чтобы болезнь живота обошла стороной.

Думаю, нашему примеру могли последовать многие жители Рима, лучше питаться хлебом и дешевым вином, если уж нет денег на хорошее, но выжить.

Возможно, я рассуждаю так потому, что мне никогда не приходилось этого делать.


Очень большое влияние и на маму, и на меня оказал наш отчим Карло Канале (удивительно, сколь странно переплетаются судьбы, ведь Канале служил Франческо Гонзага и тесно связан с д’Эсте, к которым сейчас отношусь я). Думаю, Карло в большой мере способствовал нашему правильному воспитанию и физическому развитию. Уж моему – точно.

Это не относится к теме чревоугодия, но я хотела бы рассказать об обстановке, царившей у нас дома на пьяцца Бранкис, куда мы переехали с Пиццо-ди-Мерло. Верно говорят – omnes in hominem a pueritia (все в человеке из детства – лат.). Я обязана Карло Канале многим, именно он научил меня не просто читать, а любить книги, помог освоить греческий язык, научил чувствовать прекрасное, во всем искать гармонию.

Сколько было интересных заданий! Следовало прочесть басню Эзопа не просто не запинаясь, но с выражением, помогающим, помимо смысла, красоте звучания каждого слова. Гармонии помогала музыка, в ней любое нарушение вызывает диссонанс. И рисунки у Карло Канале были гармоничными.

Чезаре и Хуан завидовали нашим занятиям, а чтобы скрыть это, насмехались.

У Чезаре были свои прекрасные наставники – Паоло Помпилио и Джованни Вера, думаю, эти имена Вам хорошо известны. Джованни Вера, тогда он еще не был кардиналом, поехал вместе с Чезаре в Перуджу, а потом в Пизу, когда брата отправили изучать право. Карло Канале говорил, что для двенадцатилетнего мальчика, каким был Чезаре, учеба в университете Перуджи – признание гениальности. И что лучшего наставника для своего сына, чем Джованни Вера, Родриго Борджиа найти не мог.

Но до отъезда Чезаре нашим наставником по многим вопросам был сам Карло Канале. Я еще расскажу о том, как Карло научил нас с братьями любоваться гармонией человеческого тела, видя в его красоте Божий замысел, а не происки дьявола.

Карло Канале поддерживал мамину любовь к мытью, что вызывало у многих знакомых недоумение и даже осуждение. Но мы мылись так часто, как только удавалось это делать. В нашем доме был большой мраморный бассейн, где вволю можно плескаться в жаркое время года. А в Субиако отменный пруд для плавания.

И пусть остальные осуждали, нам купание пошло только на пользу, за что мы все четверо благодарны маме и Карло Канале.


Следил Карло и за нашим питанием.

В детстве у нас было развлечение: наш повар Винченццо, зная, что Чезаре предубежден против мяса каплунов, готовил это мясо laetus (разноцветным – лат.), а мы должны угадывать, каким сегодня будет блюдо – красным, как кровь дракона, желтым, как солнечный свет, черным, как ночь, зеленым, как деревья, белым, как сама чистота, или индиго.

Я была мала, чтобы понимать, что значит alter (кастрат – лат.), как презрительно отзывался о каплунах Чезаре, не понимала, почему смеется брат Хуан. Зная, что Винченццо использует петухов, вынуждена молчать по просьбе мамы и повара.

Почему Чезаре протестовал? Разноцветное мясо каплунов у Винченццо получалось таким вкусным и действительно разноцветным!

Позже я узнала у мамы секрет, и мой повар в Сполето тоже готовил блюда из мяса разноцветными.

Секрет прост. В основе мясо каплуна, миндальное молоко и рисовая мука. Если, отваривая каплуна в миндальном молоке с рисовой мукой, добавить молотый имбирь, белый сахар и белое вино, то, загустев, блюдо получится белым.

Если добавить красное вино, сахар и петрушку – зеленым.

Если блюдо посыпать фисташками и толченой гвоздикой, цвет получится желтым.

Желтый цвет получится и от обжаренного миндаля, которым блюдо посыпают сверху.

Галанговый корень, гвоздика, корица и сахар сделают его кроваво-красным, как драконья кровь.


Я не очень люблю сладости, но люблю мясо и рыбу.

Почему рыбу запрещено есть священнослужителям? Чем она хуже мяса?

Чем хлеб предпочтительней хорошего жаркого?

Почему грешно наслаждаться вкусным тортом или паштетом?

Почему красиво украшенный стол достоин осуждения?

Мне кажется, adprime in vita esse utile, ut ne quid nimis (главное правило в жизни – ничего сверх меры – лат.).

В нашей семье в чревоугодии сверх меры ничего зазорного не было.


Чезаре в детстве был сладкоежкой, но во время учебы в Пизе ему приходилось обуздывать многие страсти, в том числе и эту – любовь к сладкому. Думаю, брат не раз вспоминал мамины застолья и особенно для него приготавливаемое цветное бланманже.

Хуан предпочитал мясо, причем непрожаренное. А еще крепкое вино, он, как и Джулия, мог пить гиппократ и даже пиво, когда на столе стояло прекрасное токайское или кипрское.

Но у каждого свой вкус.


Чезаре всегда любил крупный хворост, а мне больше нравился хворост с начинкой. Это когда тесто делается обычным способом как для мелкого хвороста из яичных желтков, белков и тонкой муки (в отличие от крупного, куда желтки не добавляют), потом нарезанный ломтиками сыр обваливается в этой смеси и обжаривается на сале. Особенно вкусно, если полить ломтики медом или просто посыпать сахаром.

Чезаре говорил, что сахар способен испортить вкус, а вот от меда не отказывался.

Чезаре старался соответствовать своему имени и во всем быть похожим на Цезаря, не забывая о его военной славе. Потому мой брат не любил павлинов в золотых перьях и вообще не любил позолоту в самих блюдах, считая это глупостью. Он говорил, что блюдо должно быть вкусным и сытным, не должно противно выглядеть, чтобы его хотелось взять в рот, а вот позолочено ли оно – уже не важно. Все эти огромные сахарные замки, быки, овцы с карамельной шерстью, зайцы, начиненные куропатками с перепелами внутри, или огромные рыбины, у которых изнутри выпрыгивали живые лягушки, вызывали у Чезаре раздражение.

Он любил хорошее вино, хорошо приготовленное мясо, не смешивая его с рыбой (даже требовал, чтобы мясо и рыбу подавали в разные дни, что считается его прихотью), острые соусы, тоже не смешивая сладкое с горьким, дичь предпочитал домашней птице, а жаренное целиком – мелко крошенному. Всегда любил медовые пирожные, молочный снег и тортильоне сфольято с начинкой из поджаренных орешков или айвы.


Я не однажды пыталась понять, страдал ли кто-то из святых или апостолов чревоугодием. Что, кроме хлебов, было на их столах? Мне кажется, не думать о вкусной еде, не желать ее, не вспоминать, ощущая вкус изысканного соуса или сладости во рту, много легче, если ты никогда не пробовал яств. И куда трудней, если всю жизнь питаешься пищей, приготовленной лучшими поварами Рима.


Я любила и люблю вкусно поесть, но когда подолгу жила в монастыре Сан-Систо, довольствовалась скромной монастырской пищей без сладостей и даже без мяса. И оказывалось, что Чезаре прав – пища должна быть приготовлена без стремления сделать блюдо необычным, но с желанием сделать вкусной.

Обычный монастырский хлеб, обмакнутый в оливковое масло, простая чечевичная похлебка, полента с салом или медом, бобы, тарты, каштаны с медом и фрукты – как же это вкусно! А еще свежая, не из Тибра, а из родника, вода и разбавленное вино из своего винограда.

Для меня никогда не делали исключение в монастыре, но я чувствовала себя сытой и довольной. Санча говорила, что это свидетельствует о моих деревенских корнях. Я отвечала, что скорее о способности не зависеть от мастерства повара.

Конечно, это не строгий пост и даже не столь большое ограничение, но по сравнению с десятками яств на столе наших дворцов отказ от чревоугодия хотя бы на время. Я чувствовала себя в монастыре обновленной и очень легкой.

Даже в Непи, страдая в одиночестве после убийства Альфонсо, я получала удовольствие от простой трапезы без поварских изысков, от сыра, оливок и свежего хлеба. Я никогда не была рабыней пиров и искусства поваров, хотя никогда нарочно не избегала вкусной пищи. Наверное, способность довольствоваться тем, что Господь послал тебе на обед, есть счастливая черта моей натуры.

Этим отличались все Борджиа, и мама тоже.


Из детских воспоминаний не могу пропустить сплетни о султане Джеме, который приехал в Рим, когда мне было лет девять. О, какие о нем ходили слухи!

Брат правителя Османской империи султан Джем был рослым, сильным, я бы сказала, упитанным человеком. Позже я не раз встречалась с ним, поскольку Чезаре и Хуан взяли султана Джема под свою опеку. Мои рослые братья выглядели рядом с султаном почти мальчишками, особенно стройный и гибкий Чезаре. Он был вполне обычным, но когда султан Джем только прибыл в Рим, он казался мне, маленькой, огромным и страшным.

Не только мне, по Риму ходили слухи (терпеть не могу слухи и сплетни, поскольку они обычно лгут, но иногда пользуюсь), что он ест 5–6 раз в день и всякий раз съедает по большому гусю и даже целой овце! А когда не ест, то пьет или спит. Ел, пил и спал султан Джем действительно много, но делал это скорее от безделья.

Я просила у отца позволить мне хоть в щелочку посмотреть, как султан Джем съедает за один присест большого барана, отец сердился и говорил, что мне пора бы повзрослеть.


А еще впечатление от свадьбы сына донны Адрианы Орсо Орсини и Джулии Фарнезе, на которой я была не просто зрительницей, но участницей! Хуан, я и Джоффре сначала торжественно отвели новобрачных в зал, где проходил пир, а потом мы с Джоффре должны были подать на блюде огромного золоченого павлина. Вообще-то, на пирах это обязанность младшей дочери хозяина дома. Хозяином выступал наш отец, а его младшей дочерью была я. Но, увидев огромнейшее блюдо, на котором расположился запеченный павлин (ему вернули на место все перья на крыльях и в хвосте), я поняла, что не только не смогу внести в зал этого монстра, но и поднять едва ли удастся. Пришлось звать на помощь младшего брата.

Мы с Джоффре тащили павлина, стараясь блюдо не перекосить, чтобы птица не соскользнула и не плюхнулась на пол, а потом последним усилием подняли его на руках и водрузили на стол под громкие приветственные возгласы. Мне было не до похвалы, руки и ноги дрожали, но не столько от напряжения, сколько от страха, что мы не справимся.

А Джоффре, к рукаву которого прилип листочек из обертки павлина, с изумлением заметил, что это настоящее золото! Недаром простолюдины гонялись за выбрасываемыми после застолья кубками и прочей посудой, там было чем поживиться.

Джулия Фарнезе была настоящей дикаркой, ее по-настоящему испугала телячья голова, сваренная и украшенная столь искусно, что казалась живой, и вылетевшие из пирога воробьи. Она, словно простолюдинка, предпочитала крепкое красное вино и даже гиппократ белому сладкому. Удивилась, что серебряные ложки и вилки положили каждому гостю. И не поняла, для чего нужны салфетки, если можно сполоснуть пальцы в чаше с водой. Изумлялась тому, что пирожные, конфеты и даже целые сахарные скульптуры стали выбрасывать в окна вместе с посудой, на которой их подавали. Как можно выбрасывать серебряные кубки, из которых выпили вино?

Она не понимала такой обычай.

Джулия многого не понимала, но очень быстро всему научилась.


Dicendo de cibis dicendum est de moribus (сказав о пище, скажем и о нравах – лат.).


Меня и папу Александра часто укоряют в непотребном поведении на нашей с Джованни Сфорца свадьбе. Я не стану отрицать некоторой вольности поведения гостей, хотя от меня там ничего не зависело, но, Ваше Святейшество, разве этот пир отличался от многих других, проводимых в Риме? Только большим выбором блюд, но ведь и гости были достойны высочайшего искусства поваров.

У кардинала Борджиа всегда были отменные повара, сам он ел весьма умеренно, но любил потчевать гостей. А еще любил сахарные фигуры и скульптуры из марципана. Я помню такие на своей свадьбе – это были петухи, умело сделанные из марципана и раскрашенные, печенье из каплуна, огромный сахарный замок, где даже цветы в саду пахли розами, поскольку изготовлены из застывшего розового сиропа.

Я нашла в своих записях перечисление некоторых блюд, которые мне предлагали для свадебного стола. Не помню, чтобы я что-то утверждала, но, наверное, это и приготовили. Краткий перечень блюд для второго пиршественного дня, сохранившийся на половине листа. Забавно вспомнить.

Нам предлагалось:

– жаркое из оленины, каплуны, нарочно откормленные голуби, куры, варенные в вине, жаркое из козлятины, фазаны, куропатки и перепела в медовом соусе, фрикасе из зайчатины с соусом из мяты, молочные ягнята с начинкой из печени каплунов, фаршированные вареные козьи головы, мясо кабана с трюфелями, вареные и потом поджаренные бараньи хвосты, жареный павлин с соусом из фисташек, кролики и зайчата с соусом из камелии, куры на вертеле, осетровые молоки в разном виде, отварная каракатица, осетры с медом, разная рыба в бульоне, раки…

Еще были очень вкусные медовые пирожные, пироги с множеством разных начинок, хворост крупный и мелкий, торты с большим количеством молочного снега, засахаренные фрукты, молочные тарты в меду, орехи в меду и прочие десерты.

Цветное бланманже использовалось только для создания сахарных картин.


Гости оказались не в состоянии не только съесть все приготовленное, но даже попробовать. Перерывы для показа различных сцен и декламации стихов не помогали. Наступила минута, когда гости стали выходить на балкон и бросать пирожные и сладости в толпу любопытных, собравшихся поглазеть на праздник.

Сначала подарки ловили только слуги, других просто не пускали к дворцу, потом папа Александр приказал вынести на огромных блюдах множество яств прямо на улицу и раздать там. Толпа набросилась на пирожные, фрукты и сладости так, словно это было в последний раз. Огромные сахарные скульптуры, над которыми наши повара трудились несколько дней, были разбиты вмиг! В результате больше испортили и подавили, чем съели. Помня об этом, папа приказал на следующий день вынести угощение на улицы с утра и поставить на столах столько, чтобы хватило всем желающим. Всем не хватило, но подавленного и испорченного все равно оказалось с избытком. Говорят, многие, попробовав непривычное угощение, отбрасывали его в сторону, чтобы попробовать следующее.

Папа усвоил этот урок и с тех пор приказывал готовить для простых римлян только обычные блюда, пусть и очень сладкие, но такие, чтобы ели вдоволь, а не портили.

Не обошлось без подарков для гостей. Таков обычай, подарки были очень дорогими, но в этом тоже ничего необычного. Мне принесли огромный поднос, доверху заваленный золотыми украшениями, я шла вдоль столов, протягивала руку к подносу, который с трудом держали двое рослых слуг, наугад брала первое попавшее украшение и одаривала им гостью или гостя. Никто не обижался, если получал не то, что хотел бы, я ведь не видела, что попадет под руку. Так справедливей.

А вот рецепты нашего повара, выбитые на золотых пластинах, достались только знатным гостям, для остальных их изготовить просто не успели. Но подарки достались всем, никто не ушел обиженным, таков обычай всех пиров. Те, кто не получил золотые рецепты, мог унести целую горсть золотых оберток от конфет, а также ложки и ножи, которыми ели, и даже блюда.

Мой супруг Джованни Сфорца потом жаловался, что ему слишком дорого обошлась наша свадьба, но это неправда, за все пиршество заплатил мой отец, а Джованни потратился только на свой наряд, да и то половину украшений одолжил у родственников.

Дам, которые показывали нам свое актерское умение во дворце, папа пожелал по обычаю наградить сладостями. Он приказал принести самые лучшие конфеты в золотых обертках и воздушное печенье и предложил их участницам представления. Но обнаружилось, что подарков слишком много, даже горстями забрать все невозможно, потому одна из самых находчивых дам подхватила подол своего верхнего платья и подставила его для щедрого подношения. Ее примеру немедленно последовали остальные, никому не хотелось упускать возможность получить дары.

О, сколько я слышала порицаний из-за этого! Но, даже задрав подол верхнего платья выше головы, невозможно показать не только ноги, но и нижнюю юбку. Никто из приличных дам не носит по одной юбке, их обязательно несколько.

Кроме того, дам было больше, чем подносов, некоторые вынуждены стоять в стороне, дожидаясь своей очереди, тогда Хуан подхватил горсть конфет и бросил их приглянувшейся даме. Та со смехом подставила край своей юбки. Всем понравилось, и бросать принялись сидевшие рядом мужчины.

Но не все мужчины могли дотянуться до подносов с подарками, тогда кто-то из особенно щедрых или пьяных гостей снял с пальца перстень и бросил вместо конфеты. Его примеру последовали другие гости, теперь вместо конфет дамы ловили украшения. Особенным шиком казалось попасть не в подол, а в декольте.

Как видите, слух о разбрасывании угощения и преувеличен, и не полон.

А вот сплетни о том, что Чезаре нарочно раскидал по полу каштаны, чтобы обнаженные дамы собирали их, просто нелепы – моего брата не было на моей свадьбе в Риме!


Но что же удивительного в этом застолье? Разве не льется вино рекой на любом другом пиру? Разве не пытаются повара превзойти друг друга в искусстве приготовления блюд или в их оформлении? Разве не одаривают гостей золотом и украшениями? Разве не благодарят актеров, неважно, приглашенные они или из числа гостей? Разве не раздают или раскидывают зевакам на улице сладости, пирожные и фрукты? Разве не разбрасывают дорогую серебряную и даже золотую посуду прямо из окон?

В Милане синьор Леонардо да Винчи изобретал целые механические картины для развлечения гостей, а флорентийские повара ввели моду на живых лягушек и птиц в пирогах. Кажется, в Венеции первыми стали раскрашивать слуг золотой краской и для развлечения гостей выпускать их с подносами при очередной перемене блюд.

Чем удивительна именно наша свадьба?

Зачем придумывать, что пол в пиршественном зале был устлан золотыми слитками, у столов золотые ножки, а у стульев спинки? Что скатерти на столах тоже затканы золотом и золото насыпано в каждое блюдо. Папа Александр не император Нерон, который развлекался, добавляя в угощение своим гостям толченое стекло. Он принимал и угощал всех радушно и одаривал щедро, но не настолько, чтобы его порицать.

Что за нелепы сплетни о танцах полуголых и голых куртизанок? Разве мог только что получивший тиару папа Александр допустить на свадебный пир куртизанок, если это категорически запрещено? Я не отрицаю, что Его Святейшество мог присутствовать на подобных пирушках, но закрытых, а не большом пиру, где были и мои будущие родственники. Какой же отец в здравом уме станет позорить свою дочь, выдавая ее замуж?


Родриго Борджиа был достаточно богат, чтобы устроить пир в честь замужества своей дочери запоминающимся. Только первого замужества, поскольку два других прошли очень скромно и в узком кругу.

Но не менее богато были обставлены и пиры в честь Орсо Орисини и Джулии Фарнезе, когда отец был еще кардиналом, а также пир в честь моего брата Джоффре и Санчи Арагонской.


В библиотеке Феррары я нашла запись о встрече в Риме Элеоноры Арагонской, которая тогда была невестой моего свекра герцога Феррары Эрколе д’Эсте. Будущая мать моего мужа Альфонсо донна Элеонора собственноручно записала для памяти потомков, как ее принимал сын папы Сикста IV кардинал Пьетро Риарио во время остановки по пути к ее будущему супругу. В этом описании десятки блюд, роскошное украшение и зала, и стола, множество поварских ухищрений вроде жареных павлинов в золотых перьях или барашка на вертеле в золотом же руне. Рассказано о замене всех скатертей на новые после каждой из пятнадцати перемен блюд. И золотой дождь, осыпавший гостей сверху…

Не было только благодарности актрисам за представление, брошенной им в декольте. Неужели это столь страшное преступление против приличий?


Не могу не сказать о пирах в ванне.

Вы должны помнить такой пир, устроенный Джаккомо Р., куда меня втайне от отца и Чезаре привел мой брат Хуан. И очаровательную Элеонору, племянницу кардинала К., наверняка помните. Она долго отказывалась полностью обнажиться, стесняясь своего неприкрытого платьем тела, а еще больше боясь, что с ним могут что-то сделать. Если бы не строгий взгляд ее дяди, несчастная девушка и вовсе сбежала.

Но Вы тогда сумели справиться с ее смущением, уведя в отдельную ванну за занавеску. Я помню счастливый вид Элеоноры, вернувшейся к нам уже без одежды и стыда. Ваше убеждение оказалось весьма действенным. После этого она села вместе со всеми и уже не боялась допускать к себе мужчин, переходя из одной ванны в другую.

Там еще подавали отменных каплунов под черным перечным соусом и замечательные пирожки с яблоками, инжиром, орехами и изюмом.

Признаюсь, иногда я сожалела о невозможности участвовать в таких пирах. Но папа Александр считал, что присутствие на них может скомпрометировать даму, ведь достаточно одного нескромного упоминания о ее прелестях кем-то из гостей, перешедших в стан завистников, и придется заставлять болтуна замолчать. Сам папа никогда участия в таких пирах в ванне не принимал (мне о таком неизвестно), Чезаре принимал, но только с куртизанками и никогда со знатными дамами.


Джаккомо хитрец, он умел организовывать такие развлечения, за которые можно быть серьезно наказанным. Чезаре говорил, что именно чувство опасности придавало особое очарование необычному застолью. Джаккомо предлагал гостям маски, чтобы скрывать лица, не скрывая при этом тела. Только хорошо знакомые друг с другом люди могли понять, кто перед ними, например по родинке на предплечье или по шраму на бедре.

У Джаккомо бывали пиры sub diu mantile (под длинной скатертью – лат.). Не знаю, приходилось ли вам принимать в них участие.

Название пира происходит действительно от скатерти, которой покрыт стол. Сам стол широк настолько, чтобы под ним мог свободно двигаться на четвереньках человек, не будучи замеченным извне.

Правила поведения достаточно простые: не пропускать ни одной чаши вина, сидеть на самом краешке стула и не подавать вида, что бы ни происходило под столом. А под столом одни нарочно обученные юноши развязывали гульфики мужчинам, другие поднимали юбки женщинам. Потом и те, и другие пускали в ход умелые языки.

Как только кто-то из пирующих не выдерживал, следовало наказание – он или она должны раздеться донага и далее сидеть так, в то время как юноши под столом продолжали свое дело с остальными гостями.

Эти развлечения скорее относятся к распутству, чем к чревоугодию, ведь гостей Джаккомо меньше интересовали подаваемые яства, но куда больше все остальное.

Хуан рассказывал еще о пирах, на которых в начале праздника все дамы и кавалеры были в масках и больших плащах, укрывающих все тело. Произнося тост в честь дамы в плаще определенного цвета, кавалер как бы приглашал ее сбросить плащ, под которым, как и у остальных, ничего не было, и перебраться под его плащ. Когда все присутствующие оказывались разбитыми на пары, следовало снять плащи, дамы снимали маски обязательно, кавалеры по желанию.

Поскольку дамами обычно бывали куртизанки, им не составляло труда узнать любовника и в маске – по родинке на предплечье или, например, шраме на бедре…

Хуан находил это забавным.


Отправляясь на вечеринку, человек по составу приглашенных догадывался, что именно его ждет – строгая трапеза, куда даже шуты не всегда допускались, торжественный прием с пиром, домашняя вечеринка или вечеринка за закрытыми дверями. На последнюю не могли попасть знатные дамы, там бывали только куртизанки, которым открывать свои тела не стыдно, да и тела мужчин им хорошо знакомы.

Я знаю, что дамы тоже тайно устраивали подобные вечеринки, особенно если мужья покидали их надолго. Джулия Фарнезе, наслушавшись рассказов, решила устроить подобный пир у внучки папы Иннокентия Баттистины, ведь донна Адриана ни за что не позволила бы пригласить кого попало во дворец Санта-Мария-ин-Портико. Вообще-то, Баттистина была моей подружкой, но нам помогала ее родственница.

Было подготовлено все, мы даже подсыпали слабительное в пищу донны Адрианы и ждали только отъезда моего отца.

Отец уехал, в дом родственницы Баттистины отправлен слуга с сообщением, что мы скоро приедем, но тут случилось непредвиденное. То ли Джулия перестаралась и насыпала слишком много порошка, то ли организм донны Адрианы оказался особенным, но, вместо того чтобы сидеть на горшке, она лежала на кровати и стонала, каждые полминуты заявляя, что умирает.

Джулия даже поморщилась: «Сколько можно обнадеживать?!»

Конечно, тетушка не умерла, но и мы никуда не пошли, потому что требовалось обязательное присутствие Джулии подле страдалицы, стоило Джулии только подняться с края ее постели, как вопли становились громче, разносясь по всему дворцу.

Немного погодя за нами прислали с вопросом, как долго мы еще будем собираться. Джулии пришлось ответить, чтобы начинали без нас, а мы подъедем, как только тетушка заснет. Пока Джулия разбиралась с гонцом, донна Адриана вдруг открыла один глаз и, цепко схватив меня за руку, притянула к себе: «Не смей никуда ехать! Ей, – она кивнула на невестку, – все простят, тебе – нет!» Глаз тут же закрылся, тетушка застонала громче прежнего. Ее вопли вывели Джулию из себя окончательно, она предложила позвать не только врача, но и священника, чтобы исповедовать донну Адриану. Та неожиданно согласилась, потребовав, чтобы мы были неподалеку.

Конечно, мы никуда не поехали. Баттистина потом рассказывала, что было очень весело – дамы обмазывали друг дружку молочным снегом, а потом позволяли красивым слугам слизывать его, но непременно сцепив руки за спиной. Было еще много шалостей, о которых даже рассказывать стыдно. Но нам поучаствовать не удалось.

Так я и не стала распутной дамой благодаря хитрости донны Адрианы.

Она ничего не сказала моему отцу, а я ничего не рассказала Джулии. Слушая рассказ Баттистины об очень вольных шалостях во время пирушки, я пыталась понять, понравилось бы мне. Решила, что нет. Быть обмазанной сладким молочным снегом и позволять облизывать свое тело слуге? В этом мало удовольствия.

Донна Адриана оказалась еще умней или хитрей, что в данном случае все равно, она сумела пересказать нам слухи, которые распространились в Риме о разнузданной вечеринке с участием внучки папы Иннокентия Баттистины, мол, слуги рассказывали такое, что и повторить стыдно. Папа Иннокентий в гневе.

Тетушка выразила удовлетворение, что мы с Джулией «не такие».

«Не такие» переглянулись, Джулия прошептала мне: «Хорошо, что у тетушки случился не понос, а нечто посерьезней».

Я все равно не стала ей ничего рассказывать.


Позже я старательно избегала подобных пирушек, понимая, что как бы ни молчали участники, слуги все равно выдадут. Мне предстояло выходить замуж, и я решила, что нельзя давать повода рассказывать о себе гадости. Все равно рассказывали.

Позже жена моего младшего брата Джоффре и сестра моего собственного мужа Санча Арагонская, смеясь, наставляла меня: «Лучше грешить и быть оболганной за дело, чем не грешить и все равно быть оболганной!» Возможно, она права. А еще Санча твердила, что грешить нужно так, чтобы любые сплетни оставались далеко позади.

Но о Санче я еще расскажу, как и о ее брате Альфонсе Арагонском – единственном мужчине, которого я любила.


Ваше Святейшество, мне крайне неловко описывать то, что я знаю о жизни семьи Борджиа и других знатных семьях.

Повторно нижайше прошу Вас освободить меня от такой исповеди и уверяю, что готова исповедаться любому присланному Вашим Святейшеством священнику, кем бы тот ни был.

Прошу не считать это нежеланием быть откровенной, а всего лишь неумением складно и последовательно рассказывать о чем бы то ни было. Мои способности поэта ничтожны и едва ли достаточны для связного повестования.


Кухня конца XV века в состоятельных домах была разнообразной и иногда замысловатой. В Риме уже знали множество приправ и щедро их использовали. Иногда слишком щедро, несмотря на высокую стоимость специй. Едва ли нам понравилась бы смесь имбиря, корицы, галангового корня, шафрана, гвоздики и сахара.

Вот пример соуса камелин, который упоминает Лукреция:

перетереть имбирь, корицу, шафран и мускатный орех, сдобрить уксусом. Корку белого хлеба размочить в холодной воде, растереть, сдобрить вином и отжать. Смешать с перетертыми специями, прокипятить, добавив в конце коричневый сахар.

Камелин добавляли практически к любому мясу.

Еще вариант этого соуса:

смешать имбирь, сушеные цветы кассии, гвоздику, райские зерна, шелуху мускатного ореха, длинный перец, отжатый через ткань хлеб, замоченный в уксусе, и соль.

Райские зерна – aframomum meleguetta – растение семейства имбирных, его горошины похожи на горошины перца. Вкус менее острый, чем у черного перца, зато великолепный аромат жасмина, лимона, лесного ореха и сливочного масла. Выращивают в Западной Африке, но сейчас в Европе почти не используют, их заменили горошины обычного черного перца.

Кассия – китайский коричник, кору которого используют в качестве заменителя настоящей цейлонской или индийской корицы. Но в рецепте камелина почему-то указаны сушеные бутоны кассии.


Часто использовалось миндальное молоко.

Для этого следовало ошпарить, очистить и измельчить миндаль, сдобрить его водой, в которой варился лук, посолить, довести до кипения и добавить кусочки хлеба для густоты. Если миндальное молоко предназначалось для сладких блюд, луковый отвар заменяли простой водой, а соль большим количеством сахара.


Каплун – кастрированный петух, таким птицам обычно срезали гребень, чтобы не спутать с другими. Считалось, что у этих птиц нежней мясо.

Вероятно, Чезаре наслушался заверений, что употребление мяса кастрированного петуха может способствовать развитию импотенции. Слух нелепый, каплунов использовали часто, а импотенцию вызывало совсем иное, моряки с каравелл Христофора Колумба завезли в Европу «французскую болезнь» – сифилис, который лечили ртутью, но разговор об этом впереди.


Наше представление об огромных тушах быков, вепрей или оленей, жарившихся на вертелах целиком, несколько не соответствует действительности.

Из-за проблем с зубами многие не могли откусить жареное мясо, потому повара обжаренные куски еще и отваривали, а потом перетирали в ступе до кашицы. Едва ли такое мясо было вкусным без использования большого количества приправ.

Но своеобразная каша из мяса или птицы и выглядела не слишком привлекательно. Чтобы вернуть ему презентабельный вид, кашицу сгущали рисовой мукой или крахмалом и придавали форму животного или птицы, а рыбной массой набивали снятую с нее кожу. Конечно, на приготовление такого блюда уходило много времени и сил требовалось тоже немало.

Блюдо из каплуна, которое Лукреция описывает разноцветным, вероятно, представляло собой проваренное и перетертое мясо, загущенное рисовой мукой и щедро сдобренное ароматными добавками. Едва ли ему придавали форму ненавистного Чезаре каплуна, смесь могла просто загустеть в горшочке.

Молочный снег – это взбитые с сахаром сливки.

Тартильоне сфольято – знакомый нам штрудель, тесто для которого готовили на хорошем масле и раскатывали так тонко, чтобы просвечивало насквозь, отчего оно становилось буквально пушистым и таяло во рту. Начинка из поджаренных орехов с медом или засахаренной айвы тоже была обычной.

Тарты – творожные шарики, очень плотные, с множеством приправ, горьких или сладких, которые отваривали, а потом обжаривали на сале до золотистого цвета. Подавали политыми острыми соусами или медом.


Пиры в ванне, о которых упоминает Лукреция, не были чем-то особенным и обычно проходили с участием куртизанок. Благородные дамы не рисковали обнажаться при свидетелях, ведь то, что происходило в альковах за закрытыми дверьми, опасно повторять там, где мог найтись хоть один болтун.

В конце XV века мужчины и женщины мылись в банях вместе, нагота мало кого смущала. Обычно ванна представляла собой большую лохань, поперек которой устанавливалось подобие узкого стола с яствами. Дома состоятельный синьор вполне мог позволить себе устроить пир в ванне с супругой, но нередко это происходило и за пределами семейного очага. Специально приглашенные женщины легкого поведения обслуживали пировавших мужчин, не отходя от стола.

В случае нежелания кого-то из участников заниматься любовью на виду у всех парочка могла уединиться в чане за занавеской, а потом вернуться к остальным.

Непонятно, в каком году мог происходить упоминаемый Лукрецией пир, ведь большую часть времени правления Родриго Борджиа его многолетний соперник Джулиано делла Ровере, потом ставший папой Юлием, отсутствовал в Риме, предпочитая воевать со своим соперником издалека. Вернулся он незадолго до гибели папы Александра, когда Хуана Борджиа уже не было в живых, а сама Лукреция находилась в Ферраре. Едва ли она бывала на таком пиру в ванне одновременно с кардиналом Джулиано делла Ровере, а при папе Юлии Лукреция в Риме не жила.

Сопоставление этих фактов заставляет заподозрить ее во лжи.

Когда Родриго Борджиа стал папой Александром VI, Лукреции только исполнилось двенадцать, едва ли ее шестнадцатилетний брат Хуан (Джованни) Борджиа рискнул привести столь юную сестру на пир в ванне, да еще и с участием ярого противника их отца. Едва ли сам Джулиано делла Ровере обнажился в присутствии детей своего заклятого соперника и стал «просвещать» юную племянницу кардинала К.

Лукреция, с которой ее двоюродная тетка Адриана де Мила не спускала глаз ни днем, ни ночью, просто не могла присутствовать на таком пиру, слишком жесткий присмотр был за девочкой, к тому же обрученной. Адриана де Мила прекрасно понимала, как будет наказана, случись с ее подопечной хоть что-то подобное. Кроме Адрианы де Мила за Лукрецией присматривала и любовница ее отца Джулия Фарнезе, присматривала едва ли не более пристально, чем тетка, но с другой целью – красавице требовалось опорочить Лукрецию перед отцом.

И Хуан Борджиа, как бы ни любил разврат, оказаться в одной лохани с Джулиано делла Ровере тоже не мог.

Однако Лукреция знала о таком пире и его участниках. Знала о племяннице одного из кардиналов и об участии кардинала делла Ровере в раскрепощении юной девушки. От кого она получила такие сведения (достаточно достоверные, ведь папа Юлий не возразил против упоминания пира, лишь отказался далее читать откровения Лукреции)? Вероятно, от Джулии Фарнезе, любовницы ее отца. Сама Джулия тоже едва ли бывала на таком пиру, но у столь же ловкой, сколь и красивой молодой особы имелись свои осведомители.

Упоминание Лукреции о пире мало помогло раскаянию в чревоугодии, но продемонстрировало папе Юлию, что у женщины есть сведения, которые едва ли стоило бы обнародовать. Она не угрожала предать гласности компрометирующие нового Святого отца факты, но давала понять, что это возможно.

Демонстрацией осведомленности о личных тайнах папы Юлия служило и упоминание о родинке на предплечье или шраме на бедре. Вероятно, они имелись у самого делла Ровере, и сообщили о них Лукреции либо любовницы делла Ровере, либо кто-то из его близких слуг. Слуги часто продавали секреты своих господ: в мире, где все продавалось и покупалось, достаточно найти нужного человека и заплатить, чтобы узнать тайны своих врагов. При этом главным оказывалось не допустить, чтобы с тобой поступили так же.


У Лукреции был повод злиться на папу Юлия – к моменту написания первого «покаянного» письма он только что вернул прежним владельцам несколько поместий, которые Джулия еще при жизни своего отца выкупила у апостолической палаты для своего маленького сына Родриго. Даже если эти владения во время первой Итальянской войны конфисковали у владельцев за их связь с французами и предательство незаконно, то выкупила-то их Лукреция на законных основаниях. Однако не было папы Александра, зато была воля его давнего врага делла Ровере отнять у отпрысков Борджиа все, что получится…


Ненужной папе Юлию откровенностью Лукреция свела к нулю весь эффект покаяния. Но отказ от ее откровений продемонстрировал бы страх Святого отца, потому папа Юлий перепоручил грешницу кардиналу Асканио Сфорца – соратнику Родриго Борджиа и дяде первого супруга Лукреции.

В этом был тонкий расчет. Асканио Сфорца, оскорбленный скандалом, случившимся при разводе Лукреции и Джованни Сфорца (после нескольких лет брака Джованни объявили импотентом, а Лукрецию девственницей), должен был с особым рвением собирать свидетельства греховности обидчиков своего племянника и обязательно воспользоваться откровениями Лукреции, чтобы разрушить ее третий брак с Альфонсо д’Эсте. После признаний Лукреции в том, что она вовсе не была девственницей, расторжение ее брака с Джованни Сфорца могли признать недействительным, два последующих ее брака – с Альфонсо Арагонским (незаконнорожденным сыном короля Неаполя) и с Альфонсо д’Эсте (наследником Феррары) – тоже становились недействительными. Это означало, что Альфонсо д’Эсте обязан вернуть огромное приданое Лукреции и ее саму Джованни Сфорца!

Перепоручение именно Асканио Сфорца принимать раскаяние Лукреции загоняло ее в ловушку: откажется писать – не сможет помочь Чезаре, напишет откровенно – вернется к ненавистному первому мужу в Пезаро. Правда, тот снова был женат…

Умная женщина сумела пройти по лезвию ножа, она написала самую скандальную часть своего покаяния так, что кардинал не смог выдвинуть против нее ни единого обвинения.

Помогло и то, что за ее спиной теперь стояли д’Эсте и мощь пусть небольшой, но крепкой Феррары, связанной родственными узами с Мантуей, Миланом и еще многими городами Италии. В этом было спасение Лукреции, но не спасение Чезаре, заступаться за которого не пожелал никто.

Глава вторая. Libido (Сладострастие)

…Ваше Преосвященство, я не настаивала на подробнейшем описании своей и Чезаре жизни, напротив, просила о возможности исповеди нарочно присланному в Феррару исповеднику, исповеди сколь угодно длинной и откровенной. Но Его Святейшество предпочел такую форму – письменную, и такое изложение – рассказ о своей жизни в любой последовательности.

Вместе с тем Святой отец пожелал, чтобы моя исповедь касалась не только меня, но и моего брата Чезаре Борджиа, дабы иметь возможность простить и его грехи. Могу ли я надеяться на полное отпущение грехов Чезаре или хотя бы тех, которые сумею вспомнить? Я не могу знать обо всех мыслях и даже действиях герцога Валентинуа, но я знаю мотивы, которыми он был движим. Если это способно оправдать некоторые его действия, я готова описать эти мотивы.

Мне показалось уместным покаяться в смертных грехах, Святой отец не возражал, и если Вы предпочитаете иную форму, прошу уведомить меня, а также уведомить о согласии Его Святейшества.

Вы прекрасно знали моего отца, знаете герцога Валетинуа, знаете меня. Я по-прежнему считаю, что не должна исповедоваться за Чезаре, он способен сделать это сам, и все, что могу – попытаться объяснить некоторые его поступки и намерения, но только те, о которых знаю наверняка. Святого отца такое предложение удовлетворило, потому если его намерения не изменились, я продолжу в том же духе.

Итак, следующий смертный грех – сладострастие (распутство). Грех, которому были подвержены все, кого я знала в Риме, вероятно, и все ныне живущие люди.

Errare humanum est (человеку свойственно ошибаться – лат.).

А я всего лишь человек…

* * *

Если страсть существует, то она непременно сладостная, иначе это не страсть, а какое-то другое чувство.


С тех пор как люди, наконец, вспомнили о том, что Господь даровал им тело и это тело умеет чувствовать, они стали доставлять удовольствие своему телу так часто, как только могли. Мы с братьями не исключение.

Но так поступали и поступают все, кого я знаю и о ком слышала, независимо от происхождения и даже состояния, бедняки предаются разврату ничуть не меньше, чем богачи, разве что менее свободно и изысканно. Я имела возможность убедиться в этом во время своих поездок в Пезаро, и в Ферраре тоже. Об этом не раз говорилось в монастырях, особенно женских, куда приходили жаловаться на судьбу либо отмаливать грехи самые разные женщины.

Считается, что только те, у кого достаточно золота, позволяют себе разврат, супружеские измены, сожительство независимо от степени родства, вплоть до содомии. Это не так. Конечно, состоятельный синьор, посещающий любовниц и делающий им роскошные подарки, грешит заметней других, но заметней не значит больше.

Выходящий утром из дома куртизанки богатый римлянин развратен не больше крестьянина, проведшего ночь в конюшне на сене с юной незамужней соседкой.

А разве не предосудителен обычай в крестьянских семьях молодым людям сначала проводить некоторое количество ночей вместе и лишь потом свататься или не свататься? Разве это не узаконенный обычаем разврат? Отец семейства отправляет дорогому гостю на ночь свою дочь или жену просто из чувства гостеприимства, что никого не смущает. Он ведь делает это bona mente (с добрыми намерениями – лат.), желая угодить.

Если будет нежелательный результат, на помощь придет донский можжевельник, куст которого есть под каждым окном.

Слуги ничуть не менее развратны своих господ и пользуются малейшей возможностью доставить удовольствие своему телу, но при этом о своих грехах и грешках рассказывают друг дружке по секрету, а о господских кричат на каждом углу. Не это ли причина всеобщей убежденности, что богатые господа предаются разврату все время, когда не едят и не спят, но и в эти минуты грешат мысленно или во сне. Пока хозяин проводит время с любовницей, его слуга делает то же с ее служанкой, но первое осуждается, а второе считается лишь шалостью от безделья.

Четверо из моих самых близких служанок были вынуждены удалиться, поскольку рожали детей, но их вина всего лишь culpa levis (небольшая ошибка – лат.).

Я не обвиняю всех простолюдинов в прелюбодеянии или содомском грехе, лишь пытаюсь понять, почему поступки одних заметней, чем других.


Молва, как обычно, ошибается, приписывая распутное поведение Чезаре и мне. Сколь бы вольным оно ни было, моему распутству далеко до Джулии Фарнезе, Чезаре до Хуана, и нам всем до Санчи Арагонской. Я не оправдываюсь, раскаиваясь в неподобающем для мадонны поведении, и не пытаюсь доказать, что кто-то рядом был хуже, но, вспоминая прежние годы, не могу понять, почему для своего порицания толпа выбрала нас с братом, когда рядом были объекты куда более достойные.

Да, Чезаре болен «французской болезнью», но кто из мужчин, посещавших куртизанок, ею не болен? Мой первый супруг, ваш племянник Джованни Сфорца, тоже. Я рада, что в действительности мы с ним так и не стали супругами и я не заразилась.

Санча Арагонская вообще не могла и ночи провести без мужских объятий, и это вовсе не были объятия ее супруга, моего брата Джоффре. Чезаре не без оснований приписывают любовную связь с ней, Хуану тоже. Но сколько таких счастливчиков было помимо них! Однажды Чезаре, смеясь, сказал, что вынужден громко топать ногами, направляясь в комнату любовницы, даже если она знает о его приходе, а перед дверью еще и чахоточно кашлять, чтобы не застать в ее постели соперника и не браться за оружие.

Меня удивляло такое отношение – Чезаре, гнев которого обычно был ужасен, спокойно относился к похождениям любовницы. Но он ответил, что глупо надеяться на верность или ревновать продажную женщину.

И о Джулии Фарнезе, и о Санче Арагонской я еще расскажу то, что неизвестно любопытной толпе и даже лживому Буркхарду. И о нем тоже расскажу.


Детская душа словно новый глиняный сосуд – впитывает запах первой же налитой в него жидкости, неважно, аромат это или вонь.

Мне очень повезло, что моим наставником был Карло Канале – второй муж нашей мамы. Нам достался лучший отчим в мире, жаль, что его жизнь не продлилась долго.


Многие, в том числе и сам Родриго Борджиа, считали, что я наивна и не понимаю, что мы не племянники его, а дети. Возможно, я сама не догадалась еще долго, но мне лет в пять все разъяснил Чезаре. Для меня это оказалось потрясением – осознать, что человек, которого я считала своим родственником, дядей, в действительности наш отец, но Чезаре успокоил, объяснив, что эту тайну нужно сохранять ради карьеры отца и что если я действительно взрослая, то не сболтну лишнего и не стану задавать ненужных вопросов. Мне очень хотелось быть взрослой, и я молчала.


Зато теперь я знала, что дочь не неведомого синьора, а кардинала (тогда) Родриго Борджиа, незаконнорожденная дочь, мать которой согрешила, чтобы таковая родилась. Моя мать Ваноцци Каттанеи считалась женщиной достаточно вольного поведения, трижды побывавшей замужем и рожавшей детей от любовника. Но я видела совсем другое: наша мать вела себя, как добропорядочная донна, а навещавший семью под видом родственника отец был добр, заботлив и щедр. Никто и никогда не мог сказать о Родриго Борджиа, что он плохой отец (дядя), а о Ваноцци Каттанеи, что она дурная мать.

Сравнивая маму с донной Адрианой де Мила, я приходила к выводу, что моя мать куда достойней ее, хотя донна Адриана неизменно подчеркивала разницу в их положении и репутации. Я никогда не видела у мамы любовников, только отца или нашего отчима. Когда я оказалась способна понимать хоть что-то, Родриго Борджиа уже не навещал маму в спальне, то есть я не видела ее измен отчиму.

Могла ли я осуждать маму, даже помня о ее репутации? Окружающие, прежде всего донна Адриана, твердили за моей спиной, что Ваноцци Каттанеи кардинальская шлюха, но я-то видела иное – мама верна отцу, а жить с ним как супруга не может из-за его карьеры.

При этом донна Адриана попустительствовала изменам своей невестки Джулии Фарнезе, забывая об интересах собственного сына, и сама имела любовников, правда, из числа тех, кого приходилось поощрять золотом или подарками, поскольку тетушка не отличалась ни молодостью, ни завидной красотой.

Именно тогда я поняла один из главных жизненных принципов своего отца: людское мнение ничто, чаще всего оно ложно, а если даже нет, то легко поддается изменению. Стоит ли обращать на него внимание? Только тогда, когда оно важно для дела.


Мама оберегала меня от излишней осведомленности, даже слишком оберегала, но братья сумели многое подсказать. Чезаре старше меня на пять лет, Хуан на четыре, но оба рослые и выглядевшие старше своих лет. Теперь я понимаю, что Чезаре больше похвалялся своей опытностью и своими приключениями, чем действительно совершал «подвиги». В мамином доме на Пиццо-ди-Мерло, где мы жили до ее нового замужества, у Чезаре было много серьезных занятий, учителя готовили брата к поступлению в университет. Чезаре не было и тринадцати, когда он уехал в Перуджу, чтобы изучать там право.

Когда еще до отъезда Чезаре Карло Канале показал нам троим сатиры Ювенала, мама испугалась, но отчим сумел столь просто и не скабрезно объяснить все нами увиденное, что у меня не осталось чувства гадливости и даже греховности.

Мама никогда не позволяла нам видеть то, чего видеть не следовало, но юношей тринадцати лет трудно удержать девственниками, да и нужно ли? Хуан уже был помолвлен с невестой нашего старшего умершего сводного брата Педро Луиса и считал, что обязан явиться к невесте в Испанию опытным любовником, чтобы не опозорить мужскую честь Борджиа.

Думаю, именно это сыграло с ним злую шутку. Торопясь догнать Чезаре, который был всего на год старше, а также набраться опыта в любовных утехах, Хуан перестарался.


Мне шел восьмой год, когда папа Иннокентий решил женить своего сына Франческо Чиббо на дочери Лоренцо Медичи и Клариссы Орсини – Маддалене. Мама говорила, что это Карло Канале посоветовал нашему отцу тогда вывести своих детей в свет.

Боже мой, как я волновалась! Замучив несчастную служанку, укладывавшую волосы, изведя всех, кто помогал одеваться, на празднике я очень быстро поняла, что все это бесполезно – в толпе разодетых и щедро увешанных драгоценностями людей едва ли заметили тоненькую девочку с широко распахнутыми глазами.

Та свадьба примечательна двумя знакомствами – моим с Маддаленой и Чезаре с Джованни Медичи. Чезаре и Джованни были ровесниками и даже подружились, а я… Маддалена на несколько лет стала моим кумиром, старшей сестрой и примером для подражания, хорошо, что мысленного.

Но сначала меня поразила мать моей новой подруги – Кларисса Орсини. Наша мама очень красива, я уже видела немало красивых женщин в Риме, но там увидела Прекрасную даму. Ни ледяной пронизывающий декабрьский ветер, от которого тряслись мы все, ни мелкий дождь не мешали ей, словно вокруг мадонны Клариссы сама погода была иной. Мы не замечали, красива ли она, какого роста, какого цвета у нее волосы, видели только величавую поступь и горделивую осанку.

А рядом не менее достойно выступала тонкая, нежная девушка, очень юная, вся лучившаяся внутренним светом – Маддалена. Ей не было и четырнадцати, и этот нежный цветок отдавали в жены некрасивому грубому дону Франческо, которому исполнилось сорок лет. Дон Франческо отнюдь не был благороден, напротив, он был груб, любил выпить и провести ночь в самых непотребных местах Рима. Ни для кого не секрет, что дон Франческо торговал буллами и отпущением грехов даже за убийства.

Тогда я впервые содрогнулась, вдруг поняв, что замуж выходят совсем не по любви, а из какой-то необходимости! Это было страшное открытие, в тот день я стала взрослой в душе.

Но я увидела и то, что Маддалена не теряет присутствия духа, она мужественная девушка. Мне очень хотелось иметь такую сестру. У меня были две сводные старшие сестры – дочери нашего отца от других женщин, но они держались от нас особняком и были слишком взрослыми, чтобы замечать меня – малышку.

Я сказала отцу, что мечтаю подружиться с такой прекрасной девушкой, мечтаю, чтобы она относилась ко мне по-сестрински. Отец удивился, но ответил, что нет ничего проще – его кузина Адриана де Мила доводится Маддалене тетей.

Мы подружились! Это была счастливая дружба, я обрела старшую, мудрую не по годам наставницу. Замужество Маддалены было ужасным, ее супруг с годами не стал лучше, напротив, он делал долги, торговал всем, чем торговать не имел права, и только милосердие моего отца, ставшего папой Александром, позволило дону Франческо не попасть в тюрьму из-за растрат и преступлений.

Маддалена учила меня мужеству и терпению. Оказываясь в тяжелом положении, я непременно вспоминала свою такую юную и такую мудрую наставницу.

А еще она рассказывала о своем замечательном отце Лоренцо Великолепном. Я видела портрет Лоренцо Медичи, он не отличался красотой, но все, кто был с ним знаком, в том числе Карло Канале, утверждали, что о внешности забываешь, стоит встретиться взглядом с его большими темными глазами или услышать глубокий голос. Маддалена при всей ее хрупкости обладала сильным характером и таким же обаянием, что, к сожалению, не подействовало на ее супруга.


Карло Канале посоветовал отцу не только познакомить меня с Маддаленой, но и поручить заботам донны Адрианы де Милы. У меня прекрасная мама, и хотя ей очень не хотелось отпускать от себя единственную дочь, она прекрасно понимала, что мне лучше жить во дворце Санта-Мария-ин-Портико и учиться премудростям поведения в обществе там. Я понимаю, как тяжело было маме отдавать меня донне Адриане и видеться не каждый день, но Ваноцци Каттанеи отличалась не только красотой, но и благоразумием и умом. Она пожертвовала собой ради моего будущего.

Мне не было десяти, когда я стала воспитанницей донны Адрианы де Милы. Ласковая материнская забота сменилась жестким порядком дворца Санта-Мария-ин-Портико. Во дворце говорили только на латыни, считая итальянский вульгарным, донна Адриана знала французский, испанский и древнегреческий, от меня потребовали того же. Еще были пение, танцы, рисование и ненавистное мне вышивание. Я не раз поблагодарила Карло Канале за его учебу, теперь мне легко давалось все, кроме этой самой вышивки! Не знала глупей занятия – ковырять иголкой холст, делая вид, что занята полезным делом.

Маддалена посоветовала в это время читать стихи или мысленно вести утонченные беседы.


Кроме того, я немало времени проводила в монастыре Святого Сикста на Аппиевой дороге – донна Адриана решила, что если и учиться чему-то, то в монастыре с незапятнанной репутацией. Мне монастырская строгость и чистота понравились, не раз, когда приходилось сбегать от мерзости окружающей жизни, я пользовалась приютом именно Сан-Систо.

Этот modus vivendi (образ жизни – лат.) меня вполне устраивал, тем более в жизни появилась еще одна подруга. Не просто в жизни – во дворце. Я дружила с внучками папы Иннокентия Баттистиной и Переттой, но их интересовали только наряды и пустая болтовня, а видеться с Маддаленой каждый день не удавалось, у нее были супружеские обязанности, к тому же она родила дочку, к которой синьор Франческо оказался совершенно равнодушен, как и папа Иннокентий, и даже Лоренцо Медичи к своей внучке.

Позже, размышляя над равнодушием Святого отца и великих Медичи к судьбе Маддалены и ее детей, я невольно сравнивала поведение своих родителей по отношению к нам. Отец, даже рискуя своей репутацией и карьерой, добился от папы Сикста признания законности Чезаре и Хуана, а позже, уже став папой, объявил нас всех четверых своими детьми. И он никогда не бросал никого на произвол судьбы! Даже женив братьев против их воли или выдавая меня замуж по расчету, он заботился не только о своих делах, но и о нашем будущем. Я обижалась на отца за браки и разводы, но вынуждена признать, что он всегда приходил мне на помощь в трудную минуту.

Мама также.

Сейчас я сознаю, как тяжело было ей не требовать себе место рядом с отцом, хотя мама могла сделать это. Как больно и унизительно отдать меня на воспитание чужой женщине только потому, что эта женщина принадлежит к знатному роду. Думаю, Карло Канале подсказал маме, как себя вести, чтобы не навредить ни себе, ни отцу, ни нам с братьями. Она послушала мудрый совет, все вокруг знали, что наша мама – Ваноцци Каттанеи, но она никогда не напоминала об этом другим.

Мама не знала латыни, не умела играть на виоле, не владела иными языками, кроме итальянского, не имела подруг среди знатных мадонн. Она даже толком не умела писать, пользуясь услугами секретаря, зато прекрасно умела заботиться о нас, вести хозяйство и выгодно вкладывать деньги, увеличивая свое богатство. Но главное – в ней не было ни капли крови знатных фамилий.

Учиться чему-то ради косых взглядов знатных мадонн нелепо, пытаться попасть в общество тех, кто всегда будет смотреть свысока, заманчиво только для глупцов. Ваноцци Каттанеи предпочла остаться самой собой и жить в свое удовольствие. Она владела гостиницами и виноградниками, приютами и землями, устраивала великолепные пиры для своих детей, но никогда не вмешивалась в нашу жизнь. Но мы всегда знали, что можем попросить у нее совет или просто побывать в гостях.

Rara prudentia (редкое благоразумие – лат.).


Донна Адриана де Мила решила обручить своего пасынка Орсо Орсини с одной из красивейших девушек Джулией Фарнезе. Эти Фарнезе не были богаты, но ведь донна Адриана тоже не очень богатая вдова, полагавшаяся лишь на щедрость нашего отца, а сам Орсо после одной нелепой драки окосел. Не очень завидный жених, но у Джулии не было выбора, да ее и не спрашивали.

Ваше Преосвященство, вы помните красавицу Джулию Фарнезе, не восхититься ее внешностью невозможно.

Но не менее интересна Джулия и своим нравом. Эта женщина принесла моему отцу много счастья и несчастья, мне очень трудно хвалить или порицать ее, но Джулия сыграла важную роль в моей жизни и сильно повлияла на мое поведение.

Я напомню о том, кто такие Фарнезе, какой была Джулия, когда приехала в Рим, и какой стала, когда мы расставались. Понимаю, что у вас могло сложиться иное мнение об этой предательнице, но я знала ее лучше, чем кто-либо. Это Джулия Фарнезе виновата в моем разводе с Вашим племянником Джованни Сфорца.

Если донне Адриане было нелегко приучить меня сначала думать, а потом говорить, вести себя соответственно положению, то в лице Джулии она нашла настоящую дикарку. Эта юная красавица в своем детстве рыбачила с братьями не ради забавы, а ради пропитания, сама собирала виноград и не имела нарядного платья – Фарнезе были попросту бедны, хотя и знатны. Донна Адриана, которая столько усилий прилагала, чтобы научить меня французскому, испанскому, игре на лютне или сложнейшим па в танцах, быстро убедилась, что будущая невестка если и умеет читать, то лишь по-итальянски. Фарнезе не считали обязательным нанимать для младшей дочери достойных учителей латыни или древнегреческого. Нарядную одежду своей родственницы-красавицы в надежде использовать ее красоту все же сшили, но в первые дни пребывания в Риме Джулии было просто неудобно в этом наряде.

Возможно, Вам трудно представить вопиющую необразованность Джулии Фарнезе, которую она очень ловко умела скрывать. К чести донны Джулии нужно сказать, что она приложила все усилия, чтобы схватить хоть верхушки каких-то знаний.

Очень ловкая, практичная, расчетливая, она сполна использовала свою красоту, о чем я еще расскажу, и сумела поставить свой жизненный опыт, особенно в некоторых интимных делах, выше моих знаний, полученных за много лет учебы. Я получила блестящий жизненный урок: вовсе не обязательно свободно владеть латынью, достаточно заучить несколько броских, расхожих фраз и щеголять ими при случае. Совсем не нужно учить все сонеты Петрарки, достаточно с моей помощью запомнить несколько. И историю знать тоже ни к чему, если у тебя есть красивое лицо и умение мило улыбаться. И без математики во время пиров или альковных свиданий можно обойтись.

У Джулии был прекрасный мелодичный голос, но совершенно не было слуха, потому она никогда не пела и не играла ни на лютне, ни на виоле. А вот танцевала невеста Орсо Орсини прекрасно, вернее, умела двигаться так, что все вокруг замечали ее грацию и совершенно не замечали бесконечных ошибок в проделываемых па. Ни одного достойного рисунка Джулии Фарнезе я не помню.

Вышивала она прекрасно, за этим ее мать следила строго.


Но главным достоинством Джулии была ее красота, а главным талантом – умение этой красотой пользоваться.

Отец предоставил для свадьбы своего двоюродного племянника Орсо Орсини и Джулии Фарнезе свой дворец. Я принимала участие во встрече Фарнезе и свадьбе Орсо и Джулии. Чезаре не было в Риме, он учился в Пизе, потому рядом со мной стояли Хуан и Джоффре. Джоффре был еще мал, чтобы оценить невесту, а вот Хуан сделал замечание, которое мне совсем не понравилось:

– Хороша! Жаль, что не удастся ее пощупать, прежде чем доберется этот одноглазый Орсо.

Я понимала, о чем он говорит, но не нашла слов, чтобы возмутиться, да Хуан и слушать не стал бы! Ему было двенадцать, и меня, восьмилетнюю, брат вообще не считал достойной внимания, как и Джоффре, который на год меня моложе.

Джулии было пятнадцать, она была необразованна, не понимала половины сказанного, но держалась так, словно это королева иного государства снизошла до знакомства с нами. Я посмотрела тогда на счастливого и несчастного одновременно Орсо и поняла, что его ждет. Эта девушка не станет хранить ему верность и вообще с ним считаться! И когда мы вели новобрачных к пиршественному столу – Хуан, недвусмысленно разглядывая невесту и пожимая ее руку крепче, чем нужно, и мы с Джоффре потерянного Орсо, я не удержалась и успокоила жениха:

– Донна Джулия будет тебе прекрасной женой, Орсо.

Мне никогда не нравился косоглазый туповатый Орсо, но в ту минуту я его искренне жалела.

Он фыркнул:

– Много ты понимаешь!

Я знала многое, еще Карло Канале не делал для нас секретов в природе человеческого тела, да и чтение «Декамерона» в моем кругу не считалось чем-то непотребным даже в юном возрасте. Но от знания до понимания и тем более применения очень далеко. Знать – не значит делать.

Я плохо помню их свадьбу, поскольку очень волновалась, ведь мне предстояло прочесть поэму об Орфее! Хуже я помню только свою собственную свадьбу с Джованни Сфорца. Но Джулию в ослепительно белом платье, усыпанном жемчугом, ее красоту и надменность помню. Мне очень хотелось, чтобы она была помягче с Орсо, потому я подозвала шута и попросила намекнуть донне Джулии, чтобы та не заносилась.

Этот карлик Пьеретто был остроумен, он умел высмеять язвительно, но необидно. Никто не сердился на его издевки, но Джулия… Когда Пьеретто посоветовал ей не распускать хвост, как тот павлин, которого только что вынесли на большом блюде и который сейчас будет ощипан, потеряв всю свою красоту, Джулия так зашипела на него, что несчастный карлик поспешно ретировался.

Я попыталась объяснить ей, что на шутки карликов не принято обижаться. Ответом стал бешеный взгляд невесты и совет донны Адрианы не лезть не в свое дело! Я была просто растеряна. На следующий день донна Адриана сделала вывод, и вскоре меня отправили в монастырь Сан-Систо на Аппиевой дороге, чтобы воспитать нужные будущей мадонне качества – умение думать, прежде чем что-то произнести.

Я очень люблю этот скромный и чистый монастырь, там очищаешься душой, но если бы тогда знала, почему именно некоторое время жила в Сан-Систо, всячески этому воспротивилась. Просто я мешала Джулии Фарнезе освоиться в римском обществе! Пятнадцатилетняя красавица выглядела по сравнению со мной дикаркой, она безграмотна, почти ничего не читала и не владела никакими языками, кроме вульгарного итальянского, привезенного из деревни. Когда донна Адриана выговаривала мне за предвзятое отношение к ее невестке, я отвечала, что брат Джулии Алессандро вырос там же, но он менее дик и хотя бы изредка берет в руки книги, чтобы смотреть в них картинки.

Алессандро Фарнезе по образованности тогда едва ли можно было сравнить даже с Хуаном, не говоря уж о Чезаре, но он действительно научился. Наш отец, став папой, сделал Алессандро кардиналом, уже не боясь, что тот запнется при прочтении какого-то текста на латыни.



Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию.