Мария Тумова

Обнаженные души

Никто не знает, каковы его силы, пока их не испробует. И. В. Гете

С особой благодарностью Олегу Рудакову за то, что сделал издание этой книги возможным!

А также моему редактору Оксане Пошивайло за кропотливый труд. Отдельное спасибо:

Елене Сальховой,

Наталии Макаровой,

Людмиле Махнёвой,

Ольге Илайдиновой,

Ирине Николенко,

Татьяне Погосовой,

Татьяне Смирновой,

Екатерине Халапян,

Арсению Гончукову,

Юлии Семеновой,

Александру и Марии Летучевым,

Наталье Корниловой,

Любови Батаевой,

Светлане Витте,

Елене Дан-Неренгин,

Ольге Нестор,

Ольге Ким-Григорьевой,

Любови Вилянской,

Наталье Тумовой,

Александру Осипову и всем тем, кто помогал, поддерживал и верил в меня.

Спасибо, друзья!

Пролог

I

Мадрид. Март 1939 г.

Незапертая дверь скромного жилища Сесара Моралеса резко распахнулась. Четверо мужчин едва протиснулись в узкий проем и внесли на руках раненого друга.

– Сесар! – Сильвия заметила откинутую чуть набок голову, ногу в крови и кинулась к мужу, но Хорхе схватил ее за руку, удерживая от порыва.

– Он ранен. Это только ранение.

Она смотрела на белое как полотно лицо мужа и с трудом верила, что это «только ранение». Он был в беспамятстве.

– Нам надо уходить, – жестко продолжил брат, когда Сесара уложили на простую деревянную кровать.

– Куда уходить? Когда, Хорхе?! Ты с ума сошел?

– Как только Сесар встанет на ноги. У нас есть не больше двух недель. Франко вот-вот войдет в Мадрид.

– Неужели ничего нельзя сделать?..

– А ты как думаешь? Нам опасно здесь оставаться. Еще в 36-м франкисты грозили расстрелять всех, кто сражался за Народный фронт, а теперь и подавно уничтожат. Если мне еще удастся затеряться в толпе, то твоему мужу пощады не будет.

Сильвия тяжело вздохнула. Другого выхода у них действительно не было.

* * *

Уже через две недели они двигались в караване усталых изможденных путников, с котомками и мешками за плечами.

Сесар еле волок ногу, за плечами у него был не слишком тяжелый мешок с вещами, им нечего было спасать и уносить с собой. На его руку опиралась ослабевшая Сильвия. Он и сам выглядел ужасно уставшим и сильно постаревшим.

Они шли в сторону Франции как к последней надежде на пристанище. Шли в тишине среди сотен и тысяч таких же обездоленных беженцев, у которых в этом мире не осталось ничего. Не строили планов на будущее. Бежали от прошлого. Уходили со своей родной и любимой, но отнятой и побежденной земли. И знали, что пока дороги назад не было.

28 марта 1939 года войска Франко вошли в Мадрид.

* * *

Франция их не жаловала гостеприимством. В беженцах видели угрозу распространения революционных идей и не церемонились с ними. Новое пристанище скорее напоминало резервацию, где царили нищета, болезни и безысходность.

Сесар стоял, опираясь на столб, вбитый в землю, один из опорных, держащих на себе своды шатра-палатки. Через пол, застланный листами фанеры, просачивался холод. Ткань шатра была плотной, но спасала только от ветра.

Сильвия закашлялась, беспомощно кутаясь в старенький, местами прохудившийся клетчатый плед. События последнего месяца подкосили ее и внутренне, и внешне. Смуглая кожа обветрилась, на лбу пролегла глубокая морщина. Волосы спутались, глаза впали и выцвели.

Сесар смотрел на жену, и жалость сжимала его сердце. Она увядала прямо на глазах, а он был чудовищно бессилен.

– Не переживай, Сесар, – словно прочла его мысли Сильвия, – Я ничего. Мне уже лучше.

Она попробовала улыбнуться, но зашлась в безжалостном приступе кашля.

Терпение иссякло, Сесар распахнул тряпичную дверь-створку. Небо хмурилось; капал легкий дождь; поднимался северный ветер. Он поспешил к границе резервации, которая охранялась французами, словно люди, обитавшие здесь, были не жертвами судьбы, а преступниками. У проволочного забора испанец окликнул одного из солдат:

– Послушай, дай мне выйти, я прошу тебя.

– Не положено.

– Хорошо, тогда помоги мне. Раздобудь лекарств. У моей жены лихорадка. Она очень плоха. Вот деньги, – он протянул солдату несколько скомканных банкнот. – Это все, что у меня есть.

Денег действительно было немного. Беженцам запрещалось не только покидать пределы резервации, но и работать.

– Не положено, – настоятельно произнес солдат.

– Да человек ты или нет, черт возьми?! – отчаяние сквозило в его голосе, в его полных боли глазах. – Человек умирает, а ты отказываешься протянуть руку помощи! Или мои деньги чем-то отличаются от других? Или сумма ничтожно мала?

– Дело не в деньгах. Лекарств нет, достать их негде. Что я могу?

Спустя полминуты Сесар разочарованно повернулся и побрел прочь.

Шли часы. Сесар сидел на простом деревянном стуле прямо посреди резервации, в пронзительной тишине, нарушаемой свистом северного ветра и редкими отдаленными голосами. Сзади незаметно подошел мрачный Хорхе.

– Она хочет видеть тебя, – коротко сообщил он.

– Ей хуже? – с каким-то болезненным смирением спросил Сесар.

Хорхе молчал. Сесар поднялся, подтянув ноющую ногу, и направился следом за другом. Около шатра Хорхе посторонился, Сесар откинул полог и ступил внутрь.

Сильвия лежала на тонком матрасе на жесткой деревянной кровати в углу. Сесар приблизился и нежно взял ее руку в свою ладонь. Она была холодна.

– Мне кажется, я умираю… Я уверена… И я счастлива, что ты был рядом, хоть и не любил меня…

– Сильвия!

– Я не виню тебя, ты был лучшим мужем на свете.

Он посмотрел на нее с болью и нежностью.

– Если бы я мог что-то изменить…

Она слабо покачала головой и неловко улыбнулась.

– Мне не страшно умирать. То, что происходит вокруг, ужасно. Но то, что грядет, во сто крат хуже… Мне было бы страшно оказаться на твоем месте, Сесар.

Она до боли сжала его руку. Это было ее последнее рукопожатие.

II

Орийак. Сентябрь 1939 г.

Бедные кварталы Орийака резко контрастировали с блеском пышных залов и аккуратной утонченностью дорогих особняков. Здесь было жалко и грязно, а воздух буквально пропитан нищетой.

Семнадцатилетняя Соланж неуютно поежилась, будто соприкасаться с этим миром ей было неприятно даже физически. Она оглянулась, судорожно вспоминая, как бывала здесь раньше.

Наконец девушка остановилась у одного из убогих домов, дважды постучала и осталась ждать в нависшей после этого тишине. Прошло минуты две. Раздались шаги, и дверь открылась. Ее встретил Айзек. Он был чуть старше Соланж, но от радостносветлой улыбки, в которую складывались его губы, казался почти мальчишкой.

– О, Айзек! – она, чуть не плача, бросилась ему на шею.

Ее переполняли обида и разочарование, хотелось укрыться в его объятиях от серости и убогости, которые встали между ними.

Руки сомкнулись вокруг тонкой талии, зацелованные слезы спрятались в уголках губ, страсть безмолвным танцем захватила их. Они вошли в дом, и дверь, покачнувшись на петлях, затворилась.

– Я хочу записаться в солдаты, – спустя пару часов первым заговорил Айзек.

– Ты с ума сошел?!

Чуть позже, они молча бродили по осеннему парку, где было по-летнему тепло, но безлюдно. Где-то среди макушек деревьев пели птицы, а под ногами шуршали ветки и редкая опавшая листва.

– У меня нет ни работы, ни денег. Я только лишний груз на шее сестры. Ей едва хватает на жизнь, хоть она и не жалуется… Мне следовало бы перебраться в другое место, чтобы найти работу. Но теперь – война. В армии какое-никакое, а жалованье… Ну… и так я не буду больше чувствовать себя ненужным.

– Ты мне нужен.

Он улыбнулся, сжав ее руку.

– Я не хочу, чтобы ты уезжал. Я не хочу тебя терять…

– Тогда давай уедем вместе.

Оба замерли. Она в недоумении, он в предчувствии.

– Куда? – спросила она через пару мгновений.

– Не важно. Давай просто исчезнем, сбежим, затеряемся в большом городе, в большом мире, где нас никто не найдет. Париж, Бордо, Орлеан… Решайся, Соланж!

– Я готова, – сказала она, преодолев минутный страх.

Он с восторгом вновь сжал ее руку.

– Куда мы поедем? – спросила Соланж.

– Не все ли равно? – юность легкомысленна. – Париж… Поедем в столицу?

– Париж… – произнесла она задумчиво и счастливо улыбнулась.

Для кого-то начиналась война, а для них – новая жизнь.

* * *

Соланж вернулась домой взволнованная. Сердце мячиком скакало в груди. Новая жизнь… Соланж ждала и верила в эту возможность, но так страшно все бросить и все оставить позади. Она неслышно проскользнула по лестнице в спальню, бросилась на кровать и разрыдалась. Когда эмоции поутихли, будущее увиделось ей туманным, но, наверняка, прекрасным.

Оправившись от страхов и слез, Соланж принялась за сборы. Она складывала свои вещи в небольшой дорожный чемоданчик. Приходилось все доставать по несколько раз, перебирать заново и оставлять самое необходимое. Время сжималось так же стремительно, как место в чемоданчике. Завтра в полдень они с Айзеком встретятся на вокзале. Завтра она простится со старым миром и с головой окунется в новый, полный тревог и проблем, но также восторгов и счастливых надежд. Она была в этом уверена. Или старалась в это верить.

В коридоре послышались тяжелые медленные шаги отца. Соланж вздрогнула. Платья, разбросанные по постели, чемодан… Отец не должен был ни о чем догадаться. Иначе на новой жизни придется поставить крест. Недолго думая, она запихнула чемодан под кровать и тонким шерстяным пледом накрыла вещи. Раздался стук в дверь. Варенкур заглянул в комнату, не дожидаясь ответа.

– Не спишь еще? – спросил он мягко.

Она молча кивнула. Было совсем тихо. А вдруг в этот самый тихий, напряженно-спокойный вечер она видит его в последний раз?

– Дочка, – наконец начал он, присаживаясь на край кровати, – я ведь просто хочу, чтобы ты была счастлива.

Ее настолько ошеломил мягкий тон отца, что она не знала, что ответить.

Именно сейчас она была к этому не готова. Сейчас было бы гораздо проще столкнуться с его суровостью и жесткостью. Даже страх разоблачения уступил место какому-то странному, неожиданному и неприятному чувству.

– Я просто стремлюсь оградить тебя от твоих же ошибок. Ты еще слишком молода.

– Отец, разве ты никогда не был молод? Разве ты никогда не любил? Разве не знаешь, что это такое?

– Я любил… твою мать. Очень-очень сильно. А потом она умерла, и у меня осталась ты, моя единственная дочь, моя самая большая драгоценность.

Он по-отечески улыбнулся ей, и она также с улыбкой отвела взгляд. В эту минуту вся тяжесть отлегла от сердца.

– Я не хочу, чтобы кто-то или что-то испортило твою жизнь.

– Он хороший, папа. Он меня по-настоящему любит.

– Будто тебя так сложно полюбить?! – он помолчал. – Каким бы хорошим он ни был, он не пара для тебя.

– Но почему, папа?

– Подумай сама, какое будущее тебя ждет рядом с ним. С какими трудностями тебе придется столкнуться.

– Мы преодолеем все трудности.

– Вот именно! Преодоление, выживание, борьба… Ну разве это для тебя? Разве ты этого достойна? Он беден, необразован. Он почти мальчишка. Куда он пойдет? Что он умеет?

– Так дай ему работу, отец! – она безнадежно всплеснула руками.

– Я не стану выкладывать фундамент твоих мытарств. Хочешь быть с ним – не жди, что я помогу ему подняться. Он такой, какой есть, и всегда таким останется. Он, может быть, и славный малый. Я не знаю, тебе виднее. Но он – никто. В этом мире ему нет достойного места. И… он еврей.

– Папа, причем здесь это? – произнесла она раздраженно.

– Притом. Притом, что я не хочу, чтобы в нашу семью вошел человек с такими корнями. Да и дело даже не во мне… Время сейчас такое. Грядет война.

– Я не хочу этого больше слушать. Это вздор, – она собралась встать, но он остановил ее.

– Нет уж, выслушай до конца. Вдобавок к нищете, тебя будут ждать еще и гонения, возможно, по всей Европе. Никто не знает, что станет с этим миром. Это твоя жизнь, Соланж, и я не хочу, чтобы из-за своего упрямства или глупости ты испортила ее.

* * *

Было без десяти двенадцать. Часы монотонно и сурово отбивали каждую секунду, как удары сердца. Время текло медленно, но неотвратимо. Стрелка упрямо и жестоко приближалась к полудню. Дыхание Соланж становилось все более неровным, к горлу подступал ком, а глаза наливались слезами.

Он был там, на вокзале. Он еще не переживал. Он еще ждал ее. Он еще не знал, что она не придет.

Пробило полдень. Соланж закрыла глаза, и слезы полились по ее щекам. Рыдания заглушили тиканье часов, наполняя тишину. Она обвиняла себя в слабости, в трусости, не зная, сможет ли когда-нибудь простить себе собственное малодушие.

А время шло, уходило. И Айзек уходил из ее жизни. Безвозвратно.

III

Лилль. Сентябрь 1939 г.

Не слишком просторная, но уютная комната, мягко-желтые обои с цветным рисунком, недорогая мебель из светлой породы дерева. В центре комнаты длинный стол, накрытый на четырех человек. Семья Парийо собралась за ужином. Отец, Франсуа, работал бухгалтером на небольшом предприятии, зарабатывал он немного, но был уважаемым человеком в своем кругу.

Репутация и семья были его главным достоянием. Жена, Мари Парийо, – образцовая домохозяйка. Когда-то в юности она была стройна и красива, теперь же утратила свое прежнее изящество, но оставалась душой семейства, которое славилось своим гостеприимством. Гордостью и смыслом жизни для супругов были два сына.

Двадцатилетний Морис, честный, открытый молодой человек с высокими принципами, был предметом восхищения для всех в этой семье, да и для всех, кто его знал. Старший Парийо видел в нем своего наследника.

Младший, Ксавье, которому не так давно исполнилось двенадцать, был чем-то похож на брата, но в чертах еще не было такой красоты, а в поступках— глубины. Он был совсем мальчишкой.

– Представляю, что бы они сказали… – весело произнесла мадам Парийо, обсуждая соседские дела.

Все дружно рассмеялись. Все, кроме Мориса. Он был серьезен, напряжен и совершенно не вслушивался в малосодержательную и беззаботную беседу. Так продолжалось достаточно долго, пока Морис вдруг не нарушил всеобщую идиллию, воспользовавшись короткой паузой.

– Я ухожу на войну, – объявил он резко и без предисловий.

Смех оборвался; вилка выскользнула из руки матери и грохнулась о тарелку.

– Что?! – полушепотом произнесла она.

Только сейчас все заметили, что Морис был задумчиво сосредоточен.

– Сегодня Франция объявила войну фашистской Германии. Я записался в действующую армию и ухожу на фронт.

Никто не мог поверить, что он только что сказал.

– Это безумие. Ты не можешь и не должен так поступать! – наконец решился высказать общую мысль Франсуа.

– Решение принято, отступать поздно. И кроме того, это мой долг.

– Да о каком долге ты говоришь? Война в Польше, а не у нас! Рисковать собственной жизнью и нашим спокойствием ради чужаков?! Это твой долг?

– Да, отец.

– Чушь! Пусть воюют поляки и немцы. Нам вообще не следовало вмешиваться.

– Фашистская зараза грозит всем. И если вы считаете, что единственно правильное решение – отсидеться в своем уютном мирке, то мне стыдно за вас! – выпалил юноша.

– Морис, как ты говоришь с отцом? – с негодованием произнесла мадам Парийо, которая никак не могла прийти в себя.

Он промолчал.

– Пусть идет, если ему наплевать на мнение родного отца.

Морис разочарованно покачал головой. Теперь молчали все. Никто так и не решился взглянуть на него. Его не понимали. И осуждали.

– Я уезжаю послезавтра, – коротко сообщил он и вышел.

* * *

Два дня пролетели как два мгновения. До отправки военного эшелона оставалась пара часов.

Морис был собран и строг, до самого последнего момента он даже не знал, пожелают ли ему счастливого пути.

Походный рюкзак уже стоял на полу в коридоре, когда к нему вышли отец и мать, сидевшие до этого в суровой тишине в гостиной.

– Я не во всем согласен с тобой, – Франсуа Парийо замолчал, а затем стремительно обнял его. – Но ты мой сын, и я люблю тебя.

– Я не прошу у вас понимания или одобрения, – сказал Морис. – Просто уважайте мое решение.

Франсуа отступил, дав матери проститься с сыном. Слезы бежали по ее щекам.

– Мы будем тебя ждать, – сказала она совсем тихо.

Он улыбнулся.

– Я знаю. Я вернусь. Обязательно.

* * *

Морис уже шел мимо сада, когда к нему подбежал брат. Ксавье запыхался и был очень взволнован. Ему столько всего хотелось с казать.

– Морис, я верю, что ты прав.

– Что ж, я рад, что ты не осуждаешь меня, – удивленно улыбнулся Морис.

– Ты что?! Ты же мой кумир!

– Ну-ну, это ты хватил, конечно, братец.

– Нет, это правда. Правда!

Лицо Мориса стало серьезным.

– Спасибо, Ксавье. Я надеюсь, нет, я уверен, что когда-нибудь, когда ты станешь старше, ты поймешь, что мне нельзя было поступить иначе.

* * *

Все изменилось в привычной жизни семьи Парийо. Часы и дни тянулись нескончаемой вереницей и проходили в напряженном ожидании вестей. Больше не имели значения простые обывательские проблемы, сплетни и соседские дела. Важно было только то, что там, далеко, на линии фронта. Только то, от чего зависела жизнь Мориса.

Они собрались тесным кругом в гостиной. При неясном свете электрической лампы отец вслух зачитывал письмо, которое пришло от Мориса:

«Наш полк, как и многие другие, расквартирован сейчас у линии Мажино, для обороны наших границ и якобы для того, чтобы оказать помощь Польше.

Но как же тяжела эта ситуация! Все это лишь пустые слова, пустые обещания. Мы шли сюда воевать. Мы шли давать отпор нашему общему врагу.

На самом же деле мы прозябаем в бездействии. Мы наблюдаем за тем, как подъезжают обозы с вооружением и подкреплением для немецких войск. Мы просто смотрим на это и молчим, как бы ни закипала при этом злость внутри нас».

Напряжение спадало с каждым его возмущенным словом. Каждая строка письма все больше и больше успокаивала. Армия бездействовала. А значит, там было не так уж страшно. Не было нависшей опасности. Не было настоящей войны.

* * *

Прошла зима. Письма Мориса, уставшего от бездействия, разочарованного, отчаянно негодующего, успокаивали домочадцев Парийо.

Все это время Франция жила в ожидании удара. И боевые действия начались. В мае 1940 года гитлеровская Германия за один день нарушила нейтралитет трех стран: Бельгии, Нидерландов и Люксембурга, и через четыре дня пересекла французскую границу в районе горной системы Арденны, практически не встретив сопротивления.

Морис не хотел волновать родных и о начале боевых действий писал скупо. По его словам, особого риска не было, но и восторженности своей он скрыть не мог. Теперь, наконец-то, он мог стать частью общей борьбы, защищая то, во что верил.

После очередного скупого на фразы и богатого на эмоции письма Морис замолчал. Почти две недели тишины. Все понимали, что сейчас, когда его полк перебрасывался в район фронтовых действий, писать неудобно, да и некогда. Понимали, но все же с нетерпением ждали хоть какой-нибудь весточки.

* * *

Франсуа и Мари Парийо сидели друг напротив друга по разные стороны длинного узкого и пустого стола. В руках у мадам Парийо, безжизненно сложенных на коленях, лежала какая-то белая бумажка.

– Что-то случилось? – дрогнувшим голосом спросил Ксавье, который только что вернулся из школы.

– Морис… – опустошенно произнесла мадам Парийо, – Морис… погиб…

– Его полк попал в окружение в Бельгии, – глухо добавил Франсуа. – Там почти все погибли.

Медленно наваливалось на маленького Ксавье тяжелое осознание случившегося. Брат, которого он безумно любил, которым долгих двенадцать лет восхищался, был мертв. Родители навек несчастны. Эту невероятную суровую правду уже невозможно перечеркнуть.

Он тихо приблизился к краю стола и протянул руки к ним обоим.

– Я никогда вас не оставлю, – произнес он.

IV

Орийак. Сентябрь 1939 г.

Окна комнаты были занавешены светлыми матово-салатовыми портьерами в тон золотисто-салатовых обоев. Мебельный гарнитур из светлой ольхи. Свет выступал основным акцентом интерьера – ни одной темной или даже слишком яркой черточки. Высокие потолки и широкие окна зазывали и накапливали в комнате солнечные лучи. Редкие изящные безделушки украшали тумбочки, но их было совсем немного, ничего лишнего. Все аккуратно и изысканно. Однако создавалось впечатление безжизненности. Лишь неубранная двуспальная кровать и отражение в большом зеркале выдавали происходящее.

– Не строй из себя недотрогу, детка. Тебе это не к лицу, – вальяжно произнес молодой человек. Ему едва исполнилось двадцать шесть, у него были чисто французкие, выразительные, резко привлекательные черты лица и надменный взгляд голубых глаз.

– Все кончено, – сухо заметила красивая молодая женщина, его ровесница, судорожно застегивая мелкие, как бусины, пуговицы блузки.

– Хочешь порвать со мной? Давай! – процедил он сквозь зубы и усмехнулся. – Только помни, я слишком много знаю о тебе. И могу рассказать твои грязные маленькие секреты твоему мужу.

– Ты не посмеешь.

– Еще как посмею.

Она вздрогнула, пряча омерзительное чувство дискомфорта, застегнула верхнюю пуговицу, поправила прическу, взяла сумочку и, не оборачиваясь, выскочила из комнаты. Этот разрыв давался ей тяжелее, чем она думала.

* * *

Она вошла домой с тяжелым сердцем, чувствуя себя невыносимо уставшей. Казалось бы, она сбросила многотонный груз со своей совести, но все становилось еще сложнее.

Окинув взглядом комнату, она обнаружила на стеллаже аккуратную, сложенную вдвое и поставленную домиком записку. Приблизившись, она взяла ее и развернула.

«Дорогая Ева!

Я хотел попрощаться с тобой, но времени, увы, было слишком мало. Мне пришло срочное извещение о необходимости явиться в полк. Франция объявила Германии войну и срочно отправляет армию для помощи союзной Польше и для обороны наших границ. Я должен выехать немедленно. Сожалею лишь о том, что тебя доведется увидеть лишь по возвращении. Надеюсь, это случится скоро.

Любящий тебя Жан».

Ева машинально отложила записку, а сама опустилась в кресло, спрятав лицо в ладонях. Усталый вздох слетел с ее уст. Просто усталый. В нем не было ни страха, ни сожаления, ни отчаяния. Она думала не о внезапном отъезде мужа и уж тем более не об угрозе ее стране, которая исходила от возможного вторжения немцев. Она размышляла о другом.

Она совершила ошибку, связавшись с любимчиком фортуны Венсаном Кара. Его репутация игрока и ловеласа должна была насторожить Еву, но тогда она ни о чем не думала.

Теперь же ей пришлось столкнуться с последствиями. Она не знала, чего ждать от этого мужчины, неспособного смириться с отказом, и вовсе не была уверена в том, что он так просто ее отпустит.

* * *

Казармы действующей армии тянулись на километры. Венсан, одетый в военную форму, быстрым шагом шел мимо солдатских бараков. Его мысли были рассеянны. Думать о мире на войне было почти неуместно и сложно. Да и о войне думать практически не получалось, это была странная, «сидячая» война.

– Мсье Кара, – окликнули его по фамилии.

Венсан удивленно обернулся. Перед ним стоял мужчина лет тридцати или чуть старше, с редкими русыми волосами и небольшой залысиной на затылке. Телосложение его было плотным, но не полным, выражение лица – чрезвычайно добродушным.

– Не узнаете меня? – спросил мужчина.

Лицо его было до боли знакомым, но все попытки Венсана вспомнить его были безуспешными.

– Я Жан Ле Фонтен. Мы встречались в салоне у моей жены.

Венсан остолбенел.

– Узнали теперь? – почти с надеждой улыбнулся Жан, открыто и приветливо.

– Да, конечно, – Венсан попытался изобразить такое же радушие и тоже улыбнулся в ответ.

– Не представляете, как приятно здесь встретить неожиданно знакомое лицо, отвлечься на миг от этого безумства. Давно вы у Мажино?

– С 25 сентября.

– Что ж, вы были в Орийаке дней на десять дольше меня. Это будет одной из многочисленных тем для разговора, вы ведь не против, правда?

– Не против, конечно.

– И вы играете в карты? Верно ли я запомнил? Есть ведь такой грешок?

– Пожалуй.

– Отлично.

Жан Ле Фонтен с некоторой фамильярностью, но с несомненной теплотой похлопал его по плечу.

– Если бы вы только знали, как в длинные скучные вечера мне здесь не хватало достойного противника в картах!

* * *

– А давно вы видели Еву?

Венсан поднял на Жана удивленный взгляд, словно не понял или не расслышал вопроса.

– Мою жену. Когда вы ее в последний раз видели? Может, встречали ее в Орийаке после моего отъезда?

После окончания очередной партии они сидели за небольшим карточным столом. На улице уже давно стемнело, но Жан Ле Фонтен был так рад, если не сказать счастлив, встрече знакомого, что никак не хотел отпускать его.

– Я видел ее только в первых числах сентября… где-то на приеме. Не помню точно число.

– А… – Жан кивнул. – И как она?

– Как всегда.

– Хороша, верно?

Венсан неловко улыбнулся.

– Знаете, мсье Кара, – произнес Жан, которого тянуло на откровенность, – меня немного тяготит некоторое… одно обстоятельство. Видите ли, я всегда боялся того вопроса, что я могу ей дать. Я, конечно же, довольно состоятелен и, кроме того, у меня дворянские корни. Но вот могу ли я сделать ее счастливой… Я ведь, как вам сказать, по сути своей очень простой человек, неизысканный, не привыкший ко всяким развлечениям, салонам. Я военный… Да и к тому же не особенно хорош собой.

Венсан не верил своим ушам. Внешне он был противоположностью мсье Ле Фонтена, ему и в голову не приходило, что мужчину могут посещать подобные мысли. Кроме того, он, по всей видимости, знал Еву Ле Фонтен куда лучше ее супруга. Ему казалось, что денег и титула было вполне достаточно, чтобы купить эту роскошную женщину.

– Ну, что вы думаете? – несколько взволнованно спросил Жан. – Вы же видите нас со стороны.

Он спрашивал так прямо и так искренне, что уклониться от ответа не представлялось возможным.

– Вы хороший человек, мсье Ле Фонтен. И этого вполне достаточно, чтобы сделать счастливой любую женщину.

Картежные партии, долгие разговоры про жизнь. Это больше напоминало отпуск, а не боевые действия. Однако «сидячая» война длилась недолго.

Французы, конечно, ожидали нападения, но просчитались. Все происходило как в страшном сне. Основные силы оказались сосредоточены на территории Бельгии, окружены двумя гитлеровскими армиями, зажаты в капкан и практически уничтожены. Вскоре после этого были разгромлены и французские силы, оставшиеся у Мажино.

* * *

Улицы Орийака медленно пустели. Это происходило день ото дня, но к этому так сложно было привыкнуть. Всегда веселый и беззаботный город теперь будто осиротел. Люди прятались в ожидании чего-то страшного, скорого и почти неминуемого. Война, еще недавно казавшаяся нереальной, становилась неотвратимой и близкой.

Дома Ева осталась совсем одна. Она закрыла за собой дверь и очутилась в полной тишине. Даже соседей не было слышно. Ни единого шороха. Но она не хотела поддаваться панике, которая захлестнула остальных. Она всегда шла вперед с поднятой головой и раскрытыми глазами, с верой в себя и в свое будущее. Она считала, что всего сможет добиться, и добивалась. И сейчас она не собиралась ничего терять.

Раздался короткий стук в дверь. Не задумываясь, она направилась открывать и замерла в недоумении, увидев на пороге Венсана Кара в шинели и высоких солдатских сапогах. Недоумение сменилось негодованием.

– Зачем ты пришел? – холодно и жестко спросила она. – Думал воспользоваться ситуацией в отсутствие моего мужа? Это омерзительно.

Он встретил ее холодный взгляд, молча достал из кармана какую-то бумажку и протянул ей.

Еве стало не по себе, оттого что он был так спокоен, оттого что лицо его было каким-то суровым, а вместо ожидаемых насмешек он молчал. Она приняла документ из его рук и молча развернула его.

«Уважаемая мадам Ле Фонтен, с прискорбием сообщаем…»

Это была повестка о гибели ее мужа. Ева лишь на миг прикрыла глаза. Слез не было, как не было и желания плакать.

Он все еще стоял рядом, ожидая ее реакции.

– Неужели он не заслужил ни единой твоей слезинки?

Она резко подняла на него взгляд.

– Ты рассказал ему про нас? – внезапно спросила она вместо ответа.

– Нет, – кратко и сурово отрезал Венсан.

Ева неопределенно кивнула. Она была безмерно холодна, словно все ее чувства, все эмоции были замурованы где-то в тайниках души или как будто она разучилась чувствовать вовсе.

Режим Виши

I

Наскоро вырытые окопы обозначали новые позиции отступающей французской армии. Люди, сидевшие в этих окопах, были измучены, усталы, а главное, лишены всякой надежды.

Новый день, новый час – шаг назад. Они отступали, почти бежали под натиском молниеносного наступления. Им нечего было ждать, только новых и новых жертв, новых шагов назад.

Последние полчаса было тихо. В позициях Иностранного легиона наступила передышка. Сесар сидел в окопе, откинувшись спиной на неровную стенку из сырой земли и закрыв глаза.

Пригибаясь, спасаясь от случайных пуль, приблизился Хорхе и опустился на сырую землю рядом.

– Передышка будет недолгой, – произнес он.

Сесар открыл глаза.

– Да уж… Перед тем как нас сотрут с лица земли, – промолвил кто-то со стороны.

Сесар устало посмотрел на солдата-испанца, которого по воле судьбы тоже кинуло на эту войну. Похожие судьбы. Как у многих здесь. Как у Хорхе. Как у Сесара. Около года назад они еще были беженцами, жили в ужасных условиях. Спустя несколько месяцев после смерти Сильвии их начали привлекать к строительству. Возведенное жилье было капитальнее временных палаток и шалашей, но с лекарствами и едой ситуация никак не менялась. Чуть позже стало абсолютно очевидно, что большая европейская война не обойдет стороной и Францию. И тогда перед беженцами встал выбор: либо заключить контракт с местными фермерами, либо вступить в отряды регулярной армии. В случае отказа их ждало принудительное возвращение в Испанию.

У Сесара не было сомнений. Он вступил в Иностранный легион.

– Мы же все равно проиграем эту войну, – пессимистично продолжил солдат. – Мы ее уже проиграли…

– Мы не проиграли войну и не проиграем, если будем бороться, – возразил Сесар.

– Да ну? У фашистов сил вдвое больше. У нас же армии практически нет, командование в отчаянии. Разве есть тут хоть какой-то мизерный шанс? Разве не лучше сдаться?

– Я никогда не сдамся, – мрачно произнес Сесар, отвернувшись.

– Да? – солдат помолчал, а затем усмехнулся. – Хочешь сгинуть в этой бессмысленной борьбе?

Сесар не удостоил его взглядом.

– Уж лучше так, – сказал он совсем тихо.

* * *

Морис оказался прав. Лилль был близок к границе и слишком быстро попал под стремительный удар этой жестокой войны. Теперь все члены его семьи начинали понимать, что его заставило так неотвратимо изменить свою жизнь.

Ксавье шел по родному городу, понуро глядя на неубранные улицы, на спешивших по делам людей. Это была грустная картина разрушенного мира, мира, где царило когда-то добро и где он был когда-то счастлив.

Он шел, раскидывая камешки с мостовой под ногами, думая о Морисе, о его жизни и его смерти, благородной и нелепой одновременно. Люди умирали, как его брат, за что-то, во что верили, но их гибель не приносила победы, а становилась лишь очередной строчкой в летописи жертв.

В воздухе разразился острый резкий вой воздушной тревоги. Ксавье вздрогнул. Началась паника. Все устремились бежать: кто в сторону наскоро оборудованных убежищ, кто в сторону своих домов.

Сирена звучала долго, раздражающе, пугающе. А потом начали рваться снаряды. Ксавье мчался изо всех сил, так что стук сердца и топот собственных ног врывались в звуки молниеносно затихшего города, содрогающегося под звуками взрывов.

Стены дома уже были совсем рядом, когда очередная бомба с оглушительным ревом ударила в здание, вздымая вверх языки пламени, груды камней и осколков.

– Нет… Нет! – закричал Ксавье, валясь на землю.

Почерневшие, обуглившиеся стены, съедаемые языками огня, и оседающая пыль…

– Нет…

Он поднялся, кинулся со всех ног к дому, упал, вскочил, снова кинулся. Уже через мгновенье доски крыльца соскочили с опор и устремились вниз, едва не укрыв под собой мальчика. Но его удержали какие-то случайные прохожие.

Он, не отрываясь, смотрел на этот всепоглощающий ужас, не решаясь поверить. Слезы лились рекой. Он рвался изо всех сил, зло отбиваясь, не понимая, что руки, державшие его, спасали от гибели.

– Нет! Нет!… Сволочи! Я проклинаю вас! Я ненавижу вас! Ненавижу!

II

Яркий свет десятков электрических лампочек заливал золотом просторный банкетный зал. Все та же роскошь и красота. Казалось, что этого места и этих людей совсем не тронула война. Тот же блеск пышных приемов, сменились лишь темы для разговоров.

– Я предлагаю поднять бокалы за Анри Петена, – торжественно произнес Филипп Варенкур, – за человека, возглавившего наше правительство в такое непростое время.

Зал наполнился хрустальным звоном.

– Я не стану пить за предателя, – вдруг выпалил человек лет тридцати пяти, довольно высокий, с густыми каштановыми волосами, тоненькими аккуратными усиками и бородкой.

Взгляды моментально обратились к нему, а бокалы замерли в воздухе.

– Как вы смеете так называть этого человека, героя Первой мировой? Мсье… простите, не помню вашего имени, – с негодованием прервал тишину хозяин дома Филипп Варенкур.

– Эдмон Ловаль.

– Постойте, постойте, я, кажется, вашу фамилию слышал в связи с…

– В связи с выборами премьер-министра, – подсказал ему кто-то.

– Ах, да, – припомнил и Варенкур. – Вы один из тех немногих членов Национального собрания, которые голосовали против Петена.

Эдмон Ловаль кивнул, и узкая полуусмешка коснулась уголка его губ.

– Нас было восемьдесят, – поправил он.

В зале воцарилась тишина. Мсье Ловаль со снисходительным благородством окинул взглядом своих явных противников.

– Маршал Петен – выдающийся человек, и его действия снискали ему уважение и любовь всей нации… ну, разве что за исключением восьмидесяти депутатов Национального собрания, – насмешливо, едва ли не презрительно прервал эту неловкую паузу Варенкур.

– Когда-то заслужил, да, – парировал Ловаль. – Теперь же он призывает к коллаборационизму с немцами.

– Довольно! Я не желаю слышать это в своем доме, – непреклонно произнес Варенкур.

Все молчали. Ловаль еще раз обвел окружающих разочарованным взглядом и прошел к выходу.

Соланж проводила его устало-скучающим взором. Эти разговоры, эта политика были далеки от нее. Война окончена, по крайней мере, для этой части Франции, а остальное не имело значения. Правые, левые, Петен, оппозиция… Скучны были все эти люди, которые регулярно собирались в доме ее отца.

Ее взгляд остановился на мужчине, стоявшем чуть в стороне ото всех, опираясь о перила лестницы, ведущей наверх. Он был молод, резко привлекателен и с поверхностным безразличием наблюдал за происходящим. Лишь на мгновение его слегка надменный взгляд встретился со взглядом Соланж.

– Господа, нас прервали, – попытался замять ситуацию Варенкур. – Выпьем же!

Десятки бокалов вновь соприкоснулись с хрустальным звоном.

* * *

Ей будто не хватало воздуха в просторном зале с высокими потолками. В присутствии этих людей, пусть и стоящих далеко, было почти физически тесно.

Соланж незаметно покинула гостиную и вышла на крыльцо, куда доносились лишь слабые отзвуки голосов. Свежий воздух дохнул ей в лицо. Она улыбнулась ночной прохладе, даже не чувствуя ее пронизывающего воздействия. Здесь было хорошо.

Жизнь после войны стала странной. Ничего вокруг не изменилось, но в то же время все было другим. А может быть, дело было не в войне. Может, дело было в ней самой.

Она услышала какой-то шум и оглянулась. Соланж узнала Эдмона Ловаля, покинувшего их дом. Несколько человек в военной форме окружили его и, несмотря на попытку вырваться, схватили, заломив руки за спину.

– Немецкие прихвостни! – выкрикнул Ловаль.

Один из них резко ударил его прикладом по затылку. Эдмон вскрикнул, согнулся, а затем снова попытался высвободиться.

Тогда второй выхватил из кобуры пистолет и приставил к виску депутата.

Соланж, затаив дыхание, прильнула к стене, прячась в темноте ночи за тенью колонн крыльца. Ее сердце отчаянно стучало в страхе и недоумении.

С дулом пистолета у виска Ловаль перестал сопротивляться. Его посадили в машину, и автомобиль унесся прочь.

Соланж выдохнула. Постепенно до ее сознания доходил истинный смысл происшествия, свидетельницей которого она стала.

* * *

Светское собрание в доме Варенкура продолжалось, «политические игры» уступили место оживленным карточным.

Венсан Кара сидел за игральным столом в ожидании следующего хода, открыв свою колоду. Но карта противника легко била его. Партия была закончена сокрушительным поражением. Стопка банкнот перешла на другую сторону стола.

– Что ж, отыграюсь в другой раз, – непринужденно улыбнулся Венсан.

Он поднялся, раскланялся с оставшимися игроками и направился прочь от стола.

– Война – прибыльное дело, не так ли, мсье Кара?

Венсан резко обернулся. Перед ним стоял разодетый франт из светского общества, приятель хозяина, которого Кара видел впервые. Едва уловимая улыбка вновь коснулась краешков губ Венсана. Он прекрасно знал, на что намекал этот человек.

– Меня правильно проинформировали, что вы можете помочь? – продолжил собеседник, выпустив струйку сигаретного дыма.

– Чем смогу, постараюсь быть полезен.

– Жизнь стала несколько… ограниченной. Где сейчас можно взять достойное вино, сигары…?

– Не беспокойтесь. Это уже моя проблема. Просто напишите список ваших потребностей, и я постараюсь раздобыть все, что необходимо.

– Как вам это удается?

– Позвольте мне сохранить это в секрете, – Венсан вновь загадочно улыбнулся, развернулся и завязал беседу с хозяином дома.

* * *

Соланж взволнованно потянула отца за рукав. Он в недоумении извинился и отошел в сторону с дочерью.

– Да что с тобой, Соланж? Неужели это не может подождать?

– Не может, папа. Ты просто не представляешь, что случилось. Этот депутат, тот, что не голосовал за Петена. Его только что схватили военные и увезли куда-то.

Варенкур удостоверился, что их никто не слышит, жестко взял дочь за локоть, зашел в кабинет и затворил дверь.

– И что ты от меня хочешь?

– В смысле? – она опешила. – Папа, ты… ты разве не понимаешь, о чем я тебе говорю? Так же не может быть. Это неправильно. Это несправедливо.

– Почему? Что мы знаем о человеке, который позиционирует себя как защитника демократических свобод? В чем это выражается, а? В пустой демагогии, нападках на Петена и защите евреев?

– Папа!

– Это жизнь, Соланж. И тебе придется принять ее такой, какая она есть, – резюмировал Варенкур и вернулся к Венсану.

Окружающий мир, который раньше казался скучным и пустым, теперь вызывал раздражение. Блеск, лоск, пугающее равнодушие людей, которые жили в стране, расколотой надвое. Часть Франции попала в лапы фашистов, а Южная и Юго-Восточная части отделились, выбрав своей столицей маленький курортный городок Виши. Режим Виши официально придерживался политики нейтралитета, но фактически поддерживал Гитлера. И люди здесь вели себя так, словно не знали этого. Или намеренно закрывали глаза… Как тот ловелас, к которому размашистым шагом направился отец.

Все, чего ей сейчас хотелось, – поскорее покинуть зал и уединиться в своей комнате, но, когда она шла мимо Кара и Варенкура, резко остановилась, глядя то на одного, то на другого.

– Многие не понимают, что, разорвав отношения с Парижем и оккупированной Францией, с Бельгией, Люксембургом, мы бы только проиграли, – продолжил беседу Варенкур. – У нас нет своего побережья, и мы бы оказались в собственноручно выстроенной экономической блокаде.

– Верно, отец! Пусть люди подстраиваются под условия нового режима, спасая свой дом, семьи, друзей, что там еще?.. Свои собственные шкуры. Пусть держатся за союз с убийцами!

– Соланж!

– Да здравствует коллаборационизм, трусость, предательство и глава предателей Петен, за которого ты так ратуешь!

– Соланж, замолчи сейчас же! – крикнул Варенкур.

Филипп Варенкур был скорее напуган, чем возмущен ее неожиданной выходкой. Будучи явным сторонником Петена, он знал, что происходило с теми, кто поднимал свой голос против режима. Можно было игнорировать слова дочери, когда они разговаривали один на один. Но то, что она столь безапелляционно высказалась в присутствии постороннего, вселяло в него панику.

Он бросил резкий взгляд на гостя, но Венсан вдруг громко рассмеялся.

III

По маленькому ресторанчику сквозь заволакивающую табачную дымку разливался тусклый свет. Здесь были и французы, и немцы, которые в вишинской Франции уже не считались врагами.

За пианино сидела Ева Ле Фонтен. Наигрывая слегка меланхоличную мелодию, она, прикрыв глаза, пела приглушенным, глубинным, хоть и не очень сильным голосом. В этих звуках, в этих нотах было что-то, что заставляло заслушаться, брало за душу. Впрочем, в этом месте и в этой обстановке мало кто интересовался музыкой. Посетителей скорее занимали разговоры и выпивка. И только один человек у барной стойки, не отрываясь, слушал ее пение. Это был Венсан Кара.

– Ваши документы, – строго потребовал подошедший полицейский.

Отставив бокал в сторону, Венсан посмотрел на него с любопытством:

– А что? Есть какие-то сведения о моей неблагонадежности?

Тот молчал, ожидая, когда Венсан предъявит свои бумаги. Музыка стихла, но этого никто не заметил. И Ева впервые после его последнего визита увидела Венсана.

Кара вздохнул и спокойно протянул документы офицеру.

– Вы служили в армии, – сухо прокомментировал факт полицейский. – Воевали?

– Да, если стояние у линии Мажино можно назвать войной, – Венсан усмехнулся.

Но тот лишь окинул его суровым взглядом.

– На французской стороне?

– Я француз, – коротко ответил он.

Ева напреженно следила за их суровыми лицами.

– Вы были судимы. За что?

Очередная ухмылка пробежала по лицу Венсана, скользнув в его пристальном взгляде:

– Антисемитизм.

Офицер вдруг разразился смехом, и Венсан последовал его примеру. Напряженная обстановка мгновенно разрядилась. Полицейский вернул бумаги. А Ева неотрывно, будто пригвожденная к месту, продолжала смотреть на Венсана, не в силах поверить в то, что услышала.

* * *

Давно пробил час ночи, и в помещении медленно гасили электрические лампады. Табачная дымка рассеивалась, разговоры стихали. Посетители покидали ресторанчик, растворяясь в темноте ночных улиц.

Венсан не уходил. Он ждал до последнего, а Ева старалась делать вид, что не замечала его. На самом деле она думала, что он уйдет, но спустя полчаса стало ясно, что ожидание тщетно. Наконец, взяв сумочку, она направилась к выходу.

– Как меняется обстановка, – отчетливо и довольно громко произнес он ей вслед.

Она сжала губы, уловив насмешку в его словах, и даже не обернулась.

– Ева, постой, – он постарался остановить ее, но она отмахнулась и выскользнула на улицу.

Он с досадой последовал за ней.

– Да постой же ты!

Темень и тишина спящего города, ни единого шороха, только стук ее каблуков и торопливые шаги Венсана, мужчины, которого, как ей сейчас казалось, она толком никогда не знала… Ева запаниковала и ускорила шаг.

Догнав, Венсан резко схватил ее за руку и развернул к себе. Она гордо подняла голову и посмотрела ему в глаза, словно никакого страха не было.

– Ты ничего не хочешь спросить у меня?

– Разве что случайно ли ты здесь оказался. Хотя… боюсь, неслучайно.

– И все? И ты совсем не хочешь знать, что все это значит?

– Совсем не хочу. Венсан, оставь меня в покое. Зачем ты меня преследуешь?

– Я тебя не преследую. Я хочу предложить тебе свою помощь.

– А ты уверен, что она мне нужна? – спросила она с насмешкой. – Хочешь предложить содержать меня? Спасибо, не нуждаемся.

Она попыталась развернуться, но он сжал ее локоть, раздосадованно воскликнув:

– Ева!

Она остановилась, вздохнув.

– Думаешь, меня правда судили?

– Раньше я бы не поверила, а теперь уже ничему не удивляюсь.

– Ева, это блеф, но весьма полезный в наши непростые дни. Я могу и тебе сделать новые документы.

– Не понимаю, зачем мне это.

– Придет время, когда сведения о том, что твой муж погиб на войне с немцами, погубят тебя…

* * *

Ксавье бежал. Вся его жизнь превратилась в отчаянный бег. Можно было решить, что он бежал от немцев, неумолимо приближаясь к границе оккупированной Франции. Но это было не так.

Он не чувствовал страха перед фашистами, только ненависть к ним. И не от них он бежал. Он бежал от прошлого, дальше и дальше. От уголка счастья, ставшего приютом боли и потерь. Бежал от себя, от собственных чувств, слабостей, оставляя позади собственное безоблачное и чудовищное детство.

Он больше не плакал. Он становился жестким и твердым. В его сердце не было прощения и не было страха. Только где-то в самой глубине души он боялся одного – вновь очутиться в Лилле, где все напоминало о трагедии, боялся сломаться под гнетом воспоминаний, потому что знал, что второй раз не сможет это пережить.

* * *

Ксавье медленно шел один по полупустынной улице, не замечая ничего вокруг. Дорога довела его до Дижона, но он толком не знал, куда направлялся и где его конечная цель. Скорее всего, он инстинктивно стремился к границе двух Франций: свободной и подчиненной. Сейчас, когда еще можно было в общем хаосе легко перемещаться по стране, он пытался затеряться в угрюмой многоликой толпе, сохраняя среди чужих людей свое одиночество.

Кто-то окликнул его, но он не сразу остановился, словно не с первого раза понял, что обращались именно к нему. Подошел немецкий офицер.

– Твои документы, мальчик, – сказал тот без тени мягкости в голосе.

Взгляд Ксавье затуманился, словно пелена была призвана скрыть блеснувшую во взгляде ненависть.

– У меня их нет.

– Тебе придется пройти со мной.

– Я никуда не пойду, – упрямо заявил он.

Офицер не ожидал такой безапелляционной реакции.

– Ты знаешь, что за сопротивление властям тебя ждет наказание?

– Я никуда с вами не пойду, – упрямо и жестко повторил Ксавье.

Офицер протянул руку, намереваясь схватить мальчишку за плечо, но тот резко увернулся и побежал. Немец сделал несколько быстрых шагов в его сторону и достал из кобуры пистолет.

* * *

Война закончилась; солдаты сложили оружие. Побежденные, проигравшие… Люди теперь учились приспосабливаться к новым условиям. Те, кто мог, те, кто хотел…

Сесар все еще прихрамывал на одну ногу и справедливо опасался, что это может показаться подозрительным. У него не было ложных документов, не было работы и почти не осталось денег. Он уходил с оккупированной Франции. Но для него война не закончилась, и он клятвенно обещал себе вернуться во что бы то ни стало. Но чуть позже. И не один.

Испанец повернул за угол и замер. Подросток, еще совсем мальчишка, убегал от стоявшего на перекрестке немца, который целился ему в спину. Бежал бездумно, не заботясь о том, что шансов у него не было. Сесар кинулся в сторону офицера и успел вовремя. Как только он толкнул немца, раздался выстрел. Ксавье резко остановился и обернулся.

Мужчины схватились, повалившись на землю, борясь за оружие, которое одному из них сулило силу, а другому – смерть. Они боролись отчаянно, яростно, до тех пор, пока не прозвучал еще один оглушительный выстрел, скорее случайный, чем намеренный. После все затихло. Немец ослаб и упал, тяжело ударившись о камень. Сесар медленно высвободил пистолет и поднялся. Лужа крови расползалась из-под тела убитого офицера.

Сесар бегло глянул в сторону мальчика. Ксавье застыл, будто загипнотизированный этой сценой, взгляд его был спокойным и жестким, без тени ужаса и шока. Недетский взгляд на детском лице.

– Тебе не страшно? – спросил Сесар, пытаясь вывести мальчика из этого состояния, предполагая, что, может, не понял его реакции, может, ошибся.

– Нет, – качнул головой Ксавье.

IV

Двое сидели друг напротив друга в полутемной комнате, озаренной маленькой керосиновой лампой: мужчина, чьи виски щедро затронула седина, и мальчик, из глаз и души которого война стерла всякие следы детства. Тишина, и только ветер за окном звучно хлестал по ветвям деревьев.

Сесар отвел от своего собеседника затуманенный взор. Ему через многое пришлось пройти за последние несколько лет, но он был взрослым сильным мужчиной. А то, что довелось испытать этому мальчику, чье детство оборвалось столь стремительно и жестоко, не укладывалось у него в голове.

Ксавье сидел напротив, погрузившись памятью в прошлое, но не допуская туда свои чувства. Он только что рассказал историю своей жизни и не проронил при этом ни единой слезы.

– Я ненавижу их за все, что они у меня отняли, – до странности спокойно сказал он.

– Война – это страшно, – с болью ответил Сесар.

– Ты сражался с ними?

– Да, – он кивнул. – Я был на войне. Но для меня она началась еще раньше, в Испании. Сначала фашисты Франко изгнали меня с моей родины, потом я нашел приют во Франции, но это тоже было нелегкое время. Потом Иностранный легион…

– А куда ты идешь сейчас?

– Ухожу с оккупированной земли в вишинскую Францию… От немцев мне пощады не будет.

– А что ты будешь делать в вишинской Франции? Что потом?

– Потом… Потом я вернусь на эту войну. Не знаю как, но я найду способ это сделать.

– Ясно…

– А сам-то ты куда направляешься?

Ксавье поднялся и пожал плечами. Он шел, куда глаза глядят, стремительно удалялся от прошлого, будто опасаясь, что оно догонит его.

– Спасибо. Прощай, – он быстро двинулся в сторону двери.

– Постой, – Сесар вскочил из-за стола.

Но Ксавье и не думал останавливаться.

– Стой, – Сесар упер ладонь в дверь, когда Ксавье уже дотронулся до ручки.

Мальчишка дернул за ручку, но тяжелая ладонь Сесара не позволила двери открыться.

– Не глупи, Ксавье. Я уже один раз оказался рядом в нужный момент…

Ксавье снова пожал плечами. Любое общество казалось ему тягостным. Он чувствовал себя одиночкой.

– Доберемся вместе до безопасного места, а там видно будет.

* * *

– Теперь ты мадемуазель Ева Бежар, – Венсан небрежно бросил паспорт на край стола, а сам вернулся к записям.

Ева медленно взяла документ. Странно было встретить такую холодность. Он словно не замечал ее присутствия.

– Зачем ты это делаешь, Венсан? – спросила она.

– По старой памяти.

* * *

Они пересекли границу двух Франций ночью, миновав все кордоны и заграждения. Не останавливаясь, добрались до окрестностей Орийака. Однако их ожидания не оправдались. Они уходили от фашистов к своим, но своих здесь не было. Немецких солдат сменила полиция, а порядки были не намного мягче. И здесь приходилось прятаться.

Сесар стремился сюда, потому что слышал, что в эти края перебралась часть испанских беженцев. Сюда же в свое время направился Хорхе. Сесар надеялся встретить его, зацепиться хоть за что-то. Они неустанно обходили все поселения беженцев, расспрашивали, искали, и через неделю им повезло встретить брата Сильвии.

– Какими судьбами? – спросил Хорхе, сжимая старого друга в объятиях.

А после недолгой истории Сесара он сказал:

– Это уже не тот мир, что был прежде. Все изменилось.

Сесар сокрушенно вздохнул.

– И как же жить бывшему солдату Иностранного легиона? – с усмешкой спросил он.

– Тебе нужно вычеркнуть эту часть прошлого. А для этого необходимы новые документы.

* * *

– Это мой родственник Сесар, – представил Хорхе. – Муж погибшей сестры. Он прибыл издалека, воевал в Арденнах, а теперь ему необходимо как-то укрыться, чтобы начать новую жизнь…

– Разумеется, я понимаю, – сказал Джозеф Бенин, так звали их собеседника, который неуверенно, почти не переставая, качал головой.

Они встретились на одной из оживленных улиц Орийака.

– Я слышал, что у вас есть определенные возможности… – продолжил Хорхе и выжидающе замолчал.

– Ну, сам я вряд ли смогу что-то сделать, – ответил Бенин, – разве что использовать кое-какие связи.

Джозеф задумался, перебирая варианты.

– Есть один человек, – наконец произнес он. – Я могу свести вас с ним.

– Что за человек? – спросил Сесар.

– Очень полезный в наше время. С хорошими возможностями. Он занимается бумагами, редкими вещицами… может достать все, что угодно, почти все. Ну, вы понимаете… – он задержал свой бегающий взгляд на Сесаре. – Завтра приходите один. Я провожу вас.

* * *

Сесара поразил богатый костюм незнакомца. Он был явно из другого круга и держался с некоторой спокойной небрежностью. Человек, который знал себе цену.

Джозеф представил Сесара и отошел в сторону.

– Мое имя Венсан. Фамилия в данных обстоятельствах не имеет значения, – начал молодой человек.

Сесар кивнул, соглашаясь, и тот продолжил:

– Давайте разберемся, что вам конкретно нужно.

– Мне нужны новые документы. На новое имя, которое не будет связано ни с Иностранным легионом, ни с партией испанских коммунистов.

– Хотите перечеркнуть прошлое? Впрочем, не важно, – слабая улыбка пробежала по губам Венсана. – Все?

– Нет, еще есть мальчик-сирота. Его зовут Ксавье Парийо. Его дом сгорел после попадания бомбы, и у него не осталось никаких бумаг.

– Сколько ему?

– Почти тринадцать.

– Хорошо, – Венсан кивнул. – Бумаги будут готовы через неделю. Приходите за ними один вот по этому адресу, – он протянул Сесару небольшую бумажку.

Тот взял ее в руки.

– Прочитайте, запомните и сожгите. Как вы понимаете, я не хочу, чтобы ее нашли.

Незнакомец настолько уверенно вписался в условия нового мира… Это было странно, слишком непривычно, почти абсурдно.

Сесар внимательно прочитал адрес и, чиркнув спичкой, сжег бумажку прямо на глазах у Венсана.

– Отлично, – сказал тот удовлетворенно и направился прочь.

Он спокойно шел, удаляясь по узкой извилистой улочке, точно это была обычная встреча.

* * *

Ева вошла в комнату и обессиленная присела на диван. Она только что вернулась из бедных районов Орийака, тех самых, которые были затронуты войной сильнее, чем их фешенебельные квартиры и особняки. Здесь действительно можно было забыть о фашистах, об оккупированной столице. Там нет. Там давно поселились страх, неуверенность и отчаяние. Там царили голод и безработица – и, самое страшное, начинались гонения на евреев.

Каждый раз, попадая туда, Ева возвращалась угнетенной, почти разбитой. Она закрыла глаза, как будто это могло помочь стереть картину убогости и разрухи. Но с закрытыми глазами тот мир становился только отчетливее и врезался в душу еще больнее…

V

Прошла неделя. Сесар легко нашел адрес, который был записан на сожженной бумажке. Четырехэтажный частный дом переходил по наследству десятилетиями и сейчас принадлежал мадам Бернадет Флоран. Овдовев несколько лет назад, она по-прежнему не работала, а чтобы содержать себя и сына-подростка, сдавала комнаты квартирантам. Здесь и нашел себе новое жилище Венсан Кара.

– Человек по имени Венсан здесь живет? – спросил испанец у порога.

Флоран добродушно улыбнулась.

– Здесь. Сейчас посмотрю, дома ли он.

Она поднялась и вошла в комнату квартиранта, предварительно постучав в дверь.

– Мсье Венсан, к вам там пришел какой-то человек… Знаете ли, походит на иностранца.

– На иностранца? – Венсан усмехнулся, предугадывая по описанию Сесара. – Что ж, посмотрим.

Он вышел в холл вместе с мадам Бернадет.

– Мсье Моралес, – Венсан протянул испанцу руку, которую тот пожал в некотором недоумении, – рад, что Вы пришли. Пройдемте со мной.

Они проследовали в комнаты Венсана, Кара прошел в кабинет, опустился за письменный стол и выдвинул ящичек в поисках нужных документов. Сесар обвел комнату взглядом. Сдержанная изысканность обстановки и ухоженный вид Венсана обескураживали его. Такие люди вызывали у Сесара глубочайшее презрение.

– Как вы можете делать это?

– Что именно? – переспросил Венсан, не удостоив гостя взглядом.

– Зарабатывать на поломанных судьбах. Это… цинично.

Венсан поднял на него свои ясно-голубые глаза, взгляд его был прямым и пронзительным.

– Я просил у вас денег?

Сесар опешил.

– Я просил денег? – выжидающе повторил Венсан.

– Нет, но… Джозеф говорил…

– Значит, Джозеф ввел вас в заблуждение.

– Так я ничего вам не должен? – удивился Сесар.

– Я француз. Патриот. И я не стану брать деньги с человека, который бежит от подонков. А первое впечатление может быть обманчивым.

Он протянул испанцу два паспорта. Сесар внимательно посмотрел на него. Уж этого он никак не мог ожидать. Презрение рассеялось, но испанец пока не мог определить, что за чувство должно занять его место. Он взялся было за документы, но Венсан отдернул руку.

– Итак, что вы намерены делать?

– Вы же заверяли меня, что вас это не интересует.

– Да, но коль я не беру с вас денег… Удовлетворите мое любопытство, мсье Моралес.

– Вернуться к мирной жизни, пока идет война, я не смогу, – уклончиво ответил Сесар.

Венсан задумчиво улыбнулся и протянул ему бумаги.

– Оставьте мне свой адрес.

– Для чего?

– Не бойтесь. Не забудьте, я делал ваши паспорта. Разыскать вас в этом небольшом городе будет не так уж сложно. Не я это сделаю, так полиция Виши. Но мне это абсолютно невыгодно. Я нарушил закон. А для меня, кроме всего прочего, это действительно весьма доходный бизнес.

Сесар колебался. Значит, Джозеф все-таки верно информировал его.

Венсан невозмутимо протянул листок бумаги, будто не заметив замешательства гостя. Сесар записал адрес своего скромного пристанища и протянул бумажку этому странному человеку. Венсан прочел адрес, достал коробок спичек из ящика письменного стола, поджег бумажку и бросил догорать в пепельницу.

* * *

Свет в гостиной Варенкуров был почти погашен и тускло озарял старинные статуэтки на стеллажах, будто раскрашивая все вокруг в изысканные чернобелые тона.

Венсан прохаживался по зале. Ему нисколько не мешало почти полное отсутствие освещения. Напротив, так он чувствовал себя более комфортно.

Вошла Соланж и удивленно посмотрела на него, поборов неприятный внутренний холодок.

– Отца нет дома.

– Кто вам сказал, что я пришел к вашему отцу? – он остановился напротив, не сводя с нее пристального взгляда. – Нет, мадемуазель Варенкур, я пришел к вам.

– Ко мне? – удивилась Соланж и слегка передернула плечами.

Ни видеть, ни слышать его ей категорически не хотелось.

– Видите ли, мне запомнились ваши слова о коллаборационизме, которые так испугали вашего отца.

– Это не бросалось в глаза, – холодно заметила она, припоминая его реакцию.

Венсан улыбнулся.

– Не всегда стоит судить о внутренней сущности по поверхностному проявлению.

Она посмотрела на него и опустилась в глубокое удобное кресло.

Игра слов лишь служила подтверждением лицемерия этого прожигателя жизни. Соланж внутренне вздохнула, ожидая выслушать еще несколько подобных тирад.

– Помнится мне, вы говорили о том, что вам претит союз с нацистами. Речи были весьма пламенными, но необдуманными. Со стороны властей они могут вызвать лишь агрессию и подозрение…

– Вы пришли предостеречь меня и ждете благодарности?

Подумать только! Вот он, человек ее круга. Неужели такого спутника жизни хотел для нее отец? Она внутренне съежилась от этой мысли.

– Не думаю, что вы станете меня благодарить, – произнес он.

– Ну, отчего же? – язвительно спросила она, – Если уж не за то, что предостерегли, то, по крайней мере, за то, что не сдали властям.

Венсан склонился перед ней, упершись одной рукой о подлокотник кресла.

– А если я предложу вам от слов перейти к действиям?

У нее перехватило дух.

– Что вы имеете в виду? – едва выдавила она.

– Я имею в виду Сопротивление, – он поднялся и отошел на шаг. – И предлагаю вам вступить в его ряды.

– Вы?..

Он молча кивнул. Соланж отвела взгляд. Она была шокирована этим неожиданным, не совсем понятным предложением. Предложением от человека, которого она еще пару минут назад презирала за равнодушие.

– Вам нужно время, чтобы подумать? – спросил он. – Я понимаю. Я могу быть терпелив.

– Нет, нет, я просто…

Происходящее слишком слабо напоминало реальность.

– Я до сих пор не могу поверить в то, что вы говорите… – произнесла Соланж, несколько оправившись. – Мсье Кара, поймите, что я сейчас чувствую. Вы меня озадачили. Да и могу ли я что-либо изменить?

– Вы можете, доверьтесь мне.

* * *

Венсан собрался постучать в покосившуюся деревянную дверь, но она была приоткрыта. Он прошел в убогую комнату-кухню и едва успел оглядеться, как следом вошел обычный на вид мальчишка лет тринадцати.

– Я к Сесару Моралесу, – сказал Венсан коротко.

– Сесар! – громко позвал мальчик. – Тут к тебе пришли.

Испанец вошел в комнату.

– Мы можем поговорить? – спросил Венсан.

Сесар посмотрел на Ксавье, и тот понимающе удалился.

– Садитесь, прошу вас, – Сесар указал рукой на стул.

Он все еще не знал, как относиться к этому человеку. Слишком необычным и запутанным было все, что с ним связано.

– Мне нечего вам предложить. Если только чай.

– Ничего не нужно, – он подождал, пока Сесар опустится на место напротив. – Сесар, я ведь могу вас называть просто по имени?

– Разумеется. Тем более ваша фамилия мне даже неизвестна.

Тень улыбки скользнула по лицу Венсана.

– Вы сказали, что не можете жить мирной жизнью, пока идет война, – начал он. – Но это не ответ. А потому я повторю свой вопрос: что вы намерены делать?

– Почему я должен вам доверять?

– Я понимаю ваши опасения. Особенно в такое неспокойное время. Что ж, раскрою карты. Я также, как и вы, не могу жить мирной жизнью в условиях войны. И я не сложу оружия…

– Оружия? – переспросил Сесар.

– Да, Сесар, именно оружия. Я предлагаю вам вступить в борьбу с оккупантами и с режимом, который их поддерживает.

– Но здесь нет никакой войны.

– Открытой войны нет. Речь идет о тайном сопротивлении.

* * *

После ухода Венсана из соседней комнаты вышел Ксавье.

– Ты согласился?

– Согласился, конечно.

– Я тоже хочу бороться, – сказал Ксавье.

– Ты еще слишком мал…

– Я уже не ребенок.

Сесар замолчал, подбирая слова.

– У меня нет другой дороги. У меня вообще больше ничего нет, только ненависть, – мрачно убеждал мальчишка.

– Я знаю, Ксавье. Но…

Ксавье упрямо стиснул зубы.

Сесар вздохнул. Как спорить с этим упрямым маленьким человеком? Кроме того, он и сам знал, что мальчик в чем-то был прав.

– Ну, хорошо. Я поговорю с Венсаном, – вынужден был согласиться он. – Но ничего не обещаю. Только если он решит иметь с тобой дело.

* * *

Изумление длилось всего минуту, затем Ева отступила на шаг и впустила Кара в дом. Каждый раз, когда она считала, что вычеркнула его из своей жизни, он появлялся снова.

– Думала, этот страшный сон для меня закончился, – с досадой сказала она.

Венсан закрыл за собой дверь.

– Я не твой страшный сон, Ева, – он бесцеремонно опустился на диван в гостиной.

– Ты пытаешься вмешиваться в мою жизнь, в которой тебе уже нет места. Неужели ты думаешь, что я приму тебя после гибели мужа?

– Почему ты полагаешь, что я не способен думать ни о чем, кроме этого?

– Так ты пришел за чем-то другим? Только попрошу тебя быть кратким.

– Ева, тебе нравится то, что ты видишь вокруг себя? Может, не здесь, но там, в бедных кварталах. Ведь ты там бываешь, верно?

– Ты шутишь?

– Я пришел к тебе, потому что знаю тебя. И мне кажется, я знаю, как ты относишься к фашистам и к Вишисскому правительству.

– Они мне отвратительны, – картина разрухи и убогости вновь встала перед ее глазами, она встряхнула головой, чтобы стереть ее. – Чего ты хочешь?

– Ты можешь помочь избавиться от этого.

– Ты бредишь, Венсан? Я? Слабая и беспомощная женщина, которая вряд ли сможет защитить себя?

– Ты не слабая.

– И это говоришь ты, Венсан? Ты говоришь о деле? Ты же ни разу за всю свою жизнь пальцем о палец не ударил, – усмехнулась Ева.

– Ну, может, именно поэтому я здесь и говорю тебе об этом, – ответил он, нисколько не смутившись. – Можно тратить жизнь на разные мелочи, но наступают моменты, которые никого не могут оставить безучастным.

– То есть ты предлагаешь мне подпольную борьбу? Венсан, а ты не боишься открываться передо мной?

Он медленно поднялся с дивана.

– Ты можешь выставить меня вон. Или даже сдать властям. Давай…

* * *

Ева даже не ложилась. Она сидела на диване в гостиной, вглядываясь в непроницаемую тьму и прислушиваясь к тишине. Часы пробили три часа ночи.

Венсан был прав. Она всю жизнь жила только для себя, а сейчас, когда война пришла в ее страну, в ее город, в ее дом, все вокруг словно потеряло смысл. Наступила пустота. Четко выверенное красивое будущее, к которому она уверенно шла, рухнуло в одночасье.

Время бежало, а она молча и безучастно плелась за ним, ежедневно наблюдая, как меняется привычный мир, как жизнь простых французов постепенно превращается в ад.

А она просто смотрела, и ей становилось тошно от этого.

Едва забрезжил рассвет, а она уже стучалась в дверь дома, где жил Венсан. Дверь долго не открывали, но Ева с каким-то немым упорством продолжала колотить. Наконец послышался скрежет замка, и на пороге появилась раздраженная мадам Бернадет.

– Ты на часы-то смотришь? Приличных людей в такое время будить. Сумасшедшая!

Ева быстро устремилась вверх по лестнице. Мадам Бернадет только всплеснула руками, прошептав ей вслед:

– Бесстыжая.

Ева поднялась на третий этаж, остановилась у квартиры и громко постучала. Дверь открылась только через пару минут.

– Ева?

Она проскользнула внутрь и облокотилась спиной о дверь, которая медленно закрылась, оставляя их обоих в темноте.

– Я думала о том, что ты мне сказал, – тихо произнесла она. – Я всегда была эгоисткой, тебе это хорошо известно. Но если я сейчас сделаю вид, что ничего не происходит, это будет безнравственно. Я не уверена, что смогу себе это простить.

– Значит, ты с нами?

– Думаешь, то, что мы в своей жизни совершили, еще можно как-то искупить? – с сомнением прошептала она.

И его ответ сейчас был необыкновенно важен:

– Лучше поздно, чем никогда.

VI

Они впервые собрались вместе: четверо мужчин, две женщины и один ребенок. С недоверием и любопытством долго всматривались в черты друг друга. Этих чужих людей собрали вместе семь извилистых дорог и одна беспощадная война. Они встретились на холостяцкой квартире Венсана, там, где он когда-то тайно встречался с Евой.

Она неуютно сжалась. Ее не покидало чувство, что все эти люди врывались в ее личный мир и как будто становились свидетелями ее позора.

В голове Соланж роилось множество вопросов. Раньше она видела только Венсана, но пока не понимала даже его.

Сесар с удивлением разглядывал женщин. Для него боец Сопротивления – солдат, сильный мужчина, и увидеть здесь сразу двух женщин казалось неожиданным сюрпризом.

– Господа, я полагаю, что всем интересно узнать, кто находится рядом, – начал Венсан, – что за люди будут бороться бок о бок с вами против нашего общего врага. Меня знает каждый из вас, но знает лишь постольку, поскольку я пришел к вам и предложил вступить в ряды Сопротивления. Некоторым пока неизвестна даже моя фамилия, но больше нет причин скрывать ее. Венсан Кара – мое полное имя. Мои корни восходят к аристократическому роду. Я родился и вырос во Франции; родители умерли, когда я был еще совсем мал, и я их практически не помню. Моим воспитанием и образованием занимался мой родной дядя. Когда фашисты начали ближе подходить к границе Франции, а наши войска выстроили оборону у Мажино, он, наряду со многими другими, эмигрировал. Понятия не имею, где он сейчас, возможно, даже покинул Европу. Я отказался последовать его примеру. Это моя родина, и в такой ситуации я считаю бегство постыдным.

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию книги.