Владислав Вишневский

Полный форс-мажор

Как бы вступление

Вот оно, святое наше воинство…», А.С.Пушкин

Интересно, знают ли гражданские лица, чем отличается лето от зимы? Не прямолинейно, конечно. Понятно, что зима – это холод, а лето – это солнце. Нет, изюминка в другом: лето пора отпусков. Именно. Как для земледелов осень, для других – пора сани на зиму мастерить, для пернатых на свежие пашни спешно возвращаться, для дежурного офицера по полку пробу на кухне снимать. Потому что – пора она и в армии пора. И не только для срочников или младшего комсостава, но и для… для… Кстати, хороший вопрос, а министр, например, обороны или комдив, или даже сам президент страны, тоже ждут лета, или им по барабану? Наверное, по-барабану. У них другой устав. Свой. Но тоже есть. Должен быть. Потому что военные люди, потому что армия. Повестку получил – пришёл. Порог переступил, постригли-помыли-переодели, доставили на учебку. Начал тикать срок срочной службы. И у офицеров так. «Школу» закончил, получил назначение. Прибыл – доложил. Стал командиром взвода (случается и выше). Срок службы пошёл. И всегда это практически в конце лета. Значит, и отпуск тоже в это время. Правда, не всегда. И у срочников, и у офицеров случаются накладки. Срочник ждал дембель весной, попал на осень. Ждал дембель осенью, отпустили под новый год… Накладка? Нет, отклонение. И у офицеров так же. Обещали одно – получил другое, ждал… Стоп! Об этом не нужно! Не будем углубляться в армейские накладки. На то она и армия, чтоб человека на прочность проверять. Человек, тем более молодой, обязан хлебнуть «тяжестей и лишений». Должен. Так и в присяге записано. Раньше было записано, а действует и сейчас. Но тоже с отклонениями.

Представьте!

Где это видано, чтобы, например, военный оркестр N-го полка нашей, современной России, никакой не образцовый и не президентский оркестр, а простой, обыкновенный, в полном составе побывал за границей (Бывшие страны соцлагеря не в счёт). В наше время побывал, в XXI-м веке, разрешили почему-то. Р-раз, так, неожиданно по тревоге, в автобус-самолёт и за границу. И куда бы вы думали? В капстрану! В Швецию! На конкурс! Где, когда это видано? Нигде и никогда. А в России случилось (Именно простой оркестр, не именитый). И не мечтали военные музыканты, не гадали, не готовились даже а… И приехали, и дунули в свои дудки, в те, что взяли с собой, и пожалуйста: овации, восторг, зрительская международная любовь и симпатии, включая не хилый гонорар в денежном эквиваленте (У них так принято), в Евро, естественно (Другие там не котируются). Стали национальным достоянием народов и своей страны. А того же Саньку если взять, салагу, срочника Смирнова (На тарелках в оркестре играет), кто знал, что не только парень английский язык знает (Удивительно!), но и на фортепиано музыкальные композиции сочиняет (Поразительно!), в американском посольстве побывал (Невероятно!), посла американского восхитил (Нормально!), и красавицу Гейл тоже (Это естественно!). Музыканты военного оркестра, в основном Жека Тимофеев, прапорщик, классный, кстати, трубач (На «первой» трубе в оркестре играет), звучо-ок, во!.. техника и всё такое, чуть Саньке шею не намылил. Да, на полном серьёзе! Думал, Санька на красавицу Гейл глаз положил. Претендент, будто бы. Повезло парню, что быстро выяснили, она ему как белке акваланг или мотоциклу шпильки на высоком каблуке. Не так прямолинейно, конечно, а элегантно, – совсем не нужна. Тогда и выяснилось, что она прапорщику Тимохе очень нужна. Да! Так нужна, что он сил на совместные посиделки с друзьями ходить не имеет, сон потерял, аппетит и всё остальное. Хорошо тут Санька Смирнов с воспиталкой Ульяшовым (полковник, зам командира полка по воспитательной части) на конкурс улетел. Туда, к капиталистам, в Швецию. И послание от Женьки прихватил. Санька номинантом полетел – вызвали, а полковник Ульяшов за старшего, приказом по дивизии назначен был, как предохранитель, мало ли чего. Чтоб за Санькой присмотрел. Санька международный первый приз за свою Кантату там получил, и премию. А Женька с Гейл объяснился. Удалось! Но главное, музыканты там показались! Наши, военные. Ещё как выступили! Даже московский мэр их заметил. И президент страны по мобильнику лично Саньку поздравил, поздравляю, мол, и всё такое прочее. Такие дела.

И не байка это, не трёп. Реалии жизни, да!

Это было недавно, и это было… Было!

1

Аэропорт Шереметьево

Редко теперь полковник Ульяшов встречается со своими школьными друзьями Палием и Громобоем. А жаль! Времени нет. Палий и Громобой – это фамилии. Их в школе так и звали УляГромПаля. Как триединое целое. Мушкетёры не мушкетёры, но в центре школьных скандалов были всегда. Ещё с пятого класса. Никакой любви они тогда между мальчиками и девочками не признавали, выше этого были, поэтому никакой Аделины или Гюльчатай с Алёнушками между ними не было – мужскую дружбу не портили. За любую несправедливость спиной друг к другу стояли И в школе, и во дворе. Им первым и попадало. Учителя даже не разбирались. «Ну, эти УляГромПаля! Опять кто-то из них!». Так и родители их в школе познакомились, в учительской, вместе потом и встречались… Но это прошлое.

Сегодня товарищи встретились в аэропорту. В ресторане. Гром улетал… вернее не Гром, а полковник Громобой улетал во Францию, в Ле Бурже на очередной международный авиасалон, демонстрировать в воздухе достижение российского авиапрома боевой вертолёт Ка-52, Аллигатор, брат «Чёрной акулы». Палий с Громом пилоты, вертолётчики. Классные, заслуженные, все мыслимые «воды и трубы» прошли, теперь испытатели-инструкторы. Палий позвонил, вернее полковник Палий позвонил другу полковнику Ульяшову, они и встретились. Почему трое друзей после выпускного пошли по двум разным дорогам – это не военная тайна и не злой рок, хотя как сказать. Просто в последний момент Уля испугался, что не пройдёт испытание на центрифуге, и подал документы в высшее командно-политическое училище. И поступил. Как и Палий с Громобоем. Но последние, как и всю свою жизнь хотели, а Ульяшов, куда дорога привела. Судьба? Наверное. Злодейка? Какое-то время друзья изредка встречались. Получив лейтенантские погоны, разъехались в разные стороны. Палий с Громом – в одну «точку», а лейтенант Ульяшов почти полстраны объездил, там и женился, пока не закончил Академию и не получил назначение в Центральный округ. Последние несколько лет служит в гвардейском артиллерийском полку особого назначения на должности заместителя командира по воспитательной части. Как служит? Нормально, наверное, если до полковника дослужился и в Швеции побывал. Правда, не сам, не добровольно побывал, приказом командира дивизии направлен был. Как ответственный. Как воспитатель.

О самой поездке многое что Ульяшов помнит. Особенно улыбки, аплодисменты, интервью, девушек… Как праздничный фейерверк. Как фурор! Как тысячу фейерверков. Особенно двоих помнит, беленькую Верунчик и черноокую Натусю… Россиянок, молодых, молоденьких… Жаркие ночи с ними, завтраки, ужины, бассейн… Но всё это длилось недолго. Как выстрел, как восторженная вспышка. Как праздник души и тела. Увы, командировка вскоре закончилась. Особо грустным был финал. По возвращении. Узнала жена. Ооо… И командование… Ууу… Папарацци – сволочи! – и зарубежные и отечественные, всё как есть раззвонили, фотографии растиражировали. Для товарища полковника последовал немедленный негативный результат: собрав вещи, супруга к своей маме уехала, а командование очередное звание Ульяшову продинамили. Сам-то он от поездки ждал генеральские погоны, в крайнем случае, назначение на адекватную должность и вот… Облом. Командир полка генеральское звание получил, дирижёр Запорожец сразу по возвращении из Швеции тоже генерала – минуя полковника, а Ульяшов… Увы! Да ладно. Хорошо хоть на этой должности оставили, успокаивал себя Ульяшов, могли и… в Тмутаракань сослать, как любит говаривать полк… эээ… теперь уже, извините, генерал Золотарёв.

– За нас, за дружбу, – в который уже раз поднимает рюмку полковник Палий. – За Толяна, пусть он там покажет этой Европе как надо Россию уважать…

Друзья пили, закусывали, прерывались на голос радионформатора, но – увы, прилетали-улетали другие рейсы, ненужные. Палий отмахивался от них и, подняв наполненную рюмку, копируя хриплый голос Высоцкого и его манеру, как тост, напевал Грому: «Над Мурманском ни туч, ни облаков, и хоть сейчас лети до Ашхабада…» – Гром с Ульяшовым пьяненько подхватывали: «…Открыты Киев, Харьков, Кишинёв, и Львов открыт, но нам туда не надо».

– А теперь за Лёвку, за нашего друга Льва Марковича Ульяшова! За Россию, за нас, за полковников! – в свою очередь предлагал «улетающий» Гром, и друзья стоя выпивали. Только стоя…

Естественно не рассчитали. Прилично уже выпили. Подпили. Хотя за ними такого не водилось. Авиаторы всё время в «воздухе», всё время на лётном и врачебном контроле, а Ульяшов из принципа не выпивал. Главным воспитателем человек в полку числился. Образцом и примером. Это сейчас только друзья расслабились. Редкие встречи и обстоятельства. К счастью для Ульяшова, о семьях и жёнах не говорили, только о дружбе и мелочах, не более. Хотя, Ульяшову очень хотелось похвастать поездкой в Швецию (Не затрагивая естественно конфликтные позже моменты), о славе оркестра, о Смирнове, о… Палий уже похвастал, указал на два боевых ордена и у себя, и на груди Грома, намекнул на «толстые» обстоятельства. На присвоение звания Героя командиру эскадрильи, на поданные документы на Грома. «Да, друг, так вот!» Штурмовая авиация и в мирное время нужна, говорил его гордый взгляд, и Гром не возражал.

– И что, там Европа? – спросил, наконец, Палий.

– А ничего Европа. Как услышали про наши войска, так и… – обрадовано начал было рассказывать Лев Маркович, но в голове его что-то резко качнулось, в желудке стало нехорошо, он замер. – Я больше не буду. – Рукой прикрывая рот, признался он. – Мне хватит.

Дальше у него вообще всё пошло с какими-то провалами в сознании. Друзья принялись помогать Лёве выйти из пике: обязательно, мол, нужно вот этим запить, а этим закусить, вот так нужно дышать, а два пальца в рот это в другом месте… Ульяшов тыкал вилкой в тарелку, что-то жевал, ел масло, глубоко носом дышал и… и… вроде помогло. Не тошнило уже. Туманность с глаз сошла, лица друзей уже фокусировались, в ушах звуки не двоились. Ульяшов повеселел, вновь вслушался в разговор. А говорил Палий про какой-то авиасалон…

– Какой авиасалон, где? – переспросил Ульяшов.

– Как какой, Лёва! Международный! – удивился Палий. – Наш Толян же летит. Вот он! Забыл? На «акуле» фигуры выписывать. Мы же только что за это… И стрельбы… показательные… потом!

– А, Толян, – вспомнил Ульяшов. – Гром молодец! Гром может.

Но Палий не услышал в голосе положенной в таком случае гордости за прославленных российских вертолётчиков.

– На авиасалон он летит, Лёва, на Международный! Это… Ты понимаешь, это… По настоящему, я говорю, летит защищать, по-взрослому. Не как вы там, с песнями и плясками. – Тут он осёкся, понял, что сказал что-то не то, прижал руки к груди. – Извини, Лёва, Лев Маркович, брат, я не то хотел сказать. Понимаю. Извини. Пошутил. Неудачный заход получился. Я говорю, молодцы вы! Как дали там, я читал… Ооо, скажи, Гром, ты читал?

Полковник Громобой разговор уже слушал вполуха, постоянно отвлекался на двух молоденьких женщин и одного парня с ними. Непонятно кто из них и куда летел, но сидя за столом, девушки улыбались только ему, как отметил Громобой. Меняя позы, девушки демонстрировали настоящему полковнику женские опознавательные знаки, своё вооружение, шасси… Вопрос Гром пропустил, к «заходу» готовился. Палий дёрнул его за рукав. – Не отвлекайся, Толя, – приказал он. – Это путаны. Ты читал, тебя спрашивают, читал?

Гася на лице смелую улыбку, которая предназначалась девушкам, Громобой ответил:

– И видел… по телевизору. Красиво.

– И меня показывали, видели? – Ульяшов качнулся, но удержался на стуле, быстро достал из портфеля журналы, газеты, всё, что из Стокгольма с собой привёз. Раньше хотел выбросить, как компромат, рука не поднялась, и вот, пригодились… Как доказательство славы своих войск, и себя самого. Всё в цвете, всё в картинках, правда, с подписями на шведском языке. Друзьям это было без разницы, да и фотоснимки говорили за себя. Палий даже хохотнул.

– Нам хоть шведский, хоть французский… Лишь бы баки полные и боезапас под завязку, да, Гром? Ты закусывай, Толя, закусывай. Лев Маркович, Лёва… – Палий вдруг раздвоился в глазах Ульяшова в хитрой улыбке. – А слабо, скажи, нас, авиаторов, например, победить, а? С одного захода. Зашёл так на точку и… тра-та-та… ракетами… в десятку, а? – затухающим, как Ульяшову показалось, голосом спросил он.

С этого момента нужно бы стенографировать. Потому что в данной ситуации для Ульяшова наступил очень важный момент, судьбоносный и сейчас, и, главное, позже. Но стенографиста или стенографистки ни за столом, ни рядом, к сожалению, не было, только они… эти… которые… пассажиры или кто они там, официанты, наверное, но далеко где-то, на периферии.

Вопрос Ульяшов почти пропустил, в себе копался, в своём физическом состоянии. Не слушал голос Палия. Ему сейчас было всё едино, что подбить, что утопить, естественно победить. Стоически боролся с наплывающей тошнотой. От того и пропустил Лев Маркович глубинный смысл вопроса, даже не вопроса, а возможные последствия. Искал в своём состоянии некий баланс. И он был, баланс тот, только его нужно было успеть зафиксировать, не расплескать. Не делать резких движений.

– Слабо, ну, слабо? – издалека доставал голос Палия, не отставал.

Ульяшов силой воли взял в себе «атомный реактор» под контроль.

– Нет, не слабо. Нам хоть кого. Хоть даже ту же… – прислушиваясь к своим ощущениям, Ульяшов отметил, ситуация в организме вроде контролировалась, пусть и силой воли, но управлялась. Это радовало. – Кстати, мужики! – с мечтательной улыбкой, невпопад, вспомнил он. – Нас даже сам Верховный поздравлял, да. Звание даже мне оставил, а командиру досрочное, всем… Уважает. Кого ты говоришь нужно подбить, где?

– Не подбить, а победить. Я трезвый, я контролирую. – Заметил Громобой.

И снова провал, но только в сознании Ульяшова, в глазах. А так, внешне, сидит себе человек и сидит. Даже разговаривает.

– …в смотре армейских талантов, ансамбль, например, создать, а? Официально так – неофициально. На полном серьёзе! – перекрывая английский вариант радиообъявления, повысил голос Палий. – У нас вот такие ребята. – Вертолётчик сжал руку в кулак, продемонстрировал. – Все. Это я тебе говорю. Как один! Оркестры в расчет не берём, ваш конечно, лучше… Иначе бы в Стокгольме вы бы… первое место не заняли, понятное дело. Но в остальном, мы фору кому угодно дадим. Так нет, Гром, дадим?

– Дадим! – подтвердил Громобой, порываясь переместиться за дружественный девичий столик, за которым юноши уже не было.

– Сидеть! – Не оглядываясь, приказал ему Палий и пожурил. – Не туда смотришь, Толя, мы здесь. Ты пьяный, что ли? Смотри сюда! – Громобой послушно кивнул головой и вместе со стулом смело развернулся, уставился на Ульяшова. Палий продолжил. – Вам, Лёвка, по дружбе, в первую очередь фора положена от наших войск. Не спорь! По дружбе! Ну, что, слабо, товарищ полковник? Слабо?

Ульяшов не всё понял, разобрал главное: его на стойкость проверяют. Слабо ли ему постоять за свои войска. Ему? За войска? За свои? Да хоть где, да хоть сейчас… Ульяшов так и заявил:

– Только и всего? Шутишь? Ха-ха… Да легко. За неделю управимся. Хватит?

– А если…

– Нам? Никаких если! Неделя и точка. Всем копец! Слово офицера. Ты нас, Шура, зацепил. – Ульяшов уже грозил Палию. – Меня зацепил! А это… Ооо! Обидно. По-взрослому обидно. Чтоб наши войска, полк наш и… вот так… Извини… Это… это… Хорошо, пусть три недели… Хоть акул, хоть китов, хоть… кого угодно под орех разделаем. Одним залпом! Спорим? Нам любая задача по плечу!

За столом возникла недоумённая пауза.

От неожиданного отпора Палий нахмурил брови, думал. Нет, он соображал. И если несколько минут назад он просто трепался, балагурил, то в последних словах Ульяшова расслышал вызов. Себе вызов. Всей прославленной эскадрильи. Его друг Лев бросал вызов его мундиру. А о том, что это именно он только что спровоцировал Ульяшова, полковника, заместителя командира полка по воспитательной работе разделать его эскадрилью, как акул, под орех, он и забыл.

– Про акул ты это зря, Лёва, это вызов! Гром, это вызов?

Гром, косясь на запретный столик, коротко ответил:

– Не уверен.

– Нет, это вызов, – настаивал на своём полковник Палий. – Я знал, что Лёвка всегда такой был, – распаляясь, Палий грозил пальцем. – Но чтоб нам, акулам… противостоять… Да никто в мире… Никто… пусть даже Лёвкина гвардейская артиллерия… Это перебор! Отрабатывай, Лёвка, назад.

– Ни в коем случае. Нет-нет, ребята. Я подсчитал, месяца хватит. Точно. Как раз! Руку… – Ульяшов протянул Палию руку. – Руку, руку, я говорю, товарищ полковник, ну! Слово офицера!

Брови Палия взлетели вверх, оглядываясь на Громобоя, он призвал последнего в свидетели.

– Толя, Лёвка не шутит. Нам бросают перчатку! Ты слышишь? Нам!

Гром последнее понял прямолинейно.

– Где? Какую перчатку? Куда она упала? Я не вижу. Щас! – полез под стол.

Палий придержал товарища.

– Толян, упадёшь. Не ищи. Это фигурально. Наш друг, полковник Ульяшов, Лев Маркович, бросает нам вызов своими войсками. И месяца, говорит, не пройдёт, как они нас, он нас…

Гром уже водрузился на стуле.

– Он – может. Они нас – нет. – Голосом миротворца заявил он.

– И я так думаю, – согласился Палий, и решительно протянул руку Ульяшову. – Ладно. Что вы нас… эээ… что мы вас… Спорим… что ты сказал. Слово офицера! Слово офицера?

Ульяшов вскакивает, не очень правда ровно, но решительно.

– Согласен! Слово офицера! Ровно через месяц… Начиная прямо сейчас.

Вертолётчики тоже поднялись, встали, как смогли, подтянулись – знаковое событие, важное.

– Лучше с… завтра. – Миролюбиво предложил Громобой.

Палий согласился.

– Ладно, пусть с завтра. Гарантии? – Вопрос обращён был к Ульяшову.

Лев Маркович, чувствуя уже вкус первой победы, как некие фанфары, шире раскрыл душу.

– У меня вот такой командир… – сказал он, и показал в кулаке большой палец. – Одна фамилия чего стоит – Золотарёв. Слыхали? Золотая голова. Мужик. Золотарёв потому что. Стратег. Умница. Строгий, но душевный. Мой друг. Генерал сейчас! Да он со мной… мы с ним… Вот такой человек… Я уверен…

Палий перебил.

– Лев Маркович, товарищ полковник, на меня смотри, на меня… Ты первым сказал… Слово не воробей… Это вызов… Повторяю вопрос: ваши гарантии, товарищ полковник! Конкретно! Назовите гарантии.

Ульяшов хмыкает.

– Гарантии… Мои гарантии? Да пожалуйста. Если мы промажем… эээ… проиграем, что абсолютно исключено, да я, Шура, свой правый погон вместе со звёздочками на ваших глазах на сухую съем, и хромовые сапоги в придачу. Слово офицера! Век Стокгольма не видать! У меня знаешь их сколько там, в кладовке накопилось… Слово офицера! Меня там знают. А если вы проиграете, то…

Подхватывая, Палий продолжает:

– Мы твои сапоги съедим. Все! На сухую! Справедливо?

– Справедливо. – Подтверждает Ульяшов.

– И в кладовке которые, – дополняет Громобой и неожиданно логично, учитывая свою командировку, замечает. – Слушайте, ребята, а я же не смогу. Это не честно. Я же не здесь буду.

Палий его дружески одёргивает.

– Это, Анатолий Михалыч, в голову не бери, не думай. За тебя я здесь. Отвечу. Будь спокоен. – И неожиданно мягким баритоном, брови домиком, губы трубочкой, наклонившись над столом, тихонько поёт: «Родина слышит, Родина знает, где в облаках…»

Обнявшись над столом, головами друг к другу, полковники дружно подхватывают:

«…её сын пролета-ает. С дружеской лаской…»

Полковник Ульяшов решительно меняет слова: «…Но не сдаётся правый и смелый…»

И все трое громко заканчивают:

«…алыми звёздами башен Кремлёвских, смотрит она за тобою».

Палий, дружески ерошит рукой волосы на голове Громобоя.

– За тобой она, Толян, смотрит, за тобой! Не забывай там. Смотри по сторонам, и на приборы. Чтоб взлёт, как посадка… Понял? Сам знаешь.

Громобой кивает.

– Угу!

– Как учили. – Грозит пальцем Палий.

– Угу…

И вновь с этого места в сознание Ульяшова пошли мелкие провалы памяти с обрывками фраз: «ноу пасаран», это вроде бы он кому-то говорил; «я тебя уважаю», это вроде бы ему говорили; «слово офицера», это он клялся, жал ребятам руки и убеждал их – «назад дороги нет». Кому нет, какой такой дороги, куда?

Словно он какое-то кино плохое смотрит. Боевик не боевик, но похоже на индийскую оперу, мыльную, конечно.

В одном из очередных «просветов», Ульяшов неожиданно узнал свой голос, как со стороны, расслышал:

– …Это святое, ребята. Не вырубишь… Шаг сделал – иди. Слово дал – выполни. – Круто кому-то говорил Ульяшов, грозно и серьёзно.

После чего, немедленно очутился в объятиях полковника Палия. Орденские планки друга жёстко царапнули щёку, Ульяшов высвободился.

– Обязательно, Лёвка! Молодец, друг, товарищ полковник, уважаю, – хлопал его по спине Палий. – Я тебя довезу. Налили, ребята… Подняли… Время пошло… Хух…

Полковник Ульяшов слабо сопротивлялся.

– Это последняя.

Тут же услышал замечание от Громобоя.

– Нельзя так говорить, Лёвка, накаркаешь.

– А я и не… каркаю, я… курлычу. – Парировал Ульяшов, и вновь очутился в жёстких объятия полковника Палия.

– Молодец, человече, – дружески мял его Палий. – Наш человек, авиатор… Друг! Брат! Зря с нами не пошёл, сейчас бы летал…

– А я и так… с вами…

Прозвучавший музыкальный перезвон, затем и женский голос, сообщил полковникам – нужный Толяну рейс начинает регистрацию…

– Толя, товарищ командир, слышь, не спи… Это за тобой… Тебя… Это наш…

Такая вот знаковая проза неожиданно приключилась с полковником Ульяшовым. Да! Такое было. Произошло. А он точно этого не хотел. Нет, нет, и нет, но… Слово не воробей, обратно его, как запущенную ракету «земля-воздух», в «трубу» не вернёшь, не та ситуация. Но это он осознал уже позже, на следующий день, утром.

2

Утро

Полковник Ульяшов только что проснулся. Лёжа на измятой постели, в трусах и майке, некоторое время тупо глядит в потолок, приходит в себя. Во рту противно, в голове колокола. От бывшего, вчера, в прошлом, красавца-полковника его многое сейчас отличает. На фигуру, тело можно не смотреть, она обычная (полуспортивная, в трусах и майке), голые бледные ноги, такие же бледные руки, только лицо, шея, запястья рук густо коричнево-загорелые, как специально покрашенные (армейская специфика), а вот физическая сущность лица и взгляд – это да. Достойны «кисти» маэстро Эрнста Неизвестного. И вправду, как же нужно постараться, чтобы из бодрого, ещё накануне, чуть вальяжного, с тонкой улыбкой, приятного, умного, вызывающего доверие и уважение симпатичного лица, можно было такую экстравагантную маску сотворить. Врагу не пожелаешь, а вот… О, о, гляньте… Тело потряхивает, под глазами мешки, щёки обвисли, губы… серые и потрескавшиеся, в глазах пелена, запах изо рта – ффу… мерзко-отвратительный… Как и воздух, кстати, в самой спальной комнате. Надышал за ночь, алкоголик. Ужас, как противно. Ни одна живность не выдержит. Наверное, потому и один живёт, нет? Нет, конечно.

Женат полковник был. Был! Много лет как. Это уже в прошлом. Светлана Павловна – жена – ушла от него, как только увидела в шведских и немецких журналах, как её благоверный с «…девушками в бассейнах кувыркается, в ресторанах вина-водку пьёт, в обнимку по городу с этими… шатается… Улыбается всё время. Заигрывает. А жену родную забыл!!» Иностранные папарацци многое в журналах, как специально для неё напечатали. Она и ушла, к матери своей. Полковник переживал. Знал, одумается. Надеялся. Должна одуматься. Верил в это. Понимать должна. Он же на задании был. Не случайно, а специально на задании был, но… Всё равно обиделась. Ушла. Глупая. Дура! А он… не хотел. Он случайно. Дура, дура! И очередное звание ему потому не присвоили. Опозорился. Хорошо на должности оставили. Золотарёв заступился, отстоял. Дела… Да, дела.

На этом и остановимся. Не будем сыпать человеку соль на рану, тем более полковнику, ему итак плохо. Заступимся за него. Во-первых, Ульяшов не женоненавистник, не импотент, не урод, хотя, в свете ухода жены, полное право имеет женщин ненавидеть. Спасибо. Не надо. Он уже учёный. Во-вторых, в таком – после похмельном синдроме, он бывает не часто. Можно сказать очень редко, всего второй раз. Первый – недавно, ещё тогда, когда Светлана Павловна ушла, когда проснулся женой покинутым. А потому уже разведённым… Эх!.. С тех пор и… завязал. В-третьих, окончательно спасая «лицо» полковника предположим, что оно сильно «прокисло» не от количества выпитой огненной жидкости, а от осознания того, что он вчера что-то друзьям наобещал, что? И вот тут… Стоп!

Страшная мысль пронзила сознание офицера. Он что-то наплёл! Он? Что он им там наплёл, что? Да не он это. Это не он! Он не хотел… Он не мог! Это всё по пьянке… Сорвался… Это не считается. И вообще… Какой спор? Какие обещания? Это всё неправда. Это всё сон. Больной, пьяный сон. Да, сон… Ему и вправду снились какие-то кошмары. Бред! Кошмары! Его трясло. Ему плохо было. Он даже не помнит, как вчера в квартиру поднялся, как разделся, и что там ещё, как… Не с ним всё это было… Но было, было. И не только мы это знаем, но и он сам очень хорошо это понимает, где-то там, на подсознании. Просто защитная реакция так у человека сработала, чтобы защитить мозг от замыкания, чтобы психика не сгорела. «Я пропал! Мне конец! А может…» Полко вник в скочил. Ух в ат и лся за одн у спасительную ниточк у – а вдруг это была только шутка, розыгрыш… Да, конечно, шутка. Конечно, розыгрыш! И все его переживания ничего не стоят. Шутка. Хохма… Потому и рванул к телефону…

– Шура, это я… Алё, как дела? Гром вчера улетел, не помнишь, нормально? – услышав ответ Палия, голосом, как ни в чём не бывало, пряча за лёгкой бравадой жуткую тревогу и понимая уже, что зря звонит, всё так и есть, Палий сейчас поймёт и подтвердит его несостоятельность.

– Да нормально, уже на месте. А ты как, готовишься?

Вот оно подтверждение, в испуге мелькнуло у Ульяшова.

– Куда? – слабым голосом переспросил он. Не хотелось поверить. Не хотел, не хотел… Голос Палия был твёрд и ироничен.

– Не куда, друг, а к чему, – поправил тот. – Забыл? Мы вчера при свидетелях слово офицера друг другу дали. Поспорили. Не помнишь? Я помню. Гром свидетель. Сдрейфил?

– Я?! – Окончательно испугался Лев Маркович, но вывернулся. – С какой стати, наоборот, очень хорошо всё помню.

– Чего тогда звонишь?

К такой постановке вопроса Ульяшов готов не был, не предполагал, на некую шутку надеялся, на розыгрыш… Вот и всё… Надежды практически уже не было, но марку приходилось держать.

– Не чего, а зачем! Разный смысл, – удивляясь своей наглости, произнёс Ульяшов. – Звоню спросить, не забыл ли. Напоминаю, Шура: назад дороги нет. Слово дал – держи. Не вырубишь. Это закон. Тем более слово офицера. – Последнюю фразу Ульяшов произносил уже твёрдо, чётко, как приговор Палию.

Палий даже чуть растерялся. Голос прославленного вертолётчика выдал.

– Так я и держу. – С заминкой произнёс он. – У нас уже и совещание намечено. Все уже в курсе. Уже злые на вас. На взлёте… Порвём, говорят, как Шурик грелку.

– Не Шурик, а Шарик. – Машинально поправил Ульяшов.

Но Палий оспорил.

– Шура – это я! Не твой Шарик. Я на спор грелки рву.

– Ух, ты, не может быть, не знал.

– И на это хочешь поспорить, хочешь?

– Нет-нет, – поторопился отказаться Ульяшов.

– А то смотри – могём! – хохотнул Палий, и без перехода, серьёзным голосом спросил. – Короче, не понял, чего ты звонишь?

– Так просто, про Толяна спросить.

Всё, на этом надежда полковника Ульяшова полностью иссякла.

– Ааа, Толян! Анатолий Михалыч молодец. Долетел, доложил, встретили, сейчас спит наверное. Акклиматизация. Он же не как ты, он закусывал. Техника уже на месте, технари работают. Всё по плану. – Голос Палия умолк.

Говорить уже было не о чем, всё было понятно, назад пути не было, для Ульяшова оставалось последнее:

– Ладно, привет ему передай. Скажи, Ульяшов уже свои сапоги Шуре приготовил, даже сапожным кремом начистил, блестят. Ждут. Просто сверкают.

– Да иди ты… со своими сапогами, – оскорблённо возмутился Палий, передразнил, – сверкают они у него. О звёздочках своих, с погонами на сухую, забыл? Это мы вас, как пить дать, на сухую, «умоем». Я тебе говорю, точно. Ха-ха!

– Сам ха-ха, – беззлобно огрызнулся Ульяшов, и не очень уверенно продолжил. – Это мы вас умоем, да! Постись пока. Привет! – и, не успев положить трубку, сам себе воскликнул. «Ужас! Мне кранты. Я пропал!»

В трубке что-то забурлили, забухтело, Ульяшов вернул её к уху.

– Что? Что там у тебя, Лёва? Полковник Ульяшов! – Взывал в трубке встревоженный голос полковника Палия. – Кому кранты, кому кошмар, кто там у тебя, кому это? Лёвка, Лев Маркович, товарищ полковник…

Ульяшов с трудом пришёл в себя.

– Нет-нет, это я… – вроде задумчиво так, растерянно пробормотал он, но закончил почти лёгким, небрежным тоном, хотя очень трудно было. – Я говорю, кошмар вам будет, кранты. Ага. Разобьём как шведов под Полтавой. Всё, Шура, готовься, привет!

Голос Палия уверенно парировал.

– А, это ты так взбадриваешь себя, Лёвка, понял. Давай-давай, бодрись. – И закончил официально, как и положено «дуэлянтам». – Короче, товарищ полковник, если у тебя всё, спасибо за звонок. Извини, господин воспитатель, у меня тренажёр, занятия. Оторвал. Помни, друг, у тебя осталось двадцать девять с половиной дня. Ха-ха! До связи. Отбой.

3

Гвардейский ракетно-артиллерийский…

Будни

Только что командир полка провёл смотр личного состава на строевом плацу… Ну, молодцы, ну, красавцы! Орлы! Под звук малого барабана, полк, в коробках, подразделение за подразделением, вышел на исходные позиции. Дирижёр оркестра, лейтенант Фомичёв, молоденький, худой, высокий, в кителе с широкими плечами на вырост, с юношеским лицом и таким же румянцем на щеках, пухлыми губами (прежний дирижёр, с повышением в оркестровую службу Округа переведён с досрочным присвоением генеральского звания за безупречную службу и заслуги перед страной. Сам Верховный присвоил!), вновь назначенный, лейтенант, недавний выпускник Московского высшего военно-дирижёрского училища, в белых перчатках, стройный, подтянутый, сверкая блеском сапог, косясь на начальника штаба, возглавляющего тройку знаменосцев, для отмашки оркестру, руку вверх поднял, и…

Сегодня генерал в отпуск уходит. Потому и полный смотр. Техника в ангарах как всегда начищена-надраена, во всех ротах и подразделениях полнейший порядок, военнослужащие – от срочников до начштаба, в парадной форме, с оружием, знамя расчехлено…

«Иии, р-раз…», отмахивает оркестру дирижёр…

От неожиданного музыкального «залпа», над военным городком воздушными шариками взлетают напуганные голуби, другую пернатую мелочь как ветром сдувает. Часовые – кто где – прислушиваясь, на музыку головы с интересом повернули, шеф-повар на кухне с тревогой глянул на часы, прикрикнул на свой наряд: «быстрее, быстрее…», дежурные по ротам, вновь метнулись к ружпаркам, в умывальные комнаты, в спальные помещения, туалеты – всё ли в порядке. Порядок должен быть всегда и везде, тем более в такой день: генерал в отпуск уходит.

Военный марш бился не только в груди, глазах военнослужащих, он ещё и румянцем на щеках улыбкой проявлялся, припечатывал подошвы сапог к асфальту плаца. Далеко разносил гордость, восторг и радость мощи, единства и красоту солдат воинского подразделения.

«Иии… р-раз!» – в едином дыхании неслось солдатское над коробкой.

Военнослужащие, одновременно резко поворачивали головы в сторону генерала. Много голов, ещё больше глаз, совсем разных лиц – и светлых и тёмных, курносых, раскрасневшихся, совсем юношеских, почти детских, смотрели на командира. Полк шёл, подразделения за подразделениями… Специалисты. Солдаты. Пусть молодые, но специалисты. Хотя, больше, конечно, пацаны. Хулиганят, порой, нервничают, тоскуют, но… Молодцы! Монолит! Красиво идут, слаженно! Солдаты!

Генерал Золотарёв видел это, подмечал, радовался, хотя лицо его выражало спокойствие, уверенность, пусть и с малюсенькой долей иронии или скептицизма. Но это маска, годами выработанная, чтоб подчинённые не расслаблялись, чтоб марку держали. На самом деле – он радовался, – да, гордился. Любил свой полк, своих подчинённых, хотя и «гонял» командиров, разносы устраивал, но… никогда и нигде в обиду своих подчинённых не давал. Сейчас, держа руку у околыша фуражки, генерал глазами встречал и провожал проходящие перед ним на плацу подразделения. Одно за другим. Встречался глазами с командирами подразделений. Видел в них то же, что и чувствовал сам: малую толику тревоги, но больше восторга, и гордости. «Какая махина за плечами, – понимал генерал, – какая ответственность». Люди! Техника! Руководители. Офицеры. Технари. Молодцы! Звёздочки на погонах разные, а ответственность одна – страну защищать. Готовыми быть. Всё остальное – прозаические составляющие элементы. Но, в первую очередь, ответственность. И перед самими собой, и перед командиром, и перед знаменем, и перед родителями солдат, перед главкомом, перед Верховным, перед Родиной (Как не высокопарно это звучит!)… Всем и всему обязаны.

Шёл полк. Печатал шаг. Возвышенно и торжественно звучал марш.

Звучал здорово! Как никакая музыка. В марше всё было цельно, талантливо, всё закончено. Никаких фривольностей, никакой попсы, одна восторженная армейская «симфония», одна патриотическая пружина. «Встречный марш», «Марш ракетчиков», «Марш артиллеристов» – любимые марши генерала. А вот его зам, полковник Ульяшов, генерал это знал, любил «Вступление Красной армии в Будапешт», и остальные, конечно. Но от «Вступления…», как генерал где-то слышал, Ульяшов просто «тащился». Вспомнив это, генерал невольно улыбнулся. Со стороны это получилось так, словно он похвалил командира автороты, это подразделение как раз мимо трибуны проходило. Майор, внешне не отреагировал, может в глазах что ответное мелькнуло, но, генерал перевёл уже взгляд…

Р-раз, р-раз, раз-два, три… печатали шаг подразделения… Молодцы. Хорошо!

Вновь затрещал малый барабан. Генерал только что проводил взглядом роту хозобеспечения – последнюю коробку, – опустил руку. На исходную выдвигался оркестр.

Замыкал шествие.

Сверкал начищенными инструментами, как праздничный калейдоскоп солнечными зайчиками. Звучал торжественно, величественно и вместе с тем озорно. Это молодецкая удаль музыкантов в гармонию вплеталась, добавляла «огня».

Оркестр!

Краса и гордость полка, не считая боевой техники, естественно. Раньше, до приезда американской дирижёрши Гейл, кажется, генерал, тогда ещё полковник, просто любил игру своего оркестра, теперь, когда его оркестр прозвенел на всю Европу, любил почти не скрывая. И не потому, что музыкант-срочник вундеркиндом оказался, Кантату какую-то написал, первое место на Европейском конкурсе получил, а потому, что и раньше звуки военного оркестра его дух в порядок приводили, а теперь и подавно. Хотя сами музыканты, если взять, с одной стороны и разгильдяи порой, знал командир, правда вне стен полка, а с другой – всегда отличники оркестровой, боевой и прочих подготовок. Отличники. Молодцы. Потому что таланты. Особый дар имеют. «Это не на радаре цель держать, – мысленно усмехался генерал, но тут же себя поправлял, – хотя и там это не просто». И себе же перечил, – «Но этому научить можно, а музыкантами стать, тем более такими – если нет таланта, слуха, – невозможно». Генерал это очень хорошо знал. У него дома (он холостяк) уже четвёртый год стоит пианино «Приморье» (Зам по хозяйству как украшение зачем-то поставил!), так, сколько генерал не садился за него, ничего в итоге не получалось. Дрынь-брынь, и всё… Даже на «Собачий вальс» не походило. Одна абракадабра. А музыканты оркестра не только таланты, но и инструменты свои освоили, ещё и сыгрались вместе, и на конкурсах, даже международных, свой полк прославили. Орлы! К тому же, чаще остальных в наряд по полку попадают. Службу «тащат». Пусть и не по собственной инициативе. Причину этого генерал хорошо понимал, начштаба легко за счёт музыкантов решал проблемы назначения очередных помощников дежурных по полку. «Их же, в оркестре, не один и не два, – говорил нач штаба, – а человек пятнадцать, шестнадцать. Значит, оркестр не пострадает. А если с боевого дежурства кого снять, кем заменишь? Вопрос». А так, «вычислил» где «болтающегося» музыканта, в «курилке» штаба полка, например, вот тебе и… Решение проблемы. Естественно, за исключением каких праздников, дежурств оркестра или концертов…

На последнем смотре генералу очень понравилась шутка музыкантов оркестра, когда они исполнили марш ракетчиков с перестроениями и со сменой ритма. Своеобразный плац-парад, дефиле, как ему потом объяснили. Не весь, конечно, исполнили марш, какую-то часть его, но в стиле диксиленда. Про диксиленд генерал специально узнавал, оказалось что именно так, но получилось у музыкантов весело, интересно, необычно, в духе времени… Последнее и оценил начальник оркестровой службы военного Округа. Да и без него генерал бы это отметил. Не совсем уж солдафон, извините. Кое-что в военной музыке Золотарёв понимает… и ценит, и любит.

Музыканты оркестра – и вообще, и перед трибуной – шли красиво и чётко. «Фирменный» марш артиллеристов-ракетчиков звучал задорно и мощно… И молоденький дирижёр, лейтенант, чётко вышагивал впереди. На прямых ногах. Собранный, аккуратный, только фуражка вздрагивала при каждом печатном шаге… Размер великоват, наверное, машинально отметил генерал, на вырост…

Переходя на «коду», оркестр уже прошёл мимо командира полка, уже дирижёр убрал руку от фуражки, как генерал вдруг крикнул в микрофон:

– А ну, сыграйте как там, на смотре, товарищи музыканты, фигуристо… Плац-парад ваш или как его… Не забыли, товарищ дирижёр, сможете? – оркестр сбился с шага, остальные подразделения, за пределами плаца перейдя на «вольный» шаг, оглядываясь назад, вообще с ноги сбились, но дирижёр оркестра быстро понял, что требует генерал, развернул оркестр и… Легко «прогарцевал» в обратном направлении.

«Ну, молодцы, ну, понимаешь, орлы, ну, красавцы! Никто так не может, только наши. Видал, видал?! Даже не запнулись, – восхищаясь, негромко говорил командир начальнику штаба, полковнику Колесову, тот уже присоединился к генералу на трибуне, но микрофон всё это передавал, доносил. Слышно было, как генерал радовался озорной музыкальной шутке. – А музыка, а музыка, а! Аж за душу…»… – И громко, чтоб музыканты услышали, крикнул:

– Благодарю за службу, товарищи музыканты!

Дирижёр отмахнул, музыканты, печатая шаг, чётко и громко прокричали:

– Служим России!

Командир полка кивнул головой, а микрофон негромкое донёс: «Правильно, кому ж ещё!». Генерал повернулся, пряча под околышем фуражки довольный взгляд, в сопровождении начальника штаба спустился с трибуны, прошёл в штаб.

4

Оркестровый класс

Громко топая сапогами по коридору, бегом и перегоняя друг друга, музыканты оркестра вбежали в свою «канцелярию», скорее, скорее, отпуск уже несколько часов как шёл. Нужно было торопиться. Сегодня на работу они потому только и вышли, что начштаба попросил генерала проводить. Смотр отыграть. Даже на день из отпуска разрешил задержаться. Они и вышли. Хотя у кого билеты, у кого семьи на чемоданах сидели, такси ждали, сильно волновались – успеют ли.

И вот, отыграли…

Только-только музыканты успели инструменты на свои места в стеллаже положить, скатать портупеи, обменяться прощальными улыбками и пожеланиями, неожиданно вошёл командир полка, генерал Золотарёв. Редкость, в принципе. Не воспиталка полковник Ульяшов, а сам командир. Явление. Сейчас бы не надо.

Дирижёр, на дисконте, успел крикнуть:

– Оркестр, смирно!

Генерал отмахнулся.

– Вольно, товарищи музыканты, вольно.

– Садись! – машинально скомандовал музыкантам дирижёр.

Музыканты торопливо расселись кто где. Одни с любопытством, другие с тревогой, коротко переглядывались, в чём дело? В отпуск уходят, собрались уже, прямо сейчас. И приказ уже подписан, отпускные и «дорожные» уже получены и распределены… Неужели отбой?!

Генерал тоже присел. На дирижёрский стул. Дирижёр встал рядом (Свободных мест в оркестровой канцелярии не было). В возникшей короткой паузе музыканты старались угадать, чем грозит такой неожиданный визит, но по выражению командирского лица угадать было невозможно. Оно было не бесстрастным, как обычно, а бодрым, что могло означать и хорошее, и плохое. Сегодня должно бы хорошее… судя по генеральской благодарности, прозвучавшей только что там, на плацу. Музыканты подхалимски улыбались.

5

– Я что зашёл-то, – с лёгкой полуулыбкой оглядев музыкантов, поведал командир. – Попрощаться зашёл. – Заметив, как у музыкантов вскинулись брови, успокоил. – Вы же в отпуск уходите, вот и, думаю, дай зайду. Маршок свой любимый прослушаю, на дорожку… Можно?

Тьфу, ты, ёлки палки, едва не в голос изумились музыканты (отлегло!), он ещё спрашивает, конечно, можно.

– Конечно, можно. – Мгновенно отозвался лейтенант, шагнув из-за генеральского плеча.

Музыканты быстрее пернатых вспорхнули к стеллажу, выхватили свои инструменты, обтекая дирижёрский стул, прыгнули на свои места, взяли инструменты «наизготовку». Всё получилось быстро и в автоматическом режиме.

Генерал на спинку стула откинулся. Дирижёр резко отмахнул музыкантам.

…

Несколько минут в комнате звучала музыка «Славься» Глинки.

Ооо! Ууу!

Кстати, кто эту музыку не слышал, жаль человека, можно сказать не сбалансирован, как пустой, не «наш»! Те, кто слушал и знает, тем «привет», тот понимает, что сейчас чувствовал генерал. Примерно так где-то выглядит человек, которого в примерочной из домашней пижамной мятой одежды неожиданно переодели в смокинг или лучше того, во фрак, с соответствующей обувью, шляпой, пальто через руку и тростью для пущего соответствия. Чтоб всё было как надо, как положено. И как он теперь себя ощущает, представляете? То-то! Генерал именно с таким лицом, полуприкрыв глаза, слушая музыку, и сидел. И тень румянца на лице, и улыбка с чувством собственного достоинства и ни одной морщинки. Всё чисто и разглажено. Как армейские бриджи после парового утюга.

Музыка закончилась, а колокола звенели… в ушах, в душе…

– Здорово! – хлопнув себя обеими руками по коленям, светло вздохнув, дёрнул головой генерал. – Молодцы! Очень душевно. Музыка талантливая. Очень талантливая.

Дирижёр поддержал.

– Да, товарищ генерал. Отличный марш. Глинка!

– И исполнители, как говорится, молодцы, – генерал тепло оглядел музыкантов, заметил. – Под такую музыку не только, понимаешь, служить, жить хочется. Да не просто, а с песней, с настроением. С мажором, как у вас говорится. Потому и настроение хорошее, и у меня такое. Я ведь тоже в отпуск собрался, как и вы, и тоже с утра. Так что… – генерал, в восторге, улыбнулся.

– Поздравляем. – Хором, вежливо отреагировали оркестранты.

Генерал Золотарёв кивнул головой.

– Спасибо. Думал, если не с утра, то уж с обеда точно поеду. Кое какие бумажные дела решу и, туту, как говорится, в дорогу. Вы-то собрались уже, наверное, нет? Бумаги не держат?

Музыканты расслабились, совсем отлегло. Подлянки перед отпуском, похоже, не предвиделось, это главное, да и генерал нормальный мужик, не зазвездился.

– Нет-нет.

– Мы собрались.

– Давно ещё.

– Билеты на руках. – Неслось со всех сторон.

– Уже…

– Это хорошо, – заметил генерал и поинтересовался. – И куда?

– Да кто куда. – За всех ответил лейтенант Фомичёв.

Но старший прапорщик Хайченко, старшина оркестра, уточнил программу.

– Страна большая, товарищ генерал, за месяц не обойти, не объехать.

Генерал с этим легко согласился:

– Это точно, но при желании можно.

– Можно, товарищ генерал.

Золотарёв указательным пальцем шутливо предостерёг:

– Но не нужно… если за один раз… На другой отпуск оставьте. Тем более вам, Константин Александрович. Вам, как я слышал, скоро вновь отцом становиться?

– Да, товарищ генерал, восьмой месяц уже, начало восьмого.

– Это хорошо. И как супруга?

– Нормально, товарищ генерал, выдерживаем. Дочки помогают. Сам-то бы я…

– Понимаю. Берегите её. Главное, чтоб вы, и телефон рядом были.

– Так оно и есть. У нас давно готовность «номер один».

– Ну-ну, – генерал с улыбкой перевёл взгляд на остальных музыкантов, оглядел, вновь хлопнул руками по коленям. – Короче, так сынки (им и тридцати ещё – многим – нет, а ему уже за сорок недавно перевалило), счастливо отдохнуть. Чтоб через месяц, как штык у меня! Живые, здоровые, полные сил и всего прочего… Трезвые и со свежей головой.

Вновь, как и положено, за всех ответил дирижёр, товарищ лейтенант.

– Это непременно, товарищ генерал, мы всегда как штык, – и позволил допустимую в данный момент вольность, осторожно поинтересовался за всех. – А вы извините, куда поедете отдыхать, если не секрет, на юг, к морю?

Генерал коротко глянул на лейтенанта, вздохнул, мечтательно ответил:

– Какие секреты, нет секретов. Юг я не люблю, море тоже – укачивает. Я лесной воздух люблю, наш, среднерусской полосы… Отечественного настоя… Пихтовый, еловый, сосновый, берёзовый – этакий коктейль восстановительно-лечебный. Ох, благодать, скажу я вам! Воздух чистый, полезный, свежий – особенно после дождичка. Бодрит. – Музыканты уже млели, поддавшись романтике идиллической повести, уже слышали свежий воздух, уже дышали озоном, слышали и спокойный шелест листьев, но торопились, искоса поглядывая на часы (не опоздать бы!). – Вокруг грибочки под кустами прячутся, – не замечая, в том же мечтательном тоне продолжил генерал. – Ёжики туда – сюда, шурш, шурш, белочки скачут, птички…

– В смысле девочки… – мягко исправил неточность в партитуре повествования прапорщик Кобзев.

И так он это артистически тонко поправил генерала, что даже старшина в первую секунду привычно не отреагировал, не одёрнул… Потому что в генеральской тональности Кобзев был. В мечтательно-лирической. Музыкант!

– Нет, товарищ Кобзев, ошибаетесь… – дёрнул головой генерал.

Старшина опомнился, вытаращив глаза, одёрнул наглеца.

– Кобзев!

– Ничего-ничего, – заступился генерал, и поведал и Кобзеву, и всем остальным. – Девочками не интересуюсь, а вот молодыми женщинами, вернее… гха-гхымм… – Генерал спохватился, осёкся. – Отставить! Это за скобками. – Пряча глаза, заключил он.

Музыканты и не возражали, и ладно, понятное дело, наш мужик, нормально, как они, в принципе. Всё сказал, всем всё понятно.

Один старшина, поджав губы, продолжал укоризненно смотреть на Кобзева…

– Виноват, товарищ генерал. – Оттолкнувшись взглядом от глаз и лица старшины, запоздало признался прапорщик Кобзев.

– Да без проблем… – отмахнулся генерал. – Мы ж неформально… Побеседовали. – Золотарёв повернулся на стуле, хлопнул обеими руками по коленям, с улыбкой – снизу вверх – глянул на стоящего рядом с ним лейтенанта…

– Так что, товарищ дирижёр, всё. Кстати, – генерал вскинул брови, вгляделся в музыкантов, – я почему-то не вижу ваших воспитанников, Ершова с Бодровым. И в строю их не было. Где они, что с ними? Не заболели?

– Никак нет, товарищ генерал, – доложил лейтенант, – они уже в детском… эээ… военно-спортивном лагере. Живы, здоровы, отдыхают. Мы их вчера проводили. Лето, товарищ генерал. И у них отпуск. – Ответил дирижёр. – На всё лето.

– А, да-да, лето. Это хорошо, это правильно. Привет им, если увидите. Признаюсь: мне они очень понравились, и всем офицерам в полку, да и… всем, в общем. Хорошие ребята. Хорошая у вас получилась инициатива, товарищ дирижёр. Молодцы. И прапорщик Мальцев, конечно. Сидите, сидите. – Рукой остановил поднимающегося с места прапорщика. – Кстати, как ваша супруга, прапорщик? Как её самочувствие? У вас вроде тоже планируется пополнение?

– Так точно, товарищ генерал, четвёртый месяц. – Заметно смутившись, ответил Мальцев.

– Это хорошо. Мальчика планируете или девочку?

– Девочку, конечно. Мальчишки у нас уже есть. – Улыбаясь, ответил Мальцев.

– В смысле… А, – догадался генерал. – Вы про Ершова и Бодрова? Да-да, это верно, это хорошо. Хорошие ребята. Честно скажу, не ожидал, но… Молодцы. Вы все молодцы. Особенно вы – товарищ прапорщик. Такое дело на себя взять это… это… Это по-нашему, по мужски. Я за вас рад. Весь полк вами гордится, я знаю, и я тоже. Это факт. – Вновь рукой остановил попытку Мальцева не то поблагодарить, не то оправдаться. – Сообщу по секрету. Чуть позже, к осени, мы их официально приказом по полку проведём. Чтоб без двояких толкований. Поставим ребят на полное довольствие, и вам под полную ответственность.

– Спасибо, товарищ генерал, да мы и сами… – вступился было дирижёр.

– Никаких сами… – нахмурил брови генерал. – Так положено, да и… из уважения к вам и мальчишкам. Так что, товарищ дирижёр, товарищи музыканты – это решено. Не подлежит, так сказать, дебатам. Мы – армия, как вы понимаете, не «гражданка». Вот теперь, пожалуй, и всё. – Генерал коротко глянул на свои наручные часы. – Действительно всё. Можно и в отпуск. До свиданья, товарищи музыканты. Приятного всем отдыха. Извините, что задержал. – Золотарёв легко поднялся со стула.

– Оркестр встать, – скомандовал лейтенант. – Смирно!

Генерал махнул рукой.

– Вольно. Отдыхайте.

Пробки, и не только дорожные

Что я натворил… Что натворил!! Двадцать девять дней, двадцать девять… Ой… Ой!..»

Полковник Ульяшов юлой покрутившись в пустой квартире в поисках туалетов военной одежды (носки-сапоги-галифе-портупея-фуражка-китель-лицо), наскоро умывшись, полковник побрился, прополоскал горло ополаскивателем для полости рта, что освежает дыхание, плеснул на лицо успокаивающий лосьон, щедро пшикнул на себя мужским одеколоном (Givenchy, подарок жены на прошлое 23 февраля), торопливо прошёлся щёткой по сапогам, завтракать не стал, вызвал по телефону машину. Дежурный уазик. Принял единственно правильное сейчас для себя решение: срочно переговорить с генералом. Разделить с ним тяготы и т. д. Как было и раньше, практически всегда. В данном случае – переложить проблему на командира полка. Нервничая, полковник Ульяшов спустился вниз, к подъезду, вот-вот должна подойти машина.

И она пришла. Не сразу, конечно, а через… нервы, пустое вышагивание туда-сюда, перед подъездом, снова нервы, и… Ну, наконец-то…«Здравия желаю, товарищ полковник, пробки», – пожав плечами, извинился сержант. Полковник в сердцах грубо хлопнул дверцей… Поехали.

Едут.

Хотя этот глагол сейчас легко можно заменить на другой – «стоят», «стою», «стоишь», например, «стоя»… Любой из них сейчас подойдёт, и даже все вместе. Потому что как раз моменту соответствуют. Десять метров проедут, минуту стоят. Пять метров проедут… И это называется езда? Когда человек спешит! Спе-шит, понимаете?! Нервы это, а не движение. Идиотизм! 29, 29… Уже 29… Эх, дурак, ввязался… И водитель ещё тоже, раздражает, сержант срочник, головой недовольно крутит, в зеркала по сторонам оглядывается, норовит лазейку найти в плотном потоке транспорта – ха, найдёшь тут! – это ему не удаётся. Тоже нервничает. Больше, конечно, товарищ полковник. Кстати, полковник Ульяшов выглядит уже довольно прилично. Полковничьи погоны, китель, фуражка, бритые порозовевшие щёки, нахмуренный взгляд – чтоб остаточную мутность спрятать, и дыхание в открытое окно, создают обычный образ. Даже водитель запаха не слышит, одну только парфюмерию, хотя над трассой, вместо воздуха, сплошной туман от выхлопных газов…

Ульяшов то и дело вздыхает, опуская голову расстроено крутит ею, что-то неслышное бормочет, ругается, похоже. Водитель принимает это на свой счёт, нервно ёрзает на сиденье, но оправдываться не решается. Пробки! Крутит баранку, переключает передачи, косится на товарища полковника, сочувствует. На самом деле товарищ полковник мучается по другим причинам, по двум. Безуспешно пока подбирает необходимые, нужные и главные слова, чтобы оправдаться перед генералом. И второе, боится опоздать. Знает, что командир уходит в отпуск, может уехать из подразделения. И тогда… Что тогда? А тогда всё тогда… Тогда кранты! Потому и спешил. Ульяшову обязательно нужно было переговорить с командиром полка, чрезвычайно необходимо, чтобы груз с души снять. Хотя бы разделить с генералом. А тут… пробки эти, заторы. И ехать ещё, о-го-го…

6

Пути-дороги

Если и задержал генерал отпускников, то на какие-то десять-пятнадцать минут, всего. Музыканты легко компенсировали минусовую разницу в ускоренном передвижении. Быстрее солдат по тревоге. Опытные уже, учёные. По лестнице они спустились в миг. Так же легко, вприпрыжку, вереницей, что в армии означает «в колонну», преодолели расстояние до КПП, пролетели в двери – она между ними ни разу не хлопнула! – только за последним. Последним, конечно, был старшина оркестра – самый старший потому что, старший прапорщик Хайченко. Вторая труба, корнет-а-пистон. Последним мог быть и лейтенант Фомичёв, но у него поезд вечером, он в оркестровой канцелярии задержался, дела.

И… разбежались. Кому куда.

Уже через какие-то пару-тройку часов, улыбающийся и счастливый Женька Тимофеев, в лёгкой рубашке, летних джинсах и лёгких кроссовках, с рюкзаком за спиной и футляром с трубой, возник на автостанции, что у трёх московских вокзалов, ему часов пять – шесть «пилить». Старший прапорщик КонстантинСаныч Хайченко действительно чуть не опоздал, едва к отходу поезда успел. Хорошо жена с дочками – по звонку – предупредительно на вокзал выдвинулись. Где и получил Хайченко короткий, ироничный, от супруги взгляд – она же перенервничала, потому что беспокоилась, к тому же беременна, на восьмом месяце, и радостные и счастливые улыбки двух погодок дочерей, пятиклассниц. Сашка Кобзев тот пока ещё в аэропорт в электричке ехал, спешил… Сказали же они генералу, кто куда. Вот кто куда и… Жизнь!

Нужный Тимофееву автобус стоял у бордюра, ждал. Молодой парень восточной наружности – зазывала – с мегафоном в руках, бродил снаружи возле открытой двери и громким голосом, нараспев, в той же манере, как с минарета, предлагал непременно воспользоваться услугами именно этого автобуса. Водитель, тоже человек не славянской наружности, надвинув шляпу-панаму на нос, сидя за рулём, дремал. Пассажиров было мало, хотя время уже было контрольным. «Ну и хорошо, меньше народу – больше кислороду», подумал Тимофеев, поднимаясь и проходя внутрь. Найдя своё место, рюкзак и футляр с трубой засунул на полку над головой. Подвинулся, пропуская девушку. Её место оказалось рядом.

– Хотите к окну? – предложил ей Евгений.

Девушка фыркнула.

– Чего я там не видела? Сто раз уже… Каждый раз одно и то же. – Сказал она, игнорируя предложение.

– Так уж и одно и то же? – переспросил Тимофеев, и заметил. – А я давно не ездил.

– Вот и смотрите, – заявила девушка и отвернулась. Евгений внимательнее посмотрел на спутницу, что это с ней, какая муха её укусила.

– Спасибо. – Ответил он.

– Не стоит. – Буркнула девушка.

– Как сказать. – Мысленно меняя ударение в глаголе, Тимофеев усмехнулся, и тоже отвернулся.

И ладно. Нет контакта, и не надо.

Не успел Константин Саныч в купе вагона войти, как поезд тронулся. Жена ещё раз укоризненно на него посмотрела, но Хайченко вроде не заметил.

– Слава Богу, успели, поехали! – Перекрестилась супруга, и прикрикнула. – Девочки, осторожнее, стекло выдавите.

КонстантинСаныч посмотрел на её живот, она перехватила взгляд, ответила:

– Не беспокойся, я хорошо себя чувствую, и ОН тоже.

Ответила так потому, что КонстантинСаныч очень сопротивлялся предстоящей поездки из-за её самочувствия, точнее из-за сроков. Дорога хоть и в поезде, но всё же. Нет, она стояла на своём, мол, я сильная, двоих легко родила, рожу и третьего. То, что у них будет сын, они не сомневались. Да и УЗИ подтверждало.

– Ой, Клавдия, смотри мне, – шутливо погрозил пальцем КонстантинСаныч. – Сразу же бей тревогу. Чтоб я меры принял.

– Ой, Костик, – передразнила супруга, – ты у меня первым узнаешь, и роды сам примешь. – Оглаживая живот, улыбнулась она, и вновь одёрнула дочерей. – Девочки, носы расплющите, женихи замуж не возьмут.

Девчонки прыснули со смеху, но отстранились.

За окном поплыли привокзальные строения, убогие, грязные; строчки бесчисленных рельсовых путей; малые и большие светофоры, всё прочее прижелезнодорожное… И бетонные стенки гаражей потянулись, серые, грязные, кривые, неумелой рукой разрисованные непонятными буквами графити; заборы, за которыми теснились торговые палатки, выцветшие и разноцветные… Серо всё, скучно, безрадостно, но не в купе.

– Да, не Стокгольм! – отворачиваясь от окна, скептически при этом щёлкнув американскими подтяжками, подарком Смирнова, с ухмылкой заметил КонстантинСаныч.

– Да ладно тебе со своим Стокгольмом, – в который уже раз отмахнулась Клавдия Ивановна. – Чего там хорошего? Лучше б не ездили.

И правда, не надо бы так сейчас. Действительно, возник в последнее время у старшины такой скептический грешок. Чуть что, он, налево и направо криво усмехался: «Не Стокгольм», и всё. Приговор вроде всему и вся выносил. И дома, и на работе. До поездки – туда! – нормальным человеком был, ничего плохого в своей стране и жизни не замечал, а вернулся… Это когда они в Стокгольм по тревоге доставлены были… «Шум» в газетах был, снимки, репортажи. «Выдали» там, в их Глобане на «ура» и на «бис». Глобан, это зал концертный, в форме огромного шара. А гостиницы там, ребята! а улицы! а чистота! а площади! а люди!.. Все приветливые и все улыбаются. Дней несколько всего были, а фотографий привезли, башлей – Санька Смирнов поделился! – впечатлений, за глаза! Здесь теперь, дома, глядя по сторонам, по любому поводу и часто, старшина с усмешкой, криво замечал: «Не Стокгольм». Всё у него теперь здесь было «не Стокгольм», кроме, естественно, супруги Клавдии Ивановны и дочерей. Тут был «полный абгемахт!».

Отвернувшись от окна, КонстантинСаныч и увидел в купе ту самую разницу. Существенную.

За окном – чёрте что, а рядом с ним, три лучика счастья! А скоро будет и четыре. Четы-ыре!!

В купе четы Хайченко всё было именно так. Ярко и празднично. Светло и тепло. Родные все. И в отпуск. Всей семьёй. Собрались. Ехали. К родственникам супруги. Первый раз. В город Иркутск. Перед этим списались, жена телеграммой родственников уведомила. Те ответили: «Да-да, конечно, ждём, ждём!»

– А точно нас встретят, точно? – в который уже раз спрашивает КонстантинСаныч супругу. Беспокоился. В предварительных разговорах он не участвовал, на работе занят был, жена все организационные мероприятия сама проводила. Хайченко только «добро» дал и билеты льготные заказал.

– А как же, Костик, конечно. Я уверена, – ответила Клавдия Ивановна, и светло вздохнула. – Даже не верится…

Старшиной, командиром, КонстантинСаныч был только на своей работе, в оркестре. Дома он был даже не ефрейтором как бы, а просто солдатом, рядовым. С удовольствием и только рядовым. Обычным мужчиной. Газету почитать, телевизор посмотреть, картошку иногда почистить, мусор вынести, что ещё… Да, с дочками он с удовольствием возился, это да. То есть занимался. Когда супруга дома была, он не участвовал в воспитании, этого не требовалось. Стоило им одним остаться, отец с дочками в войну принимался играть, всё в квартире вверх дном переворачивали. Либо занимался с ними физкультурой (близкой к ГТО), или музграмотой, разным «сольфеджием». Девочки хорошо уже играли на пианино, все полки в доме нотными альбомами и тетрадями завалены были, учились в музыкальной школе. Легко могли даже в шесть рук с отцом, не считая четырёх, играть, либо небольшие концерты для трубы с фортепиано, либо под папин гитарный аккомпанемент трио петь. Те ещё концерты устраивали…

– Чего не верится, смотри, – старшина кивнул жене на окно. – Уже! Едем!

– Да, едем, – вновь светло вздохнула супруга и позвала. – Девочки, обедать сейчас будем или потом?

Не отрываясь от окна, девочки в восторге запрыгали…

– Сейчас, сейчас… В ресторан, в ресторан…

Что, оказывается, совсем не входило в планы Клавдии Ивановны.

– А зачем же мы всего с вами наготовили? Зачем собрали? Отец, повлияй на своё войско. Они меня не слушают.

От окна последовал лёгкий ехидный смешок.

– Р-рота, – преувеличенно строго прикрикнул Константин Саныч. – Мамку не волновать, ей вредно. Слушай секретный приказ! Сначала всё мамкино съедим, потом что в ресторане.

– Ур-ра…

7

Кабинет командира полка

Генерал Золотарёв не спешил, но поторапливался. Давно в отпуске не был. И не помнил когда. То одно, то другое… Армия. Полк на плечах… Гвардейский. То ежедневная учёба, то стрельбы, то, вот накануне, новую технику получали, новые БМП, мощные бронированные «Тигры», великолепные ПЗРКа, приданные установки залпового огня… Перевооружение… Довооружение… Военная реформа… Новые идеи Генштаба, свежие нормативы ведения боя в полевых и стеснённых городских условиях, химической, биологической и радиационной разведки и защиты… Всё что нужно ракетно-артиллерийскому полку в современном наступательном бою. Всё изучить, освоить и в учебных классах, и полигонах. Зачёты сдать. Много с этим проблем, разные они. Но удалось. На весенней проверке полк получил оценку «хорошо». Напевая под нос свою любимую «не кочегары мы не плотники…» – за окном солнце, в кабинете светло! – генерал убирал с рабочего стола бумаги, сортируя, складывал в раскрытые ящики, задвигал их… «…но сожалений горьких нет, как нет…», заглянул в сейф, перебрал документы, сложил стопкой, «а мы монтажники-высотники, да…» Да-да!

Последнее он произнёс громко, на стук в дверь.

В дверях возник заместитель по воспитательной части. Полковник Ульяшов.

– Разрешите?

– А, Лев Маркович, входи, – бодрым голосом разрешил генерал. – А что рано так? – спросил он, намекая на предстоящее его дежурство. – Или проводить пришёл?

– Здравия желаю, товарищ генерал. Виноват.

Заместитель выглядел довольно странно, как показалось генералу. Вроде лицом помятый, мнётся, голос неуверенный…

– Молодец, что пришёл. Колесов все «ЦУ» уже получил, с тобой мы вчера ещё обговорили, так что, могу быть свободным. – Ульяшов не возражал, но с ноги на ногу переступал, глаза от генерала почему-то прятал. И от него несло целой парикмахерской. Генерал насторожился. – А ты что такой взъерошенный? Чем ты так это наодеколонился… – Генерал сморщил нос. – Что случилось? Ты не заболел? Проходи-проходи, садись. – Генерал указал рукой на стул, не указал, приказал. Ульяшов сделал шаг вперёд и встал. – Так, понятно.

– Угадывая какие-то неведомые ему проблемы, генерал насупился. – Докладывай, что стряслось: где? в полку? в штабе? дома?

– Никак нет, товарищ генерал. Виноват. – Доложил полковник и решительно, как с горы скатился, отбарабанил (семь бед – один ответ). – Юрий Михайлович, признаюсь сразу. Я вчера, извините, слово офицера дал, что мы на смотре художественной самодеятельности этих… эээ… – полковник, теряя дух, замялся. – Эээ… наших авиаторов победим. Вот. – И только теперь поднял глаза на генерала. Смотрел. Вернее, переложил груз. Генерал медленно опустился на свой стул.

Из всего сказанного он уловил последнее, «победим».

– Что? – Протянул он. Долгое «о» в вопросе сказало заместителю о главном: генерал не собирается делить с ним ответственность. – На каком ещё смотре? Я не в курсе…

Ульяшов сделал ещё один короткий шаг к столу, прижав руки к груди, покаялся.

– Виноват, товарищ генерал, я не хотел. Честное слово. Юрий Михайлович, так получилось.

Генерал во все глаза смотрел на своего заместителя. Так же нельзя, говорил его взгляд. Неужели заместитель не понимает, он же в отпуск уходит, он же почти уже же… Как холодный душ человеку со сна. Ещё и не проснулся, а на тебя тонна ледяной воды…

– Как… мы победим? Кого победим? Новая вводная? Нам кто-то угрожает? – генерал резко наклонился над столом, буравил глазами заместителя. – Когда? Где? Кто?.. Где приказ? Почему не доложили? Где начштаба? Почему я не знаю?

– Виноват, товарищ генерал, я не хотел, – вытирая выступивший пот со лба, пожаловался заместитель. – Так получилось. Я слово офицера дал, понимаете… Случайно. Без приказа, что мы ансамбль этого… то есть песни и пляски… сами… создадим и… Виноват!

Командир вновь растерянно склонился над столом.

– Мы, ракетно-артиллерийский гвардейский полк особого назн… ансамбль?! Не понял! Это шутка, полковник? Ты издеваешься?

Ульяшов терялся, да и воротник рубашки противно взмок.

– Никак нет, наоборот, – мямлил он. Ища подсказку, по-школярски, закатывал к потолку глаза, переступал с ноги на ногу, категорически жалел о вчерашнем споре. – Мы… Что мы… за месяц его подготовим и… победим.

Генерал выслушал, сглотнул ком в горле, иронично опустив уголки губ, осмыслил озвученную заместителем проблему, неожиданно обрадовано воскликнул.

– Так у нас же его, слава Богу, нет, Лев Маркович! Ха-ха… Ну, насмешил! Что ты мне лапшу на уши вешаешь? Не первое апреля.

Скинул груз.

Ульяшов, ёжась от вспотевшего воротника рубашки, тупо переспросил.

– Кого?

– Этого… – генерал так же светло и радостно пояснил заместителю. – Твоего ансамбля, ну!

– Так в том-то и дело, товарищ генерал, – с кислой миной, как ребёнку, пояснил Ульяшов. – Что его нет, а я сказал, что и создадим, и победим… через месяц… И слово офицера… дал. Вот. Назад дороги нет. Осталос двадцать девять дней… вернее суток.

Услышав, генерал вновь сгорбился, смотрел на заместителя с недоверием, нет, с опаской, как на умалишённого. Он так и спросил.

– Мы? Ансамбль! Песни и пляски?! Мы ж арт… Нас в войсках засмеют… Вся Армия смеяться будет. Лев Маркович, товарищ заместитель по воспитательной работе, полковник, твою в коромысло, ты в своём уме?

Ульяшов признался.

– Сейчас в полном это… в своём… Виноват. А вчера… Вчера с языка сорвалось. Не повторится!

Обхватив голову руками, Золотарёв сокрушённо крутил ею.

– Это форс-мажор. Это форс-мажор, Ульяшов. Ты с ума сошёл, – генерал былинкой качался на стуле. – Ну, заместитель, ну, помощничек. Подставил ты меня! Нас всех подставил. – Генерал даже руками в сердцах всплеснул. – Я как чувствовал! Не дадут человеку в лампасах походить. Хорошо сфотографироваться на удостоверение успел.

Лицо заместителя кривилось судорогами.

– Да не улыбайся ты! Прекрати! – генерал стукнул кулаком по столу. – Издевается ещё он. Я не шучу. Только уж думал успокоилось в полку с генералами и поездками в этот, ваш Стокгольм, с воспитанниками оркестра, теперь ты тут, понимаешь, со своими «мама не горюй» – танцами-шманцами. Что за ерунда? Что за идиотизм! Зачем нам всё это? Зачем? За-аче-ем, я тебя спрашиваю?

Молчать было невозможно. Нужно было как-то выкручиваться. Генерал не просто спрашивал, генерал требовал.

– Понимаете, товарищ генерал, в первую очередь это мероприятие скажется на безусловном повышении воинской дисциплины в полку, я так думаю, – голосом лейтенанта сдающего первый зачёт, поведал Ульяшов. – Это немаловажно… Я даже уверен. А воинская дисциплина – залог боевых успехов, сами знаете. Это раз.

Лицо Золотарёва медленно наливалось яростью.

– Что ты мне прописные истины здесь читаешь, – взревел он. – Я тебе что, в армии первый день? Не знаю – кто на что влияет? Это два.

Ульяшов не мог остановиться, тупо продолжал развивать свой «спасительный», как ему казалось, основополагающий тезис.

– Товарищ генерал, забота о нравственном состоянии солдата, раскрытии его потенциально полезных армии, значит, обществу личных интеллектуальных качеств – первая забота помощника командира полка по воспитательной работе… Это три.

От ярости, генерал чуть не задохнулся.

– Прекрати сейчас же передо мной пальцы загибать… Нахватался, понимаешь, там, в Стокгольме… Здесь тебе не Стокгольм… здесь тебе знаешь что?! И я не хуже тебя знаю задачи командиров… – Генерал высказал, и ехидно скривился. – Ты лучше другое скажи, почему ты Большому театру, например, не пообещал танцоров в кальсонах подготовить, болерунов этих или как их там, или солистов ансамблю Бабкиной, а?

В голосе командира Ульяшов уловил затухающие волны гнева. Девятый вал, похоже, уже прошёл. На последний вопрос генерала, полковник позволил себе подхалимски хихикнуть.

– Ну, уж, с Большим театром вы, товарищ генерал, это сильно сказали. Там же знаете, эти… голубые в основном. А у нас – то… любого, хоть на выставку производителей… – В подтверждение, даже цитату «знаковую» ввернул из слышанного по телевизору. – И наш экс-президент, премьер-министр Путин, кстати, Владимир Владимирович, на нас прямо, наверное, в своём послании и рассчитывает, на армию. На наш полк, значит, когда говорит о необходимости немедленного улучшения демографической ситуации в стране. Её улучшать надо, да. Факт. И мы можем… Она ведь… Мы…

Генерал вскочил, грохнул кулаком по столу.

– Молчать! Остановись, Ульяшов. Смирно! – Выпучив глаза, генерал оглядел вытянувшегося полковника, пальцем сурово пригрозил ему. – Ты мне президента здесь не цитируй, не на трибуне. Я не маленький. А ну-ка быстро отвечай мне на вопрос… Много вчера выпил? С кем?

Ульяшов понял, – всё, если до выпивки дошли, «девятый вал» командирского гнева точно уже позади.

– Да не много… если честно… – доложил полковник. – Прилично. – Но тут же поторопился заверить. – Но я на ногах… Сам… домой… – Покаянно глядя в глаза командира полка, пояснил. – Полковника Громобоя мы в Ле Бурже провожали… Со школьной скамьи мы… Знаете же… А там, слово за слово, полковник Палий и зацепил меня. Мол, наши войска, полк, то есть наш – слабее его полка… Они вертолётчики.

Командир, отстегнув галстук, ослабил ворот рубашки, опустился на стул, выдохнул, тупо разглядывал стол свой, углы кабинета. Вот напасть, думал он, а так хорошо утро начиналось.

– Какие ещё вертолётчики? – через паузу, вяло спросил он. – Это которые… Ульяшов, с сильной долей сарказма торопливо подтвердил:

– Ну да, боевые. С орденами и медалями все… Генерал уже «остывал», расстроено головой качал.

– Ну, что я могу сказать тебе, Лев Маркович? Спасибо! Полный кошмар! Такой ты мне форс-мажор с утра устроил, на дорожку, слов нет. Я с таким сегодня хорошим настроением был… Лучше б не приходил.

Полковник на лице изобразил понимание и сочувствие. В голосе – обиду, в подтексте тонкую гордость за свой поступок, за честь мундира.

– И я так же думаю, товарищ генерал. Прямо с утра… Кошмар, как вспомню! Виноват. Не сдержался. Я и не мог. И вы бы, я думаю, не смогли. Когда вот так, про твою часть говорят, про войска.

– Оскорбили? – гневно вскинулся командир.

– Никак нет, – отрезал полковник, что могло означать только одно: он бы, такое-эдакое, никому не позволил. – Всё высококультурно было. Мы же старшие офицеры, как-никак, на людях же. Но обидно. За честь я и… слово офицера дал. Но не хотел, товарищ генерал, век Стокгольма не видать. Поддержите, а… Нельзя нам слабину вертолётчикам дать, опозориться. Нас вся страна знает. Сам Верховный даже…

Об этом он мог и не говорить. Все в полку помнили, и генерал тоже. И оркестр прославился, и полк в целом, и генеральское звание Золотарёв досрочно получил именно от Верховного, с подачи Министра обороны, естественно, или наоборот. Но это не важно. Важно, что полк знают, полк на виду, полк на «карандаше».

Золотарёв слабо махнул рукой.

– Ну, не знаю, не знаю. Словно поленом по голове. Хмм… Слово он дал. Огорошил ты меня с утра, товарищ полковник. Прямо наповал. Зачем нам всё это? К чему? Голова кругом! – Генерал поднял на заместителя глаза, строго произнёс. – Ладно, хрен с тобой, но если мы, то есть ты, провалишь, тебя не только в Швеции узнают, но и в Тмутаракани тоже. Причём, командиром роты – не более. Я обещаю… – Подумав, вновь усмехнулся. – А меня – твоим заместителем. – Ульяшов не успел отреагировать, как в голосе генерала услышал неожиданную весёлость. – О! Слушай! А почему и нет! Я же буду в отпуске – чуть не забыл! – я же в отпуске, уже… В от-пус-ке! Меня нет в полку. Нет! Я уехал! Это же всё решает, товарищ полковник. За меня же ты остаёшься по учёбе и дисциплине, Колесов по боевой… Тебе и решать… твои проблемы. Если не получится – я ничего не знаю, я не слыхал. Так что, дерзай. Разрешаю.

– Неужели?! Да я… Да без проблем, товарищ генерал. Разрешаете? Поздравляю. Мы этим авиаторам быстро мажор в минор завернём… Они у нас… Оркестр им быстро ласты склеит… Главное, что вы не против. Я знал, что вы поддержите. Вы… всем генералам генерал… Я им так и сказал, авиаторам этим… Спасибо. Я с начштаба… Да мы с ним… Мы с оркестром… Вот, чёрт, попал!

Генерал отреагировал на последнее.

– Вот именно! – Сурово выговорил он, указывая на виновника пальцем. – Только не ты один попал, а мы все: и ты, и я, и весь полк… По твоей милости.

– …глупости. – Поправил заместитель.

Генерал отмахнулся.

– В данном случае одно и то же.

– Виноват, товарищ генерал, больше не повторится. А можно вопрос: в оркестр мы вместе сходим, пока вы ещё здесь, в полку, или я один… потом?

– В оркестр? – генерал внимательно взглянул на заместителя, в глазах появились смешинки. – Хороший вопрос, Лев Маркович… Хоть сейчас, хоть потом… Они давно, наверное, ушли. Тоже в отпуске.

Ульяшов побледнел.

– Как… – забывшись, вскричал он. – Они в отпуске? Они тоже?! Двадцать девять дней же осталось, двадцать девять!

– Да, – спокойно подтвердил генерал. – Хоть двадцать девять, хоть два… Чего им здесь делать? С сегодняшнего дня. Смотр отыграли, я попрощался с ними и всё. Ищи ветра в поле. Страна большая.

Ульяшов не мог поверить.

– Они… Все?!

– Контрактники естественно все, – пожал плечами командир. – А срочники… Ульяшов упал на стул.

– В отпуске… Они в отпуске… Я умру! – тупо повторял он. – Кошмар! Им нельзя… Нет, им нельзя… Товарищ генерал, их нельзя отпускать, их надо вернуть… Без них не форс-мажор получится, без них… Заявляю: я на диете, мне нельзя… Я не смогу пари съесть… Ужас! Кошмар! Что делать, что делать?! Полный… Мне будет полный…

Генерал смотрел и откровенно наслаждался.

– Так и я говорю, полный тебе форс-мажор будет… Я-то уже в отпуске. Меня нет. Тебе и решать. Решай, выкручивайся.

Обхватив голову руками, Ульяшов раскачивался на стуле, почти так же, как и генерал несколько раньше.

– Я представляю что будет! Представляю! – в отчаянии бормотал он. – Через двадцать девять дней. Уже через двадцать девять.

Генерала вдруг рассердился.

– Чего ты представляешь? Чего раскис? Ты же слово офицера дал… За всех нас, значит, дал… двадцать девять у него, понимаешь, и за меня получается тоже. А я не привык, чтобы меня, генерала, наши войска… назад, понимаешь, пятиться… Только вперёд… Вперёд! Понял? И тебе советую…

– А я и…

Генерал не дал договорить.

– А я и говорю, слово дал, действуй, давай, решай.

8

Аэровокзал

Александр Кобзев нетерпеливо поглядывая то на часы, то на электронное табло-информатор, с объёмной дорожной сумкой на плече бродил по аэровокзалу в ожидании своего рейса. Ходил-бродил, смотрел по сторонам, разглядывал суетящихся встречающих, раскрасневшихся, чуть уставших от перелёта пассажиров, бесконечную рекламу японского автомобиля на огромном мониторе, киоски с разноцветной прессой и такими же разноцветными прохладительными напитками. Цены везде были запредельными, но многие пассажиры в очереди всё же стояли – дети требуют, – да и альтернативы не было. И парковки, и туалеты – всё платное. Огромный зал аэровокзала насыщен неугасающим движением, улыбками, растерянными вопросительными лицами, разноязычным говором, порой восторженным, порой нервным беспокойством и лёгкой тревогой.

Отпросившись у жены – только на неделю! – прапорщик Кобзев, музыкант военного оркестра, ждал авиарейс на Мурманск. Слегка нервничал, волновался, давно у ребят в Североморске не был. Там он и срочную службу – матросом – проходил, потом и в гарнизонном оркестре пару лет сверхсрочно. Созвонился с Колькой Веселовым – не рядовой матрос, а старший мичман теперь, – с музыкантами. Ждут.

Наконец услышал: «Вниманию пассажиров… У стойки «39» начинается регистрация на рейс номер… Москва-Мурманск». Легко вычислив регистрационную стойку с номером «39», Кобзев встал в длинную очередь.

Междугородный автобус

Если Кобзеву ещё предстояло пройти регистрацию и попасть в самолёт, то Женька Тимофеев уже ехал. Откинувшись в кресле, мягко покачиваясь, поглядывал на окружающий за окнами ландшафт. Ландшафт был ещё городской. Нагромождение стекла и бетона, рекламы и множество авто. Солнце слепило глаза. За окнами было жарко, в салоне автобуса работал кондиионер, царила лёгкая утренняя прохлада. Неоплан, гордо высвечивая табличкой над лобовым стеклом: «Москва-Воронеж», уверенно скользил в плотном потоке четырёхколёсных и прочих соплеменников, вёз пассажиров.

Покачивался автобус, покачивались и пассажиры, покачивался и багаж на полках. Пассажиров было не много. Вещей гораздо больше. Из Москвы товар, из столицы. Рынок, усмехнулся Евгений, перестройка.

Ещё не дремалось, но пассажиры уже умащивались, готовились ко сну. Путь не близкий. Из города бы скорее выбраться, а там…

Положив на колени раскрытый разговорник-самоучитель английского языка, Тимофеев закрыл глаза. Вызвал в памяти образ Гейл. Красавицы Гейл, его невесты. Её голубые глаза, губы, небесный голос. Нежный-нежный взгляд, от которого у Тимохи дыхание всегда раньше перехватывало. Раньше – особенно сильно. Сейчас, теперь, как-то… если честно-пречестно, уже не очень. Вспоминается образ, но не очень. Это открытие Тимофеев для себя сделал неожиданно, почти случайно. И его это расстроило. Проанализировав себя, свои чувства, едва не запаниковал. Образ Гейл ему уже виделся как… как… как фотография, скажем, любимой… сестры… Да, сестры… Но любимой сестры. Очень-очень любимой, но сестры… От этого открытия в Женькиной душе возник жуткий сумбур из чувств и понятий. В принципе, понятие превысило. Во-первых, он мужчина! Во-вторых, они объявили. По-взрослому объявили, серьёзно. Да! Но вот… в последнее время у Евгения почему-то возникло какое-то подленькое чувство вины перед ней, как тонкое шило, как кислинка во рту. Пусть и капля, но отравляющая воспоминания. Тимофеев отгонял от себя это состояние, ещё не верил, не хотел называть вещи своими именами. Да и причины особой небыло. И чувство ревности, дикой тоски несколько притупилось, как и яркость самой воображаемой «фотографии». Тимофеев механически ещё задавал себе вопросы: как она там? не забыла ли? помнит ли в своей Америке? Он, например, уже ждёт окончания службы, конца подписки. Они так и договорились – он летит сразу к ней в Нью-Йорк или в Лос-Анжелес. Он ведь мужчина! Да, он должен, он обязан, если дал слово и объявили о своём решении. Значит, так и быть. Там и распишутся, и свадьбу там сыграют. На этом Женька быстро переключил мысли на другие «волны». На более близкие и понятные. О том, что часть ребят из оркестра хотели бы здесь свадьбу отыграть, дома, другая часть соглашалась и на поездку. Понравилось ребятам за границей. Всем понравилось… Ну, ещё бы! Спасибо Санькиной Кантате, и самому, конечно. Хороший парень, не жадный, талантливый. Кэтрин углядел. «Вот подрастёт, – улыбаясь, самоуверенно заявил Санька музыкантам, – непременно на ней женюсь». Тогда Евгений с Санькой будут, получается, не только сослуживцами, но и родственниками. Какими именно, додумать Тимоха в данный момент не успел, расслышал голос. Со стороны, от соседки.

– Что? – переспросил он. – Извините, задремал, кажется. – Тимофеев оглянулся.

На него с любопытством смотрели две молодые девушки. Попутчицы. Одна которая рядом сидела, другая через проход, напротив. Обе миловидные, обе крашеные блондинки, одеты ярко, с хорошо просматривающимся макияжем… Девушки с улыбкой, во все глаза смотрели на своего соседа. Евгений смешался, понял, он что-то пропустил. Что?

– Я говорю, извините, молодой человек, вы в нашем торговом центре «Москва», недавно в отделе рубашек, например, случайно не были, а? – спросила та, что рядом.

Тимофеев удивлённо поднял брови… Торговый центр он, конечно, знал – кто не знает! – но никаких рубашек он там не…

– А-а-а, точно это он! – тыча пальцем, восторженно воскликнула вторая. – Он, Валька, он! Я его узнала, это он! Здравствуйте! – Девушка протянула Евгению руку. – Мы вас по телевизору с Валькой видели, да! Вы все нам понравились, и вы тоже… Все молодые такие, красивые… Я, как только увидела вас, сразу узнала, только сомневалась: вы это или не вы… Валька – это он, он! – Не отпуская Тимохину руку, тараторила она. – Валя – это она! Мы подруги, из Воронежа, а я – Натали… Очень приятно!

Валентина смотрела на Евгения не узнавая ещё. Подруга толкнула её в бок.

– Ну, Валька, ну ты чего, вспоминай, ну…

– Это который тебе визитку свою дал? Двое их было. Рубашки выбирали.

– Да нет, Валька, те – другие. Это когда Колька Лю Шен Го нам рубашки карденовские из Китая привозил. Вечером уже, сто штук по две тыщи рублей. Помнишь? Ты ещё сказала, что дорого, и расцветка не модная… Он двести скинул, и они влёт ушли… Все до одной! Помнишь? Вспомнила? А их по телевизору тогда показывали, когда мы рубашки сортировали-браковали… там, в Берлине…

– В Стокгольме, – поправил Тимофеев.

– Во-во, точно, там, в Стокгольме, ага. Крас-сивые все такие… Вспомнила? – Девушка тормошила подругу. – Ты ещё сказала, хорошо бы, типа, с любым из них… красивым, здоровенным… Ну, в общем, знаешь что сказала. А это – он, он!

– А-а-а, вспомнила, точно. Похож, – в упор разглядывая Евгения, признала и Валентина. – Сильно похож… Одежда меня сбила, а то бы я тоже… А это вы там были, правда? – чуть жеманничая, спросила она. От внешней, в прошлом, презрительной невозмутимости в ней, не осталось и следа.

Тимофеев неопределённо пожал плечами.

– Мы все там были.

– Ну, я же говорю, это вы… – кокетливо касаясь рукой своей причёски, бурно радовалась случайной встрече вторая девушка, Натали. – Я вас узнала! Очень приятно. А я Натали… А вас?

– А меня Евгений.

– Здравствуйте, Женя. А вы женаты? – Без перехода поинтересовалась она.

– Нет, но…

Соседка Валя, шутливо прикрыв свои уши руками, перебила ответ:

– Так, всё-всё, про невест нам рассказывать не надо. Не женат – и хорошо.

– Да, – кокетливо надув губы, с укором в голосе поддержала подругу Натали. – У вас у каждого, мы знаем, в каждом городе…

В том же тоне Валя дополнила:

– …и посёлке… Не говоря уж про Стокгольм.

– … по невесте и по ребёнку… – детским голосом продолжила Натали. И непонятно было, шутят девушки или выговаривают.

Скорее всего выговаривают. В подтверждение Натали оборвала подругу:

– Валька, ты опять? – И пояснила Евгению серьёзным тоном. – Я не замужем, а у неё ребёнок есть, дошкольник. Вот такой мальчишка! – Это она произнесла восхищённо. – Красавец будет. Умница, смышлёный. В ДМШ ходит. Первый муж сволочь был, сбежал от ребёнка, а второй пьяница… А Валька у нас красивая… Правда же, да? Видите?

Тимофеев пригляделся, пожалуй…

– И ты красивая, – Опустив глаза, отозвалась Валентина.

– Но несчастная… Тц! – развела руками Натали. Тему они, похоже, не один раз проговаривали. Всё у них было расписано как по нотам, подумал Тимофеев. – На мужиков Валентине не везёт… – как своей подруге, пояснила Наталья. – Не повезло.

На что Валентина фыркнула:

– У нас никому не повезло… И тебе тоже… Натали парировала:

– Ха, мне-то что… Я-то бездетная… – Коротко глянула на Евгения, понимает ли, оценивает ли. – В смысле – могу, но не хочу… пока… Строго предохраняюсь… – Демонстративно потянулась всем телом, от чего низко расстёгнутая кофточка на груди позволила увидеть отсутствие бюстгальтера. – Я за красивую любовь, – пояснила она, – и безопасный секс, как говорят наши ребята из этих, «Идущих вместе», ага! Не от кого потому что… Пьянь одна или женатые уже все… Козлы! В общем, вам, считай, сегодня повезло, Женя. Мы обе девушки свободные, влюбчивые, без комплексов.

Валя всплеснула руками.

– Ой, ты, что ли у нас девушка не замужем, а этот, твой?

– Ха! Мы же в гражданском… – возмущённо вспыхнула Натали, и пояснила новому знакомому. – А гражданский брак… что он есть, что его нету. Как, извините, вчерашний «Олвиз». Да я только из-за твоего пьяницы, – в сторону подруги, лицо девушки искривилось короткой презрительной гримасой, – с его братом и согласилась жить – пожалела придурка! Одну декаду в месяц и вижу – дура! – и то – трезвым в день приезда – день отъезда… А! – Девушка устало махнула рукой. – Все они… у нас… по́том и бормотухой пахнут… – И вновь на лице вспыхнула вопросительная милая улыбка новому знакомому. – А вы, случайно, Женя, не пьёте, не злоупотребляете?

– Да нет вроде… – ответил Евгений. – Умеренно!

– И не курите? – не поверила Валентина.

– Нет, не курю…

– Да ладно… – не поверив, Валентина заговорщически ткнула его локтём. – Правда что ли?

Натали уже опекала нового знакомого.

– Да, правда что ли! – В упор глядя на Евгения, беззлобно передразнила подругу. – Что ты привязалась к человеку? Отцепись от него. Не пьёт, человек, не курит, не врёт. Самообразованием занимается. – Девушка кивнула на раскрытый разговорник. – Английский язык учит. Я же вижу. И не женат… Редкий случай. Повезло нам сегодня с… попутчиком… тем более из Германии… а ты, привязалась! Отстань от человека! Не слушайте её, Женя, она расстроена. Домой же едем. У нас вахтовый метод: десять дней через десять. Десять в Москве, десять… Сейчас приедем, а там… лучше не думать! – Вздыхает, но тут же светлеет лицом. – Женя, а хотите кофе?

Валя бесхитростно поддержала знакомство.

– А можно и водочки. У нас хорошая есть, проверенная, и закуска своя.

– Нет-нет, спасибо, лучше кофе, – поспешно отказался Тимофеев. – Я хорошо пообедал.

Натали недовольно буравила подругу взглядом.

– Валька, ты каким местом сейчас нас с Женей слушала, а? Тебе же только что русским языком человек сказал… Слышишь? – И нажимая голосом, со значением, раздельно произнесла. – И-мы-не-пьём с тобой, подруга, и-мы-не-курим!.. Только кофе… Доставай термос, тебе ближе… – И вновь та обворожительная улыбка Евгению. – Женя, а что там хорошего у этих шведов? Что в магазинах? Как молодёжь одевается, чем вечерами-ночами занимается, а?

9

Полковник Ульяшов

И у полковника Ульяшова были вопросы. Много вопросов. И какие! Его, конечно же, не интересовала жизнь разных молодых и прочих шведов вместе с Европой, Америкой и всеми странами Африканского и Азиатского регионов. Его интересовала собственная жизнь. Она, дороже всех мыслимых благ. Потому что – он точно знал – скоро должна закончиться. И не трагический случай тому, не старость, а собственная глупость. Хотя память подсказывала разные жизненные варианты как выкрутиться, выжить, но не как уберечься. Один из них. Он помнил. Много лет назад, четверых советских – тогда ещё советских! – моряков унесло на барже в бушующий океан. Шуму было… Все газеты об этом писали. Штормом баржу сорвало. И не с адмиралами разными или капитанами какими, а именно с рядовыми моряками-срочниками. И не шпаровская это экспедиция, не подготовленная, со связью, продуктами и контролем GPS и GPRS, а случайная, драматическая… Их унесло, и они затерялись… Без воды, без еды, безо всего, вообще. Больше полутора месяцев их в океане носило… Но они выжили. Да! Похудели, естественно (что Ульяшову бы, пожалуй, не помешало), сильно загорели (это полковнику лишнее), вернулись с закалённой советской психикой (чем-чем, а этим Ульяшов, в принципе, переполнен), с опытом выживания в экстремальных условиях. Вот! Последнее («с опытом выживания») Ульяшову как раз бы сейчас! Моряки ели солдатские ремни и сапоги, кажется. На завтрак, обед и ужин. Ели! Размачивали и ели! Кушали, если по культурному. Что как раз полковнику в недалёком будущем и предстояло. Причём, не важно, как и где, но тоже добровольно-вынуждено. Правда, у советских моряков это было жизненной необходимостью, а у полковника, делом чести, то есть вынуждено. Смысл разный, но результат точно будет противоположным. Он не вынесет этого. Категорически. Не подавится, но умрёт, безусловно, и однозначно. Понимание этого, полковника убивало. Сильно и заранее. Но время ещё было. Для действий. Не для слёз – они в душе уже были, ниагарским водопадом текли, их безысходный форс-мажор вызывал, а «для оптимизации процесса в сторону положительной (для полковника Ульяшова) динамики». Что в переводе на обычный язык означает, сбивай, товарищ полковник, молоко лапками в сметану – народная мудрость! – выберешься (Возможно!) Один вариант из миллиона, может и миллиарда. Но, для оптимиста, каким себя раньше считал Ульяшов, больше – меньше, не важно. Главное, вариант был. Значит, на него курс!

Получив от генерала мудрое напутствие (чего раскис? вперёд! действуй! решай!) полковник бросился к музыкантам. Их непременно нужно было задержать. Сейчас и срочно. Никаких отпусков (он теперь врио командира)!

Полковник влетел в оркестровый класс. Запыхавшийся и вспотевший, лицо красное… Остановившись в центре комнаты, она удивительно пустой была, кроме срочников и дирижёра. Срочники чуть со стульев не попадали, стоя на них, окна тряпками протирали, а дирижёр авторучку из рук выпустил, он за столом сбоку сидел, ошарашено на вторжение повернулись.

Оглядываясь, Ульяшов перевёл дух, в классе шла влажная приборка, спросил:

– А где остальные? – Он видимо имел в виду музыкантов.

Срочники и лейтенант (он поднялся со стула, вытянулся), смотрели на полковника с удивлением, срочники даже с грустью.

– Как где, в отпуске… Кто где… Уже! – вымолвил лейтенант. – С утра.

– Почему?

Вопрос был непросто неожиданным, был глупым, недостойным полковника, переглянувшись, отметили срочники, но в нём мог скрываться драматический для них подтекст: они ведь тоже, некоторые, должны были поехать в краткосрочный отпуск (десять дней не считая дороги).

– Приказ потому что… – всё ещё не понимая смысла вопроса, как и самого появления полковника, сообщил лейтенант, и добавил вообще что-то гражданское. – Тю-тю уже… отдыхают. – Тю-тю прозвучало как модуляция, без иронии, без издёвки, как народное выражение.

Ульяшов на модуляции и споткнулся, вспыхнул.

– Как это тю-тю, понимаешь, почему тю-тю, а работать кто за них будет, со мной в смысле, а? Двадцать девять дней осталось, товарищ дирижёр, понимаешь, двадцать девять. А завтра уже двадцать восемь! Понимаете, двадцать восемь!! Считай двадцать семь!

Дирижёр, естественно, такую арифметику не понимал, он так и сказал:

– Не понял, какие двадцать восемь, почему двадцать восемь… У нас сорок пять суток, вроде… И у меня… у всех…

– Какие сорок пять, Фомичёв? Ты с ума сошёл Уже почти двадцать восемь. Понимаешь? Двадцать восемь! И ни часа больше. Времени нет, нет времени. Нужно работать, работать и работать…

Дирижёр ничего не понимал, был сбит с толку, как и его музыканты-срочники, которым «сильно повезло» присутствовать при разговоре двух начальников, мяли в руках мокрые тряпки, переступали с ноги на ногу. Как и лейтенант, зеркально шмыгали носами,

– Где работать, что работать, товарищ по… полковник? – растерявшись, переспросил лейтенант. – Вы про физическую силу? Музыкантам-срочникам тяжёлое поднимать нельзя.

– Про вашу я говорю, товарищ дирижёр, про умственную, про интеллектуальную силу… Понимаете? Про неё! – Воскликнул полковник и начальственно рубанул рукой воздух. – Всё! Объясняю обстановку: всех музыкантов немедленно вернуть… решается честь наших войск, и моя… Я за командира остался, он в курсе… Итак…

Дирижёра как ознобом передёрнуло.

– У меня вечером поезд… – сообщил он полковнику свою новость.

– Какой поезд, какой вечер, отставить! У вас ни одной минуты лишней… – вскричал товарищ полковник. – Не понимаешь? Бери телефон, звони всех немедленно назад… Вам работать надо, готовиться.

Полковник, как-то неожиданно даже для себя, легко заменил местоимение «нам», на «вам». Из чего получилось, что не он теперь отвечает за проблему, а дирижёр. Да, да! И нервничать сейчас должен был не товарищ полковник, а товарищ дирижёр. Удивительная ситуации, странная. Полковник нервничает, а ответственный за мероприятие – лейтенант – удивительно спокоен. Поразительно спокоен. Невероятно спокоен. Как это, почему? Он же сейчас должен – теперь, в смысле – как белка крутиться, как… неужели это не ясно? – Вы не понимаете остроту и важность ситуации, товарищ лейтенант?

Лейтенант не понимал, вытаращив глаза, немо завис, как на люфт-паузе… И музыканты срочники тоже, раскрыв рты, перестали наводить чистоту, с мокрыми тряпками в руках, стоя на стульях, замерли… В удивлении застыли и портреты композиторов, на стенах.

– Кому звонить, им? – всё ещё не по-военному недоумевал лейтенант. – Так они уехали. Звонить бесполезно. Сегодня понедельник, товарищ полковник, уже 14.37. а мы в 10.00 отключили телефоны – так договорились – чтобы не беспокоить. Следующий сеанс связи ровно через неделю с 10.00 до 11.00. Всё. Отпуск же, товарищ полковник, отпуск. Целый год люди ждали! А что случилось? Что за пожар? Я не в курсе.

– Какой пожар, тьфу-тьфу, – сплёвывая через плечо, полковник быстро оглянулся. – Этого нам только не хватало. Никаких пожаров! Мы победить должны, вот в чём!

Дирижёр удивлённо вскинулся, даже шею вытянул.

– Ой, неужели снова Стокгольм?!

– Какой Стокгольм… – Ульяшов в сердцах рукой обречённо рубанул. – Авиаторов…

– Каких авиаторов…

– …Американских? – Подал голос сержант Смирнов. Голос с подоконника прозвучал в контрастном с полковником регистре, восторженном. Там где-то, за бугром, Смирнов запросто мог встретиться со «своей» Кэт. Катрин. Неужели?! Вот радость!!

Ульяшов нервно дёрнул головой.

– Забудьте, Смирнов, а ещё лауреат… Наших, авиаторов, российских.

Дирижёр опустился на стул.

– Не понял… Мы же не… Ульяшов начальственно перебил.

– Вот-вот, и я «не!» – с нажимом, сердито воскликнул он. – Информирую! Возникла настоятельная необходимость авиаторов с вашей помощью победить… Наших, отечественных. Настоятельная и неожиданная. Не пугайтесь. Престиж войск этого требует. Неожиданно, конечно. Мы – командование! – понимаем, переживаем за вас, но… Нам же, – полковник с нажимом исправился, – ВАМ же не впервой… Стокгольмы всякие брать, как говорится. Так, нет, товарищ лейтенант?

Лейтенант всё ещё не понимал.

– Простите, не понял…

– Да чего непонятного, взять и победить вертолётчиков, – пожал плечами полковник. – Все дела.

Срочники ахнули, но не попадали со стульев-этажерок, как должны бы, удержались.

– Вертолётчиков?! – озвучил общий вопрос сержант Смирнов.

– Да, этих… вертолётчиков.

– В каком смысле? – тупо переспросил дирижёр. – Сбить что ли?

На что товарищ полковник простецки хохотнул:

– Во-во, именно… Или они нас… Ха-ха!

В адекватных улыбках скривились и лица присутствующих.

– Шутка, да, товарищ полковник? – Переспросил дирижёр и сам себе ответил. – Конечно шутка. Шутка.

– Да нет, товарищ дирижёр, какие уж тут шутки, всё самое серьёзное, без шуток. – Возразил Ульяшов.

Сержант Смирнов спрыгнул с подоконника…

– А, я понял, – заявил он. – Наверное, марш лучше тех авиаторов нужно сыграть, да, товарищ полковник? Это мы можем…

Лоб Ульяшова пошёл морщинами.

– Это какой ещё марш?

Смирнов прыгнул за фортепиано, открыл крышку, напевая, легко проиграл марш композитора Хайта «Всё выше» «…стремим мы полёт наших птиц, и в каждом пропеллере слышим»…, дирижёр оторопело, Ульяшов мысленно, скептически препарируя слова марша, слушал…

Смирнов прервал исполнение, закрыл крышку фортепиано.

– Хороший марш, товарищ полковник, – заметил он. – Отличный! Как раз про них, про вертолётчиков… Гармония хорошая, слова… Хайт, товарищ полковник.

Полковник с общественным мнением согласен не был, хмыкнул.

– Ничего особенного, товарищ сержант. Мне не нравится. Старая песня… Винты уже не в моде. Сейчас другая эра. Ракет и ракетных войск. За это я и… вот! – Полковник не стал вдаваться в детали своего пари, не та аудитория, да она и не нужна полковнику. Сообщил главное. – Мы их обязательно победить должны, сбить просто. Чтоб не смеялись. Мы – о-го-го уже, понимаешь, в Европе вас знают, пусть и они знают. Они уже готовятся, кстати, я звонил. Назад – получается, нам, – полковник вновь оговорился, но быстро исправил смысл, – вам дороги нет. Ни на какие отступные они не идут. И хрен с ними! Надо – значит надо. Шаг сделал – иди. Слово не воробей… Короче, что делать будем, товарищ лейтенант? Вы у нас ответственный, ваше предложение?

Дирижёр едва не поперхнулся.

– Я?! – прижав руки к груди, переспросил он, и защитился. – Я не могу! У меня поезд вечером: «Москва-Владивосток», товарищ полковник. Скорый.

Уляшов, как ждал, игривым голосом переспросил:

– Да что вы говорите? – и немедленно перешёл на сугубо командный тон, полковничий. – Отставить! Никаких мне, понимаешь, скорых! Этого я не слышал, и вы не говорили. Это отменяется. И без шуток здесь, товарищ лейтенант! Ваши музыканты нужны в полку прямо сейчас, очень срочно, в крайнем случае, завтра. Немедленно! Это приказ. Заварили, понимаешь, кашу… вам и… Что делать будем, ум-м? У вас двадцать восемь дней. Считай двадцать семь.

Фигуру дирижёра смяло…

– Это приказ?

– А что же я здесь с вами, скажите, делаю, чай что ли пью?

Лейтенант уцепился за последнее.

– Кстати, про чай, может…

Ульяшов резко отказался, как обиделся.

– Вы что? Никаких «про»! Всё постороннее отменяется. Только про музыкантов. Ваши предложения, товарищ лейтенант!

Лейтенант растерянно моргал глазами.

– Подумать надо… Вспомнить, географию составить.

Ульяшов наседал.

– Чего вспоминать, какую географию?

Сержант Смирнов пришёл на выручку лейтенанту.

– У нас кто куда поехал, товарищ полковник, – пояснил он. – Страна большая.

Ульяшов отмахнулся. Даже речь произнёс.

– Про страну я уже слышал. Мы с генералом, как и все россияне, гордимся необъятными просторами нашей Родины, несметными её богатствами, и… – Полковник неожиданно запнулся, умолк, похоже, потерял нить разговора, немо вращал глазами. – О чём это я? – Не найдя ту важную мысль, чертыхнулся, махнул на неё рукой. – Короче, не отвлекайте меня, я серьёзно. Делайте что хотите, товарищ лейтенант, думайте, составляйте вашу географию, но чтобы через полчаса, вы, товарищ руководитель, с вашими непременно конкретными, чёткими и ясными для командования предложениями, ко мне в кабинет. Как штык! Подчёркиваю, если вы офицер и настоящий патриот, эээ, наших войск. В противном случае… сами знаете что. И вообще, я вам удивляюсь. Вы, товарищ лейтенант, молодой вроде специалист, серьёзный руководитель, мы так надеялись, только что к нами пришли, с высшим гуманитарным образованием, должны бы всё знать, казалось, и всё продумывать не сейчас, а заранее. А вдруг тревога, вдруг, то да сё. Мало ли… А музыкантов нету. Что делать? Как это? Как на врага, прикажете, идти? Под тру-ля-ля? Нет, только под вашу музыку, товарищ дирижёр, только под оркестр. Так и по штатному расписанию положено, и по… Короче, или грудь ваша, товарищ лейтенант в крестах, как говорится, или голова…

– В кустах… машинально продолжил лейтенант.

– Вот именно. Ха-ха! – Полковник коротко, без смеха, хохотнул, закончил сурово. – Повторяю, это не шутка, лейтенант! Это приказ! Работайте, Фомичёв. Я жду.

10

Александр Кобзев

В Североморске, как и в Мурманске, на пирсе, в любое время года прохладно. Только летом это приятно, а в другие времена не очень. Туман. Ветер холодный, колючий, если близко к воде стоять, взлетев, мелкие брызги замерзают. Но летом нет… Летом приятно. Если солнце, и нет тумана, и приятный ветерок. И непередаваемый запах моря. Запах водорослей, рыбы, океанского простора и романтики… «Синее море – только море за кормой, – как поётся в известной песне. – Синее море, и далёк он путь домой. Там за туманами…» Хорошая песня, точно смысл жизни моряка раскрывает. Его любовь, душу его, мужество, терпение. Кто ходил в море, тот понимает, что такое родной берег, родной причал, родные люди. «И мы вернёмся, мы, конечно, доплывём, и улыбнёмся, и детей к груди прижмём…» Верно. Всё верно, всё правильно, так! И пусть туманы в той песне пьяные, это всего лишь метафора, это душа моряка домой торопится, спешит, главное другое: там за туманами берег наш родной. Точно… берег там родной. Лучше не скажешь. «Шепчутся волны, и вздыхают, и поют. Но не поймут они, чудные, не поймут…» Они – да. Мы понимаем, люди. Особенно моряки… «Там за туманами любят нас и ждут» Эх! Ждут.

Именно такую гамму, такого рода нахлынувших чувств испытал сейчас Сашка Кобзев, кларнетист Кобзев, прапорщик военного оркестра, стоя на пирсе. В Мурма́нске (так местные и «мореманы» говорят) он не был лет шесть… А словно и не уезжал никуда. То же море, также щиплет глаза от любопытного ветра, те же сопки в лёгкой дымке, также застыли корабли кормой к стенке… громоздятся жилые дома, пакгаузы… Всё вроде также, но чувств больше, эмоций! Слов нет, плакать хочется.

Ветер порывами доносит знакомый терпкий запах отработанной солярки, короткие тревожные вскрики ревунов морских катеров, шум моторов, другие шумы. Это всё родной Санькин Североморск. Это причал. Это пирс. Здесь они швартовались. Здесь они в самоволку с коробки «салабонами» бегали, здесь… Много чего было. И «губа» здесь была, и драки, и любовь. Любовь крепкая, нервная, шальная. Всё прошло. Всё? Нет, не всё.

Также, у нескольких причалов – группами – застыли военные корабли разного назначения. У кормовых трапов вахтенные матросы, флагштоки с бьющимися на ветру полотнищами Андреевских флагов… Как и тогда, на берегу рабочий люд что-то неспешно грузит-разгружает… Печатая шаг, в колонну по-двое, движется отделение военных моряков-срочников (В музей флота, наверное, ходили или в кино). Неуклюже пятясь, вдалеке разворачивается грузовая машина, будка. Запас продуктов видать подвезла, в поход ребята готовятся, подумал Кобзев. Поодаль, несколько мичманов и младших офицеров наблюдают работу грузчиков. За корабельными надстройками, вдали, на третьем плане, видны тонкие конструкции морских портальных кранов. В стороне, ряд широких притопленных спин подводных лодок, с высокими рубками, хвостами, уходящими в воду.

– Эх! – с грустью, и вместе с тем радостно, выдохнул Сашка.

Он, и его друг, бывший сослуживец матрос-срочник, теперь контрактник, старший мичман Николай Веселов, командир БЧ-4, эсминца «Резвый», обнявшись, стоят на пирсе. Встретились друзья. Николай Саньку в аэропорту встретил. Созвонились. Веселов не тот уже по-виду салабон, да и Санька не тот артист, который мог чечётку на банке в любую погоду сбацать, хотя…

– Как же здесь хорошо! Если б ты знал. – С чувством признался Кобзев. – Словно из длительного похода домой вернулся. Завидую тебе! Давно я здесь не был. Прости, море, прости океан, но я тебя помню. Во сне часто вижу. Шумит. Разговаривает. Не забывается!

– Как он забудется, нет, конечно, – соглашается Веселов. – Кто здесь побывал, душу здесь оставляет. Ширь, простор. Шум, ветер, волна. Картины пиши, кино снимай. Все лучшие краски здесь. Северное море… и природа такая. А люди какие… сам знаешь. Романтика. Ну, надышался, пошли?

– Ещё минуту, ещё… – задержал Кобзев. – Море… понимаешь! Притягивает… Слышишь, как оно держит? Так бы и полетел… Как ветер, как альбатрос. Эх, Никола, как здесь хорошо, как здорово! Аж сердце болит. А наша коробка где, на которой мы с тобой срочную… палубу швабрили?

Старший мичман улыбнулся, привстал, выискивая глазами знакомые надстройки корабля.

– Отсюда не видно. Он дальше стоит или уже в море, на ходовых… после ремонта… Перевооружили. Побываем, это не вопрос. В Дом моряка сначала, в оркестр. Я обещал. Ребята уже все знают, что ты в Швеции был, вы были. Ждут. По телевизору не все смотрели. Да и не всегда смотрим, некогда, служба. Потом и ко мне.

– Ладно, пошли, – вздыхает Кобзев, и бросает монету в воду. – Но мы придём к тебе. – Кричит океану. – Обязательно придём… Я приду!

Веселов обнимает друга, тормошит.

– Ладно, Сашка, не раскисай! Ты же моряк! Ты и не уходил. Ты с нами был. Я же знаю. Пошли. А сюда мы вернёмся. Сколько хочешь. Только я тебя со своей женой и дочкой сначала познакомлю, потом уж… И порыбачим, и на нашу бывшую коробку сходим, и на мою, и по старым адресам прошвырнёмся, и к нашему деду заглянем, и к старпому. Он уже, кстати, капраз. Уже на пенсии, да. Но без моря, говорит, не могу. Здесь остался. Картины пишет. Как Айвазовский. В доме моряка выставлены. Класс! Сходим, посмотришь. А к морю мы обязательно вернёмся. Это мы, люди, приходим, уходим, а оно всегда здесь, всегда на месте, всегда шумит, ждёт… Жаль что только на неделю ты приехал, жаль.

– Не шумит море, а зовёт. Большая разница! – К чему-то своему прислушиваясь, тихо замечает Кобзев и светло вздыхает. – Ладно, пошли братишка, пойдём…

11

Осталось…

Отметив на настольном перекидном календаре условную цифру «старта», полковник Ульяшов тяжело вздохнул, склонился над столом. Текущих вопросов было очень много. Они были в папках. Подумав, папки он решительно отодвинул на край стола: успеется. Глянул на себя как бы со стороны. Выпрямился, приосанился… В командирском кабинете он смотрелся особенно начальственно. Место, как известно, обязывает. Тем более такое – кабинет командира полка. Да и генеральская парадная фуражка, ожидающая хозяина на гостевой вешалке, подчёркивала особую статусность кабинета. Хотя всё остальное «убранство» кабинета было таким же, как и в других во всём штабе. Спартанско-аскетическим. Армейским. «Чтоб не прикипали задами к комфорту, да и для здоровья полезнее», – говаривал генерал – да, теперь уже генерал! «Никаких мягких кресел, только жёсткие стулья, обычные». Таких в кабинете соседствовало ещё шестнадцать – все у стола совещаний. И у зама по боевой такие же стулья, и у начштаба, и у зама по воспитательной работе… Во всём штабе. Не говоря уж про ротные канцелярии и каптёрки. Всё и везде по-солдатски аскетично. Везде так.

– Проходи, лейтенант, садись. Рассказывай, с кого начнём? – потребовал полковник Ульяшов, едва дирижёр переступил порог кабинета. Лейтенант прошёл, выдвинул стул, присел. В этом кабинете лейтенант был всего один раз. Тогда генерал встретил его с улыбкой – молодое пополнение, свежие силы. Посидели, переговорили. Понравился командир лейтенанту, хоть и молодой вроде, но – генерал. Никакого высокомерия, никакой дистанции, только интерес и уважение. Это потом только лейтенант узнал, как строг генерал на людях, как справедлив. От того и дисциплина в полку, от того и уважение…

– Ну-ну, докладывай, свои соображения, – отрываясь от каких-то важных бумаг, повторил полковник Ульяшов.

– А для чего всё это нужно, товарищ полковник, если не военная тайна? – поинтересовался дирижёр оркестра.

– Конечно, тайна. – Без улыбки ответил полковник и серьёзно пояснил лейтенанту. – Если мы с тобой в армии служим, Фомичёв, значит, у нас всё военная тайна и для всех, но… Но тебе, как молодому офицеру, и нашему боевому товарищу, я отвечу: на базе твоего оркестра, Фомичев, нужно срочно создать ансамбль песни и пляски или что-то в этом роде… Это приказ! Да-да, не удивляйся, так надо. Эй-эй, лейтенант, что с тобой, врача?

– Нет-нет, я что-то… – пробормотал лейтенант, держась за голову.

В училище его к такому не готовили. Хоть и военное оно, но музыкальное, к лирике ближе. А тут… В голове что-то закружилось.

– Что ж ты, так сразу-то! А ещё дирижёр! Держись, понимаешь. Короче, лейтенант, так надо! На это нас международная обстановка нацеливает, внутриполитические задачи и даже генерал Золотарёв вам моральную поддержку оказал, так что, подвести вы – сам понимаешь – не можете. К тому же, это всего на месяц. Значит, только вперёд. Впер-рёд! Вопросы? – И сам себе ответил. – Нет вопросов.

– Есть… вопрос… – пробормотал лейтенант. – Можно стаканчик водички, в горле что-то…

– Хоть два. – С готовностью ответил зам по воспитательной работе полка и протянул лейтенанту наполненный стакан.

Лейтенант шумно выпил, Ульяшов с видимым понимание и сочувствием проследил, стакан вернул к графину.

– Может ещё? – заботливо спросил полковник, видя, как лейтенант с тоской смотрит на графин. – Воды ещё много… – Лейтенант отрицательно качнул головой. – Ну, значит, полегчало. – Констатировал полковник и строго разъяснил. – И я тоже, как ты, удивлён был вначале, тогда. Но, как офицер, вопросы командованию задавать не стал: надо, значит надо… Ответил: «есть!». И ты не задавай. Короче, с кого начнём?

– Но мы же…

Ульяшов не дал договорить. Произнёс с нажимом:

– Я понимаю! И вы, и мы, и, понимаешь, все мы в «жэ»! Можно сказать в глубокой «жэ», это между нами, но… Приказ! А приказ обсуждения не предполагает, только безусловное выполнение. Неукоснительного причём, сам понимаешь. Так что… С кого начнём?

Лейтенант вяло махнул рукой.

– С Кобзева…

– Угу, с Ко-обзева… Хорошо. – Нацеливаясь на листок бумаги перед собой, бодро протянул полковник и переспросил. – А почему с Кобзева?

– А потому что я в санчасть слягу, с давлением, а он…

– Что? Ты в санчасть? Такой молодой? Да я в твои годы… Ни в коем случае! Не разрешу! Кто за тебя, извини, твои прямые обязанности выполнять будет, а, – сляжет он, – только ты. И никаких мне, понимаешь, мигреней-давлений. Угрожает ещё!.. В санчасть позвоню, они быстро тебе давление снимут. Пару уколов и… А ещё лучше, тайский массаж пропишут. В газетах – читал? – полно объявлений. Даже с доставкой на дом. Враз, говорят, на ноги ставят, да. В училище не пробовали? И я не пробовал, а надо бы… проверить. Может, врут? Как думаешь, врут, нет? Я думаю нет. – Лейтенант потянулся рукой за графином, полковник перехватил графин, переставил ближе к себе. – Всё, хватит воду пить. На «потом» оставь, пригодится. Ну вот, видишь, уже порозовел. Молодец. Правильно говорят: вода не только камень точит, но и человека лечит. С Кобзева, говоришь, начнём… Ладно. А чего это он в Мурманск полетел, чего там забыл, к родственникам, что ли?

Лейтенант вспомнил разговор.

– На рыбалку. Он там срочную служил.

– В Мурманск? – хохотнул полковник. – На рыбалку? Вот люди! В такую даль! У нас что, ближе рыбы нет, а?

– Хемингуэй вообще…

Улыбка с лица полковника слетела, он сжал губы.

– Ты меня классиками тут не пугай, я помню. Потому и застрелился, дурак, что не знал, чем заняться. Лучше бы ансамбль, например, создал… как вы. Ха-ха! Шутка! А теперь серьёзно. – Повернулся на стуле, нажал кнопку селекторной связи. – Связисты…

Из динамика немедленно донеслось: «Дежурный по связи капитан Моторин, товарищ полковник, слушаю».

– Соедини-ка меня быстренько с военным комиссаром Мурманска, – приказал полковник. – Найди и соедини. Да, капитан, и узнай, кто такой и всё остальное.

Голос в селекторе отозвался:

«Есть соединить и узнать!»

Ульяшов отключил связь, и многозначительно посмотрел на лейтенанта.

– Слыхал? Вот так надо, как капитан, без вопросов. «Есть», «так точно» и все дела. И мы с тобой так должны. Ну, всё, я вижу ты ожил, оклемался. Молодец. А то уж я испугался было за тебя. – И вновь нажал на селекторе загоревшуюся сигналом кнопку.

«Товарищ полковник, капитан Моторин, на связи Мурманск, военный комиссар капитан первого ранга Зорин Семён Васильевич».

– Молодец, капитан, оперативно, – похвалил полковник связиста и взял трубку. – Товарищ капитан первого ранга Семён Васильевич? Здравия желаю! Беспокоит полковник Ульяшов Лев Маркович, исполняющий обязанности командира гвардейского ракетно артиллерийского полка дивизии особого назначения, Центральный округ… Да-да… Как у вас погода, как дела? Как всегда прохладно и небольшое волнение? Понятно. И у нас волнение… Нет-нет, это я образно. У нас к вам большая просьба, в порядке так сказать содружества… Да-да, сотрудничества. К вам прилетел один наш военнослужащий – я знаю, – некий прапорщик Кобзев, музыкант оркестра. У меня как раз его командир сидит, дирижёр… Нет-нет, что вы, дирижёр не под арестом, нет, он на стуле сидит, прямо передо мной сейчас, в кабинете… Да-да, я понимаю, каламбур получился такой, я понимаю… Нет, на рыбалку Кобзев вроде бы… как Хемингуэй, мне докладывают, ага. Так вот… Нет-нет, он не опасный, не алкоголик, не дезертир, срочную у вас проходил… К друзьям, наверное, мы это ещё не установили… Так вот, огромная к вам просьба: срочно отправить прапорщика Кобзева в расположение его полка. Что? Да-да, он по служебному удостоверению, и отпускное при нём… Нет-нет, туда-сюда дорога самолётом оплачена… Должен был встать на учёт у вас. Да-да, понял, спасибо. Когда нужно? Прямо срочно и нужно. Можно сказать архисрочно, да! Чтобы он не говорил, вы его аккуратненько так, раз-два и в… Нет-нет, только самолётом. Под конвоем бы лучше, чтобы не сбежал. Мы тут объясним ему, разберёмся… Что? Нет, в принципе ничего особенного, но… Всего не могу сказать, товарищ капитан первого ранга, служба… Хорошо… хорошо… Спасибо. Рад был познакомиться. Будете у нас, звоните, окажем всяческую, так сказать, помощь… Благодарю. Есть… Есть… И вам всего хорошего. До свидания. – Полковник положил трубку телефона, со значением глянул на дирижёра. – Вот так! Слыхал? Один, значит, считай, музыкант нашёлся, доставят… Кто второй?

– Разрешите, товарищ полковник? – в дверях кабинета возникла фигура начальника особого отдела полка, майора Суслова.

– О, на ловца и зверь бежит, – воскликнул полковник. – Как чёрт из табакерки. Проходите, товарищ майор, как раз к месту. Только хотел тебя вызывать…

– А что такое, зачем я понадобился? Я здесь. Всегда рядом. Что-то случилось?

– Тьфу-тьфу, чтоб не сглазить! Слава Богу, нет! Но ты нужен, майор, присаживайся. Тут вот какое дело, понимаешь, возникло… Почти два дня прошло, осталось, значит…

– Какие два дня, у кого? Не понял! – Присаживаясь на стул, майор Суслов чуть вытянул шею, выпрямил плечи…

– Сейчас поясню! Тут у нас товарищ лейтенант, дирижёр, понимаешь, серьёзную ответственность на себя взял, можно сказать с инициативой вышел. Поставил нас перед фактом…

12

Новые «веяния» с материка

Военные музыканты в любой части страны, а может быть и всей Земли, одинаковы. Потому что не обычные люди, особого склада «человеки», музыканты. Фанатики. Лирики. Романтики. Творческие люди. Юмористы. Мастера. Немного циники. Часто вруны и хвастуны. Но когда берут в руки свои музыкальные инструменты, когда, послушные руке дирижёра вступают вместе, о! Всё наносное с них слетает, глаза горят, душа звенит, душа поёт, в музыке отражается. И в восторженных и горделивых улыбках слушателей, конечно, в их сияющих глазах, бурных аплодисментах. У военных музыкантов больше чётким топотом солдатских сапог выражается, единым дыханием строя, развевающимся полотнищем полкового знамени, горделиво вскинутыми подбородками сослуживцев в едином строю, в монолите военной технике, танках, кораблях, ракетах, самолётах, и прочем армейском. О музыкантах справедливо говорят: Богом поцелованные. Правильно говорят. Верно. И не только Богом, и людьми, главное. Это и сейчас произойдёт, и сегодня, и вечером… Музыканты это знают, ждут. И слушатели знают, аплодируют, жалуют. А слушателей у военных музыкантов – вся армии, и полстраны в придачу, значит, вся страна. Особенно женщины… Нет-нет, и не только женщины… Но и женщины тоже. Музыканты этому не противятся, они соответствуют (одни больше, другие меньше), стараются.

Мы говорим о российский военных музыкантах, ни о каких других. Отметим одно – форма у них может быть разной – да, возраст и внешние физические данные тоже различными, но их объединяет не только одинаковый (плюс – минус) набор инструментов, но, главное, желание познать в музыке новое, ещё не сыгранное, выразить это, отличиться (чистотой строя, мастерством исполнения, новизной). Так и у военных флотских моряков города «N» (название гарнизона, естественно секретно, потому что военное) в гости к которым старший мичман Веселов привёл своего друга и товарища отпускника Кобзева (с материка): форма у них не зелёная, а чёрная, флотская, а лица такие же, как и у Санькиных товарищей, там, на материке. С творческим огнём в глазах, с творческим исполнительским любопытством, гордостью и вопросительной хитрецой (ну-ну!..). Кстати, в городе «N», все флотские, всё, что находится за пределами их города, южнее, пренебрежительно называют «материком». Казалось бы – «материк» происходит вроде от слова «мать», «мама». Должно бы произноситься с достаточным уважением, ан нет, здесь иначе. Потому что северяне во многом чувствуют свою оторванность от Центра (надо понимать – от соски), хотя являются неоспоримой гордостью страны, и службу моряки, и их окружение, несут с гордостью, достоинством и честью, и… в основном, конечно, тяготы и лишения. Но музыка… Музыка сглаживает, музыка сближает. Сметает территориальные и прочие административные амбициозные границы. Несёт в себе и явную гордость, и восторженность души и мысли, – да всё!

«Раз, раз… Теперь вы сюда… Нет, сюда, сюда… Три шага, три шага. Потом, прямо… Раз, раз… и поворот… Поворот, я говорю. На сто восемьдесят… Стоп! Опоздали! Сначала всё! Не так. Ха-ха… Ну вы даёте, болеруны, «Большой» театр отдыхает».

Флотские музыканты выслушали уже в общем виде рассказ Кобзева о поездке в Стокгольм, оценили достижение неведомого им срочника Саньки Смирнова (молодое дарование! гений! национальное достояние!), пошутили на тему необходимости изучения английского языка, и приступили к освоению изюминки маршевого прохождения оркестра перед трибуной. Своеобразный «плац-парад». Эта новинка особенно заинтересовала музыкантов. Такого они ещё не видели, с такой идеей не сталкивались, сразу оценили в ней флотскую щеголеватость, юмор и отличительность, но, главное, скрытую хохму. Понятие «хохма», на флоте, как нигде, особо развито и востребовано. Как соль в просоленной рыбе, как перец в азиатской и итальянской кухнях. Без этой важной «приправы» и служба на Севере не служба, безрадостное преодоление времени.

К сожалению, достаточного места в оркестровом классе особо не было, но музыканты приспособились. Убрав стулья и пюпитры, четыре ряда музыкантов, исполняя марш «Мотострелков» (Для пехоты нет плохой погоды… Шутка!), спинами прижались к дальней стенке, чтобы первому ряду места больше было. Первый же ряд музыкантов (трубы, кларнеты, флейты), в свободном пространстве энергично маршировали, выделывая заданные Кобзевым «па». Раз за разом… Как лебеди в балете Лебединое озеро. Весело и с задором. Хотя всё на полном серьёзе. Ошибались, конечно, с ноги сбивались, но что-то вырисовывалось. Пусть и со смехом часто и хохотом. Затем вступал второй ряд так же, потом третий… Разогрелись, распарились… Дирижёр, капитан второго ранга, галстук с рубашки сбросил, тоже маршировал…

Уже вечер наступил. Тепло. Окна в оркестровом классе настежь… Под окном, на площади, прислушиваясь к музыке, прогуливались молодые мамаши с колясками… Старший мичман Веселов уже на часы поглядывать чаще стал (дома знают о приезде гостя, жена стол накрыла, ждут).

«Р-раз, р-раз… Теперь вы сюда, сюда, сюда… Три шага, три шага. Так, теперь прямо…» – командовал Александр Кобзев.

В общем грохоте музыки и не расслышали стук в дверь. Увидели появившихся в дверях группу военного патруля, во главе с морским офицером. Лейтенант и два старших матроса. Серьёзные, с некоторым уважительным любопытством на лицах, но с повязками на рукавах «патруль». Дирижёр, капитан второго ранга (подполковник, если по-материковски), отмахнул рукой. Музыка смолкла. Что такое, в чём дело? – говорил недовольный взгляд дирижёра, как и лица остальных музыкантов. Лейтенант лихо кинул руку к фуражке.

– Товарищ капитан второго ранга, дежурный офицер наряда лейтенант Маркин, разрешите обратиться к… товарищу Кобзеву, к прапорщику Кобзеву.

– Да, обращайтесь, – разрешил дирижёр. – А что такое?

– Да ничего особенного, товарищ капитан второго ранга. Поступил приказ, срочно доставить товарища к военному комиссару… Ничего серьёзного, небольшая формальность, наверное. Раз, два, туда-обратно.

Дирижёр, озадаченно глянул на Кобзева, извини, мол, брат, ничего не понимаю.

– Да? – переспросил он и, явно уговаривая лейтенанта, пояснил. – Мы только разыгрались. Может, мы доиграем?

Словно в подтверждение, Кобзев смахнул пот со лба.

– Или чуть попозже, товарищ лейтенант, – попросил он. – Я не всё ребятам показал.

Дирижёр с готовностью поддержал гостя:

– Нам это очень важно!

Нет, лейтенант был непреклонен, находился при исполнении.

– Никак нельзя, товарищ капитан второго ранга, извините… Приказ – «срочно». Под грифом «немедленно к исполнению». Я обязан выполнять. Мы на машине, мы быстро… Пройдёмте, товарищ Кобзев. У нас здесь военный режим. Особый район. Так что, прошу.

Пожимая плечами, Кобзев послушно разобрал кларнет, сложил в футляр. Кивнул музыкантам:

– Вы продолжайте, как я показал, лучше без музыки сначала, под счёт. Я сейчас.

Оставил кларнет на стуле, направился к двери. За ним шагнул и старший мичман Веселов.

Лейтенант остановил.

– А инструментик этот – вы на стуле оставили – ваш?

– Да, мой, личный, – признался Кобзев.

– Тогда прихватите, на всякий случай, – простецки улыбаясь, приказал дежурный офицер. – Мало ли…

Что имел в виду лейтенант, говоря «мало ли», понять можно по разному, но не пропадёт инструмент в оркестре, это ясно, читалось на лицах остальных музыкантов. Обижаете, товарищ лейтенант, смотрели на него с укором. Не только прервал, но и обидел.

Кобзев вернулся, взял инструмент, сумку с материковскими подарками другу, и шагнул вслед за лейтенантом. Лейтенант успел ещё извиниться перед музыкантами, обернулся, кинул щеголевато руку к фуражке:

– Извините, товарищ капитан второго ранга, товарищи музыканты, служба.

И вышел. Замыкая шествие, шагнул и старший мичман Веселов.

13

Неоплан «Москва-Воронеж

Время уже к вечеру.

Автобус торопится.

Спешит и Евгений. Первый день отпуска. Начало. И не только поэтому, хотя и это тоже. Давно на своей родине не был, на малой. Где в интернате жил, где учился. Где первый раз в кружок духовой музыки пришёл. Трубу в руки взял. Дядя Серёжа, руководитель, прослушал его тогда, принял. Учил потом. И дядя Веня, конечно, дяди Сашин помощник. Влюбили Женьку в музыку, не в эстрадную, в духовую… Вальсы, танго, фокстроты, марши. И марши, конечно, теперь – военные.

Всё собирался приехать, собирался, раньше, до этого. Не получалось. То одно, то другое. Теперь вот едет. Едет, едет! Как там деды? Изменились? Постарели? Помнят ли? Как посёлок, интернат, клуб? Волнуется Евгений, нервничает.

Посёлок Нижние Чары (куда ехал Евгений) возник из-за поворота сразу и во всей красе. Словно праздничный разнос, в скучной столовой, раскрашенный весёлыми красками. Яркий и красивый. Автобус въехал в старинный посёлок, словно в другую эпоху нырнул. В начало девятнадцатого.

Как из-под земли, возникли несколько приметных сооружений. Вдалеке, над ними, небесно-синие луковки куполов высокой церкви, с едва приметными (из-за расстояния) тоненькими крестиками на башенках; чуть ближе коричневая пожарная колокольня; выше, на взгорке (примета времени), жёлто-оранжевая ажурная конструкция мачты телевизионных и сотовых телефонных ретрансляторов; ещё дальше, покосившаяся, ржавого цвета старая водонапорная башня… Всё остальное, сам городок, вместе с разноцветными крышами частных домов с их архаичными печными трубами, несколькими пятиэтажками, ещё чем-то массивным, с колоннами и выцветшим флагом на козырьке подъезда, всё также утопали в мягких складках буйной зелени деревьев, расчерченные ровненькими строчками (они угадывались) улиц, зелёными квадратами приусадебных участков, притом, что всё это ярко раскрашено сочными мазками нежно фиолетовой сирени, молочным кипением яблоневого первоцвета и… почти не изменился… Такой же вроде городок-посёлок, как и прежде: чистенький и спокойный. Автомобильная трасса по прежнему обтекала его стороной, от этого он казался таким же сонным. Вполне провинциальным. Городок удобно расположился в небольшой низине. Вокруг, и слева и справа, и за ним, высились невысокие горы. Не горы, скорее пригорки, холмы, щедро облитые такой же яркой зеленью.

Междугородный автобус, сбавляя скорость, нацелился на остановку с соответствующей табличкой. Под козырьком остановки стояли люди, ждали…

Открылись двери автобуса, вслед за несколькими пассажирами вышел и отпускник Тимофеев. В одной руке рюкзак, в другой футляр с трубой. На лице улыбка. Его встречали три человека.

– Ты смотри, смотри, – блондинки в автобусе, Валентина и Натали, перестали прощально махать руками… – кто его встречает, а!

За окном, их недавний попутчик поочерёдно обнимался с двумя стариками и… в сторонке ожидала молоденькая девушка.

– Ну, вот, я так и знала. Я же тебе говорила, что он козёл! Козёл он и есть козёл! У них у всех, в каждой деревне по бабе, а ты спорила.

– Я не спорила, я давала ему шанс, а он не воспользовался, ну и дурак! Так ему и надо. Таких классных девах упустил, как мы, да? Действительно козёл!

– Это ты про нас?

– А про кого же ещё? О, о… Видишь? Смотри-смотри… – Здороваясь с девушкой, Тимофеев задержал её руку в своей, внимательно, с улыбкой смотрел в глаза. Девушка засмущалась, опустила голову. – Глянь-глянь, а она-то, дура… Ой, дура-дура!

– Молодая…

– Ага… Как это он с ней вежливо, словно…

– Ум-мора!

– Похоже, действительно не врал артист, – невеста.

– Нет, молодая больно. Хотя, в наше-то время… и в пятнадцать лет рожают.

Подруги неожиданно громко расхохотались на весь автобус.

– И в четырнадцать! Ха-ха-ха!

– И в три…три… надцать!!

– Ох-хо-хо…

– Ха-ха-ха…

Встречающие Тимофеева деды, оглянулись на автобус. Наверное, услышали. Валентина с Натальей поймали их удивлённые взгляды, пригнулись, спрятали покрасневшие от хохота лица в ладонях, аккуратно вытирая уголки глаз от слезинок, давясь смехом, умолкли.

– Ну что, хватит, подруга поститься, – гася улыбку и сморкаясь в платок, предложила Валентина. – Ухажёр вроде слинял, доставать?

– Конечно! Где наша не пропадала, доставай водочку…

И обе, не сговариваясь, расплющив носы, высунув языки и оттопырив уши, приникли к стеклу,

– Бе-ееее…

– Коз-зёл!

Встреча с… будущим

Не задерживаясь, автобус закрыл двери и мягко тронул с места. В одном из окон мелькнули «кривые», дразнящие лица блондинок. Тимофеев их не видел, вновь поочередно обнимал стариков.

– Дядь Серёжа, дядь Веня, как я рад вас видеть, как рад! Спасибо, что вы бодрые такие, крепкие, что помните, что встретили!

– Да ладно, чего нас хвалить, да благодарить… – пряча глаза, отмахнулся дядя Серёжа. – Мы ж закалённые. Мы ж сибиряки! Всё помним, и всех помним, и тебя, конечно! Ты же у нас первый такой! Гордимся.

Дядя Веня так же не броско одет, а по сути, просто, по-стариковски, как и его товарищ дядя Серёжа, похлопывал гостя по спине:

– Ты вот, приехал, не забыл, уже хорошо, значит, мы живы ещё. И долго, значит, ещё будем, как говорится, в памяти народной, гха-гхымм… А это узнаёшь, кто с нами, нет?

Евгений и деды повернулись к зардевшейся девушке. Дядя Серёжа с улыбкой махнул на гостя рукой:

– Да где он её узнать может, она же тогда… Малявка. Сколько ж ей тогда было-то?

Дядя Веня удивился.

– Чего сколько, чего? Она в пятый или шестой класс уже тогда ходила. Я помню.

Заметно стесняясь, девушка с улыбкой поправила:

– В четвёртый.

Тимофеев во все глаза смотрел, напрягал память, старался вспомнить девушку, но не мог. Отметил одно: милое лицо, стройную фигуру, тонкие руки, улыбку и голос – нежный-нежный, с мягкими обертонами.

– Ну, я и говорю в четвёртый. – Прокашлялся дядя Веня.

Прерывая возникшую неловкость, девушка напомнила.

– Я Вера, дяди Серёжина внучка, я вас помню. Вы тогда у дедушки в оркестре на трубе учились играть. А дядя Веня вас нотной грамоте учил.

Дядя Веня подтвердил:

– Я же говорю, помнить должен. Она же у нас нотные партии на стульях раскладывала. Всегда строго по инструментам. Без ошибки. Мы ещё удивлялись. Помнишь? Малявка была, а не путала. А сейчас… О! Красавица!

Вера покраснела, потупилась. «Как идёт ей эта улыбка, – подумал Евгений. – Действительно красавица. Даже более чем».

– Ну ладно вам, дядь Веня, приукрашивать… – отмахнулась девушка.

– Правильно, не смущай, дед, внучку, они разберутся, – обнимая гостя за плечи, дядя Серёжа указал рукой. – Ну что, пошли, гость дорогой, заждались тебя.

– Только сначала к нам в оркестр, – всё ещё внимательно глядя на девушку, на неё очень хотелось смотреть, не отпускать взглядом, предложил Евгений.

– Так у нас его уже нету. – Развёл руками старый музыкант.

– Как?! Как это нету, что с ним? Распались? – останавливаясь, воскликнул Евгений.

– Да нет, не распались, – вздохнул другой старик. – Как мы распасться можем, нет. У нас помещение забрали и…

– И все инструменты конфисковали, – закончил фразу дядя Веня. – Как коммунисты у врагов народа.

– А клуб? – ахнул Тимофеев. – Клуб… Что с ним?

– А ничего с ним, – так же расстроено пожал плечами дядя Веня. – Как был, так и стоит. Только он теперь частный и казино в нём, а мы…

Вера пояснила.

– Их в кладовку выселили, а инструменты за неуплату аренды забрали. – В голосе слышались слезинки, глаза сверкали.

Тимофеев поверить не мог, не понимал, переводил взгляд с одного старика на другого.

– Как это конфисковали, не может быть, кто, когда?

– Да директорша и забрала, – девушка гневно махнула рукой, пряча глаза, потёрла рукой лоб… «Какая она красивая, аж дух захватывает. Влюбиться можно», вновь отметил Евгений. – Сказала, пока не уплатите… – задерживая вздох, продолжила девушка.

Тимофеев нахмурился.

– И много нужно?

Дядя Серёжа оборвал.

– Ну, много не много, а обидно! Мы ж не для себя играли, мы ж для людей, для города! На всех смотрах победителями были, с благодарностями и грамотами.

– И давно?

– Не побеждаем-то? – уточнил дядя Веня. – Да уж как перестройка началась, так и не привлекают нас. Только когда выборы какие, в местные или куда там. Гимн сыграть, туш, вальс какой.

– Больше похороны, – дополнил дед Сергей.

– Это да! – подтвердил дядя Веня, и в мгновение, посветлев лицом, воскликнул. – Ну что мы о грустном? Что мы парню минор нагоняем, а? Эй, вы, люди, земляки! Мы живы, местами здоровы и ладно, нечего жаловаться. Ты лучше о себе, Женечка, расскажи. Слыхали мы, даже по телевизору видели, как вы там, в зарубежной Швеции, всех переиграли. Это здорово. Мы прямо радовались за вас. Хороший у вас оркестр, мы слушали, строй хороший, дирижёр умница, музыка… И местные музыканты…

– Это был королевский симфонический… – поправил Тимофеев.

Дядя Серёжа согласно головой кивнул.

– Ага! Мы это заметили, Королевский. Но вы выглядели всё же лучше. Точно, точно. Мы же слышали.

А Вера, склонив мечтательно голову, заметила:

– И музыка очень хорошая была, особенно духовые со струнными.

Вновь в её голосе звучали те, нежные, притягивающие ноты.

– Слыхал? – кивая на девушку, восторженно воскликнул дядя Серёжа. – Точно подметила. Она у нас лучше любого музыкального критика.

– Да, в консерватории учится, в Санкт-Петербурге. – Похвастал второй старик. – На флейте. Отличница.

Восхитился и Тимофеев. Открыто и не наиграно. Ею он уже не мог не любоваться.

– На флейте? Отличница?! Молодец Вера, умница! Хороший выбор. Поздравляю. В симфоническом играть будешь. Это здорово.

– Так в кого ж? – понимающе хмыкнул дядя Веня. – Чья школа? – и с гордостью сообщил. – Наша!

Тимофеев не спускал уже восхищённых глаз с девушки. Видел смущение в её улыбке, неловкость и радость в её глазах, любовался. Неожиданно поймал себя на мысли: а как же Гейл, его Гейл, невеста? Но образ Гейл не возник, не появился, как это было всегда, раньше… И это почему-то не расстроило его, не удивило…

– Я не удивляюсь, – сказал он. – Но, думаю, она всё сама. Так нет, Вера?

Под взглядом Евгения, всё ещё стесняясь, девушка неопределённо пожала плечами.

– Конечно, сама, – за неё произнёс Евгений. – Просто молодец! Дядя Веня, дядя Саша, давайте пройдём в клуб, а! Я посмотреть хочу, а потом уж…

Девушка потянулась к гостю.

– Мы с бабушкой пельмени вам настряпали, и борщ для вас сварили…

– О-да, два дня лепили, – серьёзно подтвердил дед Сергей. – Даже нас старых привлекли, – кивнул на товарища. – Вон, Веня до сих пор местами в муке, да! Веня, ты почему весь в муке, а? – спросил друга. – Нехорошо!

– Где-где? – всполошено завертелся дядя Веня. – Я же вроде… – Не поверил, притворно нахмурил брови. – Ой, не ври, я в другом пиджаке был. Это другой, парадный.

– Шутка! – простецки заверил дед Сергей. – Я вижу, что парадный… Ладно, Женечка, пошли, покажем тебе и клуб наш, и нашу оркестровку, всё не наше теперь, не пугайся только…

14

Майор Суслов

Когда-то, у Высоцкого, помнится, в стихах и песне были такие строки: «Ну, если я чего решил, я выпью обязательно. Но к этой шутке отношусь я очень отрицательно!» Кто не помнит?!

Так и у нашего полковника Ульяшова, в данный момент применительно хотя бы только к первой фразе той песни: «если я чего решил». Да, именно так. Он решил (Пусть и вынуждено). Потому и действовал. К этому его торопила, подгоняла страшная мысль о хромовых сапогах и погонах вместе со звёздочками, которые, он абсолютно в этом уверен был, бесславно закончат его славное пребывание на этом Свете. Пока «сбивал лапками сметану», быстро-быстро так! Ему спешить нужно было. Двадцать с небольшим дней жизни ему осталось. Не больше.

Мы его, помнится, только что оставили в кабинете с дирижёром, когда вошёл майор Суслов, начальник особого отдела. «О, на ловца… как чёрт из табакерки… как раз… только хотел тебя вызывать, а ты…» – воскликнул тогда полковник. На что Суслов, заинтересовано, с готовностью ответил: «А что такое? зачем я?.. я здесь… я всегда рядом… что случилось?» А Ульяшов ему: «Тьфу-тьфу, – мол, не сглазить бы, – ты нужен, такое дело…» – а в тоне едва заметное преклонение.

К полковнику и лейтенанту в кабинете добавился ещё и товарищ майор. Не простой майор, заметим, а особый. Не всем товарищам товарищ, хотя и товарищ, потому что «особист». Словно третий глаз. Око! В принципе, игра слов, но не понятий. В понятиях в армии всё строго ранжировано. Всем ясно «who is who». Майор – за глаза – был выше генерала по «принадлежности». Потому что и командира полка курировал. Подчинялся другому ведомству. Представлял собой строгую службу, которая «курировала» дух и, соответственно, действия военнослужащих как внутри подразделения, так и за его пределами, на все триста шестьдесят градусов. Плюс, что выше крыши, и ниже плинтуса. Такая работа. Бдил. Майор ходил, наблюдал (службу не «тащил»), слушал, подмечал. Закрывшись в своём кабинете что-то там себе думал, писал… Читал «входящие», «гулял» по Интернету… Результатом его службы были рапорты – когда командиру полка, когда – куда-надо! – отчёты, наблюдения-выводы, предложения. И что он там писал, и вообще, было его служебной тайной. И для командира полка порой тоже. Особый человек, опасный. Как тайная служба короля. Сам вроде как все, ан нет, другой, особый.

Присев на стул, майор Суслов лейтенанта Фомичёва игнорировал, с тонкой улыбкой заметил полковнику:

– Нарушаете, товарищ полковник, инструкции, меня нужно было сразу оповестить, в первую очередь, чтоб не было проблем…

– Когда же сразу? – наиграно удивился полковник. – Я сам только что, понимаешь, узнал. С генералом мы едва переговорили – он уезжал – я его проводил и… С руководителем оркестра и успел только посоветоваться, теперь с вами. А что, какие-то сложности у вас, проблемы?

Суслов смотрел на полковника с непроницаемым выражением лица. В котором угадывалась тонкая ирония, доля высокомерия и строгая дистанция.

– Дело не в сложности, – назидательно поправил он. – Дело в надлежащем исполнении инструкций. А с этим, у нас, я смотрю, действительно проблемы. Вы не согласны?

Ульяшов излишне бодро оспорил, «лицо» перед лейтенантом старался держать.

– Нет у нас никаких проблем, товарищ майор. У нас в полку всё под контролем. Я вас для этого, кстати, и вызвал, понимаешь, чтобы исполнять. Вот и исполняйте. Мы вам не мешаем. И вы, кстати, ничего не пропустили, товарищ майор, наоборот. Вы нам нужны. Всё ещё только начинается. Мы как раз разыскиваем наших музыкантов. Их нужно любыми путям вернуть! Понимаете? Любыми! Немедленно, срочно, с применением можно сказать любых возможностей, пусть даже и не…

– Товарищ полковник!! – В момент осипшим отчего-то голосом, от испуга, наверное, не то одёрнул, не то призвал лейтенант Фомичёв товарища полковника, а может и напомнил о своём присутствии.

Полковник Ульяшов споткнулся на скрипучем голосе лейтенанта, уставился на него, словно впервые увидел, вроде и не лейтенант перед ним, а непонятно какой чин, и непонятно из каких «органов». Глаза у лейтенанта горели предостерегающим огнём, как стоп-сигналы командирской служебной «волги».

Полковник осёкся, оторвал взгляд от «стоп-сигналов», торопясь, скомкал окончание приказа.

– А чего я сказал? Я то и сказал, вернуть законными методами… какие у нас есть. – И тонко так майору, с нажимом, как глухому. – А у нас есть такие? У вас, в смысле?

Суслов перевёл взгляд с одного на другого, коротко усмехнулся, что нужно было понимать однозначно: у нас, как в Греции, всё есть, косо взглянул на лист бумаги, ещё раз усмехнулся.

– Хмм… Не вопрос. Они в отпуске. Их приказом отпустили. Я знаю, знаком с приказом. Визировал.

– Отлично! – С заметным воодушевлением воскликнул полковник. – А теперь их нужно срочно вернуть – срочно! – срочнее не бывает. Одного мы уже, как говорится, из Североморска, можно сказать, наверное… Теперь по списку значатся: Харченко, Тимофеев, остальные.…

Откинувшись на спинку стула, поправив складки брюк на коленях, лёгким щелчком сбив невидимую присутствующим пылинку, майор Суслов, глянув на наручные часы спокойно поведал:

– Ну, как я знаю, Харченко сейчас едет в поезде. Седьмое купе, вагон шестой, с беременной женой – на восьмом месяце, – и детьми, поезд «Москва-Иркутск». Время отправления в… – ещё раз глянул на часы, заметил. – Ушёл точно по расписанию, перед обедом.

Театрально вытаращив глаза, полковник театрально же и восхитился.

– Неужели?! Вот тебе и товарищ Суслов, понимаешь, Особый отдел! Вот тебе и – да! Видал, товарищ дирижёр, что особый отдел у нас может? Не зря, как говорится, майор фуражку с погонами носит… Ладно-ладно, не обижайтесь, – поспешно извинился полковник, видя, как глаза майора высветлились арктическим ледком. – Шучу! Вы обо всех так всё знаете или как? – Глаза Суслова ещё отдавали холодом, но он скромно пожал плечами. – Молодец, товарищ Суслов. – Похвалил полковник, видя, как взгляд майора вроде теплеет. – Быть тебе подполковником, я ходатайство подпишу, а, говоришь, опоздал! Не опоздал, и не поздно, а в самый раз. А мы тут с товарищем дирижёром сидим себе, чего-то размышляем, голову ломаем… А зря. Нужно было действительно сразу… Гха-гхымм… Тогда вопрос! К вам, товарищ майор: как их – его! – срочно вернуть – старшего прапорщика Харченко, например, а? Как?

Вновь тонко усмехнувшись (возможно с носом что-то у человека), майор Суслов, забросил ногу на ногу, легонько покачивая ногой (туфли солнечно отсвечивали), спокойно ответил:

– Ничего сложного. Нужно выяснить: где находится данный поезд, какие большие станции будут на его пути, когда он туда прибудет… Созвониться кое с кем по нашей линии – по нашей, – майор последнее особо голосом выделил, – поговорить, побеседовать, и всё… Их снимут, и посадят обратно. Всего и делов.

По мере осмысления поступающей программы, лицо молодого дирижёра вытягивалось, глаза в удивлении округлялись, лицо же полковника, наоборот, светлело, разглаживалось. Ну вот и хорошо, говорил его взгляд, вот и решение…

– Нет! Нет!! – Не по уставу, протестно воскликнул лейтенант Фомичёв. – Товарищ майор! Товарищ полковник! Так же нельзя, нет! Это же не тридцать пятый год, не пятьдесят шестой? Это же нарушение Конституции, Прав человека… Там же дети, товарищ полковник, жена… Что значит снимут и посадят? Я представляю, как эти люди могут снять-посадить! Инфаркт как минимум, слёзы, нервы… А у него жена в положении… Я читал! Там же люди, товарищ полковник. Он музыкант, извините, не преступник.

Полковник не во всём был согласен с лейтенантом, но фраза про Конституцию и права человека, его насторожили, а, в принципе, перевооружили.

– Ну, уж, вы, товарищ майор, – мягко заметил он, – действительно и предложили, как пальцем, понимаешь, в… в мягкое место, то есть. Очень уж жёстко как-то, у меня у самого даже мурашки по спине. Конституция, она ведь действительно… и Права, понимаешь, это вам не… Извините! Короче, с товарищем дирижёром я не вполне, но полностью согласен. Изящнее надо работать, товарищ майор, деликатнее, без этих… ваших, понимаешь, прошлых… Время, товарищ майор, другое – двадцать первый век. Мир другой, страна другая, человеческие ценности другие. Или ты пошутили? Пошутил, да, пошутил?

Выражение лица Суслова стало непроницаемо официальным, как параграфы приказа… того времени.

– Хмм… Ничего я не шутил, у меня должность другая, товарищ полковник. Я здесь не нянька-воспитатель вам, а сотрудник особого отдела. Особого! Понимаете? И время, и ситуацию в мире я, извините, знаю лучше многих, товарищ полковник. Информирован. Не всё имею право разглашать, но, предвидеть я обязан. Мы обязаны: и я, и вы, и все остальные, включая и… хм… лирически отчего-то настроенного нашего молодого товарища дирижёра! Понимаете? – Слушая «отповедь», Ульяшов поощрительно округлял глаза, «так-так», «ага-ага, правильно», «мудро», «хорошо», играл бровями… – А что касается этого музыканта товарища Харченко, если его, как вы говорите, нужно срочно вернуть, есть, например, другой вариант: пусть наши специалисты дружинниками, например, представятся… в галстуках и повязках. И мирно будет, и без инфарктов.

Лейтенант и с этим согласен не был, что полковника заметно огорчило. Ну, понимаешь, правозащитник, говорил осуждающий его взгляд, и это в армии, а! В его гвардейском, особого назначения…

– Нет, нет и нет! Только не дружинники, и не милиция. Любое насилие… это… не хорошо! Не надо! – Твердил лейтенант.

Возникла тупая пауза. Оба офицера – каждый по своему – смотрели на полковника. Что он скажет? Чью сторону примет?

Полковник Ульяшов нашёл решение – мудро, примирительно поднял руки ладонями вперёд:

– Хорошо-хорошо, успокоились! Не будем, товарищи офицеры, ссориться. Над этим нужно хорошенько подумать, поработать. Чтобы всё красиво у нас было, и без нервов. Мы же армия, как говорится, в конце концов, понимаешь, а не какая-нибудь там, японская или другая какая люберецкая мафия. Разработайте что-нибудь полегче, товарищ майор, подумайте, предложите нам что-нибудь действенное, серьёзное или мы уж сами… Рассмотрим, посмотрим, посоветуемся. Но времени у нас уже, напоминаю, нет. Некогда нам, понимаешь… Короче, идём дальше. Переходим к прапорщику Тимофееву. Этот где? Что с ним? Как с ним быть, с… эээ… – для подсказки он взглянула на листок перед ним, – трубачом этим, а?

И на это у майора Суслова нашёлся ответ. Кстати, и ничего странного, если человек при исполнении, на своём месте и работу знает. Нормально.

– Прапорщик Тимофеев… – Прищурив левый глаз, словно из космоса считывая, майор сообщил. – Ваш прапорщик Тимофеев сейчас, я думаю, или на охоте уже, или на рыбалке. Он в Нижние Чары проездные документы оформлял, я знаю.

Полковник Ульяшов одобрительно хмыкнул.

– Хоть этот нормальный, не на Камчатку за рыбой поехал, молодец, можно сказать близко. – Похвалил полковник и спросил, не кого-то конкретно, а так, вообще, всех вроде. – А далеко это? Чары эти Нижние, интересно, далеко, нет?

И снова товарищ майор ответ знал. Дирижёру лишь глазами оставалось хлопать.

– По хорошему: пять часов туда, пять обратно… я думаю.

– На машине? – уточнил Ульяшов. (Сметана, под его лапками, уже вроде бы начинала сбиваться!)

– На командирской «волге» если… быстро. – Склонил голову майор.

– Отлично! – отозвался полковник и энергично нажал кнопку селекторной связи. – Дежурный по автопарку, – крикнул он в трубку. – Спишь!

– Никак нет, товарищ полковник, – мгновенно отозвался всполошенный молодой голос. – День же, и я на службе – не сплю, значит! Слушаю!

– И молодец, что не спишь! – похвалил полковник и резко посуровел голосом. – Слушай приказ: готовность пятнадцать минут. Командирскую «волгу» подготовить, водителя накормить, выдать деньги на бензин из расчёта… Стоп! Отбой! Деньги я ему сам выдам. Только сначала к майору Суслову пусть на инструктаж зайдёт, отметится, потом ко мне. Всё.

Селектор отрывисто отрапортовал.

– Есть – пятнадцать минут к подъезду… Полковник прокричал селектору.

– Вот и хорошо. Действуй! Время пошло. – Отключил кнопку связи, обрадовано потирая руки, повернулся, поочерёдно победно взглянул на офицеров. – С этим, значит, тоже всё ясно, отрыбалил парень. – Произнёс он. – Сматывай, как говорится, прапорщик удочки. Кто у нас следующий?

15

Подмосковный военный санаторий

«Не кочегары мы не плотники, но сожалений горьких нет, как нет… А мы монтажники-высотники, да…»

И привяжется же порой такая вот песенная липучка в голове, и крутится на языке, крутится, мешает… Но генералу Золотарёву она не мешала. Ни сейчас, ни вообще. Во-первых, песня была любимой. Во-вторых, она тонус поднимала. В-третьих, другие песни он плохо помнил. Может, кроме военных маршей, пожалуй. «Трепал нам кудри ветер высоты, и целовали…» Кстати, если честно, генерал Золотарёв давно не целовался. Эх, да! Времени не было. Разве что – недавно совсем, новое знамя полка целовал, краешек, стоя на колене. Комдив полку вручал. Сначала погоны генеральские, и знамя… «На высоту такую милая ты, уж не посмотришь свысока», отдуваясь, взбежав на взгорок, пропел генерал. Дыхание немного подводило, заметил он. Да и песенный ритм с ноги сбивал, сбивал и дыхание. «Сначала пять километров несколько дней, потом семь, потом десять», – ещё раз мысленно повторил поставленную перед собой задачу генерал. За время отпуска он стабильно должен был выйти на десятку. Обязательно. Как часы.

Ни один мужчина без задачи жить не может, тем более военный, офицер, каким был генерал Юрий Михайлович Золотарёв. В отпуске с постановки задачи и начал.

Не успев прибыть в санаторий, генерал Золотарёв, игнорируя медицинские обследования и процедуры – я здоров, к чему скрывать! – тут же переоделся в спортивный костюм, кроссовки, на голову надел бейсболку, лёгкой трусцой побежал исследовать окрестности. В первую очередь ему непременно нужно было определить кроссовую дорожку: мимо озера, дальше, вглубь, в лес – для ежедневной пробежки, причём не простую дорожку, а усложнённую, с препятствиями. Чтобы сердечную мышцу нагрузить, физику прокачать, голову «проветрить». Хотя бы последнюю проблему выветрить, которую ему заместитель Ульяшов, «под занавес» преподнёс, с этим конкурсом.

Ну, Ульяшов, ну, Лев Маркович… Слово он дал авиаторов победить! Хмм… Не было печали. Хотя, его полк, полк генерала Золотарёва и может, и должен побеждать. Всех и всегда. Это истина, это аксиома. И вертолётчиков в том числе. Любых. Гвардейский ракетно-артиллерийский полк дивизии особого назначения, это вам, господа-товарищи, не ансамбль песни и пляски, не хор этих… мальчиков-девочек. А с другой стороны, будь он на месте полковника Ульяшова, разве бы он не вступился за честь своих войск, своего полка – вступился бы, конечно. Обязательно бы вступился. Ещё как! И зам так же. Значит, молодец, получается. Ульяшов, правильно поступил. Жаль, что по пь… эээ… в ресторане. В ресторане как-то принижает… базу постановки задачи. Но, что сделано, того не вырубишь. Пусть теперь отдувается. И хорошо. И отлично. И пусть… Я в отпуске! Я на природе! «Не кочегары мы не плотники…. Ля-ля-ля…» Мне хорошо! Воздух… Тишина… с восторгом души, мысленно отмечал Юрий Михайлович, на бегу прислушиваясь и к себе и к природе, в которой оказался.

Тишина вокруг действительно стояла невероятно оглушительная, и воздух был не фильтрованный, как в его штабе, а с массой цветочных примесей, как коктейль неправдоподобно бодрящий. Даже голова кружится, и дыхалка… уфф… хух… «…А то погибнут в неизвестности, да! Моя любовь и красота», сбегая с пригорка, отметил Золотарёв, пригибаясь от нависающих веток деревьев. Правильно, не должна его любовь погибнуть… А где она, его любовь, где? Нету. Нет её. Хотя генерал знал, помнил, он был когда-то женат. Да, был. Сразу после выпуска. Дурак! Ещё погоны лейтенантские размяться на плечах не успели, а он уже в ЗАГС сходил, расписался. И с молодой женой на заставу, замом.

Недолго в женатиках и был. Днями и ночами на заставе находился – служба! – так нужно было, обстановка на границе требовала, а жена… Жена ушла, сбежала с прапорщиком. Красавцем, говорят. Хотя ничего подобного, генерал – тогда лейтенант – за ним не замечал: прапорщик, как прапорщик, нормальный парень, чернявый, с усами, а вот, увёл… Подписка кончилась, он с ней или… она с ним… Теперь не важно. С тех пор генерал и один. «И наше первое свидание да, пускай пройдёт…»

Тропинка, которую выбрал Юрий Михайлович, несколько раз по-касательной приближалась к какому-то высокому деревянному без щелей забору. То бежала с ним рядом, то уходила в сторону, то вновь через какие-то пару десятков, а где и сотню метров, приближалась. «Интересно, почему забор, зачем забор, от кого забор?» – мелькали вопросы в голове генерала, в перерыве между воображаемым музыкальным проигрышем в песне, когда там туба-бас солирует… Бу-буб-бу-буууу, буб-бу-бу… Ни щелей, ни ворот с калиткой в заборе не было и что-либо определяющих звуков тоже. «Интересно, что за ним?» – отметил Золотарёв, и даже попытался взобраться наверх, но соскользнул – доски плотно подогнаны были, упал, слегка вымазался. «Разберёмся», отряхивая руками штаны, отметил Юрий Михайлович, вновь пускаясь рысцой.

Продолжил прерванный бег, не выпуская из поля зрения тропинку. А она вилась себе под ногами, почти свежая, не утоптанная, с подъёмами и спусками – «Мимо озера Буяна в царство славное…» – нет, не в царство славное, а к санаторию она бежала. Именно такая тропинка, какая и нужна была Юрию Михайловичу. Меньше народу – больше кислороду, отметил он мелькнувшей поговоркой, и вновь услышал в себе любимую песню: «Ты прекрати мои страдания, минуты жизни в пустоте, не те, и наше первое…».

Возможности спортивного городка и класс атлетической гимнастики в санатории он уже посмотрел, записываться не стал. Решил, что для него и спортгородка на свежем воздухе достаточно будет. Тропинка неожиданно свернула вправо и уткнулась в асфальтированную санаторную дорожку. Закончилась. Кроссовое кольцо определилось. «Пойдёт», отметил отпускник Золотарёв, шумно носом дыша, ртом выдыхая, переходя на спортивную ходьбу. Его теперь и не узнать совсем. Никакой не генерал, отпускник и отпускник. Просто Юрий Михайлович. Не то бывший, не то действующий тренер кого-то, чего-то, либо менеджер. А может и мерчендайзер какой, спортсмен, в общем.

Почти полностью восстановив дыхание, Юрий Михайлович подошёл к своему корпусу санатория, в дверях столкнулся с тучным, но подвижным, лысоватым мужчиной, в лёгких светлых брюках, лёгких туфлях и длинной и объёмной рубашке апаш на выпуск. Уступил ему дорогу. Не уступить было нельзя, человек был объёмен в поясе, в весе далеко за «сто».

Короткие ножки. Ручки в стороны. На лице улыбка, под носом светлая, подковой, бородка с усами… на шее повязан цветастый платок. Они успели уже шапочно познакомиться, когда генерал регистрировался. Имена у них были в зеркальном варианте.

– Как отдыхается, Михаил Юрьевич? – спросил Золотарёв.

Сладостно прикрыв веки, с умильной улыбкой «дядя» светло вздохнул:

– Отлично, мой генерал… На природе всегда так, мой дорогой! Природа она и есть природа! Лучший лекарь! Но, Юрий Михайлович – вы в хорошей форме, я смотрю, молодцом – завидую вам. Сейчас почти пятнадцать часов, замечаю, вы на обед опоздали… А на обед был такой вкусный борщец, такие котлетки, такие блинчики, такие официанточки… Пальчики оближешь…

Юрий Михайлович легко махнул рукой.

– Я вокруг озера решил пробежаться. Природа! Воздух! Красота! А там забор какой-то, высокий… – и шутовски напел Михаилу Юрьевичу: «Там за-а высоки-им забором…» забор… Вы случайно не знаете, что за ним? Доски плотно прибиты и высокие. Зацепиться не за что. Сорвался даже, вымазался.

«Дядя» умильно сощурился, и неожиданно высоким голосом, раскинув руки в стороны, вполне оперным тенором, с цыганским переливом, на весь санаторий пропел:

– «Спрячь за-а высоки-им забо-о-о-ром девчонку, выкраду вместе с заборо-ом», – оборвал пение, заметно красуясь своим исполнением, посмотрел сначала по сторонам, все ли слышали его тенор, потом на Золотарёва, ну и как, мол, понравилось, не слабо? Золотарёв кивнул головой, да, сильно! Михаил Юрьевич «добил» своего «тёзку-наоборот». – Я с Карузо в одной «десятке» теноров, чтоб вы знали! – Хвастливо сообщил он. Золотарёв вновь восхищённо кивнул головой: «Ууу! Неудивительно! Такой голос!». «Дядя», получив комплименты сполна, придвинулся к «тёзке-наоборот», и тихонько поведал, указывая рукой за территорию санатория. – Я знаю, что там! Не вы один любопытный, там закрытая территория. Теперь частный клуб, говорят, То ли теннисный, то ли конный, я не выяснял. Но замечу, когда ветер с той стороны, тонко навозом пахнет. Да! Заинтересовало, да? Тоже хотите узнать?

Золотарёв пожал плечами.

– Да нет, рекогносцировка. Так просто, интересно…

– Интересно-интересно, я понимаю. Там, говорят, хозяйка очень красивая. Молодая и… вообще, но… Как Джомолунгма дамочка!

Золотарёв удивлённо переспросил:

– Такая большая? Штангистка что ли или баскетболистка?.. Холодная?!

– Нет, – заметил «дядя». – Недоступная… Но страшная, говорят, как баба Яга. Ага! Всех ухажёров отшивает. Бесперспективно!

– Ух, ты… любопытно… И генералов?

Тенор внимательно оглядел Юрия Михайловича, серьёзно заметил:

– На счёт генералов не знаю, но офицеров точно на дух не переносит… Такая вот, говорят, привередливая.

16

В одну воронку два снаряда не…

Давно так полк не лихорадило. Первый раз с приездом американской дирижёрши было, потом переживали за своих музыкантов, которых в полку вдруг утром на разводе не оказалось, выяснилось, их за границу по тревоге увезли. Вечером или в ночь… Пути приказов командования, как говорится, не… угадаешь. Потом они вдруг нашлись, да! Их неожиданно по всем телеканалам показали в зарубежном Стокгольме. Это чёрте где, в Швеции. Более того, сильно отличились музыканты за границей. В хорошем смысле! Даже и не думали. На всю Европу. Да что там Европу, сам Верховный главнокомандующий полк отметил, и срочника Смирнова, «национальное достояние» полка и страны (Как оказалось!), и дирижёра и командира полка отметил. Вместе с ними и ряд срочников в краткосрочные, внеочередные отпуска домой поехали, другие внеочередные солдатские звания получили, то сё… Столько разных начальников потом в полку с этим побывало (Что нежелательно!), удовольствие и благодарности выражали (Что приятно!). Но, это всё нервы, переживания. И вот, не считая воспитонов в оркестре… Второй раз! И неправильно кто-то говорит, что снаряд в одну воронку два раза не падает, падает, ещё как падает.

Слухи, один удивительнее другого, молнией распространялись от роты к роте. Циркулировали, висели в воздухе, словно пыль от взбитых подушек и ротных одеял в банный день. Сегодня, сейчас, ни вновь прибывшие в полк солдаты, ни ротные командиры, ни старшины, ни даже «старики», никто не понимал поставленной оркестру задачи: сбить вертолётчиков, условно говоря. Причём своих, оказывается, вертолётчиков, наших! Этот слух донесли музыканты-срочники. Первыми! Они первыми случайно оказались при официальном разговоре полковника с дирижёром. Не всё поняли, но задачу «сбить», уловили чётко, и кого именно тоже. Причём, живьём! Не виртуально, а реально. Последнее и удивляло, и настораживало: как это? как сбить? зачем сбить? что они плохого полку сделали? – было не понятно. И причём тут оркестр?! Музыканты-то тут каким боком? Загадка! «Добро» бы иностранных каких вертолётчиков сбить или ракету-болванку, это бы нормально. Соответствующее подразделение, с приданными службами, напряглись бы, нацелили ракеты, рассчитали… И «привет, дядя», но сбить своих, наших?! Сходились на одном: авиаторы придумали какую-то жутко секретную и хитрую технику, её и нужно, наверное, сбить. Но не просто сбить, а по-хитрому так. С вывертом, через оркестр. В виде своеобразной проверки, на музыкальных частотах! Есть такие, говорят, частоты, действуют. В Стокгольме же получилось… Ну, надо, значит, надо! Полк решал такого рода задачи от тактических до глобально стратегических. Был тараном, щитом Родины (как гласили красные лозунги в полку на транспарантах), и на летающую-ползающую «мелочь» всякую реагировал, приданные подразделения для этого имел. Все угадывали одно, полку что-то предстояло. Не учения с развёртыванием, не массовое увольнение, не награждение медалями, даже не повторный приезд представителей иностранных армий, а… Сбить! Странным было и то, что музыкантов оркестра в полк из отпуска срочно возвращают. Это особенно интересно и странно. Их-то зачем? Они же не… ракетчики. Они же с «дудками»! Неужели они так уж… Но – отзывают, как всему полку уже стало известно. И в Мурманск воспиталка Ульяшов позвонил, и за Тимофеевым «волгу» командирскую послал, и… дирижёра задержали, и других. Как это? Почему? Чем уж они так… Не-по-нят-но! Такого ещё не было. Значит, как минимум, музыканты «Туш», наверное, будут своему полку победный исполнять или что похуже – в миноре – сбитому вертолёту.

Настораживало и другое: заместитель командира полка по воспитательное работе полковник Ульяшов в непрерывном режиме вёл одно за другим закрытые совещания с дирижёром оркестра и начальником особого отдела майором Сусловым. Присутствие последнего полк даже пугало. Там что-то не того, гадали. Там, значит… А что именно «значит», было не ясно. Мрак!

Не знали и музыканты срочники.

Их даже из своего оркестрового класса порой выгоняли, когда к дирижёру приходили Ульяшов и Суслов. Сержант Смирнов, бывший лауреат который, тоже недоумевал стоя за закрытыми дверьми.

– И долго они там совещаться будут, я не понимаю? Что за секреты? То в штабе дирижёра держат, то здесь совещаются. И почему здесь? Это же наш класс, не штаб. Нам заниматься надо, если отзывают!

И прапорщик Трушкин был с ним согласен.

– Не оркестровка, а коммуналка какая-то.

– Кухня, – конкретизировал лауреат.

– Сейчас одно и то же.

В оркестровом классе тем временам полковник Ульяшов обговаривал с майором и лейтенантом предстоящие оперативно-тактические действия.

– Значит, я так думаю, товарищи, офицерам полка доложим только конечную цель задачи. Без конкретного указания сроков. Чтоб не будоражить.

Суслов мгновенно воспользовался случайно возникшей паузой:

– Но всё под строгим секретом!

Ульяшов запнулся.

– Тьфу, ты, Суслов, опять ты со своими секретами?

– Категорически, товарищ полковник! Так надо. – Заметил особист, и выразительно округлил глаза. – Обязательно!

Ульяшов, ёрничая, пожал плечами, недовольно хмыкнул.

– И как мы, извини, в Стокгольме без тебя обходились? Не понимаю!

– Простите! Что вы хотите этим сказать, я извиняюсь?

– Что я хочу?..

Дальнейший эпизод лучше передать общими словами. Майор, конечно, оскорбился, заметил, что если его там не было, это не значит, что всё за границей – и для всех! – было бесконтрольно, пусть «товарищ» полковник так не думает. На что Ульяшов сильно удивился, он, кажется, понял, кто виноват в том, что не получил генеральского звания. «Так вот оно что, получается! Понятно-понятно!» Майор холодно парировал: он, извините, не стрелочник какой и не стукач, а начальник особого отдела. Особого! И пусть другие это помнят, и головой всегда думают, а не другим местом…

Вообще-то, офицеры некоторое время ещё с чувством охотно пикировались – тонко, многозначительно, но без огнестрельного и холодного оружия, вербально. Забыли, кажется, и тему совещания уже, и дирижёра. Лейтенант Фомичёв, то краснея, то бледнея, глаза прятал и пальцы рук под столом нервно мял.

– Ааа, вот вы, значит, в какой мажор проблему завернули! – наконец подвёл итог диспута товарищ полковник. – Ну-ну!.. – Но закончил на высокой дипломатической ноте. – Хорошо, я думаю, пусть будет так… – Пояснил дирижёру. – Не будем возражать особому отделу, тем более что… Гха-кхымм… Короче, всем остальным, значит, сообщим тактические задачи, не более.

Тут и лейтенант голос подал, практически возразил старшим офицерам.

– А как я буд у объяснять людям сверхзадачу и детали? Нужно же по честному всё чтобы… Или как, товарищ полковник?

Ульяшов неожиданно восхитился вопросу младшего офицера.

– Нормальный вопрос, товарищ дирижёр, не ожидал, вовремя. Сейчас мы установим… Достал из внутреннего кармана кителя мобильный телефон, набрал какой-то номер…

Прислонив к уху, подождал… Наконец, абонент вроде бы ему ответил.

– Шура… эээ… – с широкой улыбкой вскричал Ульяшов. – Товарищ полковник, это я, Ульяшов… да… Что так долго не отвечаешь? Что? Ух, вы какие… репетируют они. – Прикрыв трубку рукой, с кислой миной, сообщил дирижёру. – Видал? Они уже репетируют. Уже!! – И вновь с улыбкой в трубку. – Один вопрос, товарищ полковник, у нас всё по-честному будет или как…. в русле нашего… эээ… соглашения?..

В этом месте нужно прерваться и уточнить.

Если бы мы с вами, уважаемый читатель, как в кино, например, или в «машине-времени», могли мгновенно переместиться и увидеть-услышать того самого Шуру, мы бы увидели, как в ангаре вертолётного полка, именно в этот момент, в центре его, только что полным ходом шла репетиция вокально-инструментального ансамбля «Поющие крылья». Да-да, самая настоящая репетиция. С площадкой, в виде двух кузовов бортовых КамАЗов, с усилительной голосовой аппаратурой, микрофонами, колонками, полной ударной установкой и музыкантами с гитарами, электроорганом, трубой, тромбоном и саксофоном. В данный момент они прервали репетицию, давали возможность Шуре по телефону переговорить. Шура – на самом деле тот самый полковник Палий, зам командира особого гвардейского вертолётного полка по боевой части, лётчик-инструктор, боевой офицер, по совместительству гитарист-вокалист, стихи к песням пишет. Вокруг, по бокам огромного ангара, стояли и другие вертолёты… Часть зачехлены, на другой части, механики, кто на фюзеляжах, чтоб лучше видно было, кто в кабинах с открытыми «фонарями» сидели, слушали…

– О, Лев Маркович, опять ты, ещё раз будь здоров… – Подмигивая своим музыкантам, «противник», мол, звонит, интересуется, бодро ответил Шура. Не удержался, поддел Ульяшова. – Слово своё обратно забрать хочешь, да? Сдрейфил, товарищ полковник? Сдаётся особая артиллерия? Сдаётся! Сейчас отправлю с нарочным мои нечищеные сапоги. У меня есть старые… Присылать? Назначай день, приедем.

– Ага, сейчас. Сам готовься, – явно для своих слушателей, лейтенанта и майора, бодро возмутился полковник Ульяшов. Улыбки на его лице уже не было, в голосе звучал почти металл. – Я спрашиваю: всё по-честному у нас будет или как?

Сам вопрос и главное, тон Ульяшова, восхитили Палия.

– Ух-ты, ух-ты! Хороший вопрос, Лёва, мужской! Отвечаю: у нас всё только по-честному, всё в рамках возможностей штатного расписания полка и творческой инициативы военнослужащих, не более. У тебя ещё двадцать пять дней. Ты помнишь, ставишь зарубки? Мы считаем. Я – каждую минуту! Ещё вопросы?

– Я так и думал, – ответил Ульяшов. – Нет! У нас, как у матросов, нет вопросов! Я предупредить тебя только хотел. Значит, «слово офицера», говоришь, товарищ полковник, да? Без отступных?

– Слово офицера! – Твёрдо ответил вертолётчик, и в подтверждение резко, с глиссой, на вибрато, взял мощный гитарный аккорд… для Ульяшова. Приблизив при этом телефон к мощной акустической колонке Ватт на 100, а может и больше.

Полковника Ульяшова как током передёрнуло…

Отбросим стенограмму. Передадим своими словами. Ульяшова от «ударного» звука по телефону сильно передёрнуло, открыв рот он тряхнул головой, потёр ухо, спросил Палия: что это, мол, у них там взорвалось? Палий ему со смехом и издёвкой вроде ответил, что это их секретное оружие, на ракетчиков-артиллеристов рассчитано, готовьтесь. Ульяшов огрызнулся, мол, сами поститесь. Сапоги для Палия готовы. Пусть водой и солью запасается.

Про какие сапоги и воду с солью упоминалось, дирижёр Фомичёв и майор Суслов, конечно, не поняли, но на последнее заявление полковника Ульяшова: «У нас для вас тоже кое-что припасено!» – дирижёр удивлённо глаза вскинул, начальник особого отдела ногой одобрительно качнул.

О том, что вертолётчик Ульяшову что-то про сапоги по телефону выговаривал, про погоны, которые Ульяшова где-то ждут – мы ни передавать слушателям, ни стенографировать не будем. Отметим последнее. Уверенный и жёстко-официальный, безаппеляционный тон полковника Ульяшова под конец разговора: «Ага, сейчас! Сам постись! До связи!»

Гневно ткнув пальцем в кнопку телефона, полковник отключил связь, сунул телефон в карман, спросил своих слушателей.

– Слыхали? По-честному всё будет, сказали. С творческой инициативой… Договорились… Не иначе.

Дирижёр не по военному, обречённо вздохнул, опустив голову, пожал плечами.

– Ну, по-честному, так по-честному… Придумаем что-нибудь…

Сразу за этим Ульяшов провёл разъяснительное совещание с офицерами полка. Обнародовал истину. Не истину, приказ. Хотя, в армии любой приказ – истина, и наоборот.

Собрались все. Как и полагается (кто был свободен, на территории находился, не нёс службу). В полковом клубе. От контрактников до офицеров. Командиры. За президиумным столом трое: полковник Ульяшов, дирижёр – он ответственный – и начальник особого отдела, товарищ майор.

Ульяшов всё разъяснил собравшимся. Не долго, минут на пятнадцать – двадцать… Закончил так:

– …Короче, товарищи командиры, я доложил вам обстановку, думаю, что мы все, как один, как и раньше и теперь, прониклись важной и ответственной задачей… эээ… поднять боевую подготовку и воинскую дисциплину на ещё больший уровень путём не муштры, извините – её и так хватает, хотя, замечу, далеко недостаточно! – а дополнительным условием, очень интересным и важным: путём создания на базе нашего полка, вернее на базе нашего оркестра внештатного ансамбля песни и пляски или ещё чего лучше… Да! Причём, не больше чем за двадцать, двадцать пять суток, и на этот же срок. Это приказ! Майор Бердников, что вы там улыбаетесь, вам весело?

Бердников, хоть и молодой внешне, но действительно майор, к тому же командир дивизиона самоходных артиллерийских установок…

– Так точно, товарищ полковник… Только я не улыбаюсь, извините, а усмехаюсь.

Ульяшова это не устроило, он напомнил майору кто здесь кто.

– Это одно и то же. Но вам не усмехаться нужно, товарищ майор, а думать, как поставленную командованием задачу выполнить. Усмехаться все умеют, вся страна, понимаешь, до сих пор… эээ… с этой перестройкой, я извиняюсь, затылки чешут. А у нас с вами другие задачи, серьёзные и важные. Я продолжу. За три недели, повторяю, создать это самое, что я сказал, и на тот же срок, может чуть больше, как пойдёт. Как не парадоксально это может кому-то показаться, но… Я уверен, более того, командование не сомневается, что и эта задача нами будет выполнена успешно и в кратчайший срок. Товарищ капитан, я смотрю и вам весело… Поделитесь с нами, мы вас слушаем.

Капитан Монин, командир роты электронного наведения, делиться радостью не стал, чистосердечно покаялся.

– Никак нет, товарищ полковник, извините, анекдот не к месту вспомнил… Виноват.

Но Ульяшов видел, что «народ» втихую вроде веселится.

– Я понял, – подыгрывая капитану, Ульяшов усмехнулся. – Запишитесь у товарища дирижёра на кастинг, может быть ему это пригодится… в смысле ваше «бла-бла шоу»… Нужно же со сцены кому-то народ веселить, вот и… Хотя, думаю, нам это с вами не к лицу, и вас это не красит. Понятно, товарищ капитан?

Капитан с готовностью пообещал:

– Так точно! Виноват, товарищ полковник. Не повторится…

Ну вот, молодец, Монин, говорил взгляд полковника, что и требовалось…

– Вот и хорошо, – замечает докладчик. – Я заканчиваю. Так вот, товарищ офицеры, нам установлено контрольное время – целый месяц. Вернее, уже… целых двадцать с небольшим суток… А если ещё включить ночное время, получается большой срок, товарищи офицеры…

– Очень большой. – Снова в паузу, заметил майор Суслов, как на хвост наступил.

Что было явным нарушением субординации. Ульяшов выдержал короткую паузу, повернулся к товарищу майору.

– Товарищ майор, вы… что-то хотите сказать… перебиваете.

Суслов не смутился.

– Виноват, товарищ полковник, я хотел подчеркнуть.

– Что же именно? – С иронией в голосе спросил полковник. Что должно было означать одно, эй, вы, там, водила, куда вы рулите? Это не ваш ряд. – Подчёркивайте. – С тонким сарказмом в голосе, разрешил полковник Ульяшов. – Мы вас слушаем.

К удивлению полковника, майор Суслов неожиданно точно, прямо в русле доклада, правда несколько пафосно, провёл важную параллель, просто знаковую:

– Подчёркиваю! В военное время, советские люди заводы с места на место за один месяц перевозили и начинали производство необходимой для победы военной техники.

– О! Именно, товарищи, – вскинув указательный палец вверх, возвышенно и с чувством подхватил зам по воспитательной части удачную мысль. – Хороший пример начальник особого отдела нам привёл. Важный! Главное, вовремя. Я только об этом собрался сказать, но… Спасибо! Удачный пример. Знаковый. И что характерно, заметьте, товарищи, всего за один месяц, да!! Приказ Верховного главнокомандующего – и всё, страна мгновенно перестроилась… Сразу и в миг! А нам-то уж, тут-то, как говорится… хм-м… У нас все условия для этого сегодня есть, и люди – целый полк, и специалисты – вот… – Ульяшов рукой указал на дирижёра, на что у лейтенанта глаза округлились. Ульяшов на это внимания не обратил, продолжил. – Задача для нас, я уверен, вполне посильная. – Ораторствовал он. – Надо, значит, надо. Приказ есть приказ. Мы и на этот раз, я не сомневаюсь, не посрамим честь и достоинство наших славных ракетно-космических войск. Как и раньше, высоко будем нести победное знамя нашего гвардейского полка, нашей прославленной дивизии. И в берлинах-стокгольмах, как говорится, бывали, и… Так что… вам, слово, товарищ…

И вновь, перебивая, с места, громким шёпотом, без улыбки подсказал всё тот же майор Бердников.

– Маузер…

Полковник Ульяшов запнулся, обидчиво скривился.

– Может, хватит, товарищ майор, нас знакомством с поэзией пугать, а? Неймётся? Взыскания захотели?

– Никак нет. Вырвалось!

– Вот я и говорю, не умеете себя вести в присутствии старших офицеров… У вас настроение хорошее, я вижу, да? Я испорчу. Предупреждаю: ещё раз вырвется что-нибудь подобное, получите дисциплинарное взыскание… Все… Понятно?

– Так точно, товарищ полковник.

Ульяшов кивнул головой и продолжил совещание.

– Повторяю… Вам слово, товарищ дирижёр. Пожалуйста… Лейтенант Фомичёв вскинулся.

– Я? – Он не ожидал, Так не договаривались, и вообще… – Товарищ полковник, я же не…

Ульяшов подбодрил.

– Смелее, смелее! Расскажите командирам, своим товарищам, их задачу… на ближайшие хотя бы дни… день два… Как вы видите.

Дирижёр оркестра, лейтенант Фомичёв поднялся, поправил китель, прокашлялся.

– Пока ещё… гха-гхымм… так сказать… эээ… Ульяшов по-отцовски подбодрил.

– Ну-ну, так-так, поподробнее. Вы же у нас управляете всей этой Мельпоменой, вам и, как говорится, и командовать. Мы – ваши руки, мы – исполнители. Вы главное нам скажите: С чего мы начнём, что нам нужно делать?

Прервём в этом месте стенограмму совещания, не будем смущать читателя армейской спецификой, заметим главное: часть офицеров на проблему смотрела, скажем, недостойно весело: «а как со службой?», «кто платить будет?», «где брать танцоров, которым «бейтсы» не мешают?» Полковник Ульяшов понимающе усмехался, слушал, не перебивал, рукой указывал на дирижёра:

– Вот… товарищ дирижёр нам сейчас и доложит.

Лейтенант растерянно мялся, не знал что говорить…

– А почему я? Я же не начальник штаба, я начальник оркестра, дирижёр.

– Вот и расскажите нам, – настаивал ведущий совещания. – Как именно мы практически будем выполнять вами поставленную задачу. Нам интересно.

Все видели, как трудно было дирижёру выкручиваться.

– Эээ… значит… музыканты сейчас вернутся… мы их отзываем… тогда и… Это первое. Параллельно, наверное, проведём кастинг талантов, отбор, значит… этих… танцоров, певцов, музыкантов, и что там ещё у нас откроется.

Кто-то из зала лейтенанта весело, репликой, прервал.

– Создадим инкубатор звёзд, да, товарищ дирижёр, как на ТиВи?

Ульяшов резко одёрнул выскочку.

– Что за неуместные шутки из зала? Это опять вы там у нас дисциплину нарушает, товарищ майор, да? Ага! С вас, значит, с вашего дивизиона и начнём… Вы – первый кандидат. Товарищ дирижёр, отметьте. Продолжайте, товарищ дирижёр, мы вас слушаем…

Дирижёр всплеснул руками.

– Вот… Я всё сказал.

Ульяшов поблагодарил.

– Отлично. Коротко и ясно. Резюмирую для всех: серьёзное дело нам, товарищи, предстоит. Готовимся, значит, к кастингу. Все свободны.

Торопливо дёргая поднятой рукой, майор Суслов укоризненно смотрел на Ульяшова.

– А я?! Разрешите мне слово.

– А, да-да, всем одну минуту, – остановил офицеров полковник. – Пожалуйста, товарищ майор, только коротко, людям работать надо.

– Есть, коротко.

– Тише, тише, товарищи офицеры, совещание не окончено. Присядьте.

Хлопая крышками сидений, командиры нехотя вернулись на места. Суслов сообщил весомо и с нажимом.

– Я коротко. О том, что мы кого-то должны победить, об этом говорить в подразделениях и дома на кухнях не надо… Можно сообщить только одну мысль: ищем таланты, мол, и всё… – Выделяя слова, майор с нажимом подчеркнул. – Всем-нам-так-будет-лучше, товарищи офицеры… – И пояснил. – Чем меньше о нас – кто не надо! – знает, тем нам лучше. У меня всё.

Ульяшов выразительно руками развёл.

– Как всегда лаконично и доходчиво! Спасибо, товарищ майор. Всем всё понятно, товарищи командиры, на что нас начальник особого отдела нацеливает? Вот и хорошо. Свободны. Все на службу. – А Суслова рукой придёржал. – А вы, товарищ майор, задержитесь.

Держа майора за пуговицу и глядя ему в глаза, полковник доверительно, не для огласки, только для служебного использования, тихонько поведал:

– На вас, товарищ майор, у меня особая надежда… мы рассчитываем… Силами ваших… эээ… возможностей, как-то установить, чего нам всем ждать от нашего, мне не нравится слово «конкурент», я скажу прямо – противника?

– Этих, авиаторов? – уточнил майор.

– Да.

– Хмм… Не вопрос. Хотя сложно.

– Я понимаю, но… Они грозят каким-то секретным оружием. Пугают! Это как раз по вашей части, я думаю. Полковую разведку боюсь подключать – дров наломают. Куда потом «языков» девать? Одна надежда на вас.

– Я подумаю, товарищ полковник. Будет выполнено. Мы…

– Кто мы?

– Я, товарищ полковник, подумаю, а если потребуется…

– Вот-вот, на это я и рассчитываю. Помните: каждая минута дорога. Даже секунда.

– Я понимаю, как в песне: «Не думай о секундах свысока».

– Что-что?

– Я говорю, песня такая про нас есть: Тихонов Штирлица играет. Нам не впервой. Учили этому. Справимся! Три недели нам хватит.

– Не вам, майор, вы что-о? Полку!

– Естественно! Я понимаю. Про то и говорю.

Ульяшов изучающее глянул на майора, не издевается ли так тонко, не шутит ли, но взгляд майора был сугубо деловым, строго непроницаем, как сейфовая дверь в банке. «Пожалуй, это не Бердников, этот шутить не будет», подумал Ульяшов. Одобрительно кивнул майору.

– Ну-ну, не подведите только. Действуйте.

Вернувшись в свой кабинет, теперь у него их два, полковник Ульяшов несколько минут в задумчивости мерил кабинет шагами, насчитывая при этом ровно двадцать один шаг… двадцать один… по диагонали. По длинной стороне – меньше. По-короткой, боковой и того короче. Как приговор! Кошмар! 21, 21… Всего? Ещё? Это пока было не понятно. Скорее всего, первое.

17

КонстантинСаныч

Фирменный скорый поезд, с фирменной надписью «Байкал» – синим по белому, – несся с положенной ему скоростью на Восток. Колёса дробно выстукивали на стыках, даже не выстукивали, а сливались в один общий шум. Покачивались вагоны, покачивались и занавески на окнах, и пассажиры с ними, дребезжали чайные стаканы в железных подстаканниках, тонко вызванивали и ложечки. В купе пахло вагонно-специфическим, чуть пылью или дымком, но точно это не влияло на хорошее настроение, какое установилось после семейного обеда у отпускников, супругов Хайченко: Клавдии Ивановны, КонстантинСаныча и двух дочерей – Наденьки и Оленьки. Школьницы пятый класс закончили, и пятый класс детской музыкальной школы, и там и здесь всё на «отлично». Симпатичные, озорные, хохотуньи, близняшки.

За окном проносились приятные, просто хрестоматийные картинки бескрайных просторов страны, с её чудными лесами, бескрайними полями, пречудеснейшими речками, милыми посёлками и весёлыми переездами… Романтика. И у Клавдии Ивановны такое же настроение было. На душе пусть и тревожно, самую малость, чуть-чуть, но вместе с тем и светло. Все едут, всей семьёй, в гости… И сынок её тоже… ворочается в животе, ножками топает… скоро уже, скоро… А пока в отпуск. От всего этого и ей хотелось шутить, смеяться, петь песни… И пели. Полное купе народу набилось, как на поселковой завалинке, отметила Клавдия Ивановна, потому что сама была из деревенских, из сельских, в прошлом. Неподалёку от Шелехово родилась. Там и жила до встречи с Костей, мужем, то есть.

Стучат-шумят колёса, покачивается вагон. За окном беспредельная ширь во все стороны, и солнце! Родина! И словно короткие телеграфные «тире» и «точки» (забытая уже профессия Клавдии Ивановны) – пролетают посёлки, мелкие железнодорожные станции, железнодорожные переезды, порой машины, машинки, люди…

Начальник поезда, молодой, щеголеватый, в форменной одежде (так положено!), вместе с помощницей (тоже «по-фирме», тоже молодой, чётко миловидной, с «фирменной» фигурой), вагон за вагоном проходили состав. Обходили владения. Начальник легко открывал вагонные двери, привычно переступал соединительные площадки. Перешагивала и помощница. Чуть жеманничая (только для начальника!), но грациозно, в короткой юбке, в туфлях на высоких каблуках. Умильная, соблазнительная картннка. Начальник порой поддерживал её под локоток, порой хмурился, когда в тамбурах было накурено, когда пахло туалетом… Тогда хмурилась и помощница. И воздух в вагонах был разный. Где пахло духами, где… эмм… малоприятным.

Вошли в шестой вагон, шагнули… Сразу же заметили толпу сгрудившихся пассажиров возле седьмого купе… Что именно седьмое купе, начальник определил сходу, опыт, как говорится. Точно – седьмое. Что такое? Почему? Непорядок! Случилось что?! Мягко обтекая помощницу, ещё суровее нахмурив брови, начальник быстро вернулся в служебное купе проводника вагона. Тот, в возрасте уже мужичок, тоже в фирменной одежде, но не такой щеголеватой, мыл стаканы.

– Товарищ Семёнов, что у тебя там, в вагоне случилось? – начальственно спросил проводника. – Почему беспорядок?

От удивления и неожиданности, Семёнов едва стакан не выронил.

– Где, где? – испуганно выглядывая, спросил он, и тут же успокоился. – А, это… – И пояснил. – Ничего страшного, бесплатный концерт пассажиры слушают. В седьмом купе пассажир народ песнями развлекает. Весёлый попался. Бард. Артист вроде. С семьёй. Все четыре места заняты.

Начальник ему не поверил, по-крайней мере брови в том же сурово-вопросительном выражении оставил.

– Да? Ну-ка пройдём, – сурово предложил он. – Посмотрим твоего весёлого. Чего он там бардит.

Инспектирующая работу проводников и порядок в поезде в целом, комиссия, теперь уже втроём направилась к толпе. И правда, сгрудившись в проходе вокруг седьмого купе, пассажиры не просто слушали, одни подпевали, другие даже чуть пританцовывали.

Под гитарный перезвон громко звучала песня…

Там где речка, речка Бирюса,

Ломая лёд, шумит, поёт на голоса –

Там ждёт меня таёжная,

Тревожная краса…

Не берёзку, не осинку,

Не кедровую тайгу,

А девчонку – бирюсинку…

Начальник поезда решительно продвинулся внутрь столпившейся кучки.

– Разрешите, товарищи пассажиры, разрешите. Что тут у нас? Кто это тут у нас? – почти пробившись в купе, громко спросил он. Кстати, пробился он один. Его свита мудро «за пределами» осталась. Начальник не интересовался, начальственно спрашивал. Купе было полностью занято сидящими людьми, были и дети, двое, школьницы, (явно гордились и папой, и его игрой на гитаре, и его песнями).

– Здравствуйте, товарищи пассажиры, – начальственно поздоровался начальник, когда песня смолкла и все уставились на него: кто это? зачем песню прервал? откуда взялся? – Что у вас здесь такое? Концерт? Нарушаем. Не порядок. Больше четырёх человек в купе собираться нельзя.

Гитарист КонстантинСаныч, формируя ответ, растерянно парой аккордов брякнул, как сигнал подал, за него немедленно вступились слушатели: «Как это нельзя?» «Почему нельзя?» «Мы не нарушаем», «Мы слушаем». В вопросах звучал и вызов, и недовольство, и где-то даже угроза. Начальник оглянулся за спину, его свиты не было, он был один. Непривычная ситуация, ни помощников за спиной, ни линейного милиционера. Начальник сбавил тон.

– Непорядок, – продолжил выговаривать он. Похоже других слов у него не было.

– Где непорядок, командир, какой? – нажимая, с дурашливой улыбкой спросил КонстантинСаныч. – Наоборот. Но если нельзя…

Пассажиры возмущённо набросились на начальника, загалдели: «Почему нельзя?», «Пусть поёт!», «Пусть!», «Пойте-пойте!», «Мы не нарушаем!».

Начальник вспомнил и другие слова:

– Народ столпился… Проход загромождаете… Мало ли что… Душно.

«Да ничего не душно», «Мы не загромождаем!», «Пусть поёт!», «Пойте-пойте!», «Не мешайте, товарищ начальник… Идите!», «Мы вас не задерживаем!», «Пропускаем!».

– Ну, в принципе, если так… – сдался начальник. – Только без этих тут, без распития. И курить – напоминаю – только в тамбуре. Здесь дети.

– А мы не курим, – весело загалдели пассажиры…

– И не пьём.

– Только чай.

За последнее начальник поезда зацепился.

– О! Кстати, чай у нас в поезде любой, пожалуйста, и чёрный, и зелёный… И печенье… Так что… Ладно, смотрите тут, не нарушайте. У нас поезд фирменный, всё новое, свежее, и музыка в радиоузле хорошая. Включите.

Слушатели дружно отказались: «Нет-нет, нам не нравится!», «Мы выключили!», «Ничего хорошего, товарищ начальник!», «Одна попса!», «Нам вот такие нужны, а у вас таких нету!», «Пойте, Костя, пойте!»

Начальнику оставалось одно, как-то достойно выйти из тупиковой ситуации, не сказать глупой.

– Ладно-ладно! – примирительно повторил он, брови, кстати, уже выпрямились. На лице появилась улыбка. – Я же не возражаю. На вкус и цвет, как говорится… Кому что нравится. А вы бард, да? Хорошо поёте.

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию книги.