Биография неизвестного

Роман

Наталья Струтинская

иль тени? Наталья Струтинская

Часть 1. Амфиболия

Ⅰ

Стоял душный дождливый июльский день. Москва, укрытая пеленой густых облаков, сонно приподнимала веки тихих переулков, глубоко выдыхая глухим эхом шумных проспектов клубы дыма. Противоречивая, непостижимая, строптивая столица России, вобравшая в себя всю многоликость и многогранность этой страны, вот уже месяц тонула в казавшемся бесконечным потоке дождя, что среди жаркого солнечного дня вдруг низвергался из внезапно набежавшей грозовой тучи, которая спустя несколько минут так же быстро растворялась в прозрачности и бесконечности московского неба. Сотни косых переулков и прямых бульваров стрелами разлетались к горизонту, а в самом сердце костром истории пылала Красная площадь.

Я сидела в большом актовом зале университета в черной мантии с золотыми лацканами и академической шапочке с кисточкой, сжимала холодные и мраморные от волнения пальцы и блестящими от света софитов глазами смотрела на сцену, где за кафедрой стоял ректор университета, также облаченный в мантию, и произносил напутственные слова.

В жизни каждого человека бывают дни, с которых начинается новый отсчет времени. В такие дни что-то заканчивается, что-то, что раньше было самым главным, а теперь, когда этот переломный, пиковый день приближался к своему завершению, приходило осознание того, что так, как было всего несколько часов назад, никогда больше не будет. Для меня, Веры Львовой, настал один из таких дней.

В зале царило оживление. Сотни блестящих глаз были устремлены на сцену и сотни сердец отбивали ритм слов, провозглашавших окончание университета и начало новой эпохи жизни, казавшейся тогда непостижимым лабиринтом событийности, таинственным и бездонным.

Я коротко обернулась к отцу, глаза которого были влажны от переполнявшей его сердце гордости, посмотрела на маму, что сидела рядом с отцом и широко улыбалась своей ласковой и счастливой улыбкой, подмигнула брату, чье красивое лицо мне в ответ скривилось в лукавой гримасе, и вновь устремила свой взор на сцену, на которую с минуты на минуту должны были пригласить лучших студентов университета для вручения им красных дипломов.

Мой отец, Эдуард Алексеевич Львов, был доктором геолого-минералогических наук, возглавлял геологический факультет в университете, занимался наукой, часто уезжал в экспедиции и был человеком мягким и простодушным. Мама, Анна Валентиновна, работавшая кардиологом и получившая еще в двадцать восемь лет звание кандидата медицинских наук, была женщиной исключительной уступчивости и доброты. Я же, как и мой брат Борис, бывший на год младше меня, не пошла по стопам ни матери, ни отца. Через несколько мгновений я должна была стать дипломированным специалистом в области юриспруденции. Родители никогда не диктовали нам с братом правил жизни и не указывали на выбранные ими для детей жизненные пути – они с уважением и вниманием относились к принимаемым нами решениям, и когда после долгих раздумий я решила поступать на юридический факультет, а мой брат – на технический, родители с пониманием отнеслись к нашему выбору и не стали возражать.

Заиграла торжественная музыка, и под пронзительные звуки труб и голос ректора, произносившего фамилии отличившихся студентов, молодые люди и девушки, среди которых была и я, облаченные в мантии с золотыми лацканами, поднялись со своих мест и направились на сцену. Все было так торжественно, так громко играла музыка и так ярок и ослепителен был свет софит, что казалось, будто все, что происходило в тот день, было сном, волнующим и эфемерным.

Я смотрела на темную массу, что чернела далеко внизу, по ту сторону световой стены, смотрела на сотни блестящих глаз и лиц, обращенных к сцене, я ощущала в руках шершавую поверхность диплома, врученного несколько мгновений назад ректором, и не чувствовала ровным счетом ничего. Время словно замерло в тот миг, остановилось, чтобы через несколько секунд вновь прийти в движение, запустить свой безумный двигатель и привести в действие жернова. И когда я вернулась на свое место и посмотрела на свой диплом, несколько минут назад алевший в ярком свете, а теперь покоившийся на моих коленях в темноте, совершенно темный и бесцветный, я поняла, что этап пройден и я стою на пороге нового времени своей жизни.

Шапочки были подкинуты, кисточек коснулись первые влажные лучи солнца, выглянувшего из-за тяжелых сгустков туч, будто в приветствии раскрывших свои горячие объятия, затрещали затворы фотоаппаратов, и через несколько минут площадь перед университетом опустела. Солнце вновь скрылось за облаками, крупные капли застучали по влажным крышам домов, и город вновь окунулся во влажную дымку полуденного сна.

Ⅱ

Мы жили в Басманном районе Москвы, в большом кирпичном многоквартирном доме. Четырехкомнатная квартира здесь досталась нам от деда, которому как академику и отцу дочери и сына, моего отца, в советское время от государства полагались личный кабинет и три спальни. Дед и бабушка давно жили за городом в небольшом, но уютном доме, а сестра моего отца, Ярина, около двадцати лет назад вместе с мужем уехала в Италию и теперь лишь изредка приезжала в Россию.

Скрипучая темная доска паркета, стены, оклеенные молочными монотонными обоями, прямоугольники деревянных рам, в которых красовались незамысловатые масляные изображения природы, старый, потемневший от времени комод в прихожей, маленькая кухня с деревянным буфетом и прямоугольным столом, на котором стояла простая белая ваза с садовыми цветами, что всегда были в ней до самой поздней осени, кабинет с высокими, заваленными книгами, картами и образцами минералов полками и большим столом, спальни с простыми деревянными кроватями, тумбами и платяными шкафами, гостиная с мягким диваном, креслами и напольными часами с маятником – вот все, что можно было увидеть в нашем доме. Не было на полках сувениров, статуэток и вазочек; главными украшениями интерьера служили старинная мебель, доставшаяся нам от деда, и минимализм обстановки.

Движением головы смахнув с высокого лба непослушную прядь вьющихся темных волос, я бросила короткий взгляд на раскрытое окно, из которого открывался вид на узкий московский дворик. Окна квартир в соседнем доме были распахнуты настежь, а занавески надувались от сквозняка, будто жадно вдыхая раскаленный воздух города, в котором весело приплясывали звонкое пение птиц и стук трамвайных колес.

Я крутилась перед высоким овальным зеркалом на деревянной ножке, примеряя новенький брючный костюм. Изящный, с высокими острыми подплечниками на пиджаке и прямыми брюками, он был самым подходящим вариантом для первого в моей жизни собеседования.

Из зеркального отражения на меня смотрела высокая стройная девушка, с прямым красивым лицом, на котором, под темным изгибом бровей, пытливо горели большие зеленые глаза. Губы под прямым маленьким носом были чуть раскрыты, и в небольшой темной щелочке белели ровные зубки. Пышная копна коротких вьющихся волос темным золотом обрамляла белое, еще не тронутое загаром лицо. Белые руки с тонкими запястьями аккуратно разглаживали английский воротник пиджака.

Покрутившись у зеркала и про себя решив, что костюм сидит на мне безупречно, я скинула с плеч пиджак и собралась было натянуть на себя свободную мальчишескую футболку, когда лежавший на письменном столе мобильный телефон внезапно зазвонил. Бросив пиджак на незастеленную постель, я подошла к столу и взяла в руки телефон. На дисплее горел неизвестный номер. Опустившись на пуф, я ответила на звонок.

Вкрадчивый женский голос сообщил мне, что меня приглашают на собеседование в одну из тех небольших компаний, в которые я отправляла свое резюме. Красный диплом и золотая медаль сделали свое дело, и вот спустя две недели личным звонком, а не скромным письмом по электронной почте с просьбой перезвонить по такому-то номеру, я была приглашена на собеседование.

Положив трубку, я глубоко вздохнула. Вот и раздался первый звонок из моего будущего.

Ⅲ

Прижав к груди папку, я уже около пятнадцати минут сидела в одиночестве на двухместном, обтянутом искусственной кожей диване в холле восьмого этажа высокого офисного здания. Диван стоял ровно в середине холла, прямо передо мной и ровно позади меня время от времени открывались металлические створки лифтов и щелкали стеклянные двери, ведущие в узкие коридоры отделов, а слева и справа в высоких панорамных окнах отражалась Москва. Не было слышно ни голосов, ни звона телефонов – только скольжение лифтов в шахтах и шелест моего дыхания.

Спустя полчаса езды на метро и двадцать минут быстрого шага вдоль оживленного шоссе, я была у стойки администратора на двадцать пять минут раньше назначенного времени. Около десяти минут прождав свой пропуск, который, как оказалось, был еще не заказан, я наблюдала, как десятки мужчин и женщин в строгих костюмах, сонно улыбаясь охранникам, проходили через турникеты по электронным пропускам. Густо пахло кофе из автомата и ванилью. Наконец получив свой пропуск, я прошла через пост охраны и поднялась на указанный мне этаж. Было начало десятого утра.

Будучи человеком пунктуальным, я не решилась раньше назначенного времени идти в кабинет. От волнения я забыла посмотреть на себя в зеркало холла первого этажа и потому теперь, сидя на искусственной коже дивана, очень переживала по поводу своего внешнего вида, а особенно макияжа, который в такую жару – в семь утра столбик термометра уже показывал двадцать пять градусов тепла – за полтора часа мог оказаться в неожиданном для меня и окружающих месте.

Стеклянная дверь коридора внезапно щелкнула, и в холл вышла девушка невысокого роста, с широким лицом, узкими раскосыми глазами и длинными черными как смоль волосами. В руках она держала небольшой конверт кошелька и мобильный телефон. Бросив на меня беглый, отстраненный взгляд, она простучала каблуками к лифту позади меня. Через несколько мгновений створки открылись, и девушка зашла в лифт.

Как только лифт уехал, прямо передо мной открылись металлические створки другого лифта, и оттуда вышли две громко разговаривающие блондинки примерно моего возраста. Одна из них держала в руках стаканчик с кофе. Окинув меня беглым взглядом и не прервав своего щебетания, девушки прошли к противоположной стеклянной двери коридора; одна из девушек приложила к индикатору электронную карточку, в двери что-то щелкнуло, и они, продолжая громко болтать, зашли в коридор.

Холл снова погрузился в тишину. Я положила папку рядом с собой и глубоко вздохнула. Сердце, несколько минут назад бешено отбивавшее ритм, постепенно успокаивалось. Стрелка на круглых настенных часах медленно ползла к половине десятого утра.

Дверь коридора вновь щелкнула, и в холл вышел коренастый молодой человек в белой рубашке и темно-синих брюках.

– …будет тридцать четыре человека, – говорил он громким голосом в телефонную трубку. Не взглянув на меня и не затворив за собой двери, он подошел к панорамному окну, возле которого стояли кадки с пальмами, и посмотрел туда, где в ярком свете утреннего солнца неслись к стеклянным башням офисных зданий автомобили, мерцающие в раскаленном воздухе наступающего знойного дня. – Мы были там. Сейчас работают флористы. На следующий день мы улетаем. Да, поэтому… А я не знаю. Сколько? Может быть. Сначала мы никого не хотели приглашать, но вроде бы не удобно…

Стрелка часов показывала ровно двадцать пять минут десятого. Я поднялась с дивана и, пройдя мимо молодого человека, который продолжал стоять спиной ко мне, зашла в оставленную им открытой дверь. Передо мной выпуклым полукругом выстроились темно-коричневые двери кабинетов и отделов. Пройдя по узкому коридору, я остановилась перед кабинетом номер 816. В коридоре стояла тишина. Оглянувшись по сторонам, отбросив со лба прядь волос, которая моментально вернулась на прежнее место, я постучала.

– Да-да, – раздался писклявый голос за дверью.

Я приоткрыла дверь и, натянув на лицо улыбку, заглянула внутрь.

– Можно?

– Конечно-конечно, заходите.

Я оказалась в погруженном в темно-желтый полумрак небольшом прямоугольном кабинете, отдаленно напоминавшем кабинет врача. Стены, потолок и столы – все казалось желтым от проникающего сквозь грязно-желтые жалюзи солнца.

В кабинете было два стола: один стоял справа от входа, другой – напротив, перпендикулярно закрытому жалюзи окну. Рядом со столами стояли небольшие двустворчатые шкафы, в которых, за стеклами, было расставлено множество папок.

За столом у окна сидел плотный мужчина, круглолицый и тоже желтый, как и все, что находилось в кабинете. Маленькие глаза его скрывали круглые очки с толстыми линзами, а тонкие губы расплылись в вопросительной улыбке.

– Мне звонили вчера, – заговорила я, прочитав на его лице вопрос, – по поводу собеседования.

– Ах, да-да, – еще шире улыбнулся мужчина. – Заходите, присаживайтесь.

Я прикрыла за собой дверь и прошла к указанному мне стулу, который стоял напротив стола, где сидел человек. Опустившись на стул, я положила папку, которую держала в руках, на колени, и со всем обаянием улыбнулась круглому лицу в толстых линзах очков.

– К созалению, сейчас начальство отсутствует, – заговорил человек, напустив на свое лицо прискорбное выражение и кивнув в сторону пустующего стола. Говорил он невнятно, слегка шепелявил, отчего разобрать слова было довольно трудно. Я невольно впилась глазами в его тонкие губы и подалась вперед. – Меня зовут Антон М… – я не расслышала отчества. – Я помощник руководителя отдела претензионной и исковой работы. – Он раздвинул несколько листов, которыми был завален его стол, просмотрел несколько папок и наконец извлек какой-то смятый лист. – Я изутил ваше резюме. Вас зовут Вера Эдуардовна Львова…

Несколько мгновений он просматривал распечатанные листы, будто видел их впервые, после чего поднял на меня свои глаза, которые за толстыми линзами слегка косили. Я невольно отвела свой взгляд.

– Вы где-нибудь работали?

– Только проходила практику в университете.

– Та-ак, – протянул Антон М. и вновь вернулся к изучению моего резюме. – Вижу отзыв. Вы окончили университет с красным дипломом. Это замечательно.

И снова тишина. Я бросила взгляд на окно, где между створками жалюзи проглядывался июль.

– Где вы живете?

– В Басманном районе.

– Это… это там, где Чистые пруды?

– Примерно, – неопределенно пожала плечами я.

– Довольно далеко от нас.

– Не то чтобы очень…

– Как долго вы ехали сюда?

– Около часа.

Круглое лицо Антона М. как-то по-особенному обмякло.

– Это хорошо. У нас расположение не очень удобное, от метро далековато. Смотрите, – Антон М. отложил в сторону мое резюме и в упор посмотрел не то на меня, не то на рамку с почетной грамотой, висевшую над соседним столом, – мы работаем с восьми утра. Практики у вас маловато будет, но я вижу, что вы девушка усидчивая. Вы знаете, чем занимается наш отдел?

– Да.

– Почему вы выбрали именно эту отрасль?

Я бросила на Антона М. вопросительный взгляд, после чего широко улыбнулась.

– О, мне всегда очень нравилась юриспруденция…

– У нас здесь нудная бумажная работа…

– Вы знаете, я всегда хотела работать…

Я заговорила заученными фразами о том, как я обожаю свою профессию, как восхищает меня час езды до работы и как я люблю всю эту бумажную волокиту. Вышло довольно убедительно. Маленькие глазки Антона М. были полны довольством и какой-то детской беспричинной радостью. Я ему явно понравилась.

Из кабинета я вышла вполне довольная собой и несколько разочарованная зарплатой. Ну что ж, нужно с чего-то начать. Антон М. обещал поговорить с руководителем, который должен был вернуться со дня на день, и просил меня ждать звонка в ближайшие несколько дней.

Я нажала кнопку лифта, и пока он медленно поднимался, дверь, ведущая в коридор, из которого я вышла несколько секунд назад, щелкнула, и из нее выскочил Антон М., плотный и взволнованный.

– Верочка, – обратил он ко мне свое живое, светящееся лицо, – я уверен, что руководитель будет рад взять вас на эту работу. Вы точно хотите у нас работать?

– Конечно, – кивнула я, отвечая улыбкой на его добродушный, искренний порыв.

– Всего несколько дней. Будьте уверены!

Я попрощалась с Антоном М. и зашла в кабинку лифта. Чувствовала я себя совершенно счастливой. Много я слышала рассказов о том, как трудно найти подходящую работу, как долго многие ожидают хоть какого-то отклика на свои запросы. И теперь, когда первое в моей жизни собеседование прошло самым что ни на есть наилучшим и плодотворным образом, бойким шагом я вышла на площадь перед офисным зданием и глубоко втянула в себя пыльный и горячий воздух города. Ничего страшного в этих собеседованиях нет. Человек чаще всего боится того, что только потенциально возможно, и то не наяву, а в его воображении.

Я шла по выложенному светлой плиткой тротуару, смотрела на окружавшие меня старые дома, за которыми, кажется, на самом горизонте, возвышались высокие стеклянные башни Сити и шпили сталинских высоток.

Тысячи автомобилей пролетали мимо меня, десятки троллейбусов чертили небо своими длинными усами, а по тротуарам и площадям ходили сотни людей. И кажется, так много всех и всего, но стоит закрыть глаза, и все исчезает, превращаясь в ровный, протяжный гул. И ты можешь стоять вот так долго-долго и не слышать ни голосов, ни музыки, а только шелест шин и редкие гудки. И ты один. Вокруг много-много людей, но все же ты один. Живешь шаблонно, живешь как все живут. И жизнь твоя вязкая, тягучая. Видишь иногда внутри какую-то свою особенность, мимолетом отмечаешь ее в себе, но потом забываешь о ней совершенно. И так же, как и все, с течением времени узнаешь все больше людей, вещей и ощущений, постепенно и неизбежно покрываясь налетом убеждений и привычек.

Люди. Они бегут, торопятся, опаздывают, нагоняют. Они строят свои жизни, каждый день терпеливо обжигая по кирпичику. Они выбирают, или же им это только кажется, сворачивают не туда, сетуя на ближнего. Иногда благодарят. Они любят, и это несомненно. А я?

Я стою в самом-самом начале. Мое место? Я не знаю его. Но я точно знаю, что оно есть. Оно есть во мне, и этого уже очень много. Это и есть начало: знать, что внутри тебя живет образность того, к чему ты когда-нибудь обязательно придешь. «Идти к…» – вот счастье. Жизнь. Искусство жизни – научиться ступать так, чтобы выстроить «дорогу к…»

Ⅳ

Я торопливо захлопнула окно. Несколько минут назад светило ослепительное раскаленное солнце, а теперь серые потоки проливного дождя бились о фасады домов, заливая окна. Город напоминал акварельную картину импрессиониста. Не было слышно редких, бьющихся об окно капель, – за окном шипела и хмурилась Москва.

Внезапно узкий квадрат неба расчертила седая прядь молнии, что-то треснуло, и через несколько мгновений все вокруг задрожало от гулкого, раскатистого грома. Июль подходил к концу, а грозы как будто становились все чаще и сильнее.

– Сколько уже прошло? – спросила меня мама. За ее вопросом последовал новый гулкий раскат.

– Две недели…

Две недели с того дня, когда я прошла третье в своей жизни собеседование, на котором мне задавали совершенно типичные вопросы и с которого я ушла совершенно уверенная в том, что меня возьмут на работу.

Мы все сидели на кухне. Как только солнце скрылось за внезапно набежавшими тучами и комнаты погрузились в густой серый полумрак, все не сговариваясь оставили свои занятия и пришли на кухню, будто выполняя некий немой договор. На плите медленно закипал чайник, тихонько посвистывая.

– Может быть, руководитель еще не приехал? – предположил Боря.

Я отвернулась от окна, за которым бушевали неведомые силы, и посмотрела на свою семью. Мама, отец и брат сидели за прямоугольным столом и смотрели на меня. И в глазах каждого читались живой интерес и участие. Когда-нибудь кто-то другой будет так же искренне беспокоиться обо мне?

– В каждой из трех компаний? – пожала плечами я. – Они сказали, что перезвонят через несколько дней

– Ты пробовала позвонить сама? – спросил папа.

Я раздраженно вздохнула.

– О боже, папа, ну конечно! – я оттолкнулась от подоконника и подошла к плите, на которой чайник все больше сердился и шипел. – Но у меня создалось впечатление, что меня избегают.

– Больше никаких предложений не было? – спросила мама, поднимаясь из-за стола и подходя ко мне. – Не стой напротив розетки во время грозы. – Мама подтолкнула меня к столу, а сама заняла мою позицию у плиты. Я послушно опустилась за стол.

– На мое резюме, которое размещено в интернете, есть парочка, но это все не то. Какие-то мелкие конторы. А на запросы только вот эти, но и здесь, как оказалось, все не так просто.

– Может, стоит съездить и в конторы? – сказал папа. – Вдруг там что-то стоящее? Не питай иллюзий…

– Чего во мне точно нет, папа, так это иллюзий.

– Подожди немного, – мягко произнесла мама, наливая кипяток в заварной чайник. – Может быть, нужно было отдохнуть немного после выпуска…

– А осенью вообще не устроишься, – вставил Боря.

– Послушай, я могу договориться на кафедре, – сказал папа, и глаза его при этом загорелись такой радостью, будто его посетила необычайно мудрая и при этом элементарная идея. – Поработаешь пока у нас.

Я исподлобья взглянула на отца.

– Вам на кафедре нужны юристы? Не говори ерунды.

– Это вовсе не ерунда, – развел руками отец. – Пока не подыщешь что-нибудь стоящее. Маленькие, а все-таки деньги.

Мама открыла буфет и достала оттуда широкие белые чашки. Расставив их перед нами, она поставила на стол чайник с дымящимся носиком и корзинку с кексами. Несколько мгновений все молчали, наблюдая, как мама разливает чай по чашкам.

– Мы можем еще обратиться к дедушке… – вдруг прервал молчание отец.

Рассматривая маленькие черные чаинки, вальсирующие в моей чашке, я прервала его:

– Еще чуть-чуть. Если ничего не выйдет, пойду работать в контору младшим помощником помощника.

Зайдя к себе в комнату, я плотно прикрыла за собой дверь. Окинув взглядом комнату с незастеленной кроватью и закинутыми на высокую спинку стоявшего у стены стула несколькими летними платьями, я подошла к пуфу напротив стола, опустилась на него, повернулась лицом к окну, буря за которым постепенно успокаивалась, и стала смотреть на акварельные разводы дождя, потоками стекавшие по стеклу.

Мама часто ругала нас с братом за бардак в наших комнатах, но никогда это не было сделано со всей серьезностью – всегда игриво-иронично, полушутя. В нашей семье вообще никто никого никогда не ругал. Все всегда делалось в согласии, сообща. Я считала эту удивительно талантливо выстроенную родителями политику в отношении друг друга и своих детей самой правильной из всех существующих. Не нужно было ни кнута, ни пряника, – нужно только, чтобы дети не боялись своих родителей. Мы с Борей никогда не испытывали страха перед отцом или тем более перед мамой: мы боялись одного – расстроить их чем-либо. Мы боялись не их гнева, а их печали.

Нас с Борисом никогда нельзя было назвать послушными, безропотными детьми. Мы были строптивы, часто упрямы, временами вспыльчивы. По мере взросления в Борисе обнаруживались сдержанность и немногословность, однако характерность его от этого не уменьшалась – напротив, в его прямом спокойном взгляде серых глаз читались сила и настойчивость, которые едва ли можно выразить в словах. Лицо его, бывшее прямым, непроницаемым и, несомненно, красивым, всегда оставалось спокойным и даже бесстрастным. Сторонний наблюдатель мог ошибочно полагать, что видит перед собой человека равнодушного, но я, хорошо знавшая своего брата, могла с уверенностью утверждать: он был глубоким и чувственным человеком. Болтливость и поверхностная романтичность, свойственные некоторым мужчинам, едва ли украшают их. Мужественность молчалива и всегда верна своим редким, но справедливым словам.

Я же, в отличие от брата, была более открыта для окружающих, мне был присущ задорный характер и бойкость ума, приведшего меня к золотой школьной медали и красному диплому, на который я возлагала большие надежды. Наша семья никогда не отличалась богатством – мы были самыми обыкновенными людьми, не лишенными некоторого ума и целеустремленности, поэтому в дальнейшем устройстве своей жизни я рассчитывала исключительно на себя.

Помимо диплома, который, несомненно, на данный момент был моим главным украшением, многие считали меня довольно привлекательной, и я никогда не спорила с ними, а только как будто смущенно опускала глаза, в умилении улыбаясь. Я никогда не принадлежала к числу тех отличниц, которые едва ли следили за собой, надевая по утрам первую попавшуюся кофточку и собирая жидкие волосы в неопрятный хвостик. К своему внешнему виду я всегда относилась со всей серьезностью, никогда не позволяя себе выглядеть утомленной или обескураженной.

Мне всегда казалось, что я точно знаю, чего я хочу, и была уверена в том, что когда-нибудь этого достигну, а пока нужно было сделать первый шаг, чтобы ступить обеими ногами на свое звено в этой непрочной системе жизни.

Говорят, во всяком деле самое трудное – начало. Очень сложно подобрать правильное вступление для своей жизни, найти нужные слова, соорудить декорации, выбрать главных героев и распределить второстепенные роли. Особенно трудно обстоит дело с последними. Отдав главную роль не тому человеку, можно завалить всю пьесу. Конечно, если второстепенную роль не исполняет профессиональный актер, способный без слов держать зал в напряжении.

В моей жизни главные роли были отданы людям, в которых никогда и ни при каких обстоятельствах я не могла усомниться, – моему отцу, моей маме, моему брату и моей подруге Этти.

Звали ее Павлой, а Этти ее ласково называли близкие и друзья семьи. Я познакомилась с ней на первом курсе университета. Она училась на факультете политологии, жила в соседнем районе и была человеком тихим и безропотным. Будучи дочерью директора небольшого завода в Подмосковье, она могла позволить себе дорогие вещи и развлечения, цена которым была невозможность следовать внутренним побуждениям, свободным от родительской воли, а точнее – от воли властного и нетерпимого отца.

Ее отец был сильным по натуре, предпринимателем по своему существу, далеким от нежностей, однако довольно щедрым (в пределах своей семьи) человеком. Никто из членов семьи никогда не испытывал недостатка в материальных благах, но кто знает, что человеку нужнее, – внимание или новые туфли, которые никто не попросит показать.

Квартиру Этти, в которой я сама никогда не была, потому как ее отец, по словам самой Этти, не любил, когда к ним кто-то приходил, подобно тигру, рьяно охраняющему свою территорию, нельзя было назвать скромной, однако, как это ни странно, хозяину этого дома с просторными и светлыми комнатами было присуще именно это качество. В присутствии малознакомых людей ее отец проявлял некоторую уступчивость и снисходительность, в присутствии членов семьи, так же по рассказам Этти, совершенно исчезавшие. Этти не раз признавалась в том, что в ее жизни были минуты, когда она мечтала о мягком, ласковом отце. Однако мог ли мягкий и слабохарактерный человек добиться в жизни того, что имел ее отец в свои пятьдесят четыре года? Я пришла к выводу, что это исключено. Он был властным человеком, и власть эта управляла его миром.

Иногда мне казалось, что жизнь Этти и ее шестнадцатилетней сестры Александры была четко расписана еще задолго до их рождения, и они, обладавшие собственными желаниями, склонностями и стремлениями, были совершенно лишены возможности личных суждений относительно своих жизней. Они были лишены выбора, что, несомненно, подавляет и уничижает все остальные блага, которые в избытке преподносила им жизнь.

Этти обладала тем редким качеством характера, которое позволяло ей радоваться всему, что ее окружало, – она не особенно разбиралась в событийности жизни, была всегда всем довольна и никогда не подвергала анализу свою жизнь.

Насколько мне было известно, сестра Этти придерживалась несколько иного мнения – ей был присущ менее покладистый характер, который, вероятно, она унаследовала от отца. По рассказам Этти, ее сестра часто спорила с отцом, вплоть до того, что Александра по несколько месяцев могла не разговаривать с ним, тем самым добиваясь от него хоть какой-нибудь снисходительности к своим решениям. Павле же было проще уступить, нежели вносить в семью раздор. Я очень любила Этти за ее бесконечную доброту и снисходительность ко всем и всему тому, что ее окружало.

За окном снова начинало греметь. Отступившая было буря вновь приближалась к городу. Туча, черная, как чернильное пятно, медленно поднималась из раскаленного горизонта…

Ⅴ

Маленький велосипедный звонок издал короткий звонкий звук. Велосипед снова подскочил на выпирающем из земли корне сосны, и вновь лесную тишину прорезал звон. В воздухе густо пахло смолой. Жаркое солнце едва проникало сквозь пушистые верхушки сосен, раскрашивая влажную после ливня землю десятками солнечных бликов.

Уже около получаса мы с Борей ехали по узкой лесной тропинке, отчаянно выкручивая руль там, где корни сосен были особенно высоки. Под колесами прогулочных велосипедов то и дело трещали шишки и шуршали мягкие иголки.

Дом, в котором жили бабушка и дед, находился в одном из тех многочисленных сел и деревень, которыми полнятся Подмосковье и прилегающие к нему области.

Дом стоял на холме, и из всех окон, выходивших на запад, открывался вид на желто-зеленые, а в начале лета местами голубые от люпинов просторы. Восточные стены дома закрывали сосны, так что дом, будто из зеленой колыбели, широко распахнутыми окнами смотрел вслед тонущему солнцу.

Летом мы приезжали сюда почти каждые выходные. Бабушка, маленькая, седовласая, суетливая, встречала нас так, будто мы не виделись лет пять. Дед, всегда спокойный и рассудительный, по три раза крепко целовал нас с Борисом, после чего мы все садились за стол, где нас ждал горячий травяной чай. А после, когда чашки наши пустели, мы с Борей брали из гаража велосипеды и ехали в лес. Густой, безмолвный и одухотворенный, он выводил нас к полям.

В высоком чистом небе кружил лунь. Волны пшеницы клонились к земле, а две колеи ухабистой грунтовой дороги убегали к горизонту, на котором, у самой линии, стояла береза. Подпрыгивая на редких кочках, мы выехали из лесной тени и, миновав небольшой поворот, оказались под палящим июльским солнцем. Свежий душистый ветер разбивался о жаркие золотые лучи, облизывая нагие плечи и макушку. Уже не было в воздухе того свежего аромата разнотравья, какой наполнял поля в начале лета, – пахло сеном, что говорило о закате жарких дней и скором наступлении осени.

Но осень была еще далеко от здешних мест. Жара как будто не догадывалась о приближении августа, Ильин день словно и не собирался в скором времени ознаменовать начало затяжных дождей, а грозы, кажется, и вовсе только разыгрались, то и дело резвясь на небосводе. И здесь, вдали от города, где время терялось, воздух был пуст, а небо и вовсе скрывал панцирь высоток, июль затаил дыхание, нежась в золоте света, теплом и обволакивающем, как парное молоко.

Дорога шла в гору, и педали стало крутить тяжелее. От напряжения слегка заломило ноги, однако я только сильнее сжала ручки. Ветер бил в лицо так, будто перед нами было бесконечное, простирающееся на миллиарды километров пространство, будто атмосфера исчезла, и вся непостижимость и объемность Мира дышала нам в лицо.

Я посмотрела на Бориса, который, казалось, едва нажимая на педали, ехал метрах в двадцати от меня. Его смуглая обнаженная спина лоснилась под палящими лучами, а мускулы играли на худощавых крепких руках. В отличие от меня, Боря успел загореть за лето, проводя у деда с бабушкой не только выходные, но и недели. Я же на фоне него была совсем бледной, мои руки были едва тронуты загаром, а ноги и вовсе отливали снежной белизной. В то время, когда солнце особенно усердно облизывает тело, оставляя на коже темные следы, я сидела за ноутбуком в своей комнате или на широкой веранде у деда с бабушкой, в тени сосен, и писала диплом. Теперь же я уже не надеялась хоть чуть-чуть подзагореть – солнце было горячее, но не липкое, и потому я надела открытый топик и не взяла с собой кепки, чтобы скрыть лицо, в надежде поймать на свое тело хотя бы легкий оттенок солнечных поцелуев.

Скоро мы поднялись на небольшой холм, дорога стала ровнее. Снизу казалось, что как только ты поднимешься в гору, там, на самой вершине холма, откроется вид на что-то необычайное, раскинувшееся по ту, скрытую от глаз сторону. Но вершина как будто незаметно достигла нас сама, подъем плавно перетек в небольшой спуск, а волны пшеницы продолжали шуметь по обе стороны дороги, словно бескрайнее золотое море растекаясь к самому горизонту.

Мне внезапно захотелось пить. Жажда наступила неожиданно, как и все то, что наступает в тот момент, когда ты чем-то увлечен. Боря уехал достаточно далеко от меня, однако я, остановившись, все же окликнула его. Звук моего голоса, не успев возникнуть, мгновенно утонул в пении ветра. По всей вероятности, Боря не услышал меня, потому как его фигура продолжала медленно удаляться, маленьким темным пятном выделяясь на фоне объятого золотом мира.

Я достала из соломенной корзинки, прикрепленной к рулю, бутылку воды, дрожащими от напряжения руками открыла крышку и с жадностью прильнула к горлышку. Вода была теплая, как будто плотная и совершенно сухая. Я сделала несколько больших глотков, чувствуя, как маленькие влажные капельки стекают по моему подбородку, опускаясь ниже, по шее, и устремляясь туда, где гулко билось сердце. Набрав в рот воды, я несколько мгновений подержала ее в надутых щеках, после чего медленно проглотила – только после этого я почувствовала на языке влагу.

Оглянувшись в ту сторону, где должен был быть Боря, я не увидела никого. Вероятно, он успел скрыться за небольшим холмом. Дорога, разверзнувшая бескрайнее море золотых колосьев, была пуста. Мне казалось, я стою одна среди пустого безмолвного мира, я, невольный участник тихого перешептывания трав и облаков, незначительное препятствие, возникшее у ветра, и в то же время неотъемлемая частица совокупности, представляющей собой одухотворенную, живую Вселенную.

Когда мы ехали на велосипедах и потоки ветра заглушали шепот колосьев и стрекотание полевых птиц, казалось, что мы в поле совершенно одни. Но теперь, когда я остановилась и ветер больше не бил в лицо, а ласково прижимался к моим волосам и щекам, я услышала ровный гул, наполнявший поле.

Тысячи насекомых перелатали с одной стороны поля на другую, маленькими запятыми обозначаясь на голубом небе, а потом снова исчезая. Иная муха, самая любопытная, садилась на колесо велосипеда или сиденье, поправляла свои крылышки, подрагивая маленьким тельцем, а потом снова взлетала, растворяясь среди сотен колосьев. Жуки, деловито перебирая лапками, переползали дорогу, не обращая ни малейшего внимания на инородный незнакомый объект, неожиданно вписавшийся в их привычный ландшафт. Темная нить муравьев торопливо тащила соломинку, а черная мохнатая гусеница медленно двигалась к траве между двумя колеями. Где-то вдалеке жаворонок оглашал окрестности своим звучным пением, то и дело взлетая с земли и зигзагом устремляясь вверх. Кипела незримая жизнь, бурлили потоки невидимых судеб, управляемых всемогущей рукой. И в этом котле я чувствовала себя маленькой и незначительной, но все же частью этого мира, подчиняющегося непостижимым законам.

Внезапно я услышала звон. Ветер принес его откуда-то, потому что, оглянувшись, я не увидела источника звука. Я бросила бутылку в корзину, взобралась на седло и оттолкнулась от земли, раскручивая педали. Снова ветер зашумел в ушах, исчез ровный гул и все слилось воедино.

Скоро я увидела Бориса, который остановился в ожидании меня в тени рядом с березой, что совсем недавно казалась такой далекой.

Я остановила велосипед около брата и опустилась на багажник, вытянув ноги и подставив солнцу белые коленки. На моем лице и руках подрагивали маленькие солнечные лучики, пробивавшиеся сквозь листву березы.

Мы посидели некоторое время в тени, слушая треск цикад в траве и отдаленное стрекотание полевых птиц. Постепенно на смену чувству жажды пришло легкое ощущение голода, с каждой минутой усиливавшееся. Мы повернули обратно.

Кажется, уже на подъезде к дому мы услышали аромат фаршированных карпов и укропа. Дома нас ждал накрытый, будто на праздник, стол, на котором, в самом центре, красовалась большая овальная тарелка с тремя фаршированными карпами. Здесь же стояли графины с компотом и настойкой, свежий хлеб, дымящаяся вареная картошка в сливочном масле, посыпанная укропом, и овощной салат. Вокруг стола, виляя своим молочно-персиковым хвостом, крутился лабрадор Персик. Уже семь лет он жил у бабушки и деда и все так же неизменно радовался всяким застольям, на которых и ему перепадало что-нибудь особенно вкусное.

И только вечером, когда золотой диск солнца начал медленно скатываться за горизонт, постепенно темнея и принимая оранжевый оттенок, а мы все вышли из дома, чтобы насладиться вечерней трескотней и хвойным ароматом согретых сосен, остывающие лучи, едва проникавшие сквозь мягкие пушистые иглы, показались мне ужасно горячими, будто расплавленный металл обволакивал мои скулы и плечи. И вернувшись вечером домой и подойдя к большому зеркалу в своей комнате, я увидела в отражении свое красное от солнца лицо, потемневшие, отливающие розовым плечи и руки. И тогда я с ужасом поняла, как сильно я ошибалась относительно загара в конце июля в средней полосе России…

Ⅵ

Звонок прозвенел в полдень следующего дня. Я, облаченная в свободную белоснежную мальчишескую футболку, со сметанной маской на пылающем лице, лежала на кровати и смотрела загруженный на ноутбук «Случайный роман». Остановив фильм, я поднялась с постели и потянулась за телефоном, который лежал на своем обычном месте – на рабочем столе. Взглянув на дисплей, я увидела незнакомый номер. Первое, о чем я подумала, – очередное пустое предложение. Разочарование в тот день как никогда наполняло меня – разочарование в скором и успешном трудоустройстве по окончанию университета и разочарование в собственной коже, так жадно впитавшей накануне солнечные лучи.

Я ответила на звонок, предварительно нажав громкоговоритель. В тишине пустой квартиры прозвучал звонкий, но приятный женский голос, в вопросительном и официальном тоне сообщивший мне мое имя и отчество.

– Вас беспокоит юридический отдел компании «Вестиндаст-Ком», – продолжил голос после моего утвердительного ответа. – Вы отправляли нам ваше резюме. Наш руководитель готов побеседовать с вами.

Последовала пауза – голос, вероятно, ожидал моего ответа. Я же в свою очередь пыталась дышать ровно и глубоко – от внезапно охватившего меня волнения мои легкие, казалось, стали твердыми и совершенно неэластичными, а язык отказывался подчиняться сигналам лихорадочно засинтезировавшихся серых клеточек головного мозга.

«Вестиндаст-Ком» не принадлежала к тем крупным компаниям, резюме в которые я отправляла с мечтой и без всякой надежды, однако перспектива работы здесь представлялась мне далеко не плохим вариантом. Я испуганно и рассеянно охватила взглядом свою комнату, внимательно прислушиваясь к каждому слову этого женского голоса, который стал для меня в ту минуту подобным брошенному в камеру к голодающим узникам куску хлеба, вздетого на рыболовный крючок. Кусок этот едва покачивался у самого люка в высоком сером потолке и грозил вот-вот исчезнуть по воле и прихоти сытого тюремщика.

– Да-да, конечно, – выдавила я спустя несколько мгновений молчания.

– Вы сможете подъехать к нам завтра, к десяти часам?

– Да, могу, – сразу же с готовностью выпалила я.

– Значит, ждем вас завтра к десяти часам утра, кабинет номер четыреста семнадцать, четвертый этаж, от лифта направо, затем налево и прямо по коридору. Пропуск будет заказан на вашу фамилию, при себе иметь паспорт.

– Хорошо, спасибо.

– Всего доброго, – учтиво произнес голос и растворился в телефонной тишине.

Несколько мгновений я смотрела на дисплей своего телефона, будто голос еще мог что-либо сообщить мне. Но телефон молча встречал мой растерянный взгляд своим потемневшим бесстрастным экраном.

Затем я оторвала взгляд от экрана и встретилась глазами с собственным отражением в зеркале – с красными ногами и белым лицом. Внезапно меня захлестнула волна такого безграничного восторга и чуть ли не счастья, что я готова была расплакаться. Мне хотелось смеяться, и неожиданно для самой себя я рассмеялась. Я выскочила из своей комнаты и побежала на кухню, по дороге полотенцем стирая с лица сметану. В тот момент мне казалось – вот она, моя судьба, откликнулась на мой немой бесплотный вопрос и теперь зоркими, спокойными глазами смотрела на меня.

Я остановилась у широкого раскрытого окна кухни и, опершись ладонями о подоконник, посмотрела туда, где синеглазый август заглядывал в московские дворы. И мне казалось, что кто-то незримый смотрит на меня и улыбается озорной отеческой улыбкой, нашептывая мне голубиным воркованием дорогу к моей мечте.

Офис «Вестиндаст-Ком» находился в нескольких троллейбусных остановках по кольцу от Басманного района. Зажав в руках пиджак от черного брючного костюма и папку с документами, предварительно взбив пальцами густые, коротко подстриженные вьющиеся волосы, при этом накрутив на указательный палец непослушную темную кудряшку на лбу, я вышла в районе Тверской и прошла к высокому офисному зданию из стекла. Редкие облака, медленно проплывавшие по голубому небу и отражавшиеся в панорамных окнах, казались ненастоящими, будто кто-то включил дневную иллюминацию.

Натянув на себя пиджак, я миновала стеклянные автоматические двери и зашла в прохладный светлый зал первого этажа, в котором стояли темные кожаные кресла и маленькие столики. Кое-где в креслах сидели люди в деловых костюмах. Так же, как и во всех остальных офисах в это время суток, в зале пахло кофе.

Я подошла к стойке администратора, у которой уже стояли мужчина и женщина в ожидании своих пропусков. Двое охранников, скрестив на груди руки, стояли между стойкой и турникетами, о чем-то тихо и весело разговаривая. Прошло несколько минут, прежде чем я протянула свой паспорт приветливо улыбнувшейся мне девушке-администратору. Она нажала несколько кнопок на своем компьютере, сосредоточенно глядя на монитор, после чего снова натянула на симпатичное лицо улыбку и протянула мне паспорт с прямоугольником пластиковой карточки.

Я поднялась в зеркальном лифте на четвертый этаж и оказалась в небольшом холле. Слева и справа от меня были стеклянные двери, выходившие в коридоры, смежные с различными отделами. Прямо напротив лифта, на стене, висела доска с выгравированной на ней надписью «Вестиндаст-Ком» и указаниями кабинетов отделов. Я нашла номер 420 – юридический отдел. Номера 417 в списке не было.

Следуя указаниям, которые были даны мне накануне, я открыла стеклянную дверь, вышла в длинный коридор, после чего повернула налево. Коридор напоминал вентиляционную трубу – металлический, погруженный в полумрак. Слышались приглушенные голоса, доносившиеся из раскрытых стеклянных дверей отделов, – яркий свет электрических ламп полосами заливал коридор. Я проходила мимо дверей и, мельком заглядывая в отделы, не видела ничего, кроме редких теней и света, льющегося из панорамных окон и ламп. Голоса казались эфемерными, свет – неестественным, а люди – вымыслом.

Я дошла до конца пустого коридора и оказалась перед светлой деревянной дверью, на которой висела металлическая табличка с цифрой 417. Я взглянула на наручные часы – без четверти десять. Слева и справа от меня были только узкие коридоры и ни одного кресла. Меня била мелкая дрожь так, что даже голова слегка кружилась от волнения. Я прислушалась – казалось, в кабинете стояла звенящая тишина. Я решила подождать несколько минут в коридоре. Оставив кабинет справа от себя, я медленно двинулась по коридору, который уже не так напоминал вентиляционную трубу, как первый, а был светлым, с затонированными стенами кабинетов и деревянными дверьми. Коридор был пуст. Казалось, во всем здании стояла тишина. Я почти дошла до конца коридора, когда у меня внезапно возникло чувство, что я не одна.

Я резко обернулась.

В противоположном конце коридора, у одного из кабинетов, я увидела молодого человека. Он не смотрел на меня, а только складывал в раскрытой темной папке какие-то листы. Потом он захлопнул папку и, не мешкая ни секунды, постучал в дверь. Осторожно, но уверенно раскрыв ее, он зашел в кабинет. Коридор снова погрузился в тишину.

Быстрым шагом я прошла к кабинету, за дверями которого исчез молодой человек. 417. Нахмурившись, я постучала. Ответа не последовало. Я услышала только приглушенный женский голос. Тогда я нажала на ручку двери, и она открылась.

За дверями скрывался вовсе не кабинет, а приемная. Слева от входа, у окна, стоял небольшой стол, за которым сидела рыжеволосая девушка лет двадцати пяти и о чем-то увлеченно говорила по телефону. При моем появлении она подняла на меня свои глаза, в знак приветствия кивнула мне головой и указала на диван и кресла справа от входа. Здесь уже сидели женщина, которую я видела на первом этаже, и молодой человек.

Я прошла к свободному креслу напротив окна. Светлые жалюзи были раскрыты, и яркий дневной свет заливал помещение. Опустившись в кресло, я невольно разочарованно поморщилась – я чувствовала себя так, будто на меня направили яркий электрический луч и вот-вот начнут задавать каверзные вопросы.

Прошло несколько минут, прежде чем секретарша положила телефонную трубку, и приемная вновь погрузилась в тишину. На двери, рядом со столом секретаря, висела табличка: «Филисов Владислав Анатольевич, начальник юридического отдела».

Я по привычке сжала мраморные ладони, покоившиеся на папке с документами, и судорожно вздохнула. В тот день я волновалась так, как не волновалась даже перед защитой диплома. Некоторое время я сидела, рассматривая свои пальцы, пока сердце мое хоть немного не восстановило свой ритм. Только после этого я подняла голову и посмотрела на женщину и молодого человека, занимавших кресло у окна и диван.

Женщине на вид можно было дать чуть больше тридцати лет. Темные волосы ее были собраны на затылке в низкий пучок, а круглое, с правильными чертами лицо было непроницаемо. Она сидела, ни на кого не глядя, будто никого больше не было в приемной, и оттого создавала впечатление в некоторой степени высокомерной особы, что скорее всего было следствием волнения.

В отличие от женщины, лицо молодого человека было более подвижно, черты его были более мягки и непринужденны, будто он сидел вовсе не в ожидании собеседования, а пришел только за подписью для некоторых не слишком важных документов. Он сидел на диване, подавшись вперед, и тихонько отбивал большим пальцем левой руки по папке какой-то ритм. Я не могла в должной мере рассмотреть его лица, потому как оно было опущено, а профиль его был только тенью на фоне панорамного окна. Однако у меня создалось впечатление, будто я уже видела его где-то, и я с удивлением обнаружила, что память словно пришла в движение, перебирая лоскутки и полотна в темных закромах черепной коробки. Но обрывки были смутными, смятыми и ни один не соответствовал тому образу, который представлял собой этот молодой человек.

Я снова опустила глаза на свою папку, автоматически убрав за ухо выбившуюся прядь волос, и только коснувшись пальцами уха вдруг вспомнила, что лицо мое, еще не остывшее после воскресного загара, пылает сильнее спелого помидора. В тот момент я испытала катастрофический, всепоглощающий стыд.

Накануне, после звонка из «Вестиндаст-Ком», я весь день провела за туалетным столиком, пытаясь разнообразными средствами вернуть своему пятнистому лицу более-менее презентабельный вид. Однако области вокруг глаз упорно оставались белыми по сравнению с пытающими скулами и красным подбородком. Утром я приложила титанические усилия, чтобы выровнять тон лица, однако от волнения и жары щеки мои покраснели даже под слоем пудры.

Внезапно молодой человек беззвучно вздохнул и, к моему ужасу, посмотрел в мою сторону – быть может, он посмотрел вовсе не на меня, я не оторвала своего взгляда от папки, а заметила это его движение лишь боковым зрением. Откинувшись в кресле, я поднесла к своему лицу правую руку и коснулась пальцами переносицы, стремясь как можно больше закрыть свое лицо. Этот молодой человек производил впечатление безупречности, некой надчеловечности: его костюм, белоснежная рубашка, часы на левой руке, идеально выбритое лицо, спокойный взгляд и мягкий, но упрямый изгиб губ – все говорило о некричащем, но совершенном вкусе этого человека и склонности его ко всему эстетичному, безупречному. Я же, всегда с трепетом относившаяся к своему внешнему виду, была в тот день далека от безупречности как никогда.

Дверь в коридор открылась так неожиданно, что я вздрогнула. В приемную вошел мужчина невысокого роста, в голубой рубашке, галстуке и темно-синих костюмных брюках. Бросив короткий взгляд на нас, он улыбнулся секретарше и, махнув какими-то листами в сторону кабинета, спросил:

– У себя?

– Он разговаривает по телефону, – ответила секретарша. – С минуты на минуту должен освободиться.

Мужчина кивнул и шагнул в сторону дивана, на котором сидел молодой человек. Опустившись на диван, он закрыл собой молодого человека, так что я позволила себе отнять от лица успевшую онеметь руку.

Так мы просидели еще около пяти минут, когда на столе секретаря зазвонил телефон. Мгновенно подняв трубку, она произнесла, не отнимая аппарата от уха и обводя нас вопросительным взглядом:

– Вера Эдуардовна?

– Это я, – услышала я собственный слабый голосок.

– Заходите, пожалуйста, – сказала секретарша, кладя трубку. – Вы тоже можете зайти, – обратилась она к мужчине с листами.

Все присутствующие в приемной мгновенно вылетели из моей головы. Я быстро поднялась с кресла и твердым шагом прошла к кабинету с табличкой «Филисов Владислав Анатольевич, начальник юридического отдела». Вслед за мной в кабинет вошел и мужчина.

Кабинет Филисова не напоминал мне кабинет врача – в нем были светлые стены, стол и шкаф из дерева и окно с жалюзи, но выглядело все это благородно, дорого. Сам Филисов при моем появлении мгновенно поднялся из-за стола и вышел мне навстречу. Это был высокий мужчина средних лет, с живым умным лицом и немного печальными, подернутыми пеленой мыслей глазами. Протянув мне руку, он мягко улыбнулся.

– Извините, что вынудил вас ждать, – произнес он слова, которые заставили меня проникнуться к нему невольным уважением и несомненным расположением.

– Ничего страшного, – мягко произнесла я, отвечая улыбкой на его внимательный и участливый взгляд.

– Присаживайтесь, – указал он мне на одно из кресел напротив стола.

Пока я проходила к креслу, Филисов вернулся к своему рабочему месту, опустился за стол и стал просматривать протянутые ему зашедшим вслед за мной сотрудником бумаги. Взяв ручку, он размашисто подписал некоторые из них, после чего молча сложил листы и вернул их сотруднику.

– Итак, – начал Филисов после короткой паузы, складывая руки на столе и внимательно и несколько изучающе глядя на меня, – вы хотели бы у нас работать. У нас есть вакансия в секторе планирования и оперативного управления. График «с девяти до шести» является условным – возможны частые задержки на работе, в некоторых случаях превышающие рабочий день на четыре-пять часов. Суббота и воскресенье – выходные дни. Вы проходили практику в университете. С чем вы работали во время практики?

– Я занималась учетом нормативных актов.

– Значит, вы имеете некоторый опыт в работе с документацией?

– Небольшой, – честно призналась я. – Но я все очень быстро схватываю и думаю, что со своими обязанностями я справлюсь.

– Хорошо, – чуть слышно произнес Филисов и опустил взгляд на свои скрещенные на столе пальцы. – Вы живете в Басманном районе. Едете сюда в пределах тридцати минут…

– Мне очень удобно сюда добираться, – откликнулась я.

– Ну что ж, – выпрямился Филисов и мягко улыбнулся мне, – вам необходимо будет заполнить некоторые документы для службы безопасности. Проверка займет около двух недель.

– Значит, вы меня берете? – уточнила я.

– Если вы пройдете проверку в службе безопасности, то да, – снисходительно конкретизировал Филисов.

– Спасибо, – облегченно выдохнула я.

– Алла распечатает вам необходимые документы. Вы их заполните, и примерно через две недели вам перезвонят, чтобы сообщить о результатах.

– Хорошо…

– Всего доброго, – усмехнулся моему по-детски растерянному лицу Филисов.

Я поднялась с кресла и нетвердым шагом двинулась к двери. В ушах у меня шумело, а сердце от радости выпрыгивало из груди. Я слышала, как Филисов поднял телефонную трубку и дал какие-то распоряжения секретарше.

Когда я открыла дверь, мой взгляд столкнулся с двумя темными океанами глаз в обрамлении пышных островов ресниц. Я увидела чистое загорелое лицо и прямой изгиб губ, высокий лоб, венчавшийся тенью русых волос. Лицо это теперь не казалось мне таким безупречным, а в глазах, смотревших на меня, не было больше покоя. Фигура молодого человека была слишком крупна, широкие плечи показались мне несколько массивными, а парфюм слишком резким. Молодой человек посторонился, пропуская меня, а я в свою очередь больше не испытывала неловкости. Все у меня было в порядке и все будет как нельзя хорошо!

Ⅶ

Мечта – самое призрачное из всего того, что только может быть в жизни человека, и чуть ли не самое главное, потому как без мечты жизнь теряет всяческий смысл. Цель, стремление, итог, желание – все это отголоски мечты, ее гипонимы. Мечта объемна и безразмерна, она всесильна и беспомощна, она – противоречие, рождающее гармонию.

В лабиринте улиц, среди старых фасадов и новых высоток, среди шумных автострад и тихих переулков живет мечта. Она гулко бьется, едва теплится, пылает огнем и сонливо приподнимает глаза, но она есть у каждого, и каждый окутывает ее своим покрывалом веры.

В детстве мы часто придумываем себе сказочные миры, в которых живут вымышленные существа, текут бездонные реки и простираются на тысячи километров бескрайние поля, за которыми, на самом горизонте, возвышаются неприступные крепости. В этих крепостях живут маленькие человечки, совсем крохотные, размером с детский мизинец. И нам, великанам этого вымышленного мира, достаточно сомкнуть два наших пальца, чтобы стереть с лица земли сотню этих храбрых и вполне живых маленьких существ.

Но вот резкий, скрипучий звук открываемой двери врывается в безмолвие фантазии, и на пороге детской появляется фигура мамы, вернее только ее ноги в мягких домашних тапочках (головы не разглядеть из шатра, сооруженного под низким письменным столиком). Родной и в то же время незнакомый голос ласково зовет к обеду. Маленькие человечки на мгновение замирают, а потом и вовсе растворяются в лопнувшем пространстве. Однако их недавнее присутствие незримой истиной не покидает детское воображение. Вот они сидят на самом краю безразмерного дивана в гостиной, а вот идут, пытаясь сохранить равновесие, по самой верхней полке деревянного буфета. Они, несомненно, существуют, но как показать их маме? Как сохранить веру в то, что все вокруг считают фантазией?

Проходят годы, и человечки, еще совсем недавно маленькие и как будто осязаемые, предаются забвению. Лишь в редкие минуты тишины они робко всплывают в памяти серой дымкой сна, а потом снова исчезают, не успев принять ясных очертаний. Они тоже выросли и, вынужденные явным пренебрежением со стороны хозяина, руководствуются теперь не безграничной фантазией чистого разума, но своей волей, ясной и вполне определенной. Не имея возможности посредством вымысла найти отражение в реальном мире, они накрепко запираются в сознании, отстраивая там свои города и страны. И человек теряет контроль над ними, он и вовсе забывает о них, тем самым позволяя им беспрепятственно поглотить свой разум. И тогда фантазия сливается с реальностью, и грань между вымыслом и действительностью исчезает. И начинается обыкновенная жизнь, кажущаяся вполне определенной…

Впервые за все лето было пасмурно с самого утра. Небо было бесцветным, дома бледными. Между серыми крышам домов не мелькали дутые облака, окна не отражали жаркие солнечные лучи. Ночью жара словно треснула, надломилась, и из самого ее сердца теперь вырывались теплые, но не обжигающие потоки, которые приносил ветер. Казалось, Москва в тот день задремала, убаюканная в колыбели августа.

Я сидела в небольшом кафе недалеко от Лялиного переулка и смотрела, как за широкими окнами с размашистой надписью Lilla rosso проходили редкие пешеходы в теплых свитерах. Казалось, все два месяца лета люди опасливо надевали шорты и футболки и теперь, когда первые прохладные потоки едва охладили город, они с готовностью и завидным энтузиазмом облачились в теплые вещи, будто все это время только и ждали подходящего случая, чтобы их надеть.

Оторвав свой взгляд от переулка, я опустила чашку с горячим чаем на блюдце и не спеша перевернула страницу слегка потертой книги. Но мысли мои были рассеянны, и я, отодвинув от себя книгу, откинулась на стуле.

Этти, в простом голубом платье, с серьезным, сосредоточенным лицом, неторопливо пересекала дорогу. Я ждала ее уже около двадцати минут, но это было нормой. Этти не имела привычки быть пунктуальной. Она всегда опаздывала и никогда за это не извинялась.

Почти каждую субботу мы встречались с Этти в кафе Lilla rosso за одним и тем же столиком, обедали, а после шли на какую-нибудь художественную выставку, дневной спектакль или в кино. Этти трудно было вытащить куда-нибудь среди недели – она не относилась к тому типу людей, которые собираются за пятнадцать минут. Жизнь Этти и ее сестры Александры со стороны выглядела привлекательно и даже могла вызвать у стороннего наблюдателя чувство зависти: достаток, ум, красота – казалось, все было при них. Однако наблюдатель этот видел только верхушку айсберга, даже не догадываясь о том, сколько сил и терпения скрывалось под темной водой.

Однажды в отвлеченном и ничем не примечательном разговоре одна моя приятельница произнесла такую фразу: «Какие же вы подруги, если встречаетесь в лучшем случае два раза в неделю и не обсуждаете в ежевечерних переписках по интернету прожитый день?» Тогда я не нашлась с ответом и только рассеянно пожала плечами. Но теперь, наблюдая, как моя милая Этти, зайдя в кафе, обернулась ко мне, и на ее симпатичном точеном личике появилась самая прекрасная из всех улыбок – так улыбаются друг другу люди, когда ничего друг от друга не ждут, – я могла бы с уверенностью ответить: «Мы подруги, потому что можем без труда продолжить разговор, начатый энное количество времени назад, и продолжить так, будто не было нелепых и долгих пауз».

Этти подошла ко мне и нагнулась, целуя меня в щеку. Ее прямые, как стрелы, длинные темные волосы коснулись моего лица, и меня опахнуло теплым знакомым ароматом ее духов.

– Как дела? – улыбнулась я Этти, когда она, опустившись на стул, придвинула к себе меню.

– Отлично, – улыбнулась она мне в ответ. Этти в исключительных и редких случаях предавалась меланхолии.

Изучающе просматривая названия блюд, Этти некоторое время молчала. Я смотрела, как ее глаза пробегали по строкам, ни на чем не останавливаясь дольше секунды.

К нам подошел официант с блокнотом. Этти, мельком взглянув на него и снова вернувшись к созерцанию меню, заказала салат «Полло ди баче». Она всегда заказывала этот салат, предварительно обязательно просмотрев меню. И даже если мы заходили в какой-либо другой, но непременно итальянский ресторанчик, и она заказывала себе пиццу, то пицца обязательно была «Полло ди баче». Было это просто вкусовым приоритетом или обыкновенным неумением принимать самостоятельных решений, я не могла с точностью определить.

Заказав тарт с рикоттой, лимонной цедрой и цукатами, я протянула меню официанту, и он удалился.

– Куда сегодня идем? – весело спросила я. – В Москве открылось несколько новых выставок…

Протяжный гортанный звук, выражающий сомнение, неожиданно прервал меня. Я вопросительно посмотрела на Этти.

– Мне нужно быть дома в час, – сказала она спокойным, непринужденным тоном.

– Как это в час? – растерянно заморгала я. Мои наручные часики показывали двадцать пять минут первого.

Глубоко вздохнув, Этти бросила взгляд на окно.

– Вечером к отцу приезжает какой-то приятель, – сказала она. – Они не виделись лет пятнадцать…

– И?.. – я пытливо посмотрела на Этти.

– Ну… я должна быть дома.

– Эм… – протянула я, подбирая слова. Сердце мое начинало раздраженно постукивать. – А ты зачем сейчас нужна?

Этти некоторое время помедлила с ответом.

– Сашка уехала вчера к подруге на день рождения, который проходил в ночном клубе, – наконец ответила она. – Папа не пускал ее… В общем, нужно помочь маме… Я и сама сейчас еле вырвалась на полчасика.

Я разочарованно опустила глаза.

– Почему ты не написала мне раньше?

– Я решила, что скажу при встрече.

Интересная позиция. Внезапно в моем горле образовался маленький плотный комок – чувство обиды.

– А еще у меня для тебя новость, – сказала Этти прежде, чем я успела что-либо ответить. – Я буду поступать в аспирантуру.

Комок мгновенно исчез.

– Да ладно? – я во все глаза посмотрела на подругу. – Ты серьезно?

– Да, – усмехнулась моему пораженному взгляду Этти.

– Почему ты вдруг так решила?

– Ну… после окончания университета я долго думала о том, что мне делать дальше, и решила, что рано или поздно мне все же придется ее оканчивать. Так почему бы не сделать этого сейчас?

– Это… довольно неожиданный поворот… – выдохнула я, невольно в растерянности касаясь пальцами сережки на правом ухе.

Этти заметно оживилась.

– Мы долго думали с родителями, как нам лучше поступить, и вот решили, что будет лучше пойти сейчас в аспирантуру. Это хорошо для моей будущей карьеры.

– На работу устраиваться ты сейчас не будешь? – в вопросительно-утвердительном тоне произнесла я.

– Пока нет. Кстати, – глаза Этти блеснули, – как у тебя дела на работе? Сколько ты уже там работаешь?

– Две недели.

– И как? Все нравится? Коллектив хороший?

Что можно понять за две недели?

– Да, все в порядке, – ответила я. – Правда, пока все очень непривычно. Первый рабочий день…

Мой первый рабочий день прошел особенно тяжело. Суматошный, смятый, покрытый пеленой волнения и оттого смутный. Домой я вернулась в восьмом часу вечера, уставшая до тошноты. В отличие от коридора, в котором находились кабинеты начальства, отделы не отличались особенной тишиной и безмолвием. Когда из пустого, погруженного в полумрак коридора я вошла в залитый светом отдел, мне показалось, я с головой погрузилась в кипящее море из телефонных звонков, треска клавиатур и разговоров. Как оказалось, все отделы на этаже разделялись только шкафами с папками, иногда прозрачными перекрытиями из стекла, а высокие панели на рабочих столах были единственной возможностью спрятаться от любопытных глаз коллег. Иными словами, со своего рабочего места каждый мог видеть все, что происходит в том или ином крыле этажа.

Я не стану вдаваться в подробности своих первых рабочих дней, потому как описание их не станет играть никакой роли в дальнейшем развитии событий. Скажу только, что моя работа оказалась максимально рутинной, необыкновенно бумажной и совершенно неинтересной. Другими словами, такую работу всегда дают новичкам – она не является основополагающей, однако отнимает огромное количество времени.

Я не солгу, если скажу, что первые три дня на обед я не ходила. Во-первых, организованного места питания, то бишь столовой, в здании не было. На первом этаже было несколько небольших кафе, две кофейни и одна кондитерская, однако их я видела только мельком, когда шла по утрам к главному стеклянному входу. Но в первые два дня мне принесли такое количество документации, что я не смогла охватить весь объем работы, чтобы правильно и продуктивно распределить его, и вообще не покидала своего рабочего места, так что смогла отвлечься на небольшой перекус, который состоял из злакового батончика с йогуртом, только к концу рабочего дня. В последующие несколько дней я так же брала с собой яблоки или шоколадки и перекусывала второпях, не отходя от компьютера. Во время обеденного перерыва в первый день ко мне подошла моя непосредственная начальница, женщина немолодая и довольно упитанная, и предложила пойти с ней и еще несколькими немолодыми сотрудницами на обед. Но я вежливо отказалась, сославшись на то, что не голодна. Больше ко мне никто не подходил.

Хотя отделы были смежными, и все находились в поле видимости друг у друга, все были заняты своей работой и, как я успела заметить, общались только с ближайшим соседом. Моим соседом в первую неделю был пустой стул – как мне сказали, сотрудник, который работал за соседним столом, был в отпуске. Но когда он вернулся из отпуска, положение мое изменилось незначительно – моим соседом оказался тихий худощавый мужчина средних лет. Он весь день, не отрываясь, смотрел на монитор, изредка доставая из закромов термос с горячим чаем и тихонько шурша упаковкой с сухим печеньем.

На второй рабочей неделе я отметила еще один немаловажный факт, касающийся моего рабочего места. Мне отвели стол ровно на пересечении нескольких отделов, так что каждый, кто искал тот или иной отдел, обращался ко мне. И большую часть своего рабочего времени я посвящала заблудившимся сотрудникам. Именно так, заваленная папками, счетами и вопросами, я познакомилась с Альбиной, когда она, зажав в тонких руках темный альбом, остановилась у моего стола. Боковым зрением заметив замершую тень, я оторвала глаза от компьютера и устало взглянула на нее, ожидая очередной просьбы подсказать дорогу.

– Привет, – весело улыбнулась она. – Ты новенькая?

Я невольно испустила облегченный вздох.

– Почти, – в ответ улыбнулась я. – Скоро мне исполнится две недели.

Улыбка белокурой девушки стала еще шире. Плотнее прижав к груди альбом, она посторонилась, пропуская куда-то спешившего низкорослого мужчину с бледным лицом и совершенно потерянным видом, после чего весело протянула мне руку.

– Меня зовут Альбина, – сказала она. – Я работаю в отделе страхования. А ты Вера, верно? Я слышала, что у нас появилась новенькая, но все не было времени подойти. Знаешь, у нас все не особенно общаются друг с другом. Все слишком заняты.

– Да, я успела это заметить, – ответила я. За прошедшие две недели я перекинулась десятком слов только со своей начальницей, которая каждый день приносила мне три десятка новых папок с документами. Все остальные сотрудники только вежливо улыбались по утрам и желали приятного дня, после чего утыкались в компьютеры и отрывали свои глаза от мониторов только к шести часам вечера.

Альбина отрывисто взглянула на часы, которые висели над застекленным входом в соседний отдел.

– Слушай, уже два часа, – сказала она. – Не хочешь пообедать?

Я пожала плечами.

– С удовольствием.

– Идем, я покажу тебе одно местечко, где можно славно перекусить.

Мы спустились в большом зеркальном лифте на первый этаж и, миновав холл с охраной, вышли на залитую солнцем площадь. В обеденный перерыв площадь оживала. На скамейках вокруг небольшого фонтана сидели офисные работники в белоснежных рубашках, подставляя свои загоревшие за лето лица теплым оранжевым лучам. Слева от входа, на специально отведенной площадке, стояли несколько мужчин и женщин с сигаретами и выпускали в бледнеющее голубое небо облака серого табачного дыма.

– Ты далеко живешь? – спросила меня Альбина, когда мы проходили как раз мимо небольшого фонтана, и ее звонкий веселый голос заглушил свежий, искрящийся на солнце плеск воды.

– Я живу в Басманном районе. Несколько остановок на троллейбусе…

К моей неожиданности Альбина во все глаза уставилась на меня.

– Правда? – воскликнула она. – Я живу в Подмосковье и тоже езжу в ту сторону на троллейбусе до вокзала! Можем возвращаться домой вместе.

От искренней радости в ее голосе у меня упало сердце. Я натянула на лицо улыбку. Альбину я видела впервые в жизни и успокоила себя мыслью, что, возможно, и вовсе не придется ни с кем ездить, а слова ее – пустое.

– Было бы здорово, – ответила я.

Тем временем мы уже пересекли площадь и, миновав вход в соседнюю офисную башню, спустились к оживленному проспекту. Здесь, чуть в стороне, стояли желтые московские пятиэтажки, на фоне офисных башен казавшиеся кукольными. В первом этаже домов располагались бутики, кондитерские и небольшие ресторанчики. В один из таких ресторанчиков мы и зашли с Альбиной.

На входе нас встретил администратор и проводил за свободный столик у окна. Ресторанчик был небольшим, но довольно уютным. В зале было свежо и совершенно не пахло едой – система кондиционирования работала безупречно. Перед нами сразу же возникло картонное меню. Я осмотрелась. В ресторанчике было много посетителей, стоял приглушенный гул голосов и играла ненавязчивая музыка.

– Я здесь всегда обедаю, – заговорила Альбина. – В кафе, которые находятся в башнях, слишком дорого и совершенно безвкусно, а здесь место в самый раз.

– Давно ты здесь работаешь? – спросила я.

– В ноябре будет три года, – ответила Альбина, оторвав свой взгляд от меню. – Я была на седьмом небе от счастья, когда устроилась сюда. – Альбина захлопнула меню и вопросительно посмотрела на меня: – Выбрала что-нибудь?

К нам подошел официант, и мы сделали заказ.

Альбина показалась мне очень открытым и разговорчивым человеком, но все же меня не оставляло чувство, что первый пункт является ошибочным. Мы просидели в ресторанчике около сорока минут, разговаривая о пустяках типа кто что оканчивал и кто чем занимается в свободное от работы время.

Альбина со всем несвойственным ее натуре прямодушием приоткрыла мне ту часть своей биографии, которую я могла позволить себе узнать. Ей было двадцать пять лет, она была не замужем, снимала с парнем квартиру в ближайшем Подмосковье, а выходные проводила все в той же квартире, отсыпаясь после рабочей недели или же иногда посещая выставки и концерты. У нее была подруга, которая жила в Воронеже, откуда и была сама Альбина.

Все это произошло в пятницу, накануне выходных. Теперь я сидела в маленьком кафе недалеко от Лялиного переулка и смотрела в теплые глаза Этти. И мне казалось, что и не было вовсе этих двух сумасшедших недель, что наступит понедельник, и мы так же, как все пять прошедших лет, встретимся у выхода из метро и пойдем на пары. И мне подумалось, что даже спустя семьдесят лет в этом кафе мне будет казаться, что мне все еще семнадцать.

Ⅷ

Она вошла тихо, но уверенно. Гордый изгиб прямых плеч, спокойно вздымавшаяся под мерным дыханием грудь и прямой взгляд – все говорило о силе ее характера и строптивости ее натуры. Не затворив за собой двери и не сбросив с плеч плаща цвета алого заката, слегка постукивая каблучками, она ступала в тишине всеобъемлющего пространства, спокойным и уверенным движением тонких рук откинув с белого лица непослушную прядь медных волос, огненным костром пылающих на спине. Она шла вперед, и волосы ее, едва тронутые теплым душистым ветром, переливались в бледном свете занимающегося дня. Она не оглядывалась по сторонам, руки ее не сжимали в нетерпении тонких перчаток, а губы не были сухи от волнения – напротив, они были влажны и чувственны.

Кажется, вот уже несколько дней никто не заходил сюда. Тишина и безмолвие поглотили дома и переулки, квартиры, деревья, леса и озера. И даже серебристая гладь реки замерла, и течение ее остановилось точно в предвкушении прихода чего-то необыкновенного, долгожданного и в то же время удивительного, точно чудо, которого ждешь, но до конца не веришь в истинность и несомненность его существования.

Но вот в этом густом безмолвии раздался живой звук, точно игра маленького барабанчика – тук, тук. И – о чудо! – кажется, с каждым стуком маленьких звонких каблучков все оживает. Но новая жизнь эта подобна робкому дыханию спящего – она спокойна и бесстрастна, она никуда не спешит, она первозданна и неизменна, она лишена предрассудков, она – истина в себе, и все окружающее ее подчиняется тому спокойному, испепеляющему бесстрастию, которое она несет в себе.

Однако лик ее, лишенный страстности, – лишь обман. Она есть страсть, и гордость, и строптивость. Она хитра, точно теплый ветер, несущий в себе холодные потоки. Она – противоречие, начало и конец всему. Она – жизнь и смерть, в мгновение ставшие едиными.

Все вновь пришло в движение – кроны деревьев как будто по-особенному изгибают свой стан, и ветер наполняется терпким ароматом ее духов, исключительным, уникальным, точно парфюмер создал свою совершенную композицию только для нее, и только ей одной известен секрет редких нот этого эликсира; и прохожие, как будто цепляя на себя ее томный взгляд, погружаются в пучину алого заката, отражающего безвременье и время. И тайна ее несет в себе истинную женственность и непостижимую сущность, и каждый шаг ее и каждый вдох погружают мир в сладостную эйфорию вдохновения.

Быть может, только раз она замедлит шаг – шелк платка, облаком скрывающий ее белую шею, раздует случайный порыв, натянутся тонкие нити, развяжется узел, и платок сорвется с ее шеи, подгоняемый ветром. Слившись с пестрым потоком, он на мгновение растворится в солнечном свете, и его причудливый узор отразится в прозрачных витринах, крупных каплях ночного дождя и мутных озерах. Однако скоро тонкие пальцы вновь затянут узел, узор сокроют шелковые складки ткани, и она снова продолжит свой путь, своевольная, непостижимая.

Она вошла тихо, но уверенно, спокойным шагом ступая по пустынным улицам и площадям, и когда первый лист, потревоженный ее рукою, сорвется с ветки и желтым пером опустится к ногам, прохожий обернется ей вслед и со вздохом и сладостной тоской произнесет про себя: «Наступила осень…»

Ночи становились холоднее, рано смеркалось. Кое-где на деревьях появлялись первые золотые сережки. И хотя солнце все еще было теплым и согревало блекнущие верхушки еще зеленых берез, уже пахло осенью.

Я ехала на утреннем троллейбусе и смотрела в окно на пробуждающуюся Москву. Кое-где дворники подметали тротуары, автомобили проносились мимо троллейбуса, оставляя за собой призрачный сероватый отсвет. Деревьев было мало – одни бледно-коричневые фасады домов и тонированные стекла офисов. Было раннее утро, а казалось, уже середина дня: на улицах было много людей, на дорогах – много машин, а за прозрачными стеклами кофеен то тут, то там мелькали белоснежные кофейные чашечки.

Троллейбус не был до отказа забит людьми, однако мест свободных так же не было. Нельзя было того же сказать о полных электричках, которые приходили в это время на вокзал и в которых добиралась на работу Альбина.

Ранним утром благоухающие и спешащие мужчины и женщины, хорошо одетые, с чистыми просветленными лицами и еще дремлющими мыслями, непрерывным потоком направлялись к небольшим подмосковным станциям, на узких платформах, у самого края, собираясь в пестрые группы. Подходила электричка, постукивая колесами и поскрипывая тормозами, открывались автоматические двери, и группы компактно прижавшихся друг к другу людей вливались в уже забитые вагоны. Электричка, сомкнув шипящие двери, уезжала, и через несколько минут новые большие группы благоухающих мужчин и женщин собирались у самого края.

Спустя тридцать минут поездки в формате тушеных килек, все еще благоухающие, но уже несколько не просветленные, мужчины и женщины все тем же пестрым потоком выливались на платформу вокзала. Зажигались сигареты, щелкали турникеты и постукивали по асфальту маленькие каблучки. Раннее московское утро противоречиво и многообразно, однако, как и всякое утро в любом другом месте, оно пахнет не только кофе, но и надеждой на новый день.

Но несмотря на то что Альбина жила довольно далеко от работы, в офис она приезжала одной из первых, идеально одетая, с совершенной укладкой на голове. Когда я заходила в отдел, первое, что я видела, – Альбину в окружении флакончиков и кисточек. Держа в руках маленькое круглое зеркальце, она кокетливо подкрашивала тонкие губки и подрумянивала свои щечки. Личико у нее было маленьким, аккуратным, а светлые волосы – длинными и блестящими. Альбина была необычайно женственна и привлекательна и, несомненно, знала об этом и пользовалась этим. При виде меня она всякий раз весело махала мне рукой, улыбаясь своей по-детски искренней улыбкой.

Каждый рабочий день в офисе начинался одинаково: рабочие места постепенно заполнялись, включались компьютеры, загорались мониторы, постукивали чашки и то тут, то там слышалось шипение закипающих чайников и автоматов с кофе. В одно такое утро я во второй раз увидела его.

Он вошел в этот мир света и телефонных звонков так, будто уже сто, тысячу раз был здесь – неторопливо, но уверенно. Не бросив лишнего взгляда, не медля ни секунды, он не спеша прошел к одному из столов. В тот короткий момент, когда взгляд мой упал на его лицо, меня вновь обволокла волна чувства, будто я знала его раньше, когда-то очень давно. Он был словно далекий, едва уловимый аромат, который ты слышал когда-то и теперь вновь встретил, и маленькие уголки памяти пришли в движение, отчаянно пытаясь найти в темных закромах то когда-то потерянное, едва уловимое, но такое явное.

На мгновение я замерла у своего стола, наблюдая, как он подошел к своему рабочему месту, отодвинул кресло, положив в него небольшую прямоугольную кожаную сумку. Не прошло и минуты, как к нему подошел какой-то мужчина, и они о чем-то заговорили так, будто в помещении они были одни.

Дабы прояснить читателю всю ясность чувства, испытанного мною в те первые минуты нашего незнакомства, следует отметить, что чувство это ни в коем разе не носило любовного оттенка. Это не было влюбленностью, с трудом можно было назвать это симпатией. Это было именно чувство растерянности, смешанной с интересом, будто внезапно встретил человека, которого когда-то хорошо знал.

В тот момент я не могла анализировать своих чувств и ощущений. Некоторое время я просто стояла у своего стола и смотрела на такой знакомый, почти родной профиль и не думала совершенно ни о чем. Потом я несколько раз моргнула, словно пробуждаясь ото сна, слегка качнула головой, будто возвращая мысли в нужный порядок, после чего направилась к своей начальнице, чтобы забрать у нее очередную стопку документов.

Граница между любовью и страстью едва уловима, но необыкновенно значительна. Увидеть ее может только трезвый ум, каким никогда не бывает ум влюбленного. Симпатия ослепляет, а страсть затмевает разум, и оттого поначалу возникает совершенная растерянность, которая сменяется бурным восторгом, а затем всепоглощающей тоской.

Поначалу его появление никак не тревожило меня. С моего рабочего места мне был виден кусочек его стола, и я время от времени урывками поглядывала в его сторону, отмечая про себя распорядок его рабочего дня. Я была сторонним наблюдателем, который как будто от скуки выбрал себе необычное, но увлекательное своей новизной занятие. Я словно изучала его, хотя ни разу не задала себе прямого вопроса: что же в нем меня привлекает?

Заключение, сделанное мною в день собеседования в «Вестиндаст-Ком», в отношении внешности этого молодого человека ошибочным не было – лицо его нельзя было назвать красивым, фигура его не была сложена атлетично, а рост его ненамного превосходил мой. Однако он все же относился к тому типу людей, на которых хочется смотреть снова и снова. Это была своеобразная игра, которая необходима всякой женщине, – игра тайная, скрытая, никому неизвестная, зачастую даже самой женщине, почти рефлекторная – игра под названием «флирт».

Флирт этот был бесцельным, он по сути не имел даже объекта, однако, как и всякая другая вещь, вызывающая беспричинный восторг, он необыкновенно стимулировал.

С появлением незнакомца мое ощущение жизни несколько изменилось. Каждое утро я просыпалась в приподнятом настроении, собираясь на работу, что-то напевала, а в офис приходила благоухающая и улыбающаяся. И даже Альбина, знавшая меня всего около месяца, отметила эту перемену во мне.

– Ты вся светишься, – однажды за обедом сказала она мне. – У тебя происходит что-то хорошее.

– Ничего определенного, – ответила я. – Просто почему-то очень хорошо.

Все вокруг действительно было необыкновенно хорошо. Стоял сентябрь, теплый и сухой. Почти совсем не было дождей, и только по ночам временами накрапывал дождик. Бывали пасмурные дни, когда серый купол накрывал город, и улицы погружались в бесформенность бесцветности затяжных осенних сумерек. Дни эти, серые, безмолвные, были совершенно отличны от пасмурных летних дней. В июле, когда грозовая туча накрывала город, пространство погружалось в пучину тьмы, густую, заряженную, живую. Дожди были короткими, отрезками полосуя окна. Теперь же серость не имела глубины, а напоминала старый выцветший свитер, натянутый на шпили высоток. Дожди больше не полосовали окна, а плаксиво чертили на стеклах кривые узоры.

Но даже серость осенних дней казалась мне в то время не унылой, а напоенной тайной. Тайна эта зародилась внутри меня, непостижимая, непонятная, новая.

Мне было двадцать три года и я, как и всякое истинное дитя своего времени, успела познать первую влюбленность и первое разочарование. Молодые люди и девушки, испытавшие в той или иной степени полноту этого всепоглощающего чувства, заметно меняются. В них словно что-то надламывается, взгляд их перестает быть блуждающим, глаза никогда больше не опускаются в неге при виде симпатичной улыбки, исчезает скованность движений. Лица их становятся иными, потому как растворяется в их глазах пелена детства, называемая наивностью, порожденной безусловной верой людям.

Глядя на себя в зеркало, я не без удовольствия отмечала в своем образе нежные черты юности. Взгляд мой не был лишен прямоты, однако он был мягок и проникновенен. Кожа лица была бархатистой, свежей. В фигуре обозначались соблазнительные формы, подчеркнутые верно подобранной одеждой. Волосы причудливо окаймляли маленькую головку, пышные, темные, вьющиеся. Я считала себя уверенной в себе и не испытывала страхов, связанных с внешностью и обусловленных комплексами.

И теперь, наблюдая за молодым человеком, так привлекающим мое внимание, я была уверена в том, что он, несомненно, в нужную мне минуту обратит на меня требуемое мне внимание. А пока я только размышляла над своими чувствами, отмечая про себя недостатки подобной связи и ее достоинства, одновременно в некоторой степени упиваясь этой своей властью над событиями, прозрачной и дурманящей.

Ⅸ

Общение с Альбиной увлекало меня. Живая, энергичная, колкая, она произвела в моей жизни эффект разорвавшейся бомбы.

До знакомства с ней дни мои были тягучими, с плавными изгибами и округлыми гранями. Они переливались по ладоням событийности, особенно не увлекая меня, но и не наводя скуки. Каждый новый день почти ничем не отличался от другого, каждые новые выходные были в той или иной степени преломленным отражением прошедших. Но несмотря на всю тягучесть моей жизни, дни моей юности все же представлялись мне удивительными и совершенными.

В двадцать три года каждый день и час жизни кажутся самыми удивительными и совершенными. Это время, когда еще свежи в памяти дни блистательного отрочества и счастливого детства, когда на полках еще стоят куклы, некогда представлявшие целый мир, а теперь служившие украшением интерьера, когда аромат свежей выпечки еще наполняет сердце по-детски искренним восторгом, а утренние солнечные лучи, пробивающиеся сквозь неплотно сомкнутые занавески, заставляют улыбаться. Это время, которое напоминает вечер воскресенья, еще безмятежный, но уже предвкушающий…

И вот теперь, когда от прошедшего этапа моей жизни у меня остались только редкие встречи с Этти, а первая буква абзаца уже была написана на чистом листе новой эпохи, я отвела отдельную страницу в своем альбоме взрослой жизни, заголовок на которой начинался с первой буквы алфавита – А-Альбина.

Во многом за счет знакомства с Альбиной работа больше не казалась мне такой рутинной и утомляющей. Полные задора и благоухающие молодостью, мы украшали наши дни веселыми многословными обедами все в том же ресторанчике и прогулками по ночной Москве по окончанию рабочего дня. Это было время авантюры, каждый новый день был ставкой и риском, а выигрыши в виде безграничного восторга и азарта к жизни заставляли упиваться каждым новым мгновеньем. Альбина казалась мне удивительным человеком, в котором сочетались остроумие и некоторая легкомысленность, которая делала ее легким и оттого счастливым человеком.

Мы гуляли до поздней ночи и наблюдали, как город, мучаясь бессонницей, помешивал в кружке с некрепким какао улиц ложкой запоздалых машин, размешивая по окраинам поздних пассажиров. Вагоны метро пустели, из стеклянных выходов больше не вырывались бесконечные потоки людей – метро тихонько вздыхало, согревая бездомных у своих приоткрытых губ. На лавочках в скверах сидели притихшие влюбленные, на только им одним понятном языке нашептывая безмолвную мелодию осени. У памятников не ворковали голуби, венчая побелевшие макушки поэтов, а тихонько шуршали листья, подобно парусникам разлетаясь к самым горизонтам бордюров. На главных улицах горели пучеглазые фонари, отражаясь в красных лужах асфальтов, и только в тихих московских дворах свет был бледным и как будто остывшим, пугливо выглядывая из-за редких раскидистых ветвей. Москва ежилась в объятиях бурого покрывала, украшая себя золотыми сережками и кольцами, с приближением ночи все чаще вздыхая, подгоняя запоздавших путников лукавым блеском светофоров.

Я не спеша шла по безлюдному переулку, невольно заглядывая в яркие окна домов. Кое-где занавески были отдернуты, и в узкие щели стекол просматривались маленькие комнаты. В одном из таких окон я рассмотрела небольшое, увешанное рекламными плакатами и заваленное стопками журналов помещение. На перекосившейся от времени полке были расставлены игрушки, а с подоконника на меня во все глаза испуганно смотрела пластиковая кукла. Детская, подумалось мне. А быть может, комната какого-нибудь подростка, раньше времени спешащего попрощаться с детством.

Я глубже погрузила руки в широкие карманы плаща и двинулась к подъезду своего дома. Темные арки дворов провожали меня усыпленным взглядом бледных фонарей. Стрелки часов приближались к полуночи, но в доме было много ярко подсвеченных окон. Москва никогда не спит, а только на время погружается в полузабытье…

Этти задула двадцать три нежно-розовые свечки. Ее темные глаза, несколько мгновений назад отражавшие колеблющееся пламя свечей, радостно смотрели теперь на серый дымок, поднимавшийся к разноцветным воздушным шарам у самого потолка.

День рождения Этти проходил в одном из самых изысканных ресторанов Москвы – ее отец на подарки не скупился. Этти пригласила несколько университетских приятельниц – в остальном списком гостей занимались мама и дядя Этти, стремившиеся не упустить ни одного сына мало-мальски состоятельного человека.

Все вокруг было молочно-белым, воздушным, полным света. Трехъярусный торт стоял рядом со столом, а у торта переминалась с ноги на ногу Этти, пытаясь поровней отрезать первый кусок. Вокруг Этти крутилась Александра, счастливым взглядом наблюдая за сестрой. По правую руку от меня сидел Адонис, пучеглазый молодой человек лет двадцати четырех, сын хорошего друга отца Этти. Он часто обращался ко мне, стремясь блеснуть остроумием и эрудированностью, которые, несомненно, у него были, но я старалась как можно меньше на него смотреть – при виде чрезмерно прыщавого лица юноши у меня пропадал аппетит. Слева был более приятный субъект – довольно худощавый и несколько высокий, но менее прыщавый Глеб. Два раза он приглашал меня на танец и оба раза виртуозно танцевал на моих пальцах – я даже больше не пыталась оттереть пыль со своих лаковых туфель, подозревая, что царапины с них все равно едва ли можно будет убрать.

За столом сидело довольно много малознакомых мне людей, которые, как я успела понять и несколько удивиться этому, по большей части были приятелями дяди Павлы. Были тут и их сыновья. Я видела их первый раз в жизни, однако уже понимала, что было бы жестоко по отношению к моим скулам встретиться с ними когда-либо еще раз.

Один из них, невысокий и нескладный, на протяжении всего вечера заливал ближайших соседей по столу утомительными рассказами о своей работе, богатстве и потенциале. На вид ему нельзя было дать больше двадцати одного года, но рассказы его были рассказами прожившего трудную жизнь и состоявшегося в карьере человека, чей успех был абсолютной заслугой его самого, а не отца, сидевшего в противоположном конце стола в костюме за восемьдесят тысяч.

Другой, более упитанный, но уже несколько облысевший, молча уплетал салаты и мясные медальоны, не проявляя никакого интереса к окружавшим его людям, будто и вовсе сидел в какой-нибудь общественной столовой и стремился побыстрей разделаться с обедом, чтобы избавиться от наскучившей ему толпы посетителей.

Оба этих субъекта вызывали у меня смех, потому как, в отличие от них самих, каждый из их родителей мечтал женить своего сынишку на богатой и чудесной Павле. А она, красивая и достойная, возвышалась над всем этим столом, за которым собралось по меньшей мере пятьдесят человек, и улыбалась гостям счастливой и искренней улыбкой. А я про себя желала ей мужества и воли, чтобы суметь противостоять, возможно, одному из самых пагубных желаний ее родителей.

Звенели бокалы, играла музыка, сыпались поздравления, а я в замешательстве покусывала нижнюю губу при воспоминании о купленном наспех подарке, который лежал где-то среди моря цветов и коробок.

С головой погрузившись в захлестнувший меня круговорот работы и праздности, за прошедший месяц я ни разу не задумалась о подруге. Мы все реже встречались с ней по субботам, однако даже в эти редкие встречи мысли мои были далеко за пределами кафе Lilla rosso. Я слушала Этти, ее короткие и прерывистые рассказы об аспирантуре, незначительные упоминания о приятельницах и рассуждения на тему новых выставок и книг и мне становилось скучно с ней. Я невольно сравнивала Этти с Альбиной и находила, что различие между ними было подобно пропасти.

Главным и основополагающим отличием между ними была инициативность. Альбина не привыкла возлагать ответственность за принятие решений на чужие плечи – она всегда действовала в одиночку, самостоятельно обдумывая каждый свой шаг и никогда ни у кого не спрашивая совета. Она говорила, что путь к верному решению пролегает через шаткий мост над пропастью из заблуждений. Чужие советы и опыт всегда приводят к неминуемой катастрофе, потому как затмевают ясный взор сердца.

Этти же была истинным дипломатом, никогда не отстаивала своей точки зрения и никогда ни с кем не спорила. От полной инфантильности ее оберегала единственная черта, делающая ее исключительной, – Этти никогда не спорила, но и никогда не поступала так, как говорили ей другие. Да, Этти была человеком исключительно верным и удивительно настоящим, однако в ту осень я впервые усомнилась в истинности нашей дружбы.

Итак, я забыла об Этти. И только за несколько дней до ее дня рождения, когда она вручила мне конверт с приглашением, я с ужасом вспомнила о том, что у моей лучшей подруги скоро день рождения. И теперь я испытывала стыд при мысли о том, как Этти откроет небольшую коробку с подарочным изданием «Графини де Монсоро» ее излюбленного Дюма, как будет радоваться этому моему подарку и благодарить, как искренен будет ее восторг. А я буду улыбаться ей и, встречая ее нежные слова и взгляд, полный любви, много говорить о дружбе, которую я чуть не предала.

Когда празднование дня рождения подошло к концу и гости стали собираться домой, передо мной внезапно вырос Глеб, сияющий и полный решимости.

– Позволь тебя проводить? – сказал он, вопросительно глядя на меня своими бледно-голубыми глазами.

– Конечно, – улыбнулась я. Был третий час ночи, и я была не против, чтобы меня довезли до дома.

Оставшиеся гости высыпали на улицу и постепенно стали расходиться к припаркованным у ресторана автомобилям. Попрощавшись с Этти и расцеловав ее в обе щеки, еще раз поздравив с праздником ее родителей, которые с виду казались самыми милыми людьми на свете, я прошла за Глебом к черному «фольксвагену».

Ночь была холодная. Дома безмолвно темнели в черных дворах. И только огненная река мокрого асфальта на Садовом кольце переливалась редкими проблесками автомобильных фар.

Какое-то время Глеб молчал, не отрывая взгляда от дороги. Я бесстрастно смотрела на пролетающие мимо и исчезающие позади фасады темных домов с горящими на них вывесками кафе и бутиков. Яркие вывески эти на темных домах смотрелись неестественно и даже несколько пугающе, будто вывески эти – все, что осталось от исчезнувшего человечества.

Легкое мерное гудение автомобиля убаюкивало меня, ноги ломило от каблуков – хотелось побыстрее скинуть туфли. Дыхание мое становилось ровнее и реже, сердцебиение постепенно успокаивалось, будто организм помимо моей воли медленно засыпал.

– Не против, если я разуюсь? – вздохнула я, когда держать ноги в неестественно согнутом положении стало совсем невмоготу, и, не дожидаясь утвердительного ответа, который последовал сразу же, стянула узкие туфли. Ноги приятно заныли, так что я вытянула стопы и пошевелила пальцами, после чего обмякла на сидении.

– Так лучше? – усмехнувшись, спросил меня Глеб.

– Еще бы, – вскинула брови я.

– Неплохо, что завтра выходной, правда? – Глеб выглядел несколько возбужденным и счастливым, будто несколько минут назад ему сообщили о чем-то невероятно замечательном.

– Выходной – это всегда неплохо, – пожала плечами я. Мой язык едва шевелился, а глаза слипались, так что какой-либо диалог для меня был настоящим мучением.

– Что будешь делать завтра?

– Наверное, отсыпаться, – натянула улыбку я, искоса глядя на Глеба. Его отчаянные попытки завязать со мной диалог почему-то раздражали меня. Наверное, потому, что он производил впечатление совершенно тихого и неразговорчивого человека, и эта его внезапная разговорчивость выглядела неестественно и навязчиво.

– Да, после сегодняшнего, наверное, всем не мешало бы хорошенько выспаться, – его худощавое лицо вновь исказилось в улыбке.

– Да уж, – еле слышно протянула я.

– А вы давно дружите с Павлой? – после короткого молчания спросил Глеб.

– Пять лет.

– Мой отец работает вместе с ее дядей, – отвечая на вымышленный встречный вопрос, произнес Глеб. – А ты где работаешь? – вдруг спросил он, бросив на меня короткий счастливый взгляд.

Я глубоко, прерывисто вздохнула.

– Мне вот сюда, – сказала я, выпрямившись и указывая на поворот к своему дому. Я быстро натянула на ноги туфли. – Останови здесь, пожалуйста.

«Фольксваген» остановился в темном переулке, освещенном бледным шаром фонаря. Поблагодарив Глеба за то, что он подвез меня, я вышла из автомобиля и захлопнула дверцу.

– Вера… – окликнул он меня, когда я быстрым шагом уже пересекла дорогу. Я остановилась, обернувшись к нему. Глеб вышел из машины и теперь, высокий, в темном костюме, стоял у блестящей от влаги дверцы и смотрел на меня. Его острые скулы и высокий лоб – вот все, что было видно из всепоглощающей тьмы. – Я могу узнать твой номер телефона?

Несколько мгновений я стояла, глядя на Глеба, который показался мне несколько смешным в этой позе решимости и отчаяния, после чего сдержанно улыбнулась, отрицательно покачала головой и, не говоря ни слова, направилась к своему подъезду. Я не слышала, как захлопнулась дверца и как автомобиль растворился в темноте сентябрьской ночи.

Ⅹ

Несколько раз я встречала незнакомца в тихом коридоре, где отсветы электрических ламп, вмонтированных в потолок, отражались на серебрящихся стенах. Первый раз я столкнулась с ним так неожиданно, что от испуга у меня потемнело в глазах – он вышел из небольшого холла перед лифтами, держа в руках какой-то документ. В первую же секунду мы встретились глазами, но на этот раз у меня не возникло желания спрятать свое лицо – напротив, я невольно вскинула голову и отвела взгляд, будто он нисколько не интересовал меня. А сердце, остановившееся было в слепом биении, внезапно глухо забилось в висках.

Я продолжала наблюдать за ним, нисколько этому не смущаясь. Я даже чаще стала выходить в коридор, надеясь встретиться с ним, и еще только раз мне посчастливилось попасться ему на глаза. Я не смотрела на него, боясь, что интерес и необычайное смущение отразятся в моем взгляде. С каждым днем я все больше привязывалась к этой своей игре, волнительной и пленящей.

Я все больше понимала, что все в нем – его запах, его руки, его русые, коротко подстриженные волосы, его шея, едва выглядывавшая из-под воротника рубашки, – привлекало меня. Я ни разу не говорила с ним, ни разу не слышала его голоса и ни разу не видела взгляда, обращенного ко мне, но я испытывала необычайную силу притяжения к этому человеку. Со своего места я видела только край его стола, его руку с серебряным перстнем на пальце, его плечо, едва вздымавшееся на вдохе. Если бы я вытянула чуть-чуть шею, то я увидела бы его спину, которой мне так хотелось коснуться, его шею, которая хранила в себе аромат хорошего мужского парфюма, и изредка – его профиль, благородный, спокойный, мужественный.

Много раз я клялась себе в необратимости любви к тому или иному человеку. Много раз я испытывала необычайную симпатию, много раз я ощущала легкость любви или же ее тяготение. Но никогда любовь так не влекла меня, никогда еще сердце мое и тело мое не были так едины в своих пристрастиях. Месяц проходил за день, и скоро мне уже казалось, что если бы он вдруг подошел ко мне и коснулся меня, то я, не думая ни мгновения, отдалась бы ему и никогда, никогда бы об этом не жалела.

Но он не подходил, он никогда не оглядывался и никогда ни к кому не обращался. Изредка я видела, как он улыбается какой-то фразе своего соседа, видела, как улыбка его натягивает кожу щек, как профиль его меняется и как белые зубы касаются губ. И от этой его улыбки, далекой и недосягаемой, сердце мое устремлялось туда, где его дыхание смешивалось с атмосферой, наполнявшей меня, наполнявшей все вокруг меня, и от того живительной и вдохновенной.

Но несмотря на все эти удивительные чувства, которые, как сотни пауков, оплетали меня ядовитой сетью желаний, я не испытывала тяготения мыслей или горькой жажды удовлетворения своей внезапно вспыхнувшей страсти. Все это была та же игра, непостижимая, непонятная, эфемерная, но, несомненно, увлекательная. Я не относилась со всей серьезностью к пленящим меня мыслям, я просто отдавалась им, легко, без всякой двусмысленности. Я просто жила и дышала, полной грудью вдыхая искрящийся воздух, наполненный мечтами.

В первый вторник после выходных, на которых проходило празднование дня рождения Этти, я вышла из своего подъезда и направилась в сторону дворов, чтобы коротким путем выйти к троллейбусной остановке. Переулки были пусты, как и всякие старые московские дворики, сетью оплетающие главные шумные улицы Москвы. День обещал быть солнечным – в окнах последних этажей отражались золотые лучи восходящего холодного солнца.

Я перешла дорогу и направилась по неровному тротуару под низкими окнами старых московских домов, не заметив, как от угла одного из домов отделился человек. Он вышел на середину пустой автомобильной дороги и тихо окликнул меня. Я обернулась на звук своего имени.

На перекрестке стоял Глеб, в длинном осеннем пальто темно-коричневого цвета и начищенных сверкающих ботинках. В руках он сжимал кожаный портфель. Он напоминал мне старого ученого, который каким-то чудесным образом сумел сохранить свою молодость.

Когда я остановилась, Глеб направился ко мне. Худое лицо его растянулось в улыбке.

– Привет, – мягко произнес он.

– Привет, – ответила я, решив не задавать сам собою возникающий вопрос.

Несколько замявшись – что выразилось в невольном опускании головы и коротком отводе взгляда, – Глеб все же сделал еще один осторожный шаг мне навстречу.

– Как ты после дня рождения? Восстановилась? – он как-то заискивающе посмотрел на меня.

– А чего восстанавливаться? – пожала плечами я. – По-моему, все было прилично и в рамках. – Я смотрела на Глеба и слегка улыбалась, потому как его порыв вызывал во мне лишь умиление. Взглянув на часы, я быстро проговорила: – Извини, я опаздываю на работу.

– Позволь, я пройдусь с тобой? – тихо спросил он, исподлобья глядя на меня. Растерянная улыбка все время не сходила с его лица.

– Пожалуйста, – кивнула я и развернулась, не дожидаясь, пока он меня догонит.

Но Глеб сразу же нагнал меня. Широким шагом он шел рядом со мной, высокий и несколько смущенный.

– Что ты делаешь в свободное время? – спросил меня Глеб, когда мы зашли через круглую арку в один из дворов.

– Читаю, гуляю, – сказала я. – Отдыхаю. Как и все.

– А путешествовать любишь?

– Не выношу поездов.

– А самолеты?

– Никогда не летала.

– Нужно это исправить.

Я не смотрела на Глеба, а взгляд мой блуждал по сторонам, как он часто блуждает у людей скучающих или пребывающих в поиске верного ответа.

– Может быть, – неопределенно ответила я.

– Ты-то смотрела вчерашний матч? – отчаянно подбирал тему для разговора Глеб.

– Нет.

– Совсем спортом не увлекаешься, или просто день такой?

– У меня мало времени на телевизор.

К моему счастью, скоро мы вышли на Садовое кольцо, и шум машин был лучшим предлогом отвечать коротко и быть немногословной.

– Нужно больше гулять, – повысил голос Глеб.

Я натянуто улыбнулась и остановилась на остановке, где уже собралось человек семь. Троллейбус, царапая ванильное небо, медленно двигался по кольцу, будто так же, как и все пассажиры, постепенна пробуждаясь ото сна.

– Вот и мой троллейбус, – развела руками я, несколько переусердствовав с веселостью в голосе.

– Хорошего дня, – сказал мне Глеб, а я, заходя в троллейбус, только коротко обернулась к нему и кивнула головой, принимая пожелание.

Усевшись возле окна, я не посмотрела на Глеба, который все еще стоял на остановке, сжимая в руках портфель. Только когда троллейбус тронулся, Глеб медленно двинулся в сторону метро, оторвав долгий взгляд от удаляющегося троллейбуса.

Ⅺ

Я совершенно не разбиралась в грибах и даже более того – я не любила их, но походы в лес осенью были скорее данью уже сложившейся традиции, нежели временной прихотью.

В лесу густо пахло влажной землей и сухими листьями, хотя земля еще не была укрыта тем оранжево-красным ковром, какой будет в начале октября. Лес дышал, распахнув широкие макушки сосен и елей, березы позванивали золотом уже желтеющих листьев, а ветер обнимал влажные стволы, по которым то тут, то там бегали маленькие паучки.

В лесу никогда не бывает тишины. Все в нем живет, движется, стрекочет. Здесь не ветер хозяин пространства, а дух, едва тревожащий волосы. Лес обнимает, укрывает, погружает в пучину дурманящего аромата хвои и земли – самого родного для русского человека аромата.

Мы вышли из дома ранним утром, когда солнце, медленно поднимаясь над верхушками высоких сосен, своими вездесущими холодными языками проникало в каждую щель между раскидистыми ветвями, отбрасывая белесые тени на землю. Казалось, лес погружен в туман, кустарники покрыты инеем, а деревья своими махровыми лапами держат сгустки серебра, прозрачного и искрящегося. Но это обман. Воздух был чист, свеж и прозрачен, а туман – озорники-лучи, резвящиеся в лесу как непослушные дети.

Под резиновыми сапожками похрустывали веточки, слева и справа то и дело щебетали лесные птицы, перелетая с ветки на ветку и шурша засыхающей листвой. Где-то стучал дятел, отбивая ритм осеннего утра, а где-то, за сорок километров отсюда, трещали клавиатуры компьютеров, за которыми сидели вынужденные выйти на работу в субботу сотрудники «Вестиндаст-Ком». Одним из таких сотрудников была Альбина.

Накануне, в пятницу, вышел приказ и был представлен перечень сотрудников, которым требовалось в обязательном порядке выйти на следующий день на работу. К своему безграничному восторгу, в списке свою фамилию я не обнаружила. Таким образом, я в тот день ходила по лесу в компании родителей, деда и брата, а не сидела в стеклянном офисе за монитором компьютера. Этти вместе с родителями и сестрой на несколько дней улетела в Халльштатт, так что в кафе Lilla rosso меня никто не ждал.

В грибах я не разбиралась, поэтому, в отличие от деда и родителей, которые ходили чуть в отдалении и заглядывали под каждый куст, и брата, который следовал за дедом и со всей серьезностью и заинтересованностью слушал все, что тот рассказывал ему о грибах, я просто совершала утренний променад, позволив себе побыть в одиночестве и предаться своим мыслям.

В тот день привкус счастья был особенно ярок на моих губах. Моя игра, которая с каждым днем все больше увлекала меня, накануне приняла неожиданный для меня и необыкновенно приятный поворот.

По окончанию рабочего дня, оставив Альбину разбирать стопку документов, я, как обычно, наспех переобувшись и набросив на плечи пальто, вышла из отдела и направилась к лифтам. Нажав кнопку, в ожидании лифта я застегнула пальто и затянула поясок. Лифт скоро приехал, и я, зайдя в кабинку, сразу же нажала на кнопку первого этажа. В этот момент дверь, ведущая в коридор отдела, щелкнула, и через мгновение в проеме закрывающихся створок лифта я увидела его. По всей вероятности, от неожиданности глаза мои впились в его, потому как на его широком лице промелькнула улыбка. Он нажал кнопку вызова, и лифт, не успев сомкнуть створки, мгновенно распахнул их. Я посторонилась, пропуская его в кабинку. Створки сомкнулись, и мы стали спускаться на первый этаж.

Я бросила на него короткий взгляд. Мне показалось, что его губы едва дрожали в улыбке, а взгляд был блестящим и веселым. На нем было темное пальто, белоснежный воротник рубашки едва выглядывал из-под него. Я отвернулась, глядя на металлические створки лифта. В обеих половинках створок стояли мы, отражения наши были лишь тенями, но тени эти были запечатлены в чем-то материальном, и от этой мысли мне почему-то захотелось улыбаться.

Лифт остановился – как жаль, что счастье и восторг – короткий миг! – створки бесшумно распахнулись, и в безмолвие кабинки ворвался шум холла первого этажа.

– Всего доброго, – произнес он, бросив на меня короткий взгляд и улыбнувшись мне.

– До свидания, – ответила я на слова, показавшиеся мне в тот момент лучшими словами на свете.

Еще долго потом я повторяла про себя эти его слова, чувствуя на языке сладость предвкушения. Будет еще много-много дней, и, может быть, в один из них взгляд его, обращенный ко мне, будет бесконечен и многословен…

Я услышала позади себя тяжелые шаги и шорох потревоженных рукой листьев, – это Боря пролезал через кусты и низкие ветви. В руках у него была плетеная корзинка, полная белых грибов, на широких шапках которых блестела роса.

– Смотри, сколько мы насобирали, – сказал он, нагоняя меня. – У деда еще такая же и тоже уже полная.

На нем была стеганая охотничья куртка, из-под которой выглядывало высокое горло свитера, и высокие резиновые сапоги. Лицо его было румяным, глаза – возбужденно блестевшими.

– В этом году много грибов, – пожала плечами я, бросив взгляд на корзину.

– Дожди были тихие, – произнес Боря, – и осень не слишком холодная. Сейчас в лесу влажно, для грибов в самый раз.

Мы вышли на узкую лесную тропку. Слева от нас, среди ветвей и кустов, то и дело мелькала спортивная отцовская ветровка с бурыми продольными полосами.

– Вера, – услышала я приглушенный голос брата за своей спиной, – я хотел кое о чем поговорить с тобой…

Я остановилась, обернувшись к Борису.

– О чем?

Боря пошел рядом со мной по траве, сбивая сапогами лежащие в ней темные шишки.

– Я пригласил на обед Жанну, – сказал он спокойным, ровным голосом, без всяких оттенков нерешительности или страха. Боря редко с кем-либо советовался, а если и спрашивал совет, то только у отца, и, как правило, принятых решений никогда не менял. Поэтому это его утверждение прозвучало как-то особенно основательно. – Помнишь, я рассказывал тебе?..

– Да-да, – перебила я его, – я помню.

Жанна, так же, как и мы с Борисом, приезжала в поселок к своим бабушке и деду на выходные из небольшого подмосковного городка. Я знала о ней немного и никогда с ней не общалась. Борис же, проводивший здесь летом большую часть своего времени, успел с ней познакомиться и, несмотря на свой сдержанный характер, увлечься ею. Статный, красивый, он, несомненно, не прилагал больших усилий для того, чтобы привлечь внимание довольно симпатичной, но несколько провинциальной Жанны к своей персоне. Я знала об этой связи и не воспринимала ее всерьез, думая, что с окончанием лета эта интрига растворится в пелене осенних дождей. Но Боря, по-видимому, не собирался так быстро поддаваться возникающим преградам.

– Родителям я уже сказал, – произнес он, утвердительно кивнув головой.

– Хорошо, – встретила я серьезный взгляд брата. Лицо его было непроницаемо.

Мы двинулись дальше по тропе, каждый думая о своем.

Обед в тот день был особенно хлебосольным. Стол накрыли в открытой беседке, которая находилась в восточном крыле участка, прямо среди высоких стройных сосен. На столе дымился котел с грибным супом, в корзинках лежал свежий хлеб. Наваристый, суп источал дурманящий аромат, разносившийся, казалось, по всей округе. Здесь же лежали в широких глубоких тарелках печеные яблоки и тушеная картошка с грибами. А в центре стоял высокий графин с брусничным морсом. Вокруг беседки расхаживал Персик, то и дело водя своим холодным носом, принюхиваясь к тягучим ароматам осеннего обеда.

Жанна не выглядела смущенной – во время обеда она была живая и улыбчивая. У нее были прямые пепельные волосы средней длины и несколько кривоватый нос, но особенно мое внимание привлекали ее глаза – большие, какого-то глубокого серого цвета. Она сидела рядом с Борисом, по лицу которого трудно было определить, какими мыслями занята его голова, и то и дело как будто ненароком касалась своим плечом его плеча. Боря не особенно отвечал на эти ее порывы, как будто не замечая их, однако я время от времени отмечала тень улыбки на его губах.

Чтобы быть счастливым, человеку непременно нужно чем-то заниматься, никуда никогда не спешить и, несомненно, кого-то любить…

Ⅻ

Вечером того дня я сидела в открытой лоджии своей комнаты в доме бабушки и деда, на втором этаже. Окна выходили на запад, и потому небо, над головой уже совсем темное, на горизонте было все еще голубым, будто стоит сделать всего несколько шагов, чтобы перегнать наступающую ночь и вновь окунуться в прожитый день.

Я с ногами забралась в кресло-качалку, закутавшись в теплый плед, и смотрела, как далеко на горизонте тонет в набегающих волнах ночи алый закат.

Внезапно в комнате на туалетном столике завибрировал телефон. Я откинулась на спинку кресла-качалки, и оно мгновенно пришло в движение, как и бледнеющий горизонт, маятником закружившийся на чьем-то рассвете. Телефон продолжал вибрировать, испуская жалобные глухие звуки. Я поднялась с кресла и прошла к столику.

На телефоне светился незнакомый номер. Мне даже невольно подумалось, что это какой-нибудь работодатель, спустя два месяца, вдруг вспомнил обо мне. Устало потянув за зеленое кольцо экрана, я поднесла телефон к уху.

– Здравствуй, Вера, – услышала я голос на том конце провода.

– Кто это? – озадаченно спросила я.

– Это Глеб.

Я невольно испустила короткий вздох.

– Как ты узнал мой номер?

– Не бойся, никто из твоих подруг не давал мне твой номер без твоего разрешения.

– Понятно, – коротко ответила я.

– У тебя как завтра день? Напряженный?

Глеб говорил бойко и уверенно, будто, прежде чем позвонить, он сто раз отрепетировал разговор перед зеркалом.

– Завтра меня не будет в Москве, – сказала я. – А что ты хотел?

– Я подумал, что можно было бы куда-нибудь сходить.

Я вскинула брови.

– С тобой? – вырвалось у меня.

– Почему бы нет?

Несколько мгновений я молчала.

– Завтра я занята, – коротко сказала я, не найдя другого подходящего ответа.

– Хорошо, тогда в другой раз.

– До свидания, Глеб, – произнесла я, решив побыстрей закончить не имеющий продолжения разговор.

– Всего доброго, Вера, – услышала я на том конце провода, прежде чем отключит вызов.

Вернув мобильный телефон на прежнее место, я как будто мгновенно забыла о звонке. Мысли сразу же перенеслись туда, где был в эту минуту он. Бледнеющий горизонт, и мечта, все больше поглощающая меня…

Альбина выглядела на редкость счастливой. Накрутив на вилку спагетти, она изящно отправила их в маленький ротик.

– Верочка, скажи мне, какие у тебя планы на выходные? – спросила она меня, накручивая на вилку следующую партию.

Я оторвала взгляд от салата с рукколой и посмотрела на подругу.

– В субботу приезжает Павла, – пожала плечами я, возвращаясь к салату. – А воскресенье пока свободно.

– У меня есть к тебе предложение, – сказала Альбина, отодвигая от себя пустую тарелку. – У Егора намечается небольшая командировка на выходные. Я приглашаю тебя к себе.

Я подняла глаза на Альбину, которая, держа на весу чашечку с кофе, выжидающе смотрела на меня.

– А… Егор не будет против? – помедлив, спросила я.

– Да нет же, что за глупости! – отмахнулась Альбина. – Он у меня замечательный! К тому же, если сказать честно, это была его идея.

– Тогда я только за, – улыбнулась я. Симпатичное личико Альбины озарила счастливая улыбка.

– Откроем с тобой бутылочку вина, – широко улыбаясь, она лукаво посмотрела на меня, – закажем обалденно вкусную пиццу и хорошенько отдохнем после шестидневной рабочей недели… – поймав мой насмешливый взгляд, Альбина быстро добавила: – Это я сейчас про себя.

На эти ее слова я тихонько засмеялась.

Когда мы вернулись с обеда и зашли в отдел, я уже по привычке обвила взглядом помещение, ища глазами незнакомца. Вот он, стоит у своего стола и перебирает какие-то папки. Вот он поднимает голову, и его взгляд падает на нас. Мне кажется, или я вижу на его лице улыбку? Я сразу же почувствовала, как мои губы сами собой растягиваются в немом ответе, как глаза жадно впитывают это его короткое, но такое ценное внимание. Я вижу его взгляд, обращенный… уже не ко мне. Обернувшись к Альбине, я обнаружила на ее губах оттенок улыбки, а в глазах – какую-то тень, от которой я почувствовала, как холодок пробежал по моей спине.

– Вы знакомы? – вырвалось у меня прежде, чем я успела придать голосу тон безразличия, а мыслям – относительную ясность.

Альбина в первое мгновение не посмотрела мне в глаза, а только улыбнулась и пожала плечами, после чего наклонилась ко мне и как будто по секрету тихо заговорила:

– Мы познакомились с ним в субботу. Его зовут Федор, он тоже новенький – пришел недели на две позже тебя. Очень хороший парень! Хорошо образованный, основательный. Я советую тебе к нему приглядеться.

Эти слова Альбины заставили меня невольно глубоко и судорожно вздохнуть от горячей волны удовольствия. Вот оно, обещание счастья, которое совсем скоро будет безоговорочно принадлежать только мне!

Я не сразу заметила Глеба. Мы с Альбиной вышли из стеклянных дверей офиса и направились в сторону троллейбусной остановки, когда боковым зрением я заметила пеструю точку на фоне объятого осенним сумраком пространства, и через несколько секунд передо мной вырос Глеб в светлом, не по сезону, пальто.

– Привет, – улыбаясь, сказал он.

Альбина остановилась следом за мной и со всей своей заинтересованностью обвела Глеба оценивающим взглядом.

– Ты следишь за мной? – без интонации в голосе спросила я.

Альбина, коснувшись моей руки, деликатно отошла в сторону, оставив нас наедине.

– Так невозможно, – сказал он. – На выходных мне не удалось тебя поймать, и я решил сделать это в будни. Я предлагаю немного пройтись, чтобы больше узнать друг друга…

– Я не могу сейчас.

– А завтра?

– И завтра не могу.

– Что-то слишком занятая ты…

– Вот так.

Мне хотелось провалиться сквозь землю. Сотрудники офиса постепенно выходили из здания, многие из них сидели со мной в одном отделе и теперь с интересом поглядывали в нашу сторону.

– Извини, меня ждут, – бесстрастно сказала я и, не дожидаясь продолжения этой утомительной для меня беседы, развернулась на каблуках и направилась к Альбине.

– Кто это был? – спросила она, искоса глядя на меня.

– Какой-то сумасшедший друг Павлы, который вот уже две недели преследует меня.

– А он не так уж плох, – подтолкнула меня в плечо Альбина.

– Может быть, – неопределенно произнесла я. – Только он не тот, кто мне нужен.

– Знаешь, – сказала Альбина, – когда я встретила Егора, то тоже подумала, что он не тот, кто мне нужен.

Троллейбус медленно ехал по Садовому кольцу, которое красными, как у чудовища, глазами смотрело в черное московское небо. Я сидела у окна и в отражении пыльных стекол видела свое лицо и светлые волосы Альбины, которая что-то говорила мне. Стекло запотевало от моего дыхания – значит, на улице холодает.

Густой пар вырывался из приоткрытых губ, растворяясь среди миллиардов частиц атмосферы узких московских улочек. Перед моими глазами уже три дня стояла его улыбка, обращенная не ко мне, его взгляд, скользнувший по нам с Альбиной и не задержавшийся ни на одной из нас. Нужно набраться смелости и заговорить с ним. Нужно набраться смелости…

XIII

Квартира, которую снимали Альбина и Егор, находилась в новом высотном доме и была довольно просторной и светлой. Комната и кухня были совмещены и разделялись только столешницей. В комнате стоял мягкий светлый диван и стеклянный столик, в углу, у широкого окна, на светлой керамике пола зеленела драцена.

Альбина, в домашнем костюме и плюшевых тапочках, прижимая к груди мобильный телефон, провела меня в комнату и усадила на диван.

– Располагайся пока, – шепнула она мне. – Мне позвонил Егор, сейчас попрощаюсь с ним и вернусь. Будь как дома. – И она ускакала на кухню, едва слышно что-то говоря в телефонную трубку и время от времени весело хихикая.

Было только четыре часа дня, а на улице уже смеркалось. За светлыми занавесками виднелся бледный свет загорающихся окон соседнего дома. Плотных штор в квартире не было, и оттого казалось, что квартира была полна света и воздуха.

– Знаешь, что у меня есть? – вдоволь нахихикавшись по телефону, прощебетала Альбина, обращаясь ко мне, и открыла дверцу серебристого холодильника. Она извлекла из холодильника бутылку белого вина и, захлопнув дверцу, продемонстрировала мне ее, после чего вышла из-за столешницы и прошла к столику у дивана. – Настоящий рислинг!

Рислинг действительно был настоящим – густой букет из яблока, груши и меда. Чувственный и изящный, он опьянил нас быстрее, чем мы успели открыть остывающую пиццу с морепродуктами.

– Мы с Егором вместе учились, – заговорила Альбина тихим голосом, в такт шелесту дождя, который внезапно накрыл город своим серым пледом. – До него у меня уже был один… молодой человек, с которым я встречалась довольно долго. Тогда я думала, что это любовь. Знаешь, настоящая любовь, без лжи и обмана, полная самоотдачи и страсти. Но оказалось, что я ошиблась. Была только страсть, неживая и бессмысленная. Он изменил мне, а я не простила. Я никогда ни за кем не подбираю отбросов… – Альбина на несколько мгновений замолчала, обратив взор туда, где в отражении темных проемов окон сидели мы, а по нашим теням стекали холодные потоки. – Мне впервые в жизни было так больно. Сначала я долго горевала, а потом решила, что все это к лучшему. Ведь все всегда происходит к лучшему – такая мысль очень облегчает жизнь. Он вернулся, просил прощение. Я даже сначала поддалась. А потом поняла, что я так не могу. Я больше не верила, потому и не могла. А потом появился Егор. Он появился как-то сразу, и я подумала, а почему бы и нет? Вот так все и началось, как будто не серьезно. А теперь у меня нет человека более родного, чем он. Не считая родителей, разумеется, – улыбнулась Альбина. – Знаешь, все в жизни устроено как-то по-особенному мудро. Закономерно. Правильно. Только вот как в себе найти эту мудрость… не знаю.

– Я где-то читала, что мудрости свойственна юность, а отнюдь не старость, – сказала я. – Наверное, просто всему свое время.

Альбина ответила не сразу. Она сидела на диване, подогнув под себя ноги, и крутила на безымянном пальце правой руки маленькое колечко с небольшим камушком.

– Время, – наконец просмаковала она слово, – самая неразумная вещь на свете. Как будто вся жизнь человека разделена на эпохи. В каждой есть свое начало и, непременно, свой конец. Есть свое счастье и своя печаль. Но для каждой эпохи они разные. И когда заканчивается одна, то кажется, будто то, что было всего несколько дней назад, осталось далеко-далеко позади, будто было это и вовсе не на прошлой неделе, а когда-то очень давно и совсем не с тобой.

Дождь становился сильнее, поднялся ветер. Во всей квартире горел один только ночник рядом с диваном. Было тепло, занавески были отдернуты, и в черном квадрате окна, стекая по стеклу, мерцали маленькие точки освещенных окон соседних домов.

В тот вечер Альбина показалась мне какой-то другой, что-то изменилось в ней, какая-то тень легла на ее лицо, а глаза погрузились в непостижимую пучину. Она была все так же улыбчива и благодушна, но речь ее была как-то особенно тиха и многолика, будто вовсе не она говорила все, а кто-то в ней произносил помимо ее воли фразы. Или напротив, она озвучивала то, что не хотела говорить, но и не сказать этого было для нее недопустимо. В тот вечер я как будто заново узнала ее, и все в ней показалось мне новым. Но я не говорила ей об этой замеченной мною перемене – мы много говорили о своей прежней жизни, как говорят люди, которые строят между собой крепкое основание для будущего.

Альбина не была проста и прямодушна. Была в ней некая скрытая от глаз глубина, которая завораживала меня и заставляла с трепетом относиться к своей подруге. Трепет этот нельзя было назвать благоговением – напротив, это был своеобразный страх перед неизведанным и невидимым. Казалось, она хранит какой-то секрет, опасный, быть может, даже для нее самой, но еще более опасный для окружающих. Она говорила о многих вещах, каких не расскажешь простой приятельнице, но все же глядя ей в глаза, я видела в их глубине тень этого секрета, который оставлял в моей душе след недосказанности.

Все дни и разговоры, проведенные с ней, всецело и прочно расположили меня к ней. Я безоговорочно верила Альбине, ее трезвому взгляду и бесстрастному расчету, который так рано зародился в ней. У нее был твердый характер и ласковый взгляд – сочетание хищника, несомненно опасного, но в то же время самого преданного, потому как такие характеры не знают предательства и не терпят лжи. Они прямолинейны и хитры, и в то же время необыкновенно самоотверженны – качество, которое покрывает все остальные.

Мы много говорили, будто заново проживая навсегда ушедшие дни. В тот вечер я ни о ком не думала и никуда не стремилась. Я была в своем времени и на своем месте, что так необыкновенно редко для юного ищущего ума.

Моя решимость заговорить с Федором достигла предела, когда я увидела, как Альбина, несколько минут назад вышедшая из отдела с какими-то папками, вернулась в сопровождении улыбающегося Федора. Она перекинулась с ним несколькими фразами, после чего направилась к своему рабочему месту. Федор, улыбка которого постепенно спадала, оставляя на широком лице тень благодушного расположения духа, прошел к своему месту и, опустившись в кресло, со вздохом откинулся на спинку – так обычно делают люди, когда что-то их особенно веселит.

Накануне вечером, когда я вернулась от Альбины, мне снова звонил Глеб. Сначала я не хотела брать трубку, но когда он позвонил в третий раз, не ответить на звонок мне не позволила моя нервная система.

– Назревает одно мероприятие на следующих выходных, – сказал он после короткого приветствия. – Надеюсь, на них у тебя запланировано меньше дел?

– Ну, планы есть, да, – ответила я. – А что ты хотел?

– Ну хоть денек свободный? – едва ли не плаксиво протянул Глеб. – Планы-то у всех есть.

– Я пока не знаю, – сказала я, все же оставляя за собой право выбора. – Скорее всего, я буду занята. А что за мероприятие?

– По случаю премьерного показа нового фильма. У меня есть несколько пригласительных. Павла наверняка тоже пойдет. Я очень надеюсь, что эти твои планы все-таки изменятся. Кстати, – добавил Глеб, – я даже когда не сказал, а ты уже – не получится.

Я прикусила губу, не найдясь с ответом.

– А ты, случаем, не спортсменка? – через несколько мгновений молчания спросил Глеб.

– В каком смысле?

– Просто обычно субботы тренировками забивают.

– Нет, я не спортсменка.

– Ладно, – вздохнул Глеб. – В общем, подумай. До выходных есть время.

Теперь, когда будни вновь захлестнули меня, я и вовсе забыла об этом разговоре и думала теперь о том, как найти предлог для знакомства с Федором.

Предлог этот возник в тот же день, вечером. Рабочий день подходил к концу, выключались компьютеры, гасли мониторы, и сотрудники один за другим покидали свои рабочие места. Стрелка настенных часов медленно ползла к семи, а рука Федора в белоснежной рубашке продолжала белеть на черном подлокотнике офисного кресла. Когда стрелка часов перевалила за шесть, все стали постепенно собираться домой, а Федор даже не подавал намека на окончание рабочего дня, я решила подождать немного, чтобы уйти с работы вместе с ним. Ко мне подошла Альбина, предварительно улыбнувшись на прощание Федору, и спросила, не собираюсь ли я домой. Я ответила ей, что нужно подготовить к следующему дню кое-какие документы, – голос мой прозвучал устало, глаза были полны убедительной печали. И Альбина, предложив подождать меня и получив решительный отказ, уехала, предоставив мне возможность без ее бдительного внимания познакомиться с Федором.

И вот было уже семь часов вечера, а Федор, казалось, даже не собирался заканчивать рабочий день. В здании постепенно приглушали свет, и только настольные лампы горели яркими белесыми пятнами. Тогда я в задумчивости уставилась на монитор своего компьютера, обдумывая новый план действий – сидеть до полуночи в офисе мне не хотелось, пусть даже ради возможности познакомиться с симпатичным парнем.

Нужно к нему обратиться за помощью. Но чем он может мне помочь? Со своей работой я успешно справлялась сама, и моя начальница уже не раз хвалила меня за раньше установленного срока выполненную работу. Бутылки воды с тугой крышкой у меня тоже не было. И компьютер у меня никогда не зависал. Был, правда, один случай, еще в самом начале, когда даже пришлось вызывать программиста – тогда я нажала… А что, если?..

С гулко бьющимся сердцем и мраморными ладонями, предварительно припудрив покрасневшее лицо, я поднялась со своего кресла и направилась к столу Федора. Казалось, он не видел ничего вокруг, кроме прямоугольника монитора и листов с цифрами и печатями.

– Извини, – набрав в рот побольше воздуха, выдохнула я, – ты не поможешь мне?..

Несмотря на то что я чувствовала себя абсолютно уверенно в глазах молодых людей и никогда не испытывала стеснения, в ту минуту, когда Федор обратил ко мне свое лицо, а глаза его встретились с моими, у меня задрожали коленки, и я готова была упасть навзничь. Глаза у него были темные, как гречишный мед, взгляд – умиротворенным и уверенным.

– Да, конечно, – сказал он самым родным на свете голосом.

Он прошел следом за мной к моему насильно зависшему компьютеру и опустился в предложенное ему мной кресло. Я подкатила к нему пустое кресло своего соседа и села рядом с Федором.

Это были едва ли не самые счастливые минуты моей жизни. Начало, сладостное и обещающее, кажущееся бесконечным и погружающее в призрачный сон. Самое большое счастье в жизни – быть рядом с человеком и точно знать, что человек этот должен принадлежать тебе, чувствовать, что все в нем привлекает тебя и дополняет, что голос его – самый сладостный звук на свете, а взгляд вобрал в себя всю полноту мира. Да, именно точно знать, и тогда мне казалось, что я знаю. Какое-то десятое чувство подсказывало мне, что это он, что я ждала его и мой самый первый сон был посвящен ему. Далеко не всякий симпатичный нам человек пробуждает в нас подобные чувства. Я была уверена, и уверенность эта заполняла всю меня, рождая в душе восторг.

Уверенность в будущности была порождена обещанием, которого никто не давал. В своих мечтах, подкрепленных словами Альбины, я не видела его истинного взгляда и лица. Я думала, что рассуждаю здраво, но мысль моя вот уже долгое время была бесплотной. Я не видела и не замечала ничего вокруг, и с того вечера, когда первое встречное слово было произнесено, глядя друг другу в глаза, когда было дано негласное право говорить друг с другом и обращаться друг к другу, я совершенно и полностью по собственной воле погрузилась в океан чувства, который уже не только плескался у моих ног, едва касаясь кожи, а все больше топил меня, и я была этому рада.

Игра, которая еще совсем недавно была для меня лишь увлекательным времяпрепровождением и стимулом женщины, стала смыслом моих дней. Я задерживалась на работе допоздна, лишь только ради того, чтобы просто вместе с ним выйти из здания офиса; иной раз я опаздывала на работу, чтобы только встретиться с ним в коридоре. Я стала жить его графиком и его ритмом, я стала жить им, сама того не замечая. Без преувеличения я могу сказать, что то время было лишено меня – я жила в безвременьи, я выпала из общего ритма вселенной, погрузившись в мир страсти.

Да, то была страсть. Любовь – высокая материя, для которой одно лишь желание – крупица в тонне песка. Он пробуждал во мне все мое начало, которого до него в полной мере не мог пробудить никто. Все, что было до него, представлялось мне ребячеством – все мои прежние переживания и мечты потеряли для меня всякий смысл. Мне казалось, что только теперь мне открылась самая непостижимая тайна мира – любовь.

Я не испытывала страха, я не чувствовала легкости и не была раздавлена грузом внезапно опустившегося на меня чувства – я была полна необъяснимой уверенности в том, что будущее открыто для нас, что в самом ближайшем будущем судьба моя решится и я навсегда буду связана незримыми, но такими прочными узами с человеком, который, несомненно, был создан для меня.

Что породило в моей душе эту уверенность? Были ли брошены неосторожные взгляды или произнесены неосмотрительные слова? Была ли дана надежда или подкреплена вера в истинность и несомненность правильности этого порожденного воображением выбора?

Нет, не было неосторожных взглядов и неосмотрительных слов – была только легкость и поверхностность общения, за которым скрывалась вся глубина пылкого человеческого сердца.

XIV

Неделя, открывшая во мне всю мою пылкость и самоотверженность по отношению к одному человеку, породила в душе совершенное отвращение к другому. Глеб, еще несколько дней назад вызывавший во мне только сухое безразличие и легкое раздражение, к концу недели стал мне противен.

Время приближалось к полуночи. Задержавшись на работе дольше обычного – на этот раз причиной был вовсе не Федор, а большое количество работы, – я доехала в пустом троллейбусе – если не считать подозрительного вида мужчину, сидевшего на самом последнем сидении – до своей остановки. Выйдя из троллейбуса, я обнаружила, что следом за мной выскочил и мужчина. Сердце мое невольно замедлило ритм.

Я мгновенно совершила ошибку – я сразу же углубилась в безмолвный лабиринт московских дворов. Мой дом находился в десяти-пятнадцати минутах ходьбы от остановки, и чтобы дойти до него, нужно было миновать несколько узких улочек, двориков и перекрестков. Быть может, это было лишь мое разыгравшееся воображение, но все же мне показалось, что мужчина проследовал за мной.

Была темная осенняя ночь. Дождь едва накрапывал, оставляя на пальто маленькие серебрящиеся жемчужины. Подняв воротник и слегка поправив берет, я быстрым шагом двинулась вдоль улицы, предательски постукивая каблуками. Несколько раз я обернулась назад – в первый раз я не увидела ничего, кроме пустой улицы, едва освещенной редкими фонарями. Во второй раз на фасаде дома, расположенного напротив небольшого поворота, я увидела тень – большая, она постепенно уменьшалась. Я была на улице не одна.

Я ускорила шаг, который скоро стал подобен бегу. На улицах царило безмолвие, ветер замер среди старых фасадов, лишь в кронах деревьев перешептываясь ветвями и на чердаках домов стуча железом. Я во все глаза вглядывалась в ночь, про себя проклиная работу и обещая никогда больше не засиживаться допоздна. Сердце то замирало у меня в груди, заставляя дрожать в ознобе, то вновь приходило в безудержный ритм, бросая меня в жар. Хоть бы кто-нибудь выгуливал собачку или так же, как и я, возвращался с работы! Но улицы предательски были пусты, а окна домов – темны и безмолвны.

Когда я увидела знакомый перекресток, сердце мое радостно подпрыгнуло. В редких окнах моего дома горел свет, однако, в отличие от бесстрастных шапок фонарей, свет этот был источником жизни и тепла.

Я уже дошла до поворота, за которым оставалось только перейти дорогу, чтобы зайти в подъезд, когда яркий свет внезапно загоревшихся автомобильных фар пронзил пространство. Я невольно остановилась, ослепленная и испуганная.

За ближним светом фар, который в темноте переулка казался ослепительным, я не могла разглядеть марки автомобиля. Я видела только, как дверца со стороны водителя открылась, и из автомобиля вышел мужчина. Устало и раздраженно вздохнув, я продолжила свой путь к подъезду.

– Вера… – услышала я приглушенный голос за тихим шелестом ветра и двигателя.

Я резко обернулась, впившись глазами в представший передо мной образ в темном осеннем пуховике.

– Черт возьми, Глеб, – вырвалось у меня. – Ты меня напугал!

Не найдя возможности связаться со мной по телефону – я игнорировала все многочисленные звонки Глеба, – он, вероятно, решил во что бы то ни стало поговорить со мной.

– Прости, я не хотел, – развел руками Глеб, подходя ближе ко мне. Одетый в недлинный пуховик с отложным воротником, он выглядел на свои двадцать четыре и казался не таким худощавым, как в длинном пальто, а просто стройным и даже вполне симпатичным молодым человеком.

– Что ты здесь делаешь в двенадцать часов ночи? – вскинула брови я.

– Я хотел узнать насчет выходных, – сказал он, а я в свою очередь только раздраженно вздохнула. – Трубку ты не берешь, и я решил приехать сам. Я жду тебя с семи часов…

– Я не смогу, – прервала я его.

Глеб усмехнулся и покачал головой. Усмешка эта необыкновенно раздражала меня.

– У нас такие ответы не принимаются.

– Что поделать, – пожала плечами я.

– Впереди два выходных, – сказал он, как будто терпеливо растолковывая каждое слово. – Должна быть пара свободных часов, да даже больше…

– Я думаю, одного моего ответа будет достаточно.

– Пойдем тогда как-нибудь вечером прогуляемся, раз в кино никак?

– Глеб, я все-таки хочу кое-что прояснить, – жестом руки останавливая его, сказала я. – Гулять я не выйду. – Когда слова были произнесены, я невольно закрыла глаза, потому как от их нелепости и какой-то детскости мне стало неловко.

– Запрешься дома?

– Я надеюсь, что ты все понял, – выдохнула я. – Не приходи больше сюда, пожалуйста.

Я быстрым шагом направилась к подъезду. Когда я уже поднималась по ступенькам, то услышала позади себя слова, отражающие весь искренний и неповторимый порыв человеческого сердца:

– И все-таки, если ты передумаешь…

Но я не обернулась, порывисто распахнула дверь и, покачав головой, будто отмахиваясь от оседающих в мыслях слов, зашла в подъезд.

Высшая степень снизойденной на человека благодати Мира для каждого проявляется по-разному. Кто-то находит ее в прелести окружающих красот света, кто-то – в покое лунных ночей, а кто-то – в буйстве красок успеха. Я обнаружила ее в бездонном омуте глаз и голосе, тихо шепчущем: «Привет».

Это были слово, с которого начинался каждый мой день, и взгляд, которым он заканчивался. Это была совокупность всех радостей мира, сошедшихся и растворившихся в одном человеке. Это не была безответная любовь, – это была тихая радость блаженства короткого мига жизни.

Мне казалось, я совершила великий прорыв, сделав шаг навстречу Федору и обозначив границы, которые заметно сокращали расстояние между нами и которые были началом бескрайнего поля отношений между двумя людьми. Было совершено самое главное, лежащее в основании всякого взаимодействия между всем живым на земле, – знакомство.

В первые несколько дней после того знаменательного для меня вечера я не обдумывала своих дальнейших шагов – моим уму и сердцу казалось достаточным покорения первой вершины. Им требовались покой и наслаждение коротким мигом счастья, обещающим продолжение.

Однако события, которые развернулись неожиданно благоприятным для меня образом, оказались лучшим из всех возможных вариантов продолжения развития моего знакомства с Федором, что могли прийти мне в голову. Автором этих событий была хитроумная и не умеющая ждать Альбина.

Она, с неожиданной для меня прямотой и как будто безразличным, но заметно веселым видом, предварительно подкрасив губки и расчесав длинные светлые волосы, предложила Федору присоединиться к нам за обедом. Предложение это было внезапным для меня, но, по всей видимости, еще более непредвиденным для Федора, потому как он несколько секунд после слов Альбины озадаченно смотрел на нее, будто ожидая в ее словах подвоха. Однако Альбина продолжала вопросительно смотреть на него, не отводя прямого взгляда своих больших блестящих глаз от лица Федора. Но Федор, искренне поблагодарив за приглашение, вежливо отказался, объяснив свой отказ условленной встречей с другом в одном из близлежащих ресторанчиков.

– Ну что ж, – обиженно надув губки, сказала Альбина, – на первый раз мы тебя прощаем. Но в следующий раз отказа мы не примем.

Когда мы вышли из здания офиса и направились в свой ресторан, Альбина сказала мне:

– Ты ведь не против, если я приглашу Федю в нашу маленькую компанию?

– Нет конечно, – ответила я.

– Он очень классный человек, – вздохнула Альбина. – Такие парни на дороге не валяются, Верочка. Нужно сделать так, чтобы он стал нашим хорошим другом, пока его не сцапал кто-нибудь другой. Заодно и тебя с ним поближе познакомим. Как считаешь?

– Вы с ним общаетесь? – спросила я подругу, беря ее под руку.

– Как сказать, – протянула Альбина. – Болтали несколько раз, когда случайно пересекались в холле или коридоре. У него, оказывается, два высших образования и, насколько я поняла, в скором времени он может подняться в должности на несколько ступенек вверх. В вашем отделе он ненадолго.

Мне льстила неожиданная поддержка Альбины, однако я была уверена, что мое увлечение Федором со стороны заметно не было. Казалось, состоявшаяся в любовной сфере и уверенная в своем женском будущем Альбина хотела искренне помочь мне в устройстве моих отношений с успешным и перспективным молодым человеком. Это ее стремление еще больше расположило меня к ней – возможно, искренняя симпатия к Альбине казалась мне в то время многим превышающей симпатию к Этти. Этти как будто просто всегда была и всегда будет – самое большое заблуждение, какое может быть по отношению к тому или иному человеку.

Мы никогда-никогда не задумываемся о том, что чувствуют и о чем думают другие люди. Мы видим мир лишь своим уникально и неповторимо сформированным взглядом, который не может быть воспроизведен ни в одном другом человеке. Люди, которые смотрят на одни и те же вещи под одинаковым углом, не повторяют взгляда друг друга – взгляды их могут быть идентичными, но не одинаковыми, а у всякого параллельно сформированного угла непременно есть отклонение. В конечном счете каждый человек в первую очередь думает о себе и лишь устроив собственное суждение в подходящее материальное русло, он задумывается о чувствах ближнего.

Я не думала тогда ни об Этти, ни тем более о Глебе. Этти становилась для меня подобна сбору грибов ранней осенью – я не особенно проникалась деталями бесед с ней, а просто как будто бесстрастно отдавала дань традиции, предаваясь собственным рассеянным мыслям.

Глеб же и вовсе не занимал моих рассуждений – в моих мечтах не было места побочным страстям. Меня как будто не касались ни его привязанность ко мне, ни внезапная пылкость чувства, быть может, так же, как и во мне, впервые в жизни открывшаяся в нем. Я воспринимала его порывы как манию, сумасшествие, а он, молодой, хорошо образованный и не менее перспективный, чем Федор, был для меня лишь безумцем, от которого хотелось поскорее избавиться.

Всякое увлечение полностью поглощает сознание, а следовательно, и дни. Но более всего остального увлекает игра любви, потому как она задействует работу не только воображения и мысли, но и сердца – гулкого мотора души.

XV

Отцу, по случаю открытия месторождения нового минерала с непроизносимым названием мелликанцелит, кафедра выделила средства на организацию лекции, на которую были приглашены лучшие студенты, ученые и журналисты. Лекция эта проходила в здании университета, в большом зале с высокой сценой, широким экраном и кафедрой, за которой стоял мой отец. Высокий и красивый, он звучным голосом рассказывал о чудесной находке, которая могла претендовать на звание самого сенсационного открытия последнего десятилетия в своей области.

– Минерал относится к группе доломитов, – вещал мой отец, стоя на фоне широкого экрана с изображением ромбоэдрического минерала молочного цвета с бурыми вкраплениями, отливающими перламутром. – Минерал до конца не изучен, однако те свойства, которые нам известны, позволяют сделать вывод, что минерал значительно отличается от всех известных на сегодняшний день минералов класса карбонатов. Изоморфные примеси превышают допустимые нормы. Я хочу обратить внимание ученого совета, что подобные минералы еще не встречались на поверхности Земли. Месторождение минерала находится на Урале, и я хотел бы просить ученый совет помочь мне в организации экспедиции – материально, конечно. У меня есть группа, которая уже сейчас может отправиться на раскопки. – Отец на мгновение замолчал, обводя взглядом собравшуюся публику, после чего произнес, склонив в утверждении голову: – Еще раз повторю, что минерал по своему составу уникален. Он был открыт полгода назад, и один небольшой экземпляр, который мне удалось добыть, был привезен мною в Москву для детального изучения. Но этого очень мало. Месторождение может оказаться довольно крупным, к тому же оно находится в труднодоступном месте, и без поддержки ученого совета подобная экспедиция станет невозможной.

Последовал ряд вопросов, связанных с уточнением свойств минерала и его месторождением, затрещали затворы фотоаппаратов. Зал наполнился ровным протяжным гулом, выражающим сомнение. На лицах ученых, всегда пребывающих в скептически настроенном расположении духа, было скучающе-жадное выражение. Всякое новое открытие требует безвозвратных вложений, а их никто делать не любит. Однако отец, вскинув руку, прося тем самым тишины, еще раз убедительно повторил все основные доводы в пользу экспедиции.

Я, мама, Борис и Жанна сидели в зале и в волнении сжимали холодные пальцы, наблюдая, как отец, с гордо поднятой головой и мягким взглядом, стоял перед по большей части несведущей публикой, представляя ей дело своей жизни и буквально прося разрешение на его продолжение. Он не выглядел ни смущенным, ни решительным, а казалось, был совершенно спокоен и уверен в исходе лекции, превратившейся в конференцию по обсуждению глобальнейшего из всех существующих вопросов – финансового.

Вернувшись полгода назад из трехмесячной экспедиции на Урал и привезя с собой новость об открытии нового минерала, отец полностью погрузился в лабораторное изучение его свойств, зачастую возвращаясь домой после полуночи. Все свободное время, если таковое есть в жизни ученого, он посвящал науке, подробно изучая уже известные факты и записывая сделанные предположения. Больше полугода он потратил на различные опыты, поиск схожих по составу минералов и анализ их месторождений. И результаты проделанной работы так поразили его, а коллеги-ученые так холодно отнеслись к совершенному им открытию, что довольно скромный по своей природе и независимый по своему существу человек был вынужден посредством небольшой хитрости прибегнуть к обращению через обыкновенную лекцию в прессу. Можно себе представить, какие последствия могло иметь подобное выступление, однако отец не думал об этом. Он видел цель, частица которой уже была в его руках, и был полон решимости во что бы то ни стало достигнуть ее основательно, а не частично.

Гул нарастал, кто-то даже покинул зал, но основная масса продолжала озадаченно оглядываться, будто ожидая, что кто-нибудь с последних рядов подскажет им, что нужно делать.

Но никто не подсказывал, и скоро все замолчали, обратив взоры туда, где стоял мой отец.

Я увидела, как в полутьме едва освещенной залы над головами собравшихся поднялась рука.

– Пожалуйста, – указал на нее мой отец, предлагая вопрошающему лицу подняться.

– Меня зовут Александр Брасов, я представитель журнала «Рустон», – представился молодой человек, поднеся к губам предложенный ему микрофон. – Эдуард Алексеевич, вы говорите об уникальности минерала и необходимости экспедиции. Но в чем конкретно заключается эта необходимость? Насколько я понимаю, открытие было сделано, и минерал получил свое название. Каждый год открываются десятки новых минералов и аналогов уже известных науке. Зачем нужна дополнительная экспедиция на уже открытое месторождение? В чем уникальность этого минерала, обуславливающая необходимость повторной экспедиции? Спасибо.

В зале повисла тишина. Представитель журнала опустился на свое место и так же, как и десятки других, выжидающе смотрел теперь на моего отца.

– Открытый мною минерал действительно уникален, – вкрадчиво произнес отец, внимательно выслушав вопрос журналиста. – Однако, как вы правильно заметили, десятки минералов открываются ежегодно, и ни одно из этих открытий не было удостоено особого внимания. Я хочу обратить внимание совета не столько на сам минерал, сколько на место его обнаружения. Состав минерала в некоторой степени противоречит среде, в которой он образуется. Таким образом, одно открытие может стать началом ряда последующих и даже более знаменательных. Но повторю, что для этого нужна экспедиция, которая отправится на Урал для детального изучения месторождения.

И снова последовала волна ровного гула, и снова несколько рук взметнулись над головами собравшихся, были заданы десятки вопросов и прозвучали четко сформулированные полные ответы. Таким образом, был дан толчок к дискуссиям между учеными умами, юными представителями науки и общественности. Лекция, породившая массу вопросов, подошла к концу.

Мы ждали отца у выхода из зала, провожая взглядами собравшихся, не торопясь покидавших стены университета. На лицах всех играли тень замешательства и отпечаток пораженной озадаченности. Скоро показался и отец, в рубашке и трикотажном жилете. Он о чем-то оживленно говорил с седовласым старичком в темно-коричневом костюме, после чего крепко пожал его сухую морщинистую руку и направился к нам.

– Ведь я не зря поднял эту тему? – спросил он свою жену, озабоченно глядя на нее.

– Ты не мог поступить иначе, – сказала мама, поглаживая его по плечу как опечаленного четверкой отличника.

Отец предложил спуститься в небольшое университетское кафе, чтобы выпить по чашечке кофе и немного перекусить. Он выглядел взволнованным и несколько обескураженным.

Мы спустились в кафе, в широкие окна которого просачивался бледный свет октября. За столиками вместо студентов сидели представители прессы с фотоаппаратами и ученые среднего и преклонного возраста. У стойки с пирожными и кофе толпились проголодавшиеся на лекции посетители.

– Займите пока место, – шепнула нам с Жанной мама. Папа нас оставил еще где-то на входе, остановленный твердой рукой какого-то коллеги и вовлеченный в обсуждение прошедшей лекции. – А мы с Борей возьмем нам кофе.

Мы с Жанной обошли несколько столиков и остановились у едва ли не единственно свободного. Столик стоял у окна, в стекла которого царапались темные ветви молодого клена с красно-желтыми резными листьями. Вокруг столика стояло только три стула. Поставив на столик сумочку, я оглянулась по сторонам, ища глазами еще два свободных стула. Жанна обратилась к двум мужчинам за соседним столиком, у которых был один свободный стул, а я нашла стул двумя столиками дальше. Наконец расположившись за столиком друг напротив друга, мы смогли спокойно осмотреться.

Боря с мамой затерялись где-то среди одолевающей стойку толпы, а отца я увидела сразу – он уже немного продвинулся вглубь кафе, успев поменять собеседников.

– Как здесь шумно, – сказала Жанна, сложив на столике руки и впившись пальцами в маленькую сумочку. Она растерянно оглядывалась по сторонам, как будто презрительно рассматривая присутствующих. Достав из сумочки сухую салфетку, она сложила ее треугольничком и, открыв круглое зеркальце, смахнула с кончика носа несуществующую пылинку, после чего убрала салфетку и зеркальце обратно в сумочку.

– Да уж, – вздохнула я. Мы с Жанной ни разу не разговаривали друг с другом дольше двенадцати секунд – она все время была занята только моим братом.

– Твой отец – умный человек, – сказала она, глядя мне в глаза. – Но мне кажется, он слишком наивен.

– Что ты хочешь сказать? – вскинула брови я.

– Я, конечно, не очень разбираюсь в науке и в том, как здесь все устроено, – покачала головой Жанна, убирая за ухо прядь пепельных волос. – И я не хочу никого обидеть, но все же стоит посмотреть правде в глаза. Вряд ли у него что-то получится. Они все смотрели на него как на забавную обезьянку, которая сама вызвалась потешить публику. Не пойми меня неправильно, но, на мой взгляд, то, чем он занимается, – пустая трата времени. Кому сейчас интересны какие-то минералы? Только если ученым, которые только ими и занимаются. Вот если бы он открыл новый вид вымерших динозавров, он бы точно вошел в историю. А так… – Жанна бросила взгляд на моего отца. – Просто как-то жаль его.

– А ты не жалей, – холодным тоном сказала я. – У него все получится, я в этом уверена.

– Все может быть, – безразлично пожала плечами Жанна, и на ее симпатичном личике промелькнула ледяная улыбка.

В тот момент я поняла, почему наше с ней общение не превышало двенадцати секунд – потому что я с первой нашей встречи испытывала к ней отторжение. Она на каком-то подсознательном уровне была мне неприятна. Она не вызывала во мне ровным счетом ничего, мне лишь невольно хотелось обойти ее десятой дорогой. Что нашел в ней мой умный, красивый брат?

Скоро к нам подошли мама и Боря, неся в руках подносы с кофейными чашками и пирожными. Следом за ними появился и отец, несколько просветлевший и воодушевившийся. При их появлении на лице Жанны мгновенно появилась широкая улыбка.

Мы просидели в кафе около получаса, обсуждая выступление отца и возможные последствия его обращения к прессе. Жанна большей частью прижималась к Борису, который, казалось, не замечал этого и продолжал вести с отцом дискуссию относительно исхода событий.

Вечером Борис вернулся довольно поздно – после лекции он еще некоторое время гулял с Жанной по Москве, а потом провожал ее на предпоследнюю в область электричку. Когда входная дверь квартиры хлопнула, я отложила в сторону свежий номер глянцевого журнала, поднялась с постели и вышла в коридор. Боря стягивал с ног ботинки, опершись ладонями обеих рук на стену.

– Мне нужно с тобой поговорить, – сказала я, прислонившись к дверному косяку и скрестив на груди руки.

– Давай чуть позже? – спросил Боря, не раздевшись проходя мимо меня на кухню. – Я дико устал и очень хочу есть.

Я проследовала за Борисом. Было начало первого ночи. Мама давно спала, а отец весь вечер не покидал своего кабинета.

Боря открыл холодильник, вытащил оттуда сковороду с жареной курицей и, не разогревая ее, поставил на стол. Я опустилась на стул, наблюдая, как брат наливает из графина морс, берет из хлебницы небольшой ломтик хлеба и садится за стол, жадно принимаясь за еду. Откусив большой кусок курицы, не отрывая своего взгляда от сковороды, он стянул с себя куртку, откинул ее на спинку стула, после чего снова склонился над сковородой.

– Рассказывай, – промычал Боря с набитым ртом.

Глядя на Брата, живого, счастливого, с горящими глазами и хорошим аппетитом, вся моя решимость поговорить с ним о Жанне медленно испарялась. Может быть, не нужно лезть в чужие отношения и доказывать слепому сердцу яркость незримых красок? Быть может, я и вовсе ошиблась в Жанне и совсем неправильно ее поняла? От того, что человек плохо воспитан, в нем не рождаются подлость и злоба. А в тот вечер, сидя перед братом, когда гнев и растерянность уступили место усталости и анализу прожитого дня, мне казалось, что именно дурное воспитание подруги брата заставило ее произнести те кольнувшие меня слова про отца. В тот момент, когда Боря оторвал свой взгляд от сковороды и выжидательно посмотрел на меня, я решила отложить разговор о Жанне до времен, когда ее характер будет более понятен мне.

– Я беспокоюсь о папе, – сказала я, поднимая ноги на стул и кладя подбородок на коленки. – Он весь вечер не выходил из кабинета.

Боря дожевал остатки курицы, сложил нож и вилку в сковороду и отодвинул ее от себя.

– Все как-нибудь решится, – сказал он. – Я уже говорил ему, что еще рано делать какие-то выводы. Ему не был дан отказ…

– Но и согласия он не получал, – произнесла я. – Ты видел реакцию совета?

– Это удивление, испуг, – повел рукой Боря. – Все что угодно, но не реакция. Реакция будет завтра. – Брат внимательно посмотрел на меня. – Помнишь апрель десятого? Он тогда был уверен, что его сократят. Но ничего не случилось, и даже более того – он стал деканом. – На лице Бори внезапно промелькнула улыбка, а взгляд стал мягким, почти ласковым. – Пойдем спать, – сказал он. – Завтра будет завтра.

XVI

Осень пахнет яблоками и листвой. Горят костры деревьев, треща искрами ветвей. Горит земля, укрытая сухими листьями, источающими живое пламя цвета. Колеблется оно под ногами, разлетаясь в густом облаке ветра, разносящего трепетное шелестение уже покинувшей его жизни.

Как и всякое время года, осень можно разглядеть лишь за городом, где воздух впитал в себя всю полноту ароматов леса, где земля выдыхает клубы туманов, готовясь к зиме. В городе же круглый год царят безвременье и межсезонье.

В моей душе в ту пору, под стать осенней многоликости и бесцветности, господствовала двусмысленность. Многоликость событий, происходивших в моей жизни, рождала в моем сердце противоречие, мучившее меня, а двоякость в расстановке запятых приводила меня в смятение.

Чувства, которые на протяжении двух с половиной месяцев все больше возрастали во мне, наполняя меня до краев, внезапно замерли, как замирает отступившее море, прежде чем бросить на сушу разрушающей силы волну. Так замирает зверек, загнанный в угол и в ожидании удара смотрящий на руку, занесенную над ним.

Что есть страшнее удара в самое сердце? Лишь только небольшой надрез там, где живет совесть. Но я пока не знала мук совести, и потому мне казалось, что ничто не может болеть сильнее, чем тронутое любовью сердце.

Сомнение – вот что еще давало мне надежду. Сомнение, как ядовитый эликсир, снимало ноющую боль в груди, позволяя иногда дышать и видеть. Но более всего остального мне хотелось завязать себе глаза.

Это случилось в один из обеденных перерывов, на которых мы с Альбиной сидели в ресторанчике и непринужденно болтали о всяких пустяках. Альбина больше не делала попыток пригласить пообедать с нами Федора, а только время от времени, проходя мимо него, задевала его какой-нибудь едва слышанной мною фразой, на которую он только улыбался. Улыбалась и я, будто зная, о чем они говорят, и чувствуя себя при этом пятым колесом в телеге. Я молча наблюдала за их игрой, будто все это мне только снилось. Альбина вела себя так, будто все было само собой разумеющимся, не считая нужным что-либо мне рассказать. А я ее ни о чем не спрашивала. Так было до того злополучного обеда, во время которого я увидела в ее телефоне сообщение от Федора.

Обед подходил к концу, блюда были съедены, а чай выпит. Альбина, расплатившись за обед, поднялась из-за стола и направилась в дамскую комнату, оставив сумочку и телефон на столе. Я надевала на себя пальто, встав рядом с сумочкой Альбины, когда телефон, лежащий прямо около меня, неожиданно завибрировал. Невольно бросив на него свой взгляд, я увидела имя отправителя – Федор Коржавин. Сердце мое в тот момент остановилось, а перед глазами потемнело, и я невольно оперлась на стол, чтобы не упасть. Следом за первым пришло еще одно сообщение, с именем Федора в адресной строке. Сомнений быть не могло – Альбина поддерживала связь с Федором.

Всякая вера в будущность мгновенно растворилась, пространство лопнуло, а в сердце удушающая бесстрастность сменилась сомнением. Какова была продолжительность этих переписок и какова была их природа?

Я сразу же вспомнила поведение Альбины по отношению к Федору, ее кокетливые взгляды и жеманные улыбки. Я вспомнила, с какой легкостью она пригласила его ходить на обеды с нами и как беззаботно она подшучивала над ним. Такое общение могут позволить себе люди, давно знакомые друг с другом и знающие друг о друге многим больше, чем просто имя и фамилию. В тот момент я почувствовала себя обманутой, но что было хуже всего – я чувствовала себя преданной.

Я знала, что лицо мое побледнело, я ощущала, как глаза мои готовы были вот-вот наполниться слезами, а белые как полотно руки дрожали, дрожали и пальцы, касающиеся ткани скатерти там, где лежал телефон. Я смотрела на экран с горящим на нем именем, пока он не погас. Но и тогда я продолжала на него смотреть, будто вот-вот на нем появится один ответ на все вопросы, тугие, вязкие, которые в тот момент родились во мне. Экран не загорался, храня в своей темной глубине сокровище, охраняемое сотнями ядовитых змей. Где-то в бесконечной паутине лучей затерялось движение чужого сердца, направленное не ко мне. В то мгновение я ясно осознала это, но тут же отогнала от себя эту мысль, напрочь отказываясь верить в нее.

Скоро вернулась Альбина, застав меня сидящей на прежнем месте, но уже в пальто и берете. Она улыбнулась мне, улыбнулась и я ей. Я наблюдала, как Альбина взяла в руки телефон, как пальцы ее разблокировали экран и как нажали на сообщение. Я видела, как глаза ее читают текст, и как губы дрожат в подобии улыбки. Но она не написала ответа, лицо ее осталось бесстрастным, взгляд не выражал ничего. Она положила телефон в сумочку, оделась, и мы направились обратно в офис, продолжая прерванный несколько минут назад разговор. Несколько минут, ознаменовавших для меня окончание целой эпохи.

С того обеда, будто прочитав по моему лицу терзавшие меня мысли, Альбина больше никогда не оставляла телефон без присмотра. Отлучаясь на несколько мгновений, она брала его с собой, будто в любую секунду ей могли позвонить и сообщить важную новость. Со своего места я могла видеть и ее, и Федора, но не находила в их общении ни намека на какую-либо симпатию друг к другу. Каждый сидел на своем рабочем месте, Альбина иногда говорила по мобильному телефону (как я уже знала, с Егором), Федор время от времени относил куда-то документы, ни разу не взглянув в сторону моей подруги. Все было как будто спокойно, словно и не было никаких сообщений и попыток со стороны Альбины приблизить к себе Федора.

Я не спрашивала Альбину про сообщения, а она больше не рассказывала мне ничего о Федоре, как делала это раньше. Она больше не обращала моего внимания на него, а я в свою очередь в разговоре никогда не упоминала о нем. Он будто негласно стал для нас запретной темой, хотя ни одна из нас не произнесла ни слова относительно него. Мы продолжали ходить вместе обедать, возвращаться в одном троллейбусе с работы, смеяться и как будто беззаботно болтать, но появилась между нами какая-то напряженность, которой раньше не было. Я не могла сказать, чувствовала ли она эту напряженность, но я ощущала ее явственно и совершенно определенно.

Однако, вопреки здравому смыслу, событие это не только не оттолкнуло меня от Альбины, но, напротив, как будто еще больше привязало меня к ней. Я все время старалась быть возле нее, проводить выходные вместе с ней, будто неосознанно стремясь расположить ее в поле видимости, чтобы знать наверняка, что она делает, кому пишет и с кем говорит. Кому-то такое мое поведение может показаться манией, сумасшествием, однако тогда я не анализировала своих действий. Я как завороженная следила за каждым ее действием и шагом, как будто спрашивая саму себя: «Что в ней есть такого, чего нет во мне? Зачем ей это? Зачем она это делает?» и как будто стремясь, будучи рядом с Альбиной, попасть в поле зрения Федора.

А что же делала я, чтобы обратить внимание Федора на себя и завоевать его расположение?

Ни разу в жизни мне не приходилось чувствовать себя так отчаянно ненужной, игнорируемой, как в ту осень. Федор был, несомненно, хорошо воспитан, интеллигентно сложен и учтив, но абсолютно равнодушен ко мне. Я часто улыбалась ему, иной раз перекидываясь с ним парой слов. Он отвечал с улыбкой, отвечал спокойно и мягко, но односложно, не проявляя ко мне никакого интереса.

Глядя на себя в зеркало, я не находила ни одного изъяна в своей внешности. Я никогда не сомневалась в своей красоте, не наблюдала недостатка в уме и не была бездарной. Я всегда была окружена поклонниками, и внимание, проявляемое ими ко мне, необыкновенно возвышало меня в своих глазах. Теперь же я в недоумении рассматривала себя в большое зеркало, вмонтированное в стену над раковинами в дамской комнате офисного здания, и не могла понять, почему этот мужчина, вызвавший во мне сильнейшие из когда-либо испытанных мною чувств, остается равнодушен ко мне. Что могло привлечь его в, несомненно, менее красивой и менее умной Альбине? И тогда я пришла к единственно возможному ответу: дело было не в Федоре, а в самой Альбине.

Все это время она во что бы то ни стало стремилась завоевать расположение Федора, ведя себя с ним как лучший друг. Ее слова о том, что все это она делает для того, чтобы ближе познакомить меня с ним, потеряли всякий для меня смысл, когда, обсуждая с ним Глеба, я поймала ее короткий, едва уловимый взгляд, направленный на Федора и подкрепленный словами:

– Я тоже не люблю высоких и худых. Мне нравятся мужчины плотные, чтобы было за чем спрятаться. А еще больше нравится, когда все бегают за ним, а он бегает за мной, и тут уже становится не важно, худой он или плотный.

Таким образом, я уловила некую двусмысленность в создавшемся между нами троими положении.

Положение это еще больше озадачило и даже испугало меня, когда в одну из пятниц Альбина, никогда не имевшая привычки опаздывать, приехала на работу к десяти часам утра. Бледная, с легким макияжем и совершенно бесцветными губами, но все же идеально уложенными волосами, она вошла в отдел, не посмотрев в мою сторону и ни с кем не поздоровавшись, прошла к своему рабочему месту, быстро включила компьютер и порывисто сняла с себя плотное пальто. Видеть ее в таком виде было непривычно, и я, обеспокоенная видом подруги, кричащем о том, что произошло что-то непредвиденное и явно обескураживающее, оставила свою работу и подошла к ней. Она невидящим взглядом уставилась на меня, будто не узнавая и видя меня впервые, после чего взяла мои ладони в свои, крепко сжала их и произнесла:

– Мне нужно поговорить с тобой. Мне непременно нужно поговорить!

Мы спустились с ней в одну из кофеен, расположенных в первом этаже офисных зданий, и заказали кофе, к которому так никто и не притронулся. Людей в кофейне было мало – все давно позавтракали и теперь были полностью погружены в работу.

– Я рассталась с Егором, – сказала Альбина, опустив полные слез глаза на чашку, а я мгновенно побледнела, будто мне сообщили о скоропостижной кончине всего человечества.

Альбина говорила путанно, обескровленные губы ее то и дело вздрагивали, грудь прерывисто вздымалась от беззвучных слез. Глаза, блестящие и печальные, были влажны, но слезы в них будто заледенели, превратившись в тонкую пленку льда.

– Все повторяется, Вера, – говорила она. – Все в жизни повторяется. Почему как только начинаешь верить человеку, он непременно тебя кидает, будто это выведенная кем-то аксиома, которой все должны беспрекословно следовать? Он не стал объясняться со мной, сказав, что это низко для него. Он счел правильным провести вечер в компании какой-то своей подруги, солгав мне при этом. Он скрыл от меня, Вера! Он все от меня скрыл. Знаешь, каково это, стоять лицом к лицу с женщиной и слышать от нее, что человек, которого ты любишь, тебе лжет? Видеть ее самодовольное лицо и чувствовать себя униженной. Господи, да ведь я никогда еще такого стыда не испытывала! Лучше бы он сам мне все рассказал! А он только пожал плечами, сказав, что встретились они случайно. Возможно, это все безумство, и я поступаю опрометчиво и импульсивно, но как я могу верить человеку, который мне солгал? Как я могу связать с ним жизнь, если он вот так легко может уйти, сказав, что объясняться со мной для него низко?

– Но, может быть, ему и вправду не в чем оправдываться? – предположила я, отчаянно ища спасательный круг для тонущих отношений Егора и Альбины. – Все так легко сломать и так трудно выстроить заново…

– Я ему не верю, – твердила Альбина, при этих словах поднося к глазам платок и вытирая несуществующие слезы. – Не верю…

Альбине позвонила мама, и она, слезно рассказав ей все с начала, горько разрыдалась, громко всхлипывая.

– Я осталась совсем одна, – говорила она в трубку. – Как я буду одна, мама?

Худая и маленькая, она как будто уменьшилась вдвое, и ее аккуратное, по-детски наивное в тот момент личико было глубоко несчастно. Мне стало жаль ее, и я положила свою руку поверх ее, крепко сжав ее пальцы. Всякие сомнения вмиг исчезли, исчезла и настороженность, растворилась в чувстве безграничного участия выжидающая напряженность. В тот момент Альбине нужна была поддержка близкого, и я поддержала ее, стараясь успокоить ее уговорами и увещеваниями, тем самым стремясь спасти в глазах Альбины Егора, которого я ни разу в жизни не видела. Шаткое положение их отношений представлялось мне катастрофой, которая в любой момент могла обрушиться на и так бывшие эфемерными мои стремления завоевать расположение Федора. Я почему-то была совершенно уверена, что Альбина в случае разрыва не станет долго горевать, найдя утешение в объятиях моей мечты.

В тот вечер мы не поехали после работы домой, а доехали на метро до знакомого Альбине бара, выпили несколько рюмок текилы, которая крепко взялась за нас, провели полную музыки, света и мелькающих в темноте и танце рук ночь, после чего Альбина, едва волоча ноги, уехала на третьей утренней электричке, а я вернулась домой по пустым, наполненным седым туманом улицам. Было семь часов утра, когда я, не раздеваясь, легла на свою постель, закуталась в одеяло и крепко заснула.

XVII

Проснулась я от того, что кто-то громко хлопнул дверью. Я приоткрыла глаза, силясь придать своей комнате четкие очертания. Но все выглядело смутным, взгляд мой не фокусировался, а голова была неподъемной, так что я, с трудом оторвав щеку от подушки, не смогла сразу подняться, а только перевернулась на спину и уставилась в потолок.

Снова раздался хлопок. Но на этот раз я поняла, что это была не дверь, – кто-то стучал на улице, что-то заколачивая с глухим треском. Обернувшись к окну, я зажмурилась, потому как бледный свет пасмурного дня показался мне пронзительно ярким.

Приложив ладонь ко лбу, я медленно поднялась на постели. На мне была блузка и узкая юбка до колен, пиджак лежал на пуфе рядом со столом. Облизав сухие губы, я снова зажмурилась, чуть невольно не потерев глаза, но вовремя вспомнила, что они накрашены. Я опустила ноги на пол и села на край кровати. Несколько минут я сидела так, ни о чем не думая. Все казалось мне ненастоящим, будто ничего и не было вовсе, а был только сон – долгий, долгий сон, который отчаянно не хотел меня покидать.

Усилием воли я поднялась с кровати, расстегнула блузку, блуждая по комнате в поисках домашнего костюма, стянула юбку и сунула ноги в плюшевые тапочки. Я бесшумно открыла дверь, будто могла кого-то разбудить, однако в квартире было тихо. Проходя в ванную комнату мимо кухни, я невольно бросила взгляд на обеденный стол. Глаза мои встретились с глазами мамы, которая тихо сидела за столом и пила чай. Я невольно вздрогнула.

– Ты меня напугала, – выдохнула я. Голос мой был тихим, шершавым.

Мама опустила глаза на чашку, которую держала в руках.

– А ты напугала меня, – сказала она. – Где ты была вчера?

Я прошла на кухню и села напротив мамы.

– Прости, я забыла позвонить, – произнесла я упавшим голосом, не глядя маме в глаза. – Я была с Альбиной. Мы были в баре.

Мама ответила не сразу. Я чувствовала на себе ее взгляд, но не решалась поднять глаза.

– Позвони отцу, – сказала она. У меня было чувство, будто она сказала не то, что хотела. – Он не спал всю ночь, ждал тебя.

– Где он? – спросила я, встретившись с мамой взглядом.

– На кафедре.

– Сколько сейчас времени?

– Около часа дня.

Я во все глаза уставилась на маму.

– Как около часа? – выдохнула я, вскакивая со стула.

Часы на комоде в прихожей показывали без двадцати минут первого. Сердце у меня упало. Накануне, днем, я списалась с Этти, подтвердив нашу встречу в Lilla rosso, в полдень следующего дня. Я забыла не только о родителях, но и о лучшей подруге.

Я бросилась в комнату, открыла сумочку и извлекла из нее разрядившийся телефон. Заряжать его у меня не было времени, так что, выругавшись, я кинула его на кровать. Распахнув шкаф, я извлекла из него простое шерстяное платье, быстро переоделась, взбив по пути волосы. Остановившись на секунду у зеркала, я смахнула из-под глаз осыпавшуюся тушь, после чего схватила пальто, бросив на ходу застывшей у двери на кухню маме, что я заеду позже к отцу в университет, и вылетела из квартиры.

Застегивая пальто, я бежала по узким улицам Москвы, пробегая перед едущими автомобилями и звенящими трамваями. Стрелка часов предательски быстро приближалась к часу, а я надеялась, что Этти так же, как и я ее, подождет меня, пусть даже на тридцать пять минут дольше. Сбивая пешеходов и задыхаясь от бега, скоро я расстегнула пальто, потому что мне стало нечем дышать.

Я успокаивала себя мыслью, что Этти сотни раз опаздывала и никогда не извинялась, а я всегда преданно ждала ее, уже давно бросив впустую обвинять ее в непунктуальности. Обвинения эти все равно не имели никакого действия, а только заставляли меня раздражаться. Не задумываться о мелких несовершенствах любимого человека намного лучше, чем предаваться их пустому анализу, приводящему к обидам. Человека невозможно исправить, и я давно решила для себя, что принимаю Этти со всеми ее несовершенствами.

Подходя ко входу в кафе Lilla rosso, я бросила взгляд за стекло на столик, за которым мы всегда обедали с Этти. Столик был пуст. Я зашла в кафе и, будто желая удостовериться в этом, подошла к столику, возле которого одиноко пустовали два стула. Ни намека на то, что Этти была здесь.

Чувствуя себя виноватой перед подругой, я решила пойти к ней домой.

Я слышала, как за темно-коричневой дверью квартиры прозвенел звонок. Несколько мгновений я стояла, слушая отдаленные звуки звонка. Когда звонок затих и наступила тишина, я позвонила снова.

Щелкнул замок, дверь открылась, и я увидела круглые глаза Этти. Она была в простой футболке и спортивных штанах, с небрежно собранными в пучок волосами – одним словом, будто только недавно встала с постели и никуда в тот день не собиралась идти. Она застыла на пороге, вопросительно глядя на меня.

– Привет, – голос ее прозвучал пораженно, в глазах застыло удивление.

– Привет, – часто дыша, сказала я. – Я… немного опоздала… Когда я пришла, тебя уже не было…

– Подожди, – жестом руки остановила меня Этти и улыбнулась, коротко оглянувшись: – Ты о чем?

Наступило мое время удивленно взглянуть на нее.

– Я о кафе, – выдохнула я. – Я не пришла к двенадцати…

Этти глубоко вздохнула.

– Так ты не получила мое сообщение?

– Какое сообщение?

Этти переступила с ноги на ногу и посмотрела на меня так, как смотрят на детей, когда они наивно просят объяснить им самые простые вещи.

– Я написала тебе утром сообщение, – сказала она. – О том, что я не смогу с тобой встретиться сегодня, потому что еду с родителями выбирать себе новый туалетный столик.

– Туалетный столик? – на автомате повторила я ее последние слова.

– Да, мой старый весь истерся, – пожала плечами Этти. – И вообще, уже хочется что-нибудь изменить в своей комнате…

– Да… – я почувствовала, как мои губы конвульсивно дрогнули в улыбке.

– Одним словом, хочется перемен, – моя улыбка, вероятно, подбодрила Этти, потому как удивление на ее лице сменилось заинтересованностью. – Я вообще решила совершить небольшую перестановку в своей комнате, поменять ковры, перебрать все ящики…

– Мне пора идти, – прервала я Этти и натянуто улыбнулась: – Удачно съездить за туалетным столиком.

– Спасибо, – счастливо улыбнулась мне Этти, искренне не замечая сарказма в моем голосе.

Я вышла из подъезда Павлы, чувствуя себя совершенно раздавленной. Я не могла точно определить, что именно так сдавливало мне горло, но слезы, постепенно наполняющие мои глаза, душили меня. Я старалась глубоко и спокойно дышать, чтобы не позволить слезам выйти наружу. Я никогда больше не чувствовала себя более одиноко, чем в тот день.

Я шла к метро, невидящими глазами скользя по фасадам домов и лицам прохожих. Нос сам собой покраснел от промозглого осеннего холода, а пронизывающий ветер сушил глаза, и потому можно было уже не бояться, что кто-то увидит в них слезы.

Невидящим взглядом я скользила по лицам прохожих и думала о том, видят ли их глаза кого-нибудь вокруг? Неужели и вправду всякий человек занят лишь своей жизнью, делая себя совершенно одиноким и обрекая на одиночество других?

Есть ли что-то настоящее в этом мире? Что-то, во что можно поверить, вложив в это «что-то» всего себя? Что никогда не обманет и не обернется скрытой от глаз стороной? Что будет верно своим словам и мыслям? Что будет истинным и неизменным, настоящим, а не плодом воображения?

Быть может, и дружба, и любовь – всего лишь отражение других в нас самих? Они, не знающие живительного воздуха атмосферы, есть только в нас, и только мы, вдохновенные этими высшими чувствами, способны знать их меру, смысл и предназначение? И оттого нет точного определения ни дружбы, ни любви – есть только не имеющее материи облако, покрывающее человечество.

Но есть у них единственное проявление, которое связывает их и без которого они не могут существовать, – самоотдача. Отдавать что-либо, не прося ничего взамен, – великое счастье и истинная сущность сердца, вдыхающего в тело жизнь. Как невыносимо скучна, безлика и, порой, жестока становится жизнь, когда наше существо требует ответа, когда в памяти всплывают содеянные нами добрые дела, а язык посредством грубой речи упрекает ими кого-то, сбрасывая со счетов все настоящее, исконное, что только может быть в человеке. И человек становится пуст, жизнь его теряет цвет, все кажется безликим и неблагодарным. Но благодарность, как и всякое чувство, есть только в нас; не нужно ждать, пока она обретет форму, – это невозможно, потому как такова природа всего нематериального. Благодарность есть ответ на самоотдачу, ответ себе, и оттого живительный и вдохновляющий. Внутри нас есть баланс, который мы, по неопытности своей и по незнанию, нарушаем сами, ища ответы не в себе, а в других.

Я всегда считала, что Этти легко относится к жизни и никогда не задумывается об ответах на вопросы, которые жизнь так часто ставит перед человеком. Сначала я жалела Этти, находя объяснение этому в укладе ее жизни, диктуемом властным отцом и лишающем ее свободомыслия. Потом безвольность Этти и ее смиренность стали вызывать во мне раздражение, рождая в моей душе пораженный отклик: почему она не противится этому? Почему не стремится освободиться от пленяющих ее уз, найдя в себе свое «я» и обозначив его границы? Но теперь во мне родился ответ на все эти вопросы, поразивший меня своей простотой и озадачивший меня своей жестокостью: Этти, добрая, благодушная и отзывчивая, обладала самым страшным пороком человека – безразличием. Она жила только своим миром, послушно следуя указаниям, которым привыкла следовать с детства. Она не взаимодействовала с миром, и мир не взаимодействовал с ней. И она, окруженная всеми благами жизни, была бесконечно одинока в своей золотой клетке, не находя в себе этой своей безразличности и не замечая того паралича, который совсем скоро мог сковать ее душу.

Заключение мое было поспешным, продиктованным обидой, которую нанесла мне вовсе не Этти. В те дни я сама пребывала в клетке собственной страсти, но не хотела признаваться себе в этом. Всякое бесстрастие и спокойствие воспринималось мною как равнодушие. Все мое существо походило на оголенный нерв, который со всей чувствительностью воспринимал любую поступающую извне информацию. Быть может, именно потому я так тянулась к Альбине, живой и страстной. Мне думалось, что всегда лучше гореть открытым пламенем, нежели жить в вакууме чувств.

Я доехала в наполненном шумом вагоне метро до станции, на которой находился университет, где работал мой отец, поднялась по эскалатору и вышла на улицу. Университет находился недалеко от метро, и потому скоро я уже поднималась по гранитным ступеням главного входа.

В коридорах университета стояла тишина. Студентов было мало – по субботам учились не все факультеты. По центральной лестнице я поднялась на этаж, на котором находился отцовский факультет. К своему удивлению, в конце коридора, на лавке у двери кабинета отца, я увидела Бориса. Обернувшись на стук моих каблуков, Боря заерзал на лавке и прислонился спиной к стене.

– Ты здесь? – удивленно протянула я, приближаясь к нему.

– У папы заседание, – сказал Боря, пододвигаясь на лавке и освобождая мне место.

Я опустилась рядом с братом, вытянув перед собой ноги в сапожках на невысоком каблучке. К своему удивлению я обнаружила, что сапожки, которые я купила еще в начале прошлой весны, мне жмут.

– Ты вчера всех здорово напугала, – сказал Боря после минутного молчания.

– Я знаю.

– Что случилось? – я почувствовала на себя проницательный взгляд брата.

Я ответила не сразу. К своему стыду, я снова чувствовала, как мои глаза наполняются слезами. Я поспешно вздохнула, пытаясь усмирить волну, поднимающуюся к самому горлу.

– В моей жизни что-то происходит, – произнесла я. – Что-то, чего не должно было быть. Как будто я играю чью-то роль, доставшуюся мне случайно.

– Отец говорит, что свое место в жизни ищут только дураки, – сказал Боря.

Я горько усмехнулась.

– Дураки и те, кто не стремится в жизни найти себя или же топит в себе то, что есть он сам.

– Все может быть, – пожал плечами мой брат. – Вот только одно я знаю наверняка: такое чувство возникает тогда, когда ты окружен не теми людьми.

– А выбираем ли мы свое окружение? – спросила я. – Или только отвечаем на обращенные к нам запросы?

– Человек делает выбор каждую секунду, – сказал Боря. – Никто никогда за тебя ничего не решит. А если и решит, то и его решение будет твоим выбором.

За дверью кабинета послышались голоса. Через несколько мгновений дверь открылась, и из кабинета стали выходить ученые умы университета. Все что-то громко обсуждали, так что коридор, несколько минут назад бывший погруженным в безмолвие, наполнился ровным гулом. Последним из кабинета вышел отец. Он выглянул из-за двери, вероятно, намереваясь позвать Бориса, но увидев меня, выпрямился, после чего жестом руки пригласил нас зайти в кабинет.

Следом за отцом мы вошли в кабинет. В центре кабинета стоял длинный широкий стол, за которым несколько минут назад проходило заседание. Отец прошел к кулеру с водой, отделил один пластиковый стаканчик и налил себе воды. Он как будто забыл о том, что я исчезла на одну ночь, не предупредив его и маму, однако была в его лице некоторая напряженность и печаль, глядя на которые мне становилось тошно.

– Как дела? – спросила я, прерывая повисшее молчание.

Боря со скрипом отодвинул ближайший стул и удобно расположился на нем, раскинув на столе вытянутые руки.

– Пока никаких новостей, – сказал отец, наливая в стакан новую порцию воды. – Все ведут себя так, будто боятся, что за любой мало-мальски самостоятельный взгляд им тут же отрубят головы.

– Когда совет даст свой ответ? – спросил Борис, постукивая указательным пальцем по столу и исподлобья глядя на отца.

Отец поставил пластиковый стаканчик на небольшой столик рядом с кулером и прошел к своему столу, который находился в другом конце кабинета, перпендикулярно длинному столу для заседаний.

– Они уже сейчас говорят, что финансировать дополнительные экспедиции университет не в состоянии, – сказал он, тяжело усаживаясь в кресло. – Открытие, безусловно, уникально, и они необыкновенно заинтересованы в детальном изучении месторождения. Однако на это нужны средства, которых у них сейчас нет. Нужен спонсор. – Отец глубоко вздохнул. – Если к концу месяца спонсор не появится, то вопрос об экспедиции будет отложен до весны.

– Ты правильно сделал, что на открытой лекции упомянул о необходимости повторной экспедиции, – сказал Боря. – Там было полно журналистов. Наверняка кто-нибудь откликнется на твое обращение.

– Боря, я не живу в своих мечтах и уже давно не верю в чудо, – усмехнулся отец, качая головой. – Моей надеждой было достучаться до совета, объяснить им всю важность открытия, обещающего начало новой эпохи в мире науки. Но, вероятно, совет больше заботит собственное благополучие, нежели успешное продвижение российской науки. В жизни есть место случаю, – утвердительно склонил голову отец. – Запланированному и ожидаемому случаю. Но если университет откажет в финансировании экспедиции, помощь мне ждать не от кого.

Отец не выглядел обескураженным или поникшим, но была в его глазах некая тень, которой я никогда раньше в них не видела. Тень эта откликалась в моей душе необыкновенной тоской и печалью. Так выглядят неосуществленные цели, запечатленные во взгляде навсегда.

XVIII

Тот день моей жизни я по праву могу ознаменовать как самым пустым, так и самым переломным. Я впервые ощутила внутри себя необыкновенные бездонность и одиночество. И я со всей очевидностью поняла, что ежели человек не может опереться на самого себя, он ломается и исчезает.

Вечером того дня я решила во что бы то ни стало избавить себя от этого ужасного чувства. Женщине, для того, чтобы вернуть себе уверенность и поддержать в себе веру в себя, требуются льстивые и нежные взгляды мужчины – такова ее природа. Когда женщина погружена в отчаяние, становится не важным, нравится ей тот или иной мужчина или нет – ей просто нужна доза платонической любви. Таким образом, следуя невольным указаниям своей натуры, я набрала короткое сообщение тому, уверенность в симпатии ко мне которого была для меня абсолютной. Ответом на сообщение был звонок.

– Встретимся завтра, – сказала я в телефонную трубку. – Билеты? Я так давно хотела туда сходить! Я буду.

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию книги.