Тайна Тамплиеров

Серж Арденн

СЕРЖ АРДЕНН  ДНЕВНИКИ МАРКИЗА ЛЕ РУА 1625 часть вторая Тайна Тамплиеров

Текст подается в авторской редакции

ГЛАВА 1 (30) «Кленовые листья графа де Ла Тура»

ФРАНЦИЯ. ПРОВИНЦИЯ ТУРЕНЬ.

В полуразрушенном, старом замке, возведенном ещё в эпоху правления Людовика Одиннадцатого, расположенного вдалеке от городов и деревень, на берегу живописной речушки, наблюдалось некоторое оживление. Поздним тихим вечером, в большом зале, сей древней твердыни, окруженной молодым непроходимым лесом, набилось довольно много народа, весьма подозрительного вида. Всех этих людей, кроме кленовых листьев, приколотых, в виде кокард к головным уборам, объединяло, что-то большее. Свирепые, грубые, неотесанные мужланы, которые как по мановению волшебной палочки, собравшиеся в этом тихом, преданном забвению месте, выказывали буйный нрав и воинственные настроения. Собравшиеся были, несомненно, людьми одного круга, даже казалось одной судьбы, что бросалось в глаза и заставляло поверить в силы зла, призвавшие приспешников для осуществления одного из своих чудовищных планов.

Но дело, как вы догадываетесь, совсем не в волшебной палочке, которая, как и прочие потусторонние силы, кои мы имеем осторожность не затрагивать в нашем повествовании, здесь не причем. Скопище подобного сброда, устремившееся под своды старого замка, имело скорее воинский, чем мистический окрас. И если мы согласимся с тем, что каждое деяние можно рассматривать как следствие, непременно имеющее свою причину, то не сможем не признать, что причиной сего сбора отпетых головорезов, являлся высокий, сутулый человек, с зализанными назад волосами, разделенными ровным пробором. Его нитевидные губы и загнутые книзу уголки огромного рта, образовывали некую дугу, венчавшую острый подбородок, украшенный тоненьким лепестком, рыжеватой бородки.

Если мы внимательно присмотримся, то, несомненно, увидим, что этот господин, никто иной как наш старый знакомый, секретарь Лепелетье, по приказу своего хозяина, господина де Ла Тура, проделавший столь долгий путь с тем, что бы встретится с главарем банды разбойников, которых нанял граф, в надежде заручиться их поддержкой в провинции, а со временем и в самом Париже.

Прибыв в полуразвалившуюся «обитель зла», заброшенную и затерянную среди лесов Турени, что граф де Ла Тур не пожалев средств, приобрел для своей маленькой армии, Лепелетье почувствовал непреодолимое желание бежать со всех ног от столь непритязательного общества. И хотя за, без малого двадцатилетнее служение, в качестве секретаря, он не припоминал случая, когда отвращение, к, своего рода, клиентам, брало над ним верх, соблазняя проделать работу с меньшей скрупулезностью, чем обычно, на сей раз терпеть было невыносимо. И все же привычка безукоризненно выполнять любые поручения хозяина – ведь он был человеком, для которого долг превыше всего – не позволила ему своевольничать. Взяв себя в руки, он, все же сумел, пересилив соблазны, выказать последовательность и щепетильность, с которой выполнял любую работу. Лепелетье, оставил мэтру Кокошу, главарю сей гнусной шайки, пять, туго набитых монетами, кошельков, и озадачил его рядом поручений, которые граф возлагал на своего нового помощника.

Будучи по природе занудой, секретарь так же произвел, мягко говоря, не благоприятное впечатление на мэтра Кокоша, вследствие чего они, торопливо уладив все формальности, оживленно попрощались, испытав взаимное облегчение, и отправились выполнять каждый свои обязательства. Лепелетье, вскочил в карету, и, безоглядно, помчался в Париж, с докладом. А Кокош, собрав своих людей, приготовил им зажигательную речь.

И вот, все явившиеся на зов атамана, минуя останки ворот, венчавших руины крепостной стены, оказывались в небольшом внутреннем дворе, где их встречали угрюмые слуги, размещавшие лошадей в просторных, ветхих конюшнях. Гости, поднимались на второй этаж, длинной постройки, фасад которой украшали бесформенные каменные глыбы, в коих с трудом угадывались уничтоженные неумолимым временем статуи с отбитыми головами. Все приглашенные, присоединяясь к ранее прибывшим, собрались в большем темном зале, с двумя рядами колон, поддерживавших низкие своды, закопченного потолка. На стенах, густо увешанных различным древним оружием, коптили с десяток факелов, обволакивая черным дымом старинную каменную кладку. Зал наполнился звоном шпор, бряцаньем оружия и гомоном человеческих голосов. Но вдруг, как будто по сигналу невидимого капельмейстера, все стихло. В тиши можно даже было услышать потрескивание пламени факелов. Маленькая дверца, прорубленная в стене, в далеком прошлом украшенной колоннадой, распахнулась, и оттуда появился отвратительный горбатый карлик. Длинные, прямые волосы закрывали его морщинистое лицо, ниспадая на узкие, корявые плечи. Он шел, переваливаясь как утка, с ноги на ногу, при этом выказывая определенную ловкость и энергичность. Платье, в которое был облачен горбун, было явно с чужого плеча. Потертый, выцветший камзол, стянутый ремнем, при всей своей мешковатости, был не в состоянии скрыть всей уродливости его жалкого торса. Длинная шпага, притороченная к ремню, нелепо свисала, волочась по полу. Горбун быстрым шагом добрался до массивного дубового кресла – похожего на трон, очевидно, принадлежавшего дворянскому роду, в далеком прошлом владевшему сей твердыней – усевшись в него, поставил обе ступни на бархатную подушку, не менее жалкого вида, чем всё прочее, находившееся в замке, и принялся с любопытством оглядывать присутствующих. В зале, по-прежнему, царила тишина. Все собравшиеся с почтением глазели на карлика. Обшарив окружающих, маленькими, скользкими глазками-буравчиками, он откинулся на спинку кресла и громким, скрипучим голосом произнес

– Ну, что вылупились, не узнали?

По залу пробежал тихий ропот.

– Зато, я узнаю всех вас… более того, вижу насквозь! Вы сейчас выглядите, как люди, которых повсеместно называют не иначе, как «господа». Шпаги и плащи, кричат о вашем нынешнем положении, заслуживающем уважения в кругах таких же отъявленных головорезов как и вы сами. И только я, папаша Кокош, знаю, из каких помоек я вас вытащил!

Горбун скукожился, словно ворон учуявший падаль, прошарив непрятным пронзительным взглядом, по рядам стоявших перед ним молодцов.

– Ты, Картобра,…

Ткнул он кривым пальцем, с длинным, грязным ногтем, в сторону рыжеволосого верзилы, с разорванными ноздрями.

– …помнишь, как тебя сослали на галеры, и как ты жрал собственное дерьмо, как валялся у меня в ногах?!

Рыжий потупив взор, едва слышно промямлил:

– Да, господин Кокош.

– А ты, Протти?

Не унимался Горбун.

– Ты помнишь как в Турине, тебе хотели переломать все кости на центральной площади?! Мне тогда пришлось выложить кругленькую сумму, чтобы вытащить твою чертову задницу из савойских тюрем! Ты, Совар, служил солдатом Его Величества, пока я тебя куском мяса, не нашел на амьенской дороге! Твоё истерзанное тело так обсели мухи, что я подумал – это труп собаки! Тебя, Дидье, хотели колесовать в Гренобле, пока не вмешался папаша Кокош! Вы все живы от того, что в ваши паршивые судьбы вмешался папаша Кокош!

Горбун оглядел присутствующих, долгим, испытывающим взглядом, как повелитель, вспоминая историю каждого стоящего перед ним человека. Призадумавшись о чем-то, он ненадолго прервался, доверительно, приглушенным голосом, продолжив :

– Так вот, коршуны мои, пришло моё время – наше время. Эти жирные павлины, там, в Париже, не могут поделить ни власти, ни земель, ни денег. Они желают поднять смуту, полагая таким способом разрешить все свои споры. Ха! Для этого им нужны, такие как мы – наша кровь и наши клинки! Что ж, пусть так. Но они даже не подозревают, что смута есть то время, когда наступает наш час! Главное – заручиться поддержкой какого-нибудь влиятельного парижского кошелька, и действовать, якобы, в его интересах, чтобы оправдать всё то, что мы станем чинить повсеместно. И такой, смею заверить, уже нашелся.

На лице горбуна воцарилась отвратительная усмешка.

– Чтобы не допустить до власти своих противников, эти вельможи готовы на все. Они дают нам право, резать, грабить и жечь от имени закона, от их имени, да ещё щедро платят за это! А нам только этого и нужно! Так, что отныне мы не банда разбойников, а союз «Кленовых листьев»! Дисциплина у нас в чести! Кто ослушается меня – смерть! Ну, а мы своё не упустим! Верьте мне, коршуны мои!

Возгласы одобрения потрясли мрачные своды замка.

– Мы с тобой Кокош! Веди нас!

ГЛАВА 2 (31) «Печальная весть»

ГАСКОНЬ. ГОРОД ТАРБ.

В предгорьях Пиренеев, на берегах реки Адур, расположился славный городок Тарб. День катился к исходу, разливая вечернюю позолоту на крепостные башни старых городских укреплений, соединенные меж собой изувеченными временем куртинами, плотным кольцом обхватившими множество жалких городских лачуг. Величественно вздымались к небу шпили церквей, одиноко торчащих среди печных труб, утопающих в волнах бурой черепицы. Поднявшись на одну из башен либо колоколен, вам непременно открывался изумительный южный пейзаж. Высокие деревья, бросали черные тени на меловую почву, покрытую сочной, еще не выгоревшей майской травой. В лучах катящегося к западу солнца, сияли до самого горизонта не знающие оттенков дали, с раскиданными там и сям белыми домиками деревень.

По безлюдной улице гасконского городка промчались три всадника. Они остановились, озираясь по сторонам, у одной из лачуг укрывшейся за ветвями старой айвы. Взмыленные лошади, поблескивая лоснящимися от пота крупами, гарцевали, кружа по небольшой пустынной площади.

– Это должно быть где-то здесь!

Крикнул де База своим товарищам. Де Ро и Гаспар шарили взглядами по погрузившимся в сумерки постройкам.

– Эй, красавица!

Обратился Гийом к девушке, которую едва сумел разглядеть в густом вечернем мраке, окутавшем и её хрупкую фигурку, и колодец, возле которого она притаилась. Юная особа, как напуганный ночной зверек, выглядывала из-за грубой кладки, с тревогой взирая на всадников, нарушивших вечернюю тишь провинциального Тарба.

– Не бойся нас. Скажи лучше, где в вашем чертовом городишке таверна «Черный кот»? Девушка, сделав несколько шагов по направлению к юному всаднику, ткнула пальцем в сторону покосившегося дома.

– Сударь, да вот же она! Вот только попасть туда можно лишь со стороны рынка, не иначе. Поезжайте вон в ту арку.

– Благодарю!

Воскликнул шевалье, вонзив в бока скакуна шпоры с такой силой, что измученное животное, позабыв об усталости, с новым приливом резвости, хрипя и раздувая ноздри, устремилось в арочный проем, унося седока и увлекая за собой его товарищей. Лишь листья жимолости, прильнувшие к краям арки оплетая её густым венком, дрогнули вслед кавалькаде.

****

В мрачной темноте одной из комнат таверны «Черный кот», монотонно и печально звучал голос де Сигиньяка. Его сердце тяготило горе, в горле стоял ком, а в мозгу, будто вспышки во мраке, то и дело возникали жуткие эпизоды кровавой резни, случившейся в Бюзансе. Виконт говорил с надрывом:

– …я запомнил лицо человека убившего Констана и клянусь он не уйдет от возмездия. Я, во что бы то ни стало, найду его!

Де Ро и де База, понурив головы, застыли в неподвижных позах, вслушиваясь в приглушенный голос друга. Оранжевый лепесток единственной горевшей в комнате свечи отражался в их, наполненных слезами, глазах. Жиль, закончив рассказ, затих, разделив с друзьями молчание, как будто прильнув к общей чаше скорби.

В этот миг дверь с грохотом распахнулась и в коморку, из темного коридора, донеслись голоса Гаспара и трактирщика:

– …нет милейший, тот вздор, которым вы намереваетесь наполнить мой разум, пусть лучше превратится в снедь, которой я уже давно мечтаю наполнить свой пустой желудок.

Строгие и печальные взгляды дворян заставили замолчать слугу и трактирщика. Вошедшие, придав лицам, в один миг погрузившимся в траур, ещё и сострадания, принялись накрывать стол, уставив его яствами и кувшинами с вином. Гаспар зажег несколько свечей, а хозяин наполнил напитком цвета рубина три кружки, после чего они удалились. Наконец де Сигиньяк, выдержав паузу, произнес:

– Перед смертью, де Самойль, да упокоит Господь его душу, велел нам отправиться в Барселону, отыскать там дона Педро Лаэрта и передать ему вот это письмо.

На столе появился небольшой свиток.

– Это секретное послание кардинала. У нас мало времени. Если мы опоздаем…

Жиль, глядя на друзей, покачал головой. Не желая более грустить, де База, отбросивши уныние, провозгласил:

– Чего тут думать, завтра же, на рассвете отправимся в Каталонию. Отыщем там хоть дона Лаэрта, хоть самого дьявола. Нам выпала возможность исполнить последнюю волю умершего друга, подобную честь не каждому дано заслужить. Сделаем же, как просил де Самойль!

Он поднял кружку.

– А сейчас помянем Констана.

****

Изнемогая от усталости, восемь королевских мушкетеров, оставив позади городские ворота, въехали в Тарб. Оказавшись в городе, они остановились у первого, попавшегося на пути трактира, что располагался прямо у башни городского портала и назывался «Бойцовский петух». Струйки пота катились по покрытым гасконской перстью лицам измученных долгой дорогой мужчин. Обессиленные путники, преодолевшие с севера на юг французское королевство, наконец, покинули седла, чертыхаясь и бранясь, тем самым выказывая радость, предчувствуя сытный ужин и желанный отдых. Из распахнутой двери, навстречу приезжим вышел хозяин заведения, с подозрением разглядывая запыленные платья утомленных незнакомцев, вглядываясь в их суровые лица. Но как только трактирщик распознал в прибывших почтенных сеньоров, в его поведении произошли разительные перемены. Его лицо выплеснуло на путников всю доброжелательность, которая таилась в самых сокровенных глубинах черствой души трактирщика, покрытой непроницаемым панцирем, золотой чешуи накоплений. Появились слуги, с неприветливой любезностью принявшие поводья у дорогих гостей. Хозяин, на пороге, с фонарем в руках, кланяясь каждому из прибывших, проходящему мимо него, приветствовал дворян на родном языке. Его «равнинный говор», относящийся к гасконским диалектам окситанского языка, чаще встречается в долине реки Гаронны, и ближе к лангедокскому диалекту, но так как большинство приезжих мушкетеров были гасконцами, они хорошо понимали трактирщика, с улыбкой отвечая ему «пиренейским говорком», на котором изъяснялись в этих краях.

Атос остановился, неприветливо взглянув на хозяина, быть может по той причине, что как раз граф, будучи уроженцем тех мест, где говорят на ланг ойль, ни слова не понимал из того, что лопочет кабатчик.

– Послушайте, милейший, мы желаем утолить жажду и голод, и, конечно же, остановиться в вашей гостинице на ночлег.

Трактирщик выказал некоторое затруднение, услышав обращение на, так называемом, французском языке, но улыбнувшись, вновь закивал головой, давая понять, что понимает и готов говорить на любом языке, если эти разговоры ведут к прибыли и процветанию его заведения. После нескольких неудачных посягательств гасконца на чистоту родного языка мушкетера, граф перешел на испанский, чем облегчил задачу и себе, и собеседнику. Хозяин затараторил, густо перемежая каталанские и испанские выражения.

– Мой господин, я приготовлю отменный ужин, подам лучшего вина, но прошу простить меня, в таверне осталось всего две свободные комнаты, а этого, как я понимаю, не достаточно, что бы разместить восемь столь важных сеньоров.

– Ты прав, этого недостаточно…

Атос, как будто усмотрев в объяснениях трактирщика некоторую заинтересованность, оглядывая двухэтажную постройку таверны, с подозрением спросил:

– И кто же те люди, которые заставляют нас терпеть неудобства?

Хозяин непонимающе захлопал глазами.

– Я говорю, кто те люди, которые заняли все комнаты в твоём прекрасном трактире?! Гасконец вновь улыбнулся и закивал головой, на этот раз, уразумев, как ему показалось, чего от него хотят.

– Да, вы правы сударь, много разного люда, много.

Атос глубоко вздохнул.

– Что ты будешь делать! Разве только позвать Ланзака?!

Произнес он в сердцах, и вновь, набравшись терпения, обратился к трактирщику, незаметно для себя прибегая к помощи жестов.

– Много, это я уразумел. Я спрашиваю кто эти люди? Кто остановился в твоей таверне?

– А-а, кто остановился!? Ну,… разные люди. Вот, к примеру, торговцы лесом, следуют из Кагора в Ларен. Двое судейских из Тулузы едут по делам в Лурд. Молодая девица, со служанкой, те из Дакса, завтра отправятся в Фуа…

Потерявший терпение граф прервал перечень постояльцев, которые не представляли для него ни малейшего интереса.

– А вот скажи, четверо парижан, не останавливались ли у тебя намедни? Ах, да, может, их было семеро?

Хозяин поднял к небу глаза, но уже через мгновенье уверенно закачал головой.

– Нет, сеньор, этого не было. Клянусь Господом нашим, не было. Если бы был кто-либо издалека, я бы наверняка запомнил.

– Хорошо, раз так, подавай ужин. Да не забудь поставить лучшего вина.

Присоединившись к товарищам, ожидавшим графа за столом, в обеденном зале трактира, Атос осушил, одним махом, пол кувшина вина.

– Ну, где, черт возьми, этот прохвост хозяин! Еще мгновение и я разнесу этот кабачок вдребезги!

Разглядев некоторую озабоченность на лице графа, де Лазнак негромко спросил:

– Атос, что-то не так?

Обратился гасконец к помрачневшему графу. Мушкетер устало опустился на стул.

– Как говорит, их чертов Лютер¹ – «Ослу – плеть, кладь и пища».

Он наполнил вином свою кружку.

– Господа, в таверне свободны всего две комнаты. Это весьма прискорбно, но четверым, из нас, придется искать ночлег в другом месте.

Хозяин и тощая повариха поставили на стол противень с одним из традиционных блюд гасконской кухни – барашек, с морковью запеченный с большим количеством пряностей. Аромат жареного мяса наполнил небольшое помещение. Портос с выпученными глазами, принялся разделывать баранью ногу, приговаривая:

– Нет, с меня хватит, я отсюда никуда не уйду, если соизволите возражать, то лучше сразу пристрелите меня! Дайте только доесть!

Великан добродушно расхохотался. Атос, осмотрев мушкетеров, остановил взгляд на Арамисе. Тот улыбнулся своей мученической улыбкой.

– Арамис, я прошу вас вместе с бароном де Лишаром, д’Юзаком и де Брюкола отправиться на поиски пристойного места, для ночлега. Полагаю здешний хозяин, любезно согласиться помочь в этом.

***

Анжуйцы, прежде чем приступить к трапезе, позаботились о своих лошадях. Они поручили Гаспару, подослать им свежей соломы, дать овса и вытереть ноги и грудь теплым вином, ведь эти породистые скакуны покрыли за один день около двадцати миль. Исполнив, все в точности как велели господа, слуга приступил к ужину. Отведав холодной курицы и закусив салатом, что прихватил на кухне, слуга растянулся на куче соломы, попивая доброе гасконское.

Гаспар устроился ночевать в конюшне, на душистом сене, присматривая за господскими лошадьми, предавшись размышлениям о превратностях судьбы, которая занесла его, простого анжуйского крестьянина в столь далекие края и неизвестно куда забросит еще. Тихий теплый вечер, звенящее одиночество, хмельное вино, привычный и оттого приятный запах навоза навивали на него размышления, что до недавнего времени было не просто несвойственно молодому человеку, но даже противоестественно. «Как же так? Я Гаспар Туле, простой крестьянин, четвертый сын своего отца, служу самому великому кардиналу де Ришелье! И не просто служу, выполняю важные поручения! За последнее, довольно короткое время, я проехал пол королевства, до этого, за всю жизнь, свои двадцать лет, побывав лишь несколько раз на ярмарке в Анжере. Правда, стоит упомянуть, что как-то раз мы с отцом возили овец в Сомюр, но и это не так уж далеко от дома. Хотя?… Нет, пожалуй, с поездкой в Испанию всё же не сравнить. Испания она, мне так кажется, немного дальше. Да и хуже наверняка. Точно утверждать не берусь, но определенно, ни в какое сравнение не может идти с нашим Анжу. Разве там есть такая река как красавица Луара?! Вздор, никак не идет!» Он сделал еще несколько больших глотков вина, и, положив руки под голову, продолжил сладостные рассуждения: «А господа де Ро и де База уважают меня. Непременно уважают. А то, как же? Господин де Ро мне пожаловал три су, а господин де База свои старые брэ². Старые! Мой отец за такие брэ в пояс бы поклонился любому проходимцу, а тут на тебе Гаспар, носи на здоровье. Ни у кого в нашей деревне нет такой роскошной вещи! Нет, всенепременно уважают. Да и господин де Сигиньяк не сильно бранит. Нет, ну бывает, конечно. Но не так, что бы до крови. Тоже ценит. А мне, что? Мне главное делай, что велят, и не думай ни о чем. Чего ещё желать…» Слуга не заметил, как свинцовые веки опустились, увлекая его затуманенный разум из полумрака конюшни в темный туннель, что ведет в мир сновидений. Он еще пробубнил несколько слов, и мерно захрапел, сжимая в объятиях ставшую родной аркебузу.

***

Рассвет ещё не разорвал утренние сумерки, когда в конюшне таверны «Черный кот» послышались голоса. Четыре мушкетера, наспех позавтракав, седлали лошадей, что бы возобновить погоню за кардиналистами, во главе с сержантом де Самойлем.

Бедняги даже не подозревали, что тот, кого они с такой стремительностью преследуют, покоится, как и двое его товарищей, на кладбище городка Бюзансе. Жизнь сплошь и рядом наполнена подобными нелепостями, когда отошедший в мир иной человек, еще является мишенью для тех, кто не ведает о его смерти, и поэтому прилагает неимоверные усилия, что бы расправиться с тем, кого уже нет среди живых.

Скорее к случайностям, чем к нелепостям можно отнести появление в «Черном коте» четырех королевских мушкетеров, во главе с Арамисом. Они, воспользовавшись советом хозяина «Бойцовского петуха», нашли пристанище в таверне, где остановились анжуйцы являвшиеся причиной тревог господина де Тревиля, и поспешного броска восьми лучших королевских мушкетеров, в сторону испанской границы. Линии преследуемых и преследователей пересеклись, вот только порой, стороннему наблюдателю не разобраться – кто охотник, а кто добыча.

Звон сбруи, скрип седел, топот и гомон сбили блажь предрассветной дремы с бедняги Гаспара. Он поднял голову, облизывая пересохшие губы. Четверо мужчин, весьма почтенного вида, не замечая зарывшегося в соломе наблюдателя, выводили на кухонный двор, оседланных рысаков. Двое из них уже поднялись в седла, ожидая замешкавшихся товарищей.

– Барон, ваше утреннее брюзжание заставляет меня думать, что вы здесь провели не лучшую ночь в жизни?

Обратился Арамис к своему спутнику – барону де Лишар.

– Вы правы, любезный Арамис, я чертовски плохо спал.

Путники, беседовавшие у ворот сарая, проверив конскую амуницию, расправив вальтрапы и подтянув подпруги, окончательно убедились в готовности скакунов к продолжительному путешествию. Вдруг из темноты, со стороны лестницы, что спускалась со второго этажа, где располагались номера, в конюшне, раздался скрип деревянных ступеней и в проходе меж денников появился де Сигиньяк. Он подошел к своей кобыле, сбросив с плеча два кожаных баула, которые намеревался прикрепить к седлу, когда услышал окрик Гийома:

– Эй! Сигиньяк, вы прихватили вино и провиант?

– Да, сумки здесь, извольте спускаться!

Вопрос де База обращенный к товарищу, достиг ушей Арамиса, который уже вставил ногу в стремя, провожая взглядом д'Юзака и де Брюкола, покачивающихся в седлах, направив коней к распахнутым воротам, что вели в тихий переулок. Мушкетер на мгновенье задумался: – «Сигиньяк. Сигиньяк., что-то знакомое? Где-то я слышал это имя?» Вполне вероятно, что любой другой человек, включая самых проницательных господ, мог бы не вспомнить незнакомого имени, которое было услышано мельком, лишь раз в жизни, но только не Арамис. В его голове, словно луч света прорезавший мглу, пронеслись слова де Тревиля: – «…в этой истории замешаны трое анжуйских дворян…де Сигиньяк, де Ро и де База.» Мушкетер попытался взять себя в руки. Многозначительно глянув на де Лишара он подал знак следовать за ним, и, стараясь не выдать себя спешкой, вернулся в конюшню.

Оказавшись на пороге, шевалье остановился, позволив привыкнуть глазам к полумраку. Но силуэт одинокого незнакомца не ускользнул от наблюдательного Сигиньяка, подозрительность которого заставила взяться за эфес шпаги. Виконт замер, что, в свою очередь насторожило мушкетера. Они, молча, глядели друг на друга, оценивая возможности как собственные, так и противника. Время потеряло обычный счет.

Мгновенья превратились в минуты. Мерные удары пульса, отозвались в ушах, заглушая голоса анжуйцев, слышавшиеся из-за соломенной горы, откуда-то из глубины помещения. Арамис незаметно послабил пряжку плаща, чтобы с легкостью избавиться от неудобной, стесняющей движения одежды. Жиль, не отводя глаз, беззвучно, на мягких ногах, отступил, заняв выгодную позицию. Послышался шелест извлекаемой из ножен стали, призвавшей противников броситься друг на друга. Искры, высекаемые клинками, разлетались в разные стороны. Дворяне кружили, неистово хрипя, намереваясь поразить один другого смертоносным жалом клинков.

Гаспар напуганный подобным оборотом, сполз, укрывшись за ворохом сена, судорожно, дрожащими руками, пытаясь поджечь фитиль. Через несколько мгновений анжуйцы и мушкетеры сошлись в узком проходе конюшни. Звон стали, проклятия, ржание напуганных лошадей наполнили ветхую постройку. Прогремел выстрел из аркебузы, дополнив разнообразие звуков едким пороховым дымом. Д'Юзак схватившись за пробитое пулей плечо повалился в корыто наполненное овсом.

Неожиданность непременно вносит смятения в расположение врага. Выстрел, что повлек за собой потери, ослабил напор мушкетеров, ретировавшихся и укрывшихся за деревянными перегородками. Замешательство противника побудило де Ро к стремительной атаке. Он бросился вперед и в молниеносном выпаде поразил одного из врагов. Барон де Лишар вскрикнул, схватившись за продырявленный живот. Луи не останавливаясь, развивая успех, ринулся на мушкетеров, не успевших приспособиться к бою в кромешной тьме, ведь единственный, подвешенный к балке фонарь, был предусмотрительно, разбит Гийомом. Удар де База, рукояткой даги, пришелся в лицо Брюкола, отчего тот отпрянул к стене и незамедлительно получил смертельный укол в сердце. Мушкетер с пробитой грудью, сполз по стене, растянувшись на покрытом соломой полу. Арамис отступал не столько под натиском Сигиньяка, сколько предвидя своё тяжелое положение, оказавшись в меньшинстве. Он пятился к тому месту, где притаился Гаспар. Слуга ещё не успевший перезарядить аркебузу, разглядел затылок незнакомца желавшего продырявить любимого хозяина. Он взвесил все за и против, после чего нанес удар прикладом по макушке мушкетера. Арамис пошатнулся, выпустил шпагу и рухнул в ворох соломы.

Через четверть часа, анжуйцы, подгоняя лошадей, миновали городские ворота. Их угрюмые лица были обращены на запад, в сторону незнакомой, и как им теперь казалось, зловещей Барселоны.

1 Мартин Лютер (1483-1546) – инициатор Реформации, христианский богослов, переводчик Библии на немецкий язык. Его именем названо одно из направлений протестантизма. Родился в городе Айслебен, Саксония.

2 Брэ (фр. braies) – деталь мужского костюма, разновидность кальсон.

ГЛАВА 3 (32) «Г аррота»

ФРАНЦИЯ. ПАРИЖ.

Сумерки опускались над Парижем. Серое грозовое небо, проколотое шпилями островерхих башен, крестами церквей и колоколен, обрушилось на великий город проливным дождем. Крупные капли, с грохотом барабаня по крышам, скатывались на землю, исчезая в лужах, подобно человеческим судьбам, приходящим на землю, и растворяющимся в вечности.

Мужчина, закутанный в плащ, вышел из улицы Сент-Антуан, прошел вдоль фасада величественной ратуши, остановившись посреди Гревской площади¹. Его размышления о смерти, всякий раз, когда он оказывался на месте публичной казни, будоражили сознание. Струи воды, били его в лицо, ветер срывал плащ с его плеч, его остекленевший взгляд бездумно скользил по булыжникам, покрывавшим площадь, омытым кровью множества людей, обезглавленных по приговору парижского парламента, а порой просто по чьей-то нелепой прихоти. «Сколькие из них были невиновны?» великое множество раз, спрашивал он себя, взирая на роковую площадь. «Сколькие попали под топором, будучи чисты перед Богом и людьми словно ангелы? Но человеческий суд, очевидно, сильнее Божьего, по крайней мере, здесь, на грешной земле, если Господь позволяет осудить и казнить невинных? Значит, вмешательство Святого провидения не способно спасти от человеческих пороков и ошибок, не в силах защитить безгреховных, не в силах восстановить справедливость. Отчего же тогда мы несчастные обращаемся к Всевышнему, уповая на него? Чем заблудшие души убийц отличаются от их жертв если и те и другие взывая к Небу не получают ответа и не в праве рассчитывать на прощение?

Нас не слышат, не желают нам помочь, и это единственная истина, которая имеет право на существование.

Но таким образом нас обрекают на самостоятельное принятие решений, а значит вынесения приговора своей жертве – казнить или помиловать. Ведь Небо глухо, оно молчит. Чем же, извольте мне ответить, я хуже судебных чиновников, заседателей парламента которые имеют право судить людей по законам ими же придуманным. Ими же – людьми! Такими же людьми как я, не лучше, не хуже.

Ведь когда-то, даже при самых мучительных терзаниях, я не поддавался мыслям о насилии. Не поддавался ни при каких обстоятельствах, даже под влиянием отчаяния и дурных советов, которые нам порой нашептывает наше же безрассудство. Но мои сомнения развеялись в тот миг, когда я на собственной шкуре ощутил горькую человеческую несправедливость. «Несправедливость» – чей грозный неумолимый бич, сверкающий в руках Сатаны; чьё присутствие и влияние на обществе, как раз, не вызывает сомнений; рассекающий острым хвостом человеческие судьбы, превращая целостное счастье в осколки горя и скорби. И вот теперь, по прошествии стольких лет, в течение которых я не брезговал по любому поводу обагрить свои руки кровью, я могу с уверенностью заключить – несправедливость порождает несправедливость, насилие порождает насилие. А это значит, что человек, претерпевший любое бедствие, может тем же ответить человечеству. И пусть я закончу свои дни в руках палача, здесь на Гревской площади, я не отступлюсь от своих убеждений, и не изменю своим принципам. Я имею право наказать виновного, пусть даже это вызовет порицание у человечества. Ибо я есть закон, и я есть палач, и мне, если Небо отказывается рассудить, решать, кто виновен, и какой кары заслуживает. А смерть, это всего лишь смерть. И как кажется, сказал кто-то из великих – «Смерть есть даже в Раю²».

Погруженный в эти скорбные раздумья, которые вели лишь к неудержимому желанию вершить чужие судьбы посредством карающего меча, он поднял голову и увидел башни Нотр-Дам, окутанные серой мглой. Мужчина направился к набережной, и, миновав мост, очутился на острове Сите, прямо перед величественным собором, раздавленный могуществом архитектурного шедевра. Он поднял голову. Капли дождя били в лицо, не в состоянии прервать мрачных рассуждений. «Церковь. Люди в рясах и мантиях выстроили целую империю, целью которой является подчинение человека власти Божьей. Но ведь эту власть представляют сами, же люди. Они же рассказывают нам, чего хочет Всевышний, принуждая выполнять Его волю, волю которую нам диктуют священники. Принуждают кострами, отлучениями, какие только инструменты они не употребляют, для того, что бы маленького, тщедушного человечка заставить выполнять то, чего якобы желает Небо. Вот и сейчас, я стою перед этим величием, ощущая себя никчемным, крошечным червяком, а ведь это продуманно, продуманно и запланировано. Для того, чтобы заставить покориться, меня, как и любого другого, следует растоптать, унизить и уничтожить мой внутренний мир, всемилостиво позволяя лишь повиноваться.

Церковь всегда забирала всё самое лучшее. Лучшие земли, наиталантливейших живописцев, скульпторов, даже лучшие музыкальные инструменты делались лишь для церковных нужд. Ну, конечно, все то, что способно воздействовать на людское восприятие, сразу становилось инструментом управления людьми. А подобные инструменты должны находиться в руках людей управляющих этим стадом. Ведь они нас так и называют – стадо. Лучшие архитекторы возвели сооружения такого великолепия и такой величины, что человек, попавший под их величественные своды, после своей убогой лачуги, тут же ощущает себя жалким, ничтожным рабом. Рабом, рожденным лишь для выполнения воли Господа. Воли, которую нам диктуют в храмах, заставляя поверить на слово, не оставляя выбора и не спрашивая согласия. И если священники думают, что смогут одурачить и меня, то могу преисполненный уверенности заявить – полный вздор!

Я сам решаю, как мне жить. И не единый прохиндей с выбритой тонзурой³ или облаченный в фиолетовую или даже пурпурную мантию⁴ не заставит переменить меня своего решения. Нет ничего более ценного, для тех, кто хочет одурачить и превратить человечество в рабов, чем идея Бога!»»

Мужчина запахнул плащ и, надвинув шляпу, направился к мосту Сен-Мишель, что вел на левый берег. Вымокший до нитки он добрался до Сен-Жерменской ярмарки, где отыскал таверну «Гнездо кукушки». Осторожно, словно опасаясь кого-то, незнакомец вошел под черепичную кровлю харчевни. Оглядев зал – где пировали лишь люди узкого круга, ведь базарные торговцы, трапезничавшие в кабачке в дневные часы, спешили покинуть город до того как закроются городские ворота – он подошел к одному из столиков, где ужинали завсегдатаи сего скверного притона, некие Тибо и Крюк. Эту неразлучную парочку всегда можно было отыскать «подле юбки» тетушки Совар, хозяйки харчевни. Оба молодца славились своим бесстрашием и ненасытностью, когда дело доходило до разбоя и грабежа. Они не брезговали и убийством, если им могли посулить пристойный куш. Головорезы расположившиеся за столом сначала не узнали мрачного посетителя, но когда тот сбросил плащ и шляпу Тибо воскликнул:

– Гаррота, какими судьбами?! Ходят слухи…

– Закрой пасть!

Грубо прервал весельчака Гаррота, с угрозой уставившись на него единственным глазом. Дружки переглянулись. Гость подсел к столу, заказав три кувшина вина.

– Я по делу, а вам попусту нечего языками чесать.

– Но говорят, что тебя ищут. А раз так, то нужно незамедлительно уходить из города.

– Кто говорит?

– Колокол Нотр-Дам звонит⁵.

– Ладно, знаю, вот сделаем дело и уйду.

Гаррота был более чем уважаем в кругах городских разбойников всех мастей, он был одним из «верных», а это дорогого стоило. К тому же, этот суровый человек, никому не позволял вести себя с ним запанибрата. Он старался не появляться среди мелких жуликов, его слово имело вес, и любой громила, даже не знавший высокого статуса Гарроты, среди «верных» «Дворов Чудес», был уверен – с ним можно иметь дело.

– Сделаем?

Удивленно переспросил Тибо.

– Да, сделаем. Вы мне нужны, что бы вломиться в один домишко. Дело верное. Человек -приор монастыря, а церковные крысы, как известно, едят и пьют на серебре. Да и золотишко водиться в сундуках. Имя его, Буаробер, живет на Сен-Дени, недалеко от Шатле⁶.

Тибо вздрогнул.

– Скверное место, хуже не придумаешь.

Крюк одобрительно кивнул. Он был не разлучен с Тибо. Все знали – то, что решил Тибо, является законом и для него. Никто никогда не слышал, что бы Крюк без особых причин, что-либо говорил, во всем доверяя своему дружку. Вот и сейчас он лишь слушал, предоставив возможность Тибо решать за двоих.

– Не трусь, говорю же дело верное. Этот прелат живет сам. Ну, если не считать слуги, глупого, не на что негодного толстяка. Перережем им глотки по-тихому, что найдете в доме всё ваше, мне ничего не нужно.

– Ха! А какой тебе резон?

– Хочу поквитаться, за одно дельце.

Оба молодца с пониманием закивали головами.

Вдруг в харчевню ворвался возбужденный человек, в котором присутствующие узнали вора и конокрада по кличке Жак-Седло. Он пробежал взглядом по залу и, заметив Гарроту, закричал:

– Облава! Городская стража у двери! Гаррота уходи!

Гаррота вскочил, не соображая, куда следует бежать. В дверном проёме появился усатый сержант, который сразу заприметил стоящего в нерешительности, посреди зала человека. Он довольно быстро сообразил, что это наверняка тот, кого приказано схватить. Указав пальцем на незнакомца, сержант закричал:

– Вот он! Держи его!

Несколько солдат бросились к одноглазому, на которого указал сержант. Но к этому времени Гаррота пришел в себя и ринулся к двери, что вела во двор конюшни. Опрокидывая за собой кабацкую мебель, он выскочил в темный коридор, уже через два прыжка оказавшись под затянутым тучами небом. Пиршествующие в «Гнезде кукушки», разумеется, находились на стороне беглеца, поэтому, как будто невзначай, пытались помешать солдатам, достичь двери. Выбежав во двор, Гаррота выхватил шпагу. Он приблизился к тяжелым воротам, что вели на улицу, с трудом отворив их. Из-за ворот, из темноты, блеснула сталь. Беглец уклонился, отскочив в сторону, но все же пропустил удар, скользнувший протазаном по плечу. Сержант был не новичок, и выставил одного из солдат у ворот, что вели во двор. Гаррота тихо застонал, но изловчившись, всадил клинок, своей короткой шпаги, в шею стражника, не защищенную кирасой. Солдат, схватившись за горло, опустился на колени.

Шаги беглеца застучали по мостовой. Пять солдат городской стражи бросились за ним. Гаррота прекрасно ориентировался в темных лабиринтах улиц родного города, он знал места, где можно было беспрепятственно покинуть город, со стороны Сен-Жерменского предместья, поэтому именно сюда явился на встречу с Тибо и Крюком. Он мчался по блестящим от влаги улицам, звеня шпорами и придерживая шпагу. Светящиеся точки фонарей, исчезли за углом высокой монастырской ограды, но голоса преследователей звучали где-то поблизости. Гаррота достал платок и приложил к кровоточащему плечу.

– Ах, черт!

Воскликнул он в отчаянии.

– Проклятый де Вард, мне не избавиться от него. Придется отложить расплату. Нужно немедленно уходить из города.

С ожесточением вымолвил он, и исчез в ночной мгле.

1 Гревская площадь – одна из площадей Парижа, переименована 19 марта 1803 года. Долгое время являлась местом публичных казней.

2 цитата великого Вергилия.

3 тонзура – выбритая макушка у католических монахов.

4 фиолетовая мантия епископская, пурпурная кардинальская.

5 на жаргоне означает : «ходят слухи среди уличных громил»

6 Шатле – крепость, затем городская тюрьма. Имеется в виду Гран Шатле, построенная Людовиком Шестым возле моста Менял, чтобы защищать остров Сите.

ГЛАВА 4 (33) «Ссора»

ФРАНЦИЯ. ЗАМОК ТРУАМБЕР.

Разговор с ночным гостем – неким бароном д'Эстерне, не на шутку встревожил падре Локрэ. После недолгих раздумий, он счел необходимым поделиться своими опасениями с господином де Шиллу, пожелав предупредить кастеляна, о приезде в замок Труамбер подозрительного дворянина из Шампани. На этот случай у них был предусмотрен обмен депешами посредством голубиной почты.

В одной из башен Труамбера, под самой крышей, куда добрый десяток лет не ступала нога никого из обитателей замка, капеллан держал почтовых голубей. Две просторные, сплетенные из лозы клети, были подвешены к трухлявым стропилам, служа временным пристанищем для двух дюжин пернатых почтальонов. В одной из них содержались голуби, предназначенные для доставки посланий из Труамбера в Блонди-ле-Тур, в другой птицы принесшие весточку от виконта и ожидавшие своего часа, что бы вновь быть переправленными в голубятни соседнего замка.

И вот ранним утром, когда дневное светило ещё только собиралось явить из-за горизонта свою сияющую «макушку», священник тяжелой поступью, преодолел множество каменных, стесанных временем и подошвами, ступеней, прежде чем оказался в верхнем зале, сторожевой башни. Пол помещения был усеян осколками битых керамических сосудов и покрыт ворохом соломы, таившей в своих дебрях вековую пыль. Шаркающей походкой, приблизившись к клетке, он выбрал птицу, которую извлек наружу. При этом Локрэ несколько раз чихнул, тем расплатившись за нарушение покоя в сем царстве пыли и голубиного помета. Привязав к лапке голубя контейнер с запиской, капеллан подошел к одной из бойниц, и подбросил вверх пернатого почтальона. Птица, взмахнув крыльями, сделала круг над шпилем островерхой крыши, и взмыв в небо, под пристальным взглядом капеллана, растворилась в лучах восходящего солнца.

****

Виконт де Шиллу, после того как, на днях, был оповещен о скоропостижной кончине соседа, графа де Бризе, прибывал в отменном настроении. Его одолевало предчувствие скорой победы и легкой наживы, поэтому он отправился в Труамбер тем же утром, на рассвете, после роковой ночи, когда труп графа ещё не остыл, для того, что бы засвидетельствовать своё почтение и принести соболезнования молодой графине. Он вел себя так, как будто их взаимному решению – сочетаться браком, мешало единственное обстоятельство, в лице старого графа, но теперь это препятствие устранено, поэтому вопрос о свадьбе лишь дело времени. Де Шиллу с трудом удавалось скрыть свою радость и удовлетворение, ведь осталось сделать всего один шаг, чтобы овладеть столь желанным кушем. Всё шло как нельзя лучше. А, что до желаний самой графини, то это его вовсе не беспокоило, так как справиться с «глупой девчонкой» не представляло для него ни малейших трудностей. По крайней мере, он так полагал.

И вот, с момента смерти де Бризе, как и со времени последней встречи шателена с прекрасной Шарлоттой, прошло два дня. Де Шиллу проснулся ранним утром в прекрасном расположении духа. Он приказал подать легкий завтрак, прямо в опочивальню, и заложить экипаж, так как намеревался вновь посетить Труамбер. Лакей, прислуживавший за завтраком, положил на столик, рядом с серебреным блюдом, где остывала снедь, маленькую записку, прибывшую с голубиной почтой. Виконт, не в состоянии оторваться от небольшого, круглого зеркальца, в котором, вот уже второй день созерцал неотразимую физиономию, улыбавшуюся в ответ хозяину, краем глаза заметил послание. Не переставая светиться от счастья, его пальцы развернули крошечный свиток, предварительно освободив от кожаного футляра. На клочке бумаги оказавшейся в руках де Шиллу, было всего три слова, которые стерли, без остатка, счастье с напудренного лица дворянина. Он в растерянности уставился в пустоту распахнутого окна, откуда доносилось фырканье лошадей и звон сбруи. Виконт прочертил глазами невидимую линию, от окна до двери, и тихо повторил только что прочитанные слова:

– Явился опасный гость.

Швырнув зеркальце на стол, растревоженный кастелян, в истерике завопил:

– Кювье, одеваться!

****

Уже через четверть часа, карета виконта, выпорхнув в створ ворот Бланди-ле-Тур, устремилась в сторону Труамбера. Кучер нещадно хлестал четверку лошадей, пустившихся в галоп, предугадав нетерпение хозяина. Де Шиллу безрадостно глазел в окно, созерцая хорошо знакомый пейзаж. Вдруг его взор, устремленный вдаль, наткнулся на нечто встревожившее вельможу. Он отодвинул бархатную занавеску и выглянул из окна, желая удостовериться, не померещилось ли ему. Но нет, глаза не подводили. На холме, откуда прекрасно просматривались ворота замка, стоял всадник, наблюдавший за всем происходящим на дороге, что вела в Бланди-ле-Тур. Де Шиллу откинулся на спинку стеганого дивана, стараясь справиться с ужасом, поселившимся в его душе и найти ответы на, внезапно появившиеся, многочисленные вопросы: «Кто это? Что ему нужно? Не связано ли это с человеком, о котором предупреждает Локрэ?» Раздираемый волнениями, он, наконец, достиг Труамбера, как будто здесь его ожидало спасение и решение всех проблем. Так отчего-то казалось виконту, пока карета мчалась по пыльной дороге. Но как только экипаж вкатил во двор замка, его иллюзии рассеялись, и он обеспокоенный утренними невзгодами, поднялся в большой зал для гостей.

Дворецкий Мартен, руководил сервировкой стола. Увидев де Шиллу, он, как и два других лакея, поклонились вельможе. Не заставив себя ждать, показалась хозяйка, в сопровождении молодого, черноволосого дворянина. По блеску глаз графини, виконт понял, что рослый стройный незнакомец, увлек Шарлотту своими разговорами, сумев вырвать из цепких когтей скорби. Это обстоятельство вызвало бурю негодования в душе вельможи, что незамедлительно отразилось на его лице. Увидев виконта, графиня побледнела, обнаружив в себе необъяснимый испуг и острое нежелание встречаться с человеком столь, для неё, неприятным. Она предприняла усилие над собой и, поприветствовав нежданного гостя, представила дворян:

«Господин барон, познакомьтесь, наш сосед, виконт де Шиллу, шателен замка Бланди-ле-Тур»

Затем обратив взгляд к черноволосому красавцу, произнесла:

– Господин де Шиллу, а это барон д'Эстерне, из Шампани.

На учтивый поклон барона, виконт ответил небрежным кивком, коим приветствуют бастардов, либо людей, не имеющих возможности довести блеск собственного происхождения. Не откладывая в долгий ящик неприятных объяснений, де Шиллу, даже не принимая во внимание присутствие малознакомой персоны, обрушился на графиню с упреками.

– Я полагаю, графиня, вам следовало бы быть более разборчивой в выборе друзей. К вам в замок, ночью, является неизвестно кто, а вы обращаетесь с ним как с дорогим гостем, выказывая всё своё радушие и, я бы сказал, расположение! Это непозволительно, принимая во внимание наши с вами отношения!

Шарлотта замерла, не в силах справиться с возмущением вызванным дерзостью и самоуверенностью виконта.

– Это неслыханно! Что вы себе позволяете! О каких отношениях вы изволите намекать, и какое право имеете на подобные упреки?

Взволнованно произнесла она, тщетно намереваясь придать твердости своему голосу. Барон, с интересом наблюдая за ссорой соседей, иронично улыбнулся, и посчитал невозможным, для себя, находиться в роли стороннего наблюдателя.

– Позвольте, виконт, я нахожу ваше поведение не просто дерзким и непозволительным, вы попросту не оставляете мне выбора.

Де Шиллу, как будто, ожидал подобного поворота событий. Он надменным взглядом смерил наглеца дерзнувшего вмешаться в его дела, к тому же одним своим присутствием нарушая планы коварного кастеляна, и, не без удовольствия, ответил:

– В отличие от вас, месье, я, пока вы окончательно не разозлили меня, оставляю вам право выбора. Сие право позволяет вам убраться отсюда! Поэтому настоятельно рекомендую вам воспользоваться этой милостью и немедленно удалиться, что бы ни лишиться головы.

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию книги.