Дарья Миленькая

ПОЖИРАТЕЛИ

…Они творили зло,

Хлопали в ладоши, бились оземь всем телом,

Рыдали пред чудовищем, что поработило их,

Их слезы лились дождем.

Лейнстерская книга

Глава 1. Девиант

В тот день с самого утра по небу ходили черные тучи. Огромные, тяжелые от скопившейся в них воды, они лениво передвигались по небосклону, как стадо подоенных коров по изъеденной язвами следов дороге. Люди настороженно поглядывали наверх, сжимая в руках зонтики, и торопливо спешили добраться до зданий, где им не будет угрожать внезапно начавшийся ливень.

За их мельтешащими туда-сюда телами задумчиво наблюдал Матвей, прервав свой монолог на середине и в тайне не решаясь его продолжить.

В глубоком кожаном кресле он сидел, утопая в мягкой бледно-коричневой обивке, прячась от пронизывающего взгляда собеседника.

Если люди на улице вглядятся в невысокое серое здание, прямо в окна, то в какой-то момент их взгляд пройдется по телу Матвея, но так и не зацепится за него, проскользнув точно по слепому пятну.

– Прошу, продолжайте, – в какой-то момент все-таки напомнил о своем существовании психолог. – Вы прервались на середине.

– Аа-м, – протянул Матвей. – Об этом сложно говорить.

– Но все равно придется. Кстати, это хорошая привычка – заставлять себя говорить о том, о чем сложно. Люди предпочитают отмолчаться, затаив обиду, уж лучше бы они не могли себя заткнуть. Возьмите себе на заметку, – облизнув колпачок ручки, посоветовал психолог.

Пропустив совет мимо ушей, Матвей, громко вздохнул и продолжил ранее начатый рассказ:

– Я их испугался, до ужаса испугался. Эти твари, я думаю, что-то вроде вируса или бактерий – они каким-то образом находят нас, может, по воздуху и начинают паразитировать, поэтому я назвал их паразитами. Как мерзкие черви или все то, что копошится сначала в земле, а потом – в тебе.

– Так, – кивнул седовласый мужчина.

Комната, в которой они сидели, оставалась мрачной даже при солнечном освещении и включенных светильниках с желтыми грушами лампочек. Вину на себя брали узорчатые темно-зеленые обои и цвета темного ореха мебель. Стол, шкафы и стулья, понурившись, стояли по углам, осознавая свой прокол, стараясь быть как можно незаметнее. Ни один день своего существования они не оправдывали этих ухищрений, как не оправдывали психолога его грамоты и дипломы. Он с рвением стирал с тоненьких рам под дерево пыль, и этим, в общем-то, все ограничивалось.

Федор Александрович полностью снимал с себя ответственность за декор, перекладывая ее, как ни странно, именно на несчастную мебель. И в течение дня, когда глаза уставали от монитора, он окидывал взглядом комнату, не упуская возможности с укором покачать головой и вздохнуть.

Он давно оживил все деревянные и пластмассовые шкафчики с выдвижными ящиками, причудливое нагромождение склеенных между собой коробочек для канцелярии, вешая на края зеленые и желтые скрепки или складывая стопки разноцветных стикеров.

Дома его ждала такая же, но по бытовому приевшаяся мебель, к которой мужчина относился точно к зазнобе-жене и потому не спешил по вечерам закрывать кабинет.

В дни, когда ясность мысли не покидала его, он брался за ручку и бумагу и описывал весь прожитый собою день – от самого утра и до последних секунд. И этими неумелыми мемуарами были завалены все шкафы и папки, смешавшись с информацией о клиентах и прочими документами.

Сидевшая в коридоре секретарша иной раз раздраженно цокала, находя в куче бумаг записи, но, не говоря ни слова, перекладывала их, аккуратно раскладывая по порядку.

Эта женщина с давних пор втайне заботилась о Федоре Александровиче, даже если ее забота сводилась лишь к этому. Но, по правде, ни одно ее действие, каким бы значимым оно не было, не привлекло бы внимание мужчины.

Вернемся же к Матвею, который, наконец, собрался с мыслями и выдал следующее:

– Не знаю, много ли их, и как все выглядят. Мой… целиком не показывался. Возможно, в это сложно поверить, черт, да, я уверен – в это невозможно поверить, но паразит пытается вылезти из моего рта! – воскликнул он. – Прямо из горла. И выглядит, как большой голубой глаз. Я, чувствуя в горле шевеление, открываю рот и вижу его где-то там, толчками пробирающегося выше. Отвратительно!

Федор Александрович скривился, но тут же спохватившись, недоверчиво произнес:

– Прямо так, изо рта?

– Да! Он ужасен, – Матвей сжал голову руками. Его взгляд все еще оставался обращенным к окну, хотя намного уместнее было бы взглянуть на собеседника. – Я не хочу больше этого ощущать!

– И что же делает этот паразит? – психолог в задумчивости пожевал ручку.

Он сидел в своем любимом кресле, сжимая в руках блокнотик. Иногда, когда клиенты увлекались своей историей или слезами, Федор Александрович, сам не замечая как, чуть отворачивался к тому же окну, и мысли – выпущенные попугайчики из клетки – садились на соседние деревья, на провода, хлопали крыльями над проходящими людьми.

– Понимаете, он пожирает меня, мое здоровье. На моих руках появляются странные вещи… – Матвей спешно оголил руки и протянул психологу, удостоившись лишь незаинтересованного взгляда и мысленного замечания по поводу нездоровой бледности кожи. – Мое время! Порой я не помню, что делал последний час или день. Вот что я делал? Только эта тварь знает.

«Ага, – подумал Федор Александрович. – Ну… это уже хоть что-то».

– Но другие паразиты, почему-то, летают просто рядом с людьми или ходят. Они рядом, но не в них, – задумчиво глядя на дрожащую руку, произнес Матвей.

– Простите, а что конкретно пугает – то, что вы их видите или то, что один из них в вас?

Матвей резко глянул на мужчину в кресле, пошевелив сухим языком во рту.

– Я… я не знаю, разве это так важно? Это совершенно не важно, главное, что они есть!

– То есть, если бы внутри вас не было этого, как вы сказали… Как вы его назвали?

– Паразита.

– Точно. Если бы паразита не было внутри – вам было бы не так страшно? – он вопрошающе уставился на клиента, сжимая и разжимая челюсть, заставляя ходить желваки. – Ну, вот вы говорите, что эти паразиты… – это слово сопровождал насмешливый хлопок губами, выстреливающий в комнату мелкие капельки слюны. – На других людях просто сидят или ходят рядом с ними, и только у вас с вашим паразитом такая тесная связь. Это заставляет задуматься. Что для вас паразит? Угроза, монстр или затаенная вина, обида?

– Вы думаете, они не настоящие? Галлюцинации? – сквозь плотно сжатые зубы враждебно выдавил Матвей. – А то, что они откусывают от людей прямо на ходу? Это что-то значит?

Федор Александрович примирительно выставил перед собой раскрытые ладони, не скрывая оголенного безымянного пальца.

Освобожденный от влажных тисков блокнотик не упустил возможности тут же соскользнуть в щелку между сомкнутыми коленями.

– Но люди не падают и не кричат от их укусов. Кровь фонтаном не бьет из их ран. Так, – остановил готово возразить клиента психолог, – ваша работа, как я понял, связана с творчеством?

– Да, – после небольшой паузы неохотно ответил мужчина. – Я рисую картины в одном из современных жанров искусства.

Психолог победоносно вскинул брови, словно найдя ответ на все вопросы.

– Нет, понимаете… – замялся мужчина. – Это никак не связано. По правде, я просто пачкаю краской холст, а моя сестра находит дураков, которые видят в этом какой-то смысл. Его там нет. Или перерисовываю чьи-то работы, меняя цвет и добавляя пару деталей от себя.

– Вы зарабатываете на жизнь мошенничеством? – с каким-то странным интересом спросил психолог.

Бог знает, что у него было на уме, однако человеком он был неверующим.

Тонкие губы Матвея дрогнули в улыбке.

Лицо его до сих пор сохранило юношеский отпечаток, хотя не так давно ему исполнилось двадцать четыре года.

Дело было в карих глазах, которые по-детски – наивно и без тайного умысла – смотрели на мир. Для этих глаз всегда было все просто, и эта-то простота отпугивала любящих вечно все усложнять девушек.

Однако в отличие от спешащих познать мир детей, Матвей с какой-то старческой скукой проживал свою жизнь, упрямо считая, что в ней не на что смотреть. Только одно могло его в этом разубедить, напомнить о том, что существует за пределами окон, городов и экранов гаджетов, но он так редко по-настоящему обращал на это внимание, что, как ему кажется, напрочь лишало зеркало власти над ним.

Матвей не искал проблем и приключений, живя в совершенно обычном ритме. Передавшееся от родителей чувство обыденности жизни с самого рождения отрезало все эмоции и затушило душевный огонь, который только-только начал разгораться. Именно поэтому внутри едва тлела потребность в поиске и обнажении, как обнажает искусный хирург органы и кости, разрезая кожу и жир, лезвием докапываясь до самой сути. Но суть всегда слишком мала, до нее не добраться скальпелем и не увидеть в микроскопе, суть сама по себе всегда прячется в каком-то другом месте, нежели там, где ее обычно ищут.

Вся его внешность находилась на той границе, разделяющей приторную смазливость и чрезмерную красоту, остановившись точно на грани. И он был бы по-настоящему красив, если бы не упомянутое спокойствие так не популярное у людей его возраста.

– Ну, нет… Нет, понимаете, за мою квартирку платит сестра, – выдохнул Матвей, виновато глянув на Федора Александровича. – Чтобы вы понимали, дураков не так много. Я люблю рисовать, но рисовать стоящую на столе чашку или букет цветов, а не выражать эмоции через мазки. Это глупо. Абстрактный экспрессионизм, если для вас это так важно… Хотя сестра говорит, что и минимализм у меня неплохо выходит.

Психолог неопределенно хмыкнул и почесал виски.

Он был суеверным человеком, но ровно настолько, насколько можно быть суеверным, при этом не испытывая силу тисков старых примет. В современном мире подобные пережитки прошлого уверенно уходят в тень, потому что требуется нечто новое.

Всегда требуется нечто новое.

Новое, новое, оно манящим светом подзывает нас вперед.

Новое!

Человек живет в промежутке между старым и новым, только на этом отрезке, и не дальше или позади существовать не может.

Так и Федор Александрович, отдавая дань новому, прощался с бабушкиными приметами и придумывал свои. К примеру, если с утра у него падала со стола декоративная чернильница – день обещал быть неудачным. Какая была связь между чернильницей и днем, мужчина точно объяснить не мог, но упорно настаивал.

На улице послышался грохот – с таким звуком разрываются надутые пуза облаков – и с неба полился вымученный ливень.

Двое мужчин одновременно перевели взгляд на окно, поймав первые кляксы разбитых капель дождя на стекле. В ноздрях воскрес знакомый запах тяжелого бархатистого озона, придушенный комнатным ароматом древесины.

– А… где состоялась ваша первая встреча?

– В церкви, но эта была не то чтобы встреча. Тогда я впервые почувствовал его в себе, меня затошнило, в глазах помутнело… Я абсолютно точно чувствовал, как он извивается в животе.

– Местечко необычное, не кажется?

Матвей неопределенно кивнул.

– Я… не знаю насколько уместно здесь об этом говорить…

– Если вы чувствуете в этом нужду – говорите.

– Я исповедовался, – Матвей смущенно сжал руки замком на груди. – Говорил о себе, о том, что меня тревожит. Спрашивал про бога. Вы знаете, я неверующий, вернее, не совсем верую. Для меня все это слишком странно… Такого в мире нет, разве я не прав? Словно сказка для взрослых. Нет, нет, не знаю… Не совсем верно сказал…

– Продолжайте, – подтолкнул Федор Александрович.

Сам он незаметно разминал затекшие ноги, поднимая ступни вверх, ближе к голени, и опуская вниз.

– Меня давно это беспокоит, я стараюсь не обращать внимания, но… Оно будто хочет этого. Меня спрашивали, что есть бог для меня. Что есть бог, что есть бог, а что есть я? Понимаете?

– Что есть я?

Матвей облокотился на колени.

– Вот именно.

Они смотрели друг на друга.

От Матвея исходило тяжелое подавляющее напряжение, он нервно покусывал губы, переводя взгляд с одно глаза психолога на другой.

Федор Александрович не мог с ним справиться, поспешно протараторил:

– И все же я настаиваю на том, что эти паразиты – плод вашей фантазии. Неспокойная обстановка вокруг, творческий поиск, возможно, неудовлетворенность своей жизнью, – психолог, забывшись, почесал кончиком ручки лоб, размазывая по коже синие чернила. – Это наша первая встреча, но…

Его перебил резкий скрип – Матвей поднялся на ноги, сдвинув с пола кресло.

– Я в здравом уме! Это вы… Почему вы просто не можете понять? – раздраженно выкрикнул он. – По-вашему, я бы пришел сюда сам, если хотя бы чуточку был не в себе? Эти твари шепчут, скалятся, они рычат и хихикают точно гиены. Их сердца стучат, о, можете мне поверить! Их сердца гулко стучат под ребрами!

– Частенько бывает…

– Чего вы ждете? Что они в вас заберутся? Съедят вас? Когда вы поймете, что это реальность – будет поздно! Реальность, реальность, что реальнее пищевой цепи? Или кошмаров по ночам, всех этих монстров под кроватями?

Матвей пулей вылетел из кабинета, напугав сонную секретаршу в коридоре.

Федор Александрович, недоумевая, так и остался сидеть в кресле, пока женщина с вопросом не заглянула в дверной проем.

– Чудно… – развел руками мужчина. – Паразиты какие-то мерещатся.

Но вечером, когда он сидел на кухне, а в окно ему заглядывали ночные сумерки, Федор Александрович вспомнил свой разговор с Матвеем и так, чтобы никто не заметил, перекрестился.

* * *

В аудитории воздуха буквально не хватало на всех.

Юноши и девушки сидели, не скрывая своего тяжелого дыхания, обмахивались чем придется. Не спасали ни открытые двери, ни распахнутые окна, в которые так и норовили залететь мухи и прочие, обладающие маленькими, противно жужжащими крыльями, твари.

Казалось, только один человек не замечал чудовищных условий и силы освобожденного сонного зелья, разбитого кем-то рассеянным перед занятием, иначе, как объяснить размеренный, но активный и живой голос преподавателя, достигающий даже последних парт и спрятанных под рукавами ушей.

Он нарочито медленно обхаживал вокруг своего стола, поскрипывая под ботинками половицами в раздражающем, постоянно сбивающимся ритме.

– … и вот тогда, как считается, они становятся едиными.

– Простите… – еле живым голосом спросил один из студентов. – Как вы к этому относитесь?

– Ну, не мне судить, молодой человек. Я далек от их идеалов, мне многое так и осталось непонятным. Это было очень давно, в эпоху то ли первого, то ли второго храма, сейчас уже не практикуется в том виде. Все сменилось на более гуманное – благовония, молитвы, свечи… Я бы сказал: все мельчает.

У края предпоследнего ряда послышался смешок. Он был отчетливо различим своей непохожестью на все остальные сонно-больные звуки, и в своем отличии пребывал в совершеннейшем одиночестве.

– Я вам там не мешаю? – преподаватель вытянулся в струнку, оглядывая студентов.

Но юноше, что сидел чуть ниже только что взорвавшегося ряда, не нужно было оборачиваться, чтобы понять кто там. Наоборот, он весь сжался, наклонился прямо к столу и вперил глаза в тетрадку. Потные руки прилипали к бумаге, а тонкие линии чернил растекались, когда он прижимал ладони к листку.

– Так, вот… – продолжил мужчина. – Жертвоприношения играли важную роль во всех религиях. И в христианстве известны жертвоприношения: человеческие и животное. Однако со временем они изменили свою начальную природу – вместо живых существ стали приносить подношения из дерева, тканей и тому подобное. Известна так называемая строительная жертва, при которой при постройке дома в яму закапывался нарочито убитый человек, что в последствие сменилось на обычное зерно или монету. Неплохая такая замена, да? Все шоу насмарку, – усмехнувшись в притихшей аудитории, преподаватель поспешно продолжил:

– А кто мне расскажет про римлян? Про их хитрость?

Повисла напряженная тишина.

– Никто? Хм… Знаете, если вы не слушаете лекции не по программе, тогда я просто избавлю себя от необходимости доставлять вам удовольствие ни к чему не готовиться.

Тут же послышался ленивый звук шуршания страниц.

– Ну… – неуверенно начал один из студентов. – Иногда римляне подменяли головы скота для жертвы на головки чеснока.

– Верно, а в Китае? – преподаватель оперся о стол, расслабленно почесал шею.

– Они вырезали из бумаги животных и другое… – смутился юноша. – То есть драгоценности, и сжигали вместо настоящих.

– Простите… – подняла руку студентка. – Мы говорим о замене жертвоприношения, а как вы думаете, может ли современный человек вернуться к тому, чтобы снова приносить в жертву человека?

– Хм… – задумался преподаватель. – Мы говорим об упрощении этого института с развитием общества: чем больше продвинулось развитие, тем меньше места обряду в мире. Сектанты, к примеру, долгое время приносили в жертву человека, однако и они претерпели изменения в пользу цивилизации…

– Но я спрашиваю…

– Я читал про один культ… – грубо перебил студент, поймав неодобрительный взгляд одногруппницы. – Который на протяжении своего существования подвергался многочисленным изменениям даже в корне. Правильно ли я понял вас, что вы считаете упрощение ритуалов их деградацией, которая впоследствии приведет к исчезновению?

– Да, конечно, останутся какие-то совсем далекие от первоначального обряда действия, но и они исчезнут. В Древней Руси строили множество церквей и храмов, сейчас от них осталась треть в лучшем случае. Кто из вас так часто ходит в церковь, что может мне сейчас по памяти рассказать ее убранство? Мы ставим свечи за здравие и упокой, а кто-нибудь знает, почему именно свечи? Зачем нам нужны свечи, какую роль они играют в обряде? В чем смысл крестить детей? Только лишь из-за того, что бабушка настаивает? Лет через двадцать – да, ставлю на двадцать – начнется активное упразднение и снос церквей. Современному миру не нужна устарелая религия, конечно, нам всем нужно во что-то верить, и нас учат верить в идею. Если уж и будут строить храмы – они все будут только ради идеи.

В голову юноше прилетел комок бумаги.

– Культ Ваала вам известен? – не дожидаясь ответа, студент продолжил. – Первоначально он был богом плодородия, но впоследствии своего распространения приобрел различные значения. Так вот, этот культ – представитель человеческого жертвоприношения, который не чурался сжигания живьем младенцев. У разных народов Ваал был и богом солнца, и грома, и подземного мира – очень много разных значений…

– Я несколько знаком с этой темой, – преподаватель одарил грозным взглядом шепчущуюся группку в углу. – Долгое время Ваалу поклонялись многие народы. С этим культом непрерывно вели войну, истребляя его почитателей, что в итоге свело его на нет. Постоянные преследования спровоцировали необходимость упрощения ритуалов – вместо кровавых гекатомб начали проводить мелкие жертвоприношения и так – все мельче и мельче. Данный культ в современном мире не существует. Что касается вашего вопроса… – мужчина перевел взгляд на девушку. – Думаю, что такое возникнуть не может. Если не считать сектантов, о которых я сейчас не хочу говорить, возрождение подобных действий не может произойти без вмешательства сторонних сил.

– Что за сторонние силы?

– Эй ты, горбатый, – позвал один из парней.

Юноша нехотя обернулся.

– Может, тебе за сектантами гоняться? Увидев такую рожу, они вмиг разбегутся.

– Или на горбе покатаешь.

– Если в мозг не вбить, что это единственный выход, – постучав себя по лбу, пояснил мужчина.

– А почему этот культ был так распространен?

– Вкратце, на маленькие поселения нападали воины, захватывали и убивали половину населения. Вот в этом и есть суть распространения. Люди тогда были другими. Что для нас сейчас недопустимо, то для них в порядке вещей. В этом есть неоспоримый плюс развития – мы с вами не занимаемся каннибализмом или ритуальными умерщвлениями людей. Я еще раз повторяю, все это – пережитки прошлого…

* * *

От воспоминаний мужчину отвлек непонятный скрежет и он, сонно зевнув, поднялся на ноги. Тщедушие его голоса раздразнило подвальную сырость:

– Когда все это было? – звукам предшествовал хлопок в глубине горла. – Я почти забыл. Ты тоже? Нет, конечно. Странное воспоминание.

Это был неприятный внешне человек.

Ему слегка перевалило за тридцать, о чем свидетельствовали пролегшие у глаз морщинки. Высокий, но нескладный как подросток, с сальными темными волосами до плеч. Голос, мелодичностью напоминавший поток реки, стремительно бегущий между высокими недоступными скалами, слишком часто для того, чтобы быть приятным, срывался на повизгивающий шепот. Глаза, нос и губы близко посажены, отчего лицо, кажется уменьшили и наспех прилепили. Единственное неопровержимое достоинство внешности – цвета чистейшего серебра глаза. И насколько было чистым это серебро, настолько и неясным взгляд его выражающий.

Он ходил по кругу, возвращаясь к одним и тем же мыслям, каждый раз доходя до отправной точки. Постоянно. Темнота подвала не допускала до своих тайн свет, пожирая на самых подступах.

– Нужно идти, – обратился мужчина то ли к самому себе, то ли еще к кому-то. – Отец скоро вернется.

Получив ответ, он, прекрасно ориентируясь в темноте, обогнул скелеты труб и подошел к ржавой подвальной двери, ведущей на выход.

Темнота была частым спутником, но в отличие от этой, к темноте в сознании человек не прислушивался.

Долго еще в пустом подвале можно было расслышать его шаги, пока он поднимался по старой железной лестнице наверх, а потом шел по коридору. Эти звуки смешивались со звуками внизу, с другими шагами, и в сыром мрачном подвале тишина не наступала никогда.

* * *

Первого сентября Матвей проснулся в семь утра.

На улице с улыбками на лицах возвращались в свою тюрьму школьники.

Они не могли ответить, в какой точно момент школа убила их желание учится, в какой обесценила въевшееся в мозг правило об уважение к старшим, и в какой – научила так искусно притворяться занятым обучением и внимательно слушающим, тогда как мысли либо летали где-то совсем далеко, либо даже не появлялись в голове.

Они отвечали глуповатыми улыбками на все возмущенные признания учителей в том, что нынешнее поколение совершенно ничем не интересуется, ничем не занимается и ничего не ценит. Искренне врали им же о забытой сделанной-несделанной домашней работе, тосковали о чем-то неоформленном, в одиночестве сидя за партой, и с этим же одиночеством уходили домой.

Они мечтали – пока еще могли мечтать – и ждали это желанное лето, как время, напоминающее им о том, что под одинаковой школьной формой, за обруганными родителями двойками у них есть что-то живое и требующее отдачи.

В четырнадцать и пятнадцать ты никак не можешь понять, почему тебя, вопрошающего и сотканного из хаоса – неважно, из какого хаоса – заставляют входить в давно принятую систему, ломая при этом не ее, а тебя. И ты мечтаешь, побыстрее закончив школу, взять хотя бы годик перерыва и пожить так, как должно на самом деле жить.

Но где-то в шестнадцать или в семнадцать, под воздействием созданных тобою условий, у тебя впервые появляются в голове взрослые мысли без ценности, ибо приходится привыкать к тому, что взрослое обычно не имеет цены, но требует. Так вот, эти мысли можно было бы еще закинуть привычно подальше в шкаф, если бы родители так усердно не заставляли в нем рыться.

Конечно, ты еще долго будешь отрицать и бросать, кидаться из крайности в крайность в поисках той подростковой безмятежности, будешь запутываться и распутываться.

Так вот, в какой же именно момент умирает эта безмятежность?

Но то, что разбудило Матвея, было далеко не связанным со школой.

Нет.

Это был звук. Странный звук, застрявший в ушах в виде барабанного боя. Он то отдалялся на задворки сознания, то отчетливо различался в ушной раковине, словно запутавшись в мелких волосках. Но где же его источник?

Комната, в которой Матвей спал, была небольшая. Ремонт в ней не делался очень давно, потому как, когда новый жилец въехал в квартирку – обои уже висели лохмотьями на стенах, а под потолком шли трещины.

Седая древность.

Однако при всем этом мужчина старался сохранять полный порядок во всем – у любой вещи в квартире было свое собственное, давно определенное место.

– Та-ак, – протянул Матвей, потирая лицо. – Что же мне сегодня надо сделать?

Словно отвечая на его вопрос, экран телефона засветился, показывая полученное СМС от нового заказчика Евгения Михайловича – сорокалетнего ценителя искусства.

Каким-то неведомым ветром его занесло в Москву, где он тут же попал в белесые – как волосы старика – нити в паутине Алены – старшей сестры Матвея. Наслушавшись про начинающего художника, он тут же изъявил желание оценить его работы, и сегодня у них должна была состояться встреча в кафе.

Раз в пару месяцев Алене удавалось провернуть подобные встречи, которые в большинстве своем заканчивались какой-то мелочной покупкой – натюрморта, абстракции, и в общем-то Матвея это утраивало.

В прошлом у него были попытки работы на официальных места с трудовой книжкой, но он так и не смог привыкнуть к ежедневной рутине: вставать по будильнику в шесть утра, завтракать, ехать на работу и выполнять никому не нужные поручения. В шесть утра ему не то, что собираться, ему жить не хотелось.

Он считал себя то ли слишком слабым, то ли слишком чувствительным – работа убивала чувство прекрасного. Ему предпочтительнее убивать чувство прекрасного с кисточкой в руках, не отрываясь от телевизора. Он не думал правильно ли это, или отчего все так, потому что эти мысли наводили на другие и так далее, а Матвею не хотелось так много думать и чувствовать.

Так жил он годы, уютно пристроившись на шее сестры.

После вчерашнего неудачного визита к психологу мужчине меньше всего хотелось с кем-то встречаться, но стоило только представить лицо Алены с пролегшей суровой морщинкой на лбу и ее недовольные лекции о бездействии – все нежелание куда-то пропадало.

А вот, вспоминая о враче, внутренности Матвея болезненно сжимались от обиды и еще какого-то странного чувства. Разве он похож на больного? На сумасшедшего?

Поднеся розовые ладони к лицу, и всмотревшись в причудливый узор переплетений линий, Матвей спросил:

– Ты сейчас здесь? Или спишь?

Мужчина вслушался в тишину, нарушаемую лишь надоедливым боем в ушах.

– Я вытравлю тебя из себя, только подожди. Вот увидишь.

В ладонях ничего не менялось, и, тяжело выдохнув налетевшую грусть, мужчина поднялся с кровати. Под руку попал пульт, сработавший точно и без промедления – черный экран телевизора разрезала звездочка изображения.

– Лучше бы ты так вечером работал, – усмехнулся Матвей, по привычке тут же уставившись в гипнотический прямоугольник.

Он смотрел на фундамент какого-то города, освобожденного археологами от забвения. Как сладко спалось этим камням под землей, и как недовольно они теперь расставались с въевшимся в трещины песком.

Матвей любил такие передачи, любил улыбающиеся лица и аккуратные, почти влюбленные пальцы, скользящие с кости на кость. В его квартирке частенько тишину нарушал четкий мужской голос, повествующий о племенах в Африке в тропических лесах, об огражденных сеткой под напряжением заповедниках. Эти передачи помогали хотя бы на время забыть о монстрах, что летают за окном, и о монстре внутри.

На самом деле, телевизор многим помогает забыть о том, что внутри.

Паразитов Матвей начал видеть еще в августе. Поначалу – неясными пятнами, но со временем – со все более четкими очертаниями. Они вызывали самый настоящий древний ужас, скручивающий кишки и сжимающий грудь. Они летали, ползали и ходили рядом с людьми, вгрызаясь в их кожу. Вырывали куски мяса прямо из плеч ничего не подозревающий прохожих, и единственным свидетелем всего этого был напуганный Матвей.

То, что спасало – непостоянное виденье тварей, иначе бы он давно сошел с ума. Они появлялись изредка, вспыхивали бенгальскими огнями и исчезали так же стремительно.

Проходя по коридору в ванную, мужчина попытался расслабиться.

Сейчас только утро, а у него внутри буря. Буря, не подвигающая на книжный героизм, а пугающая. Она заползала в самые потаенные уголки сознания, оскверняя все, что Матвей старался уберечь.

Но пока двигаются руки, ноги и не спится – паразит не управляет телом. Конечно, бывало, что Матвей вдруг оказывался в другой комнате, на улице, совершенно не помня, как это сделал, но он ведь возвращался. А пока ты спишь – только бог знает, что происходит с телом.

Ванная встретила выцветшим желтым кафелем, застывшей пенной сыростью в воздухе, молчаливым присутствием гнили – ее не видно, но ее чувствуешь. Строй шампуней, едкого жидкого мыла с отдаленным запахом черной смородины, пласт тюбика сине-белой зубной пасты – шеренгой приветствовали на ванном бортике, а сложенные друг на друга махровые полотенца сладковато-мокро пахли, точно шлепок веером по лицу.

Матвей никогда не открывал, если кто-то стучал в его дверь. И не потому, что это заведомо вестник проблем, а просто он ничего не слышал. И не видел. Про его квартиру номер пятнадцать жители дома ничего не знали, да и ничего не хотели узнать.

Равнодушие – это инфекционная болезнь, и распространяется она по трубам, по балконам и почтовым ящикам. Окажись Матвей и весь дом во времена черной смерти, языки очищающего пламени побежали бы по этажам, с криком и ором слизывая заразу.

Матвей протер тыльной стороной ладони покрытое муаровыми потеками зеркало, очищая небольшой участок перед глазами, и покрутил вентиль, пуская воду, которая возмущенно забулькала – точно в горле у астматика – по трубам, перед тем как выплеснуться в раковину. И, набрав полные ладони рыжеватой воды, мужчина умыл лицо, а потом – еще и еще, пока коже не стало холодно, а дыхание не начало замирать.

– Вытравлю, – прошептал он. – Вот увидишь.

На него вдруг накатила сильнейшая волна тошноты, и Матвей, издав утробный звук, сплюнул в раковину. Бой в ушах набрал мощь, и вот уже кто-то бил молотком по обнаженному мозгу и глазам изнутри.

Он облокотился на скрипучий стояк, закрыл лицо руками. Тошнота грозила в любой момент перейти в рвоту – Матвей уже чувствовал приближающийся горячий комок.

Мужчина дал себе пару секунд времени на передышку, затем провел пальцами по носу и щекам, переводя взгляд на зеркало.

Через покрытое мыльными разводами стекло на него смотрело то же самое лицо, что жило с ним уже двадцать четыре года. Но было кое-что еще, что не вписывалось в привычное отражение – этот голубой, омерзительно склизкий глаз вылезал из его рта, и капельки какой-то розоватой жидкости, готовые вот-вот превратиться в струйки, застыли на разинутых губах.

Матвей издал непонятный звук – смесь ужаса и отвращения – и поднес дрожащую руку ко рту.

Глаз мигом дернулся вслед за тенью, обнажая покрытый паутинкой сосудов бок.

Мужчина почувствовал потекшую по горлу слизь и непроизвольно сделал глотательное движение.

Палец коснулся глаза, тут же мокрые губы попытались сомкнуться, как веки.

Пропустив по всему телу дрожь, Матвей сделал усилие, выталкивая глаз языком, но силы его были ничтожно малы по сравнению с силой паразита.

Ноги согнулись, опуская тело вниз, Матвей наклонился, по животному хрипя и скуля.

Он испытывал отвращение и презрение к дьявольскому глазу, но сильнее в эти минуты презирал самого себя за то, что с ним происходит подобная мерзость. Это было позорно, позорно касаться залитого слюнями кафеля, работать языком во рту и так неприглядно выглядеть.

Через секунду Матвей почувствовал странное ощущение натяжения, и глаз сам потянулся в горло, затем, коснувшись язычка и вызвав рвотный рефлекс, начал опускаться глубже.

Струйки розовой слюны стекали по дрожащим рукам Матвея вперемешку с выступившими слезами. Движения глаза все еще чувствовалось, чувствовалось напряжение и тошнота. Сам же Матвей, не переставая скулить, продолжал полулежать на полу, и не было конца его дрожи. И страха. Если раньше он думал, что паразит – где-то в нечувствительных уголках тела, то теперь ему открылась ужасающая истина того, насколько близко сидит чудовище. Более того, не просто сидит, но и пытается взаимодействовать.

Подумав об этом еще раз, мужчина содрогнулся всем телом и изверг рвотными позывами слизь и слюну на холодный желтый кафель. Он напрягся, пытаясь почувствовать, куда уполз глаз, но тело не слушалось.

Долго мужчина продолжал сидеть в ванной, уставившись пустыми глазами в пол. Поначалу он старался успокоиться, унять страх и отвращение. Потом же мысли унесли его далеко, подальше от дома и города. Туда, где еще не обитали паразиты. В скором времени, вспомнив об этом, Матвей ужаснется, как далеко разрешил себя унести.

И неизвестно, сколько бы это продолжалось, если бы не телефон, зазвонивший в далекой спальне. Гонимый желанием отвлечься, отбросить мысли и покинуть место позора, мужчина поднялся на ноги и, не переставая качаться, шаркающей походкой побрел на звук.

Его одолевало желание обернуться, как одолевает бабочку желание лететь на свет, и он бы точно не стал сопротивляться, если бы не знал, как быстро сгорает насекомое в объятиях источника.

Солнечный свет больной ударил по глазам.

Мужчина сморщился, рукой отбросил тень на лицо и поднял с кровати телефон. Звонка не было, это сработал будильник – через два часа встреча с заказчиком.

Сколько же времени он просидел в ванной? Ничего не понимая, Матвей взглянул на часы – ровно одиннадцать.

– Ты… Это ты сделал? – пораженно выдохнул он. – Ты был во мне?

Матвей громко вздохнул, перед тем как крикнуть:

– Какого черты ты опять был мной?!

Голос отразился от стен с замершими солнечными квадратами и вернулся к нему тем же самым вопросом.

– Я хочу быть собой! – руки сжали маленький, висевший на черной веревочке, крестик, пальцами замирая над курком пистолета.

Страх метался в сознании, разрывая внутренности острозубыми пираньями.

Мужчина разжал руку, выпуская телефон, и под глухой звук удара выбежал в коридор. Нечто невидимое гнало его из квартиры, в подъезд и на улицу – Матвей распахнул дверь, впуская в квартиру холодный пыльный воздух.

Он побежал вниз по лестнице с пятого этажа на первый, даже не подумав закрыть за собой дверь на ключ. Его сердце больно билось, отдаваясь во рту, а мурашки семенили по спине, словно кто-то щекотал кожу длинными пальцами – от шейных позвонков до копчика – поочередно пробегая по клавишам.

Барабанный бой, казалось, воплотился во всем, и Матвей бежал по натянутой коже, шагами набивая ритм.

– Нет! – крикнул сорвавшимся голосом, напугав безумным видом соседку, выбрасывающую мусор.

На очередном повороте ноги запутались, но Матвей на последней секунде удержался и, чтобы не упасть, схватился двумя руками за перила.

Первые пару мгновений он слышал только свое тяжелое дыхания и семенящий пульс, а потом различил наверху, где-то за три пролета от себя, приближающуюся волну. Ее грохот был сродни хохоту над человеческой слабостью и страхом, и, почувствовав кожей вибрацию, Матвей снова сорвался на бег.

Он перепрыгивал через ступеньки, подворачивая ноги – лишь бы быстрее выбраться из подъезда – и, влетев во входную железную дверь, сильно ударился лицом.

Безжалостно вдавив палец в пластмассовую кнопку, Матвей кожей почувствовал волну за собой и, гонимый животным страхом, со всей силы навалился на дверь. Ворвавшийся с улицы ветер оттеснил анасейму, даря спасительные секунды.

Мужчина, выскользнув из подъезда, остановился, только отбежав подальше. Теперь, когда ничего не угрожало, он, задыхаясь, согнулся пополам, жадно глотая воздух.

За спиной – недружелюбная ржавая дверь. Удержит ли она внутри разрушительную силу, ведь сама суть разрушения – пустота. Когда в тебе что-то есть – ты, как рыбак, тянешь удочку с неподатливой рыбой на себя, но в Ничего все просто поглощается.

Мужчина смахнул с густых бровей капли пота и огляделся вокруг.

Люди спокойно прогуливаются, не поднимая голов от земли, вглядываясь в муравьев под ногами и забывая о своей муравьиной сущности.

Ласковый сентябрьский ветерок играл в кронах зеленых деревьев, игриво запутывал распущенные волосы девочек – выходя за ворота школы, они тут же стягивали белые банты, откидывали головы назад и плавно покачивали ими, пока волосы не собирались единым свободным полотном. Издалека, белые банты в руках были похожи на миниатюрные пышные букетики.

С асфальтовых дорожек на траву выбегали спущенные с поводков собаки, крупные и маленькие, носом-металлоискателем пропахивали землю, долго внюхивались во что-то невидимое и бежали дальше. Их хозяева – обычно толстые мужчины – долго провожали школьниц взглядом, теребя в руках ключи или поводок.

Матвей вспомнил соседку. Видела ли она что-нибудь?

– Что происходит? – растеряно выдохнул он.

И только скрип, раздавшийся из глубин дома, был для него ответом.

Он сходил с ума.

Это объясняет, почему никто больше не видит того, что видит он. Отчего-то крыша вдруг поехала, а Матвей и не заметил. Все просто. Перипетия непредсказуема, потому как никогда еще сумасшествие не было предсказуемо. И теперь его наверняка отправят в психиатрическую больницу, где привяжут к койке, чтобы быстрее спровоцировать агрессию к окружающим, быстрее ускорить нападение на ближнего.

Матвей думал об этом пока ехал в метро.

Ладони покрывала испарина – липкая как карамель и соленая. Соленая карамель – издевательство над конфетами, как мороженое из селедки или пиво из зубной пасты. Вещам нужно позволять оставлять свою суть.

Мужчина почесал глаза, следя за калейдоскопом разноцветных пятен, пытаясь унять тремор рук. Из этих пятен он упорно пытался сложить путь – внятную дорогу – и без опаски на нее ступить.

Раньше, когда паразит выбирался наружу, Матвею удавалось убедить себя во лжи. Ложью прикрывают ту правду, которая до того неприглядна, что ее стыдно показать самому себе. Однако сейчас он будто сам стал частью этой правды, и бабушки, и молоденькие девушки с пустыми головами кидали многозначительные взгляды, отходили подальше, освобождая ряд потертых коричневых кресел, опускали руки с металлических поручней.

В поезде, в глухом черном туннеле, мерный стук колес подминал под собой Матвея, и мужчина, подперев голову руками, склонившись вниз, думал, думал, думал…

Эти паразиты, кто они такие? Откуда взялись? Они – инопланетяне или выведенные военными роботы? Биологическое оружие? Они созданы для изощренного убийства?

Матвей смог бы понять все что угодно, объясни только цель.

Смог бы понять, что паразиты – это руки для истребления человеческих жизней, для пыток, это холодильники людской совести – объясни только цель.

Любое убийство можно оправдать хотя бы в одной паре глаз. Но пытку ничтожного себя мужчина понять не мог. Он не предатель, не разведчик, не выходец из богатого рода – новорожденные оттуда, сосущие материнские соски, сглатывают не молоко, а золото и нефть – он же вскормлен молочными кашами.

– Я умер? – шептал мужчина. – Или в коме? Или, правда, сошел с ума?

Матвей поднял голову, закрыл глаза и легонько ударил себя по щеке. После, он, посмотрев прямо перед собой, столкнулся взглядом с существом напротив. Именно существом.

Глядя на его огромную голову и запавшие глаза, Матвей, ничего не понимая, снова ударил себя по щеке. Наваждение не исчезло.

Существо, не отводя глаз, удивленно приподняло что-то наподобие брови.

Матвей, хохотнув, снова ударил себя по щеке.

Существо забило длинными болезненно-белыми щупальцами по коленкам, высказывая неуют.

Начиная соображать, Матвей повернул голову направо.

Вмиг места в вагоне заняли странные существа различных видов: студенистые, змеевидные, похожие на улиток. По сравнению с ними – даже с карликовыми и непропорциональными – человек выглядел субтильным сгустком прижившихся к каркасу мышц, не более.

Матвей взглянул налево, ловя зеркалом глаз целый ряд сидений, занятый одинаковыми существами – с телом человека и большим голубым глазом вместо головы. Белая сосудистая шейка служила им вместо шеи, а висевшая комком кожа раньше была человеческой, ныне разорванной головой. Свалявшиеся же волосы, как ожерелье или легкий шифоновый платок, украшают надутые мужские и опущенные женские груди.

В одночасье поезд превратился в бесплатный паноптикум.

Матвей с опозданием почувствовал болезненный толчок в районе сердца – пропущенный удар кулаком – и сбой дыхания. Он медленно поднялся с места и, не оставаясь незамеченным для соседа напротив, подошел к дверям.

– Паразиты, – проскулил Матвей. – Это паразиты.

Синий железный червь, с наполненным пассажирами брюхом, бежал по рельсам в узком подземном туннеле. Иногда в окнах рябили желтые светильники, да оглушал шепот шума из-под колес.

Матвей изнывал от ожидания, сжав плотно прижатые к ногам кулаки. Он в эпицентре тварей, готовых сожрать человека в любой момент, и не брезговал страхом. Наоборот, страх вином растекся по телу, деревенея в конечностях.

Мужчина нервно застучал ботинком по полу, через отражение прозрачной двери с полустертой надписью заметив изучающий взгляд запавших бесцветных глаз.

Воображение услужливо нарисовало животный прыжок паразита с выпущенными когтями и обнаженным оскалом и, конечно, кровь. Кровь, фонтанирующую из разорванной шейной артерии.

Однако оказалось довольно забавным то, что даже в такой дикой ситуации Матвей не хотел потерять лицо, вел себя сдержанно и вежливо, что выглядело абсолютно нелепо по сравнению с тем, что происходило за его спиной. То ли из-за расшатанности нервов, то ли из-за чего-то еще, но, скользнув по своему ничего не выражающему лицу в очередной раз и сфокусировав взгляд за собой, Матвей улыбнулся.

Все звуки в поезде: писк, вой, скрежет, постукивание колес по рельсам – слились в одну ужасно неритмичную какофонию, раздражающую барабанные перепонки. Казалось, все поет про неистовую смерть и насилие. Насилие. Благодать тела.

Весь человек – одна сплошная боль, тогда жизнь и есть насилие, а значит, смерть воспевает жизнь, а жизнь воспевает смерть.

Мельком ловя движения паразитов, их прыжки по поручням и вспыхивающие то тут, то там драки, тут же привлекающие зрителей, которые услужливо подвывали или постукивали лапами по сиденьям, Матвей вздрагивал, представляя в каждой уродливой твари свой конец.

Однако паразиты не обращали внимания на заблудившегося человека, полностью увлекшись свои безумием. Они попусту баламутили воздух и, сотрясая червя изнутри, предпочитали терзать друг друга.

«Здесь мой конец», – простодушно продолжал думать Матвей.

Наконец в громкоговорителе объявили станцию, и туннель сменился на платформу с размытыми силуэтами. Никогда еще Матвей так не молился увидеть людей, впечатавшись лицом в стеклянную дверь.

Поезд медленно останавливался, мужчина выдыхал горячий пар.

Постепенно взгляд стал цепляться за человеческие фигуры, и под громкий вздох облегчения, вырвавшийся из дрожащего рта, состав остановился и распахнул двери.

За секунду Матвей выпрыгнул из вагона на платформу и, не обращая внимания на толпившихся людей, остановился на середине прохода.

Какая-то сила тянула обернуться, удостовериться в своем сумасшествии или же в безумии мира, и Матвей украдкой – только когда двери вновь закрылись – через плечо посмотрел назад.

Через стекло его взгляд, как муху в паутину, поймал лысый с морщинистым лицом дед. Матвей с удивлением узнал в нем черты паразита – запавшие глаза, болезненно-бледная кожа.

– Крыша едет, – облегченно прошептал мужчина. – С концами едет.

– Простите, дорогой, – послышался позади голос. – Это вы – Матвей?

Он обернулся, взглянув на рядом стоящую женщину и ошибочно предположив, будто именно она его и позвала. Но та лишь оценивающе окинула взглядом мужскую фигуру, почувствовав внимание противоположного пола.

Краем глаза Матвей заметил некое движение и повернулся к стойке информации. Рядом с ней, с синей стороны, ему приветливо махала ладонью бабушка в сером старомодном костюме.

– Матвей, сюда, – хоть она и улыбалась, но фразу произнесла властным, не допускающим возражений, голосом.

Мужчина затрусил к ней.

– Как я рада, что не прогадала, выйдя на этой остановке.

– Вы кто? – выдохнул Матвей.

– Ах, да, – старушка протянула руку в перчатке, ожидая поцелуя, но Матвей лишь неумело пожал ее. – Я не представилась. Я здесь для того, чтобы пригласить тебя на предстоящий праздник «Празднество начала» – долгожданное событие, на котором ты сможешь узнать все что угодно о паразитах.

– Стойте, – мужчина понизил голос. – Вы сказали «паразиты»? Вы тоже их видите?

– Конечно, – улыбнулась старуха, обнажая золотые коронки.

«Она их видит! – завопил Матвей внутри себя, – Она их видит!».

– Приглашение ты получишь чуть позже, дорогой, мне еще нужно поставить в известность остальных. Ну что же, до встречи.

– Погодите, – опешил мужчина. – Вы не можете так просто уйти. Что это за паразиты? Откуда вы меня знаете?

– Я очень тороплюсь, – старушка покачала головой. – Нет времени.

«О, нет, она тоже сумасшедшая!».

– Стойте, – Матвей протянул руку, пытаясь ухватиться за ее старомодную одежку, но тут сзади кто-то с силой его толкнул.

– Простите, мне так неловко, я не понимаю, как это получилось, – затараторила молоденькая девушка.

Матвей, не слушая ее, резко повернулся туда, где еще секунду назад стояла старушка. Миг, ее удаляющийся силуэт еще можно было различить на эскалаторе, а потом и он скрылся за спинами других людей.

– Вот черт! – разочарованно воскликнул Матвей.

Только черт тут был совершенно не причем.

Глава 2

И снова этот странный звук. Матвей открыл глаза.

Словно, прямо под его окнами на улице, кто-то бил в барабаны и дул в рог, как на папуасском празднике. Не хватало еще очутиться в джунглях посреди пальм.

Мужчина медленно приподнялся на кровати и с подозрением оглядел комнату. Сначала он погрешил на забытый работающий телевизор, который оказался сонным и черным, молча даже не ответив на укор.

Вчера Матвей так и не встретился с заказчиком, перенеся встречу на следующий день к себе домой.

В метро его бросало из крайности в крайность – он уже плюнул на встречу и намеревался пойти делать УЗИ или рентген, чтобы на снимках рассмотреть не только мозг, но и великолепие паразита, засевшего в кишках. Потом, весь вспотев, мужчина все-таки решил поехать к заказчику, но в последний момент испугался и влетел в поезд по направлению домой.

По правде, он бы с удовольствием вовсе прекратил общение с заказчиком, были бы только деньги на возврат (умело вытрясенная сестрой первичная оплата ушла на визит к психологу). Но наличные, это еще полбеды – большую проблему доставлял гнев Алены.

Матвей медленно, чтобы не спугнуть неизвестного нарушителя своего покоя, шлепнулся босыми ногами на холодный пол и прокрался к окну.

Его соседи должны были пожаловаться на громкий шум, мешающий отдыхать, но праведной ругани не слышалось. Более того, мелодия была даже без налета напористости и вызова, каким привычно обладает вся дискотечная музыка. Звук поражал естественностью, будто был птичьей трелью или же гулом проносящихся машин.

Матвей аккуратно, одним пальцем отодвинул чуть-чуть занавеску в сторону, выглядывая в окно.

– Агхх… – издал мужчина, отпрыгивая в сторону. – Что это такое?

Резким движением руки отдернул все полотно в сторону.

Перед ним простиралось бескрайнее черное море. Оно шло волнами, плескалось, доставая до карниза, холодило прохладой лицо.

Небо похоже на выкрашенную в неестественный серый цвет упаковку на банке с кофе – его можно пробить пальцем, освобождая терпкий и горячий аромат, и где-то вдалеке, там, где с ним соединяется море, можно различить аккуратную полосу горизонта, выведенную твердой рукой художника. Но если приглядеться как следуют – если ты обладатель орлиного зрения – с маленькой натяжкой тебе бы удалось увидеть дрогнувший мазок, взметнувшийся краем вверх.

– Черт! – выдохнул Матвей. – Это наводнение?

Мужчина оглянулся в поисках ответа назад, к чуть припыленной немой мебели, утаивающей ответ на вопрос, попутно замечая отблеск воды на голубых стенах.

«Может, если я закрою шторы, то оно само как-нибудь исчезнет?».

Поступая в точности наоборот, Матвей взялся за ручку и открыл окно. На него тут же пахнуло тухлятиной и сыростью. Он выглянул наружу и, слыша прямо под собой бульканье воды, покрутил головой по сторонам.

Память подкинула странное воспоминание, точно не принадлежащее Матвею: темно-зеленая лодка дрейфует на волнах, и коса старых деревьев очерчивает границу борта и воды. Но как только в нос вновь ударил запах тухлятины, наваждение исчезло.

– Эй, здесь есть кто-нибудь? – крикнул во весь голос Матвей.

Вопрос эхом разлетелся по сторонам, а через некоторое время вернулся, будто успел обогнуть всю землю.

– Эй!

Никто не ответил.

Высунувшись из окна и опустив голову, Матвей заметил, что с такого ракурса вода больше не походила на себя, а, скорее, напоминала черную мутную жижу. От жижи должно так пахнуть?

Нет?

Налетел сильный ветер, принеся порцию ядреного запаха, от которого тут же заслезились глаза.

Жижа пошла высокими волнами, ударяясь о карниз окна, заплескивалась на подоконник и пол, а некоторые, особо отличившиеся брызги – на лицо Матвея.

Он сморщился, шмыгнув носом и втянув внутрь пару холодных капель.

– Эй, там! – во весь голос крикнул он. – Эй, вы, там!

Звуки разлетались по сторонам, смешиваясь друг с другом по-новому, соединяясь во всевозможные комбинации и союзы, в результате породив совершенно отличную от первоначальной фразу.

Может ему никто не отвечает, потому что не может разобрать слов?

В конце концов, вдоволь бессмысленно наглядевшись, мужчина пришел к выводу, что придется самому спуститься вниз.

Матвей вздохнул, а вздох получился прерывистым, мучительным, и поднялся на подоконник. Пластмасса под его весом скрипнула, грозясь тут же треснуть, но ее писк остался без внимания.

– А если эта жижа меня разъест? – вслух размышлял Матвей. – Или оттуда кто-то выпрыгнет? Не лучше ли просто закрыть окно и сделать вид, что ничего не происходит? – стоило сказать это, как его осенило. Да так осенило, что мужчина схватился двумя руками за раму. – Этого всего нет… У меня галлюцинации! Я сейчас просто в окно выпрыгну! Черт!

Матвей спешно спрыгнул на пол, представляя, что прохожие подумали, увидев мужика в пижаме, готовящегося прыгнуть с пятого этажа. Смущенный, он закрыл окно и задернул занавеску.

В комнате сразу стало темно.

Чтобы удостовериться в своей правоте, мужчина пошел в коридор и открыл входную дверь. Как и ожидалось, за ней был самый обычный подъезд – никаких признаков наводнения.

Но на этом Матвей не остановился – босиком на носочках пробежал до соседской двери и несколько раз нажал на звонок. Услышав трели, он пулей заскочил к себе в квартиру, закрыл дверь и посмотрел в глазок.

Через несколько секунд дверь немного приоткрылась, и оттуда выглянула старушка, кутаясь в махровый бледно-сиреневый халат.

– Фух… – облегченно выдохнул Матвей. – Все-таки галлюцинации.

Но что теперь делать? Вдруг это никогда не исчезнет? И как же встречать сестру, раз за стеклом вечно поджидает черное море?

– Почему оно черное? Если это мои галлюцинации – я хочу голубое море. Голубое, как Индийский океан, – нервно хихикнул Матвей.

Отвлекшись, мужчина испуганно подскочил, когда в квартире послышался резкий хлопок.

Застигнутый врасплох Матвей дернулся, даже не заметив, что сдвинул тапочки у порога. В любой другой день они были бы тут же поставлены на место, но сегодня и сейчас Матвей и секундочки об этом не подумал. Даже секундочку! Вместо этого он, сглотнув, на носочках прокрался в спальню, молясь, чтобы половицы не скрипнули, не выдали.

Впрочем, в комнате никого не было, и все оставалось по-прежнему: занавеска задернута, в тусклом пробивающемся свете виднеется не застеленная кровать, мебель молчит.

Остальные бы обманулись, но Матвей сразу подошел к окну.

Отодвинув пальцем полотно, карие глаза завертелись, рассматривая отпугивающую черноту.

– Что же это за шутки такие? – грубо выдохнул мужчина и тут же поежился.

Ему совсем не хотелось туда спускаться, но, гонимый парадоксальным любопытством, он взялся за оконную ручку.

– Зачем я это делаю? – испугался, глядя на руку. – Что я делаю?

Скрежет, и окно нараспашку. Волосы потрепал легкий влажный ветер.

И, правда, зачем?

Он подтянулся, ставя ногу на подоконник.

Пластмасса предупреждающе заскрипела, а Матвей выдохнул и, выгадывая себе секунды на подготовку, подобрал вторую ногу. Ему с трудом удавалось удерживать равновесие на узком белом подоконнике, и со стороны это, скорее всего, выглядел нелепо. Одно плечо холодил морской бриз, а второе – нагревалось от спертого комнатного воздуха.

Матвей неуверенно выглянул наружу, пытаясь заметить и вовремя предупредить опасность, но хитрая чернота безмятежно ходила волнами, убеждая в своей безобидности. А вдруг какие-то монстры засели на ее поверхности, спрятавшись мимикрией от невнимательных человеческих глаз?

Матвей в последний раз оглядел комнату, прежде чем опустись ноги вниз. Поначалу они болтались в воздухе, этакий прыжок во времени: ему семь лет, и он забрался на дерево, через зеленую крону просматривается небо, а по коричневым с бороздами веткам ползают муравьи. И больше всего волнует то, как он будет спускаться вниз.

Но вот Матвей дернулся, пододвигаясь ближе, время ускорилось, немилосердно взросля его, и пальцы коснулись холодной жижи.

– Только бы никто не схватил, – опасливо прошипел.

Вопреки всему, ноги не погрузились в жижу, а оперлись, как о землю. Матвей не поверил своим глазам и надавил посильнее – вода заходила кругами, словно кто-то запустил камушек, но более ничего не произошло.

Нервно хохотнув, мужчина полностью спрыгнул вниз, отпустив карниз. Ему тут же почудилось, будто дом начал уходить на дно, но это был всего лишь минутный страх – затонувшая до пятого этажа многоэтажка, уверенно держалась на плаву (не погибли ли жильцы нижних этажей?).

Поднявшись на носки и заглянув к себе в спальню, Матвей предположил увидеть себя спящего, сладко завернутого в одеяло по горло, с открытым ртом и бегающими под веками глазами. В таком случае происходящее вмиг стало бы шуткой, и мужчина спокойно пожал бы плечами, но кровать, наверно не обладая подобным чувством юмора, все так же оставалась пустой.

Для пущего страха Матвей с трудом достал до ставень и закрыл их за собой – подыграл. В этом жесте была доля разумности – во время отсутствия владельца никто не заберется внутрь. А было ли кому забираться?

После, мужчина развернулся и оглядел открывающийся вид. Чуть прищурившись, разглядел – где-то там, впереди, что-то колыхалось из стороны в сторону, заманивая к себе.

Какой-то ген, доставшийся от предка-охотника, от предка-убийцы с острым копьем или с наточенным кинжалом, пробудился.

Кровь от него закипала, кипящей бежала по венам и артериям, заставляя Матвея с внимательностью и со сдержанным любопытством вглядываться вперед. Он не перечил и, убедившись в своей готовности противостоять, сделал шаг, холодя желто-розовую ступню.

Окружение представляется забавной безобидной диковинкой. В конце концов, что здесь может случиться? Разве не заслужил Матвей веселого и необычного приключения? Пускай от этого приключения чуточку веет безумием, пускай.

Только чуточку.

Он тут же, ухмыльнувшись, подумал: море предназначено не для людей.

Такое черное, такое обманчиво безграничное, оно таило в себе тайны, которых Матвей даже не мог себе вообразить.

Кровь застучала в висках, и мужчину окатил древний страх – адреналин, заползающий в сердца первобытных людей при виде сверкающих молний темными ночами и пожара, с треском и воем пожирающем все под ногами, вознося силу наверх, выше, чем может оказаться человек. Даже песчинка казалась больше, потому что она когда-то была горой, а человек-то кем был?

На стыке эволюции людей и разрушения мира, несомненно, существовало что-то очень страшное, что не укладывалось в черепных коробках человечества.

Матвей ничем не отличался от предков, столкнувшись лицом к лицу с архаичностью – все знания людей, продвижение науки и техники, разработки военных за секунду оказались бесполезными.

– Смотрю, и мне совсем туда не хочется, – сглотнул мужчина.

Но оставаться на одном месте хотелось не больше.

Первые шаги по-младенчески неуверенные. Не отрывая глаз от далекой цели, в тайне боясь различить в воде чужие силуэты, Матвей ступал по воде.

Один раз он уловил в порыве ветра отголосок собственного голоса и подумал: долго ли теперь будут переноситься его запутавшиеся в порывах крики, раз за разом огибая море, поднимая легкие волны и штормы?

Когда Матвея уже не станет, кто-то сможет услышать голос мертвеца – испуганный и живой.

И тут же мужчина поежился. Откуда такие мысли?

Они навеваются: в белых, пахнущих хлоркой, коридорах больниц – мысли о болезни; в полутемных жарких барах около стойки – мысли об алкоголе; в прохладных магазинах с ровными рядами продуктов – мысли о еде.

Здесь же все мысли занимала бесконечность.

– Если я очнусь, где окажусь – в воздухе или на земле? – вслух подумал мужчина.

Он представил себя идущим по воздуху: прохожие недоуменно поднимают голову, щурят глаза, пугаются нависшей над ними ступни…

Внезапно рядом послышался всплеск. Матвей испуганно подпрыгнул, обернулся.

В нескольких метрах позади, будто жижа исторгла его из своих недр, вынырнул конверт, пустив по воде характерные круги. Под стопами ощущались приятные толчки и покачивание, когда они добрались до ног. Мужчина не спешил подойти ближе, его насторожил такой ход событий.

Означало ли это, что за ним следят?

Кто-то знает о чужом присутствии и следит за каждым шагом незнакомца?

Впервые за все время Матвей ощутил смущение за то, что его видят в пижамных штанах.

Он неловко перебрал ногами и вгляделся в жижу под собой. Чернота не пропускала взгляд, не отражала человека, но чудилось, что с той стороны на него так же смотрят.

Передернувшись от странного дискомфорта, Матвей в несколько шагов преодолел расстояние между собой и конвертом.

С опаской кончики пальцев сомкнулись на бумажном уголке, потянув вверх. Матвей надавил по краям, обнажая нутро, и вытянул небольшой картонный лист. Мельком оглядевшись, пробежал глазами по паре корявых строчек, выведенных будто детской рукой, гласившие:

«Дорогой Матвей, от всей души приглашаю тебя на «Празднество начала».

Твой новый знакомый, друг».

Буквы скакали, хохоча и веселясь, задевая друг друга синими краями и завитками.

Матвей прочитал еще раз и еще.

В голове слова пытались сложиться в предложения, но резкие подскоки букв мельтешили перед глазами, сбивая с мысли.

Он никак не мог понять, ему чудилось, будто кто-то шепчет на ухо: «друг». А с другой стороны – как ветер с моря – доносится шум скомканных слов, которые должны сообщить о каком-то «начале» и «празднестве». Спинами они царапались о прибрежный песок, готовые вот-вот с новой волной уплыть ближе ко дну.

– И это все? – с ноткой разочарование спросил Матвей.

Карие глаза прошлись по полосе горизонта.

И все?

Оказавшись в таком чудном месте, больше всего хотелось не разочароваться. Как заметить в небе НЛО, которое окажется самолетом, или найти чудной камень, а на самом деле – простой булыжник. Хотелось поверить в светлое волшебство – фей, эльфов и в говорящие цветы. Прикоснуться к чему-то, о чем читал в книгах или просто не встречал ранее. А конверт с приглашением из разряда обыденного. Как телефонный звонок.

И правда такова, что Матвей относился ко всему происходящему с шуткой. Как же еще относится к галлюцинациями, чтобы они тебя не напугали? Ты пытаешься контролировать мозг даже тогда, когда он не поддается контролю.

Но вот взгляд зацепился за что-то впереди, и гримаса негодование исчезла с лица мужчины.

– Это…

Вихрь серого ветра, как извозчик, хлестал, сидя на облучке, плетью кобылу. Ноги ее чуть касались воды, а там, где ступали – оставляли завитки желтоватой пены. Из раздутых ноздрей вырывались клоки дыма, а два глаза горели красными углями, прожигая воздух перед собой.

Матвей закричал, и чуть звук вырвался изо рта – жижа под ним размягчилась, погружая в себя, как в воду. Она залилась Матвею в рот и нос, грозясь пожрать внутренности, пока он тонул все глубже, окутанный коконом пузырьков воздуха.

В легких воздуха вмиг стало не хватать, а сердце гулко и больно забилось по ребрам изнутри.

Сознание уходило, оставляя мужчину, и вместе с ним глаза закрывались, наливаясь свинцом.

Чуть задремав и забыв о страхе смерти, Матвей услышал в ушах странный писк, выдернувший, заставляющий мозг работать. Он тряс и тряс мужчину, подобно захотевшему развлечься надоедливому младшему брату.

Матвей дернулся и, разрывая жижу перед собой, открыл глаза, уставившись в потолок.

Солнечные блики отражались геометрическими фигурами, ноги согревало теплое одеяло, а голова удобно устроилась на подушке.

– Мне все приснилось? – с надеждой и опаской спросил он.

Вскочив на ноги, подбежав и взглянув в окно, Матвей увидел летнюю зелень, доживающую свои последние дни, мелкие полусухие лужи и прямоугольники серых, испещренных окнами, домов.

Облегченный вздох оставил на стекле влажный след, и мужчина улыбнулся.

Это был сон, а в снах реальность измеряется в миллиграммах.

И все было бы просто замечательно, если бы на кровати, спрятавшись в складках простыни, его не ждал конверт.

* * *

– Почти все по закону очищается кровью, да и без пролития крови нет прощения.

Имя этого человека застыло на губах матери вместе с последним вздохом.

Поначалу он еще мог вспомнить буквы, буквы в разброс, но с каждым годом, пока жизнь тащила его все дальше от душной комнаты покойницы, они одна за другой, выстроенные в цепочку, разлетались по сторонам, как бусины порванных бус. И, в конце концов, у него на руках осталась лишь дряхлая нитка.

Долго он жил без имени. Искал его на чужих губах, на губах отца, когда тот отрывался от бутылки, но ничего не находил. Чужие рты произносили чужие имена чужим голосом.

Шли года, шло время. Умерший язык для умершего человека.

Ипсилон, услышав ноющее мяуканье кошки, еще сильнее сжал ее горло.

– Чшшшш, – одними губами выдал он.

В этот раз в подвале было еще темнее. Ни что не сдерживало шорохи по углам, и крысы, злорадно попискивая, носились из стороны в сторону.

Ипсилон боялся и презирал их, но они были неотъемлемой частью того, что он принял в себе, а раз так – принять пришлось и облезшие хвосты, и красные глаза. Сегодня же они разошлись не на шутку, готовясь пожрать того, кто обычно съедал их. И в этом беспорядке они нашли настоящий, ничем не прикрытый хаос.

– Мне так жаль… – скулеж одет в шепот. – Так жаль, что я не могу провести все по правилам. Я глупец! Я не достоин, – и тут же беззвучно. – Кто достоин?

Он сделал пару шагов к бочке. По ногам бьются маленькие тела – Ипсилон брезгливо морщится.

Если принести свет, крысы тут же прячутся по углам, но и то, что нужно мужчине – тоже. На свету он и сам чувствует потребность спрятаться, забиться в угол.

– Я проделываю все раз за разом так, как запомнил тогда… Только вот мне не обмануть их. О, ты! – тихо воскликнул Ипсилон, вглядываясь в черноту над собой. Руками он нащупал шероховатую поверхность бочки. – Ты бы мог сжалиться и принять их! Я знаю, что это все – грязь, они грязные животные, а я даже не могу сжечь их… – чей-то едва уловимый голос щекочет волоски в ушах. – Нет! Нет! Не проси меня! Ты же помнишь, что было в прошлый раз, когда мы разожгли костер? – по телу мужчины прошлась волна. – Ни к чему нам лишние глаза и уши, мнения, которые придется опровергать перед отцом…

Где-то в глубине подвала зашумели трубы. Людям кажется, что в темноте – и особенно, в темноте под их домами – ничего нет живого. Но именно из мрака появилось все сущее, и именно туда оно и уходит.

Мужчина уловил тихий скулеж животного. Кошка совсем плоха – он не видит, но готов поклясться, что ее глаза начала застилась пелена. Спасительная пелена. Спасение.

– Как же мне еще поступать? Как? Я хочу, чтобы меня услышали, всю мою скорбь… Почему меня никто не слышит? Разве я недостаточно громко кричу? Разве я… – эхо разносится по сторонам, и Ипсилон испуганно замирает. Еще бы чуть-чуть…

На полу можно различить красные искры, похожие на звезды в ночном небе. Сейчас они мигают, призывая поскорее начать, а Ипсилон и не прекословит – он бережно укладывает кошку на ржавую поверхность бочки. На свету она вся покрыта засохшей кровью, но в темноте остается девственно чистой.

Какая ложь может сравниться с таким притягательно-удушливым балансированием?

Из-за движений из сумки выпадает баночка с солью, рассыпая содержимое. Ипсилон вздыхает и садится на корточки, вдыхая кисловатый запах мочи и шерсти. Его пальцы легонько касаются холодного пола в поисках баночки то тут, то там, задевая что-то теплое.

Соленый песок под пальцами почти не чувствуется – как пыль – всего-то четвертой части пачки такой пыли хватит, чтобы убить человека.

– Если бы отец не выбросил мой учебник – молитвы давно были бы услышаны, – горько произносит мужчина.

Жалость слизью заполнила его нутро. Нужно остановиться, иначе слезы начнут душить, и тогда ничего не получиться.

Ипсилон трясет головой, пытаясь выкинуть дурные мысли, но одна особо юркая слезинка все-таки успевает скатиться по щеке. Родившаяся в темноте, она так ярко сумела отразить всю печаль и все естество вокруг, что перестала принадлежать кому-то конкретному, прикоснувшись к настоящему явно и всецело, обрела то, к чему так долго и безуспешно стремился Ипсилон.

Длинные пальцы по щепотке собирают соль. Тихий шорох падающих крупиц ласкает слух, хоть и расслышать его дело непростое.

Закончив с этим, мужчина ставит баночку на край бочки и аккуратно, дабы ничего не задеть, вытаскивает из сумки хлебную лепешку.

Получёрствый мякиш пропитан ароматным сандаловым маслом – острым и приторным, но запах быстро выветривается из этого места, не утруждаясь – или, может, боясь? – задержаться здесь. На его благо сквозняки в подвале – обычное дело.

Прицелившись и размахнувшись, Ипсилон встает на носки и кидает подношение прямо в центр сгустка мрака. Тут же лепешку жадно разрывают на кусочки, хрипя и рыча на все лады.

Помедлив пару секунд, Ипсилон берется за последний предмет в сумке – нож. Руку неприятно холодит лезвие, при виде которого человек испуганно отдернулся, уколовшись душой, а все вокруг, наоборот, словно прильнуло поближе.

Прильнуло ближе, как это верно!

Иногда он чувствовал, будто кто-то на силу тянет его ближе, на силу заставляет нырять в эту темноту.

Перед началом мужчина приподнимает голову кошки и прислоняется к ней лбом. Липкая шерстка пристает к мокрому от пота лбу, в нос ударяет сальной запах, запах живого существа. Запах жизни.

– Мы станем с тобой едины, – шепчет ей прямо на ухо. – Познаем космос, вместе перенесемся ближе к Абсолюту. Не волнуйся, я проделывал это множество раз, а тебе придется испытать лишь однажды. В этом нет ничего страшного, – голос его срывается, обвиняя во лжи. – Просто нужно хорошенько постараться, чтобы пробиться в сам Абсолют.

Рука сжимает нож, и теплые струйки крови, вырвавшиеся из тихонько пискнувшей кошки, стекают к жадным шорохам.

Ипсилон едва успевает отскочить в сторону, когда тьма – жаркими, как языки огня, лапами – забирает к себе жертву.

Глядя на оставшиеся на лезвии круглые разводы крови, он произносит:

– А плоть жертвы достается силам зла.

Никто в доме не был сведущ в подобном знании. И никто не мог почувствовать колебания воздуха или услышать шум перебираемых костей, пока тьма тащила кошку в свою кормушку, но даже так, старик наверху, зашедший в свою комнату, вдруг ниоткуда почувствовал окативший холодной волной страх. Он удивленно хмыкнул, погладил через майку грудь и присел на край кровати.

В это время Ипсилон почему-то задумался: а скольких он уже носил в этот подвал? Но ответом стал лишь тихий хрусть костей.

* * *

В дверь настойчиво звонили.

Матвей нехотя вышел открывать, даже не накинув халат. Хотя не нужно думать, будто бы он был совсем безответственным – перед тем как покинуть спальню, он спрятал в ящик стола конверт.

Карий глаз на секунду прислонился к глазку и сразу отпрянул – за дверью нетерпеливо переминался с ноги на ногу заказчик.

– Вот черт, – одними губами произнес Матвей.

И тут же с улыбкой открыл дверь.

– Доброе утро, – недружелюбно буркнул заказчик, оглядев с ног до головы Матвея. – Только проснулся?

– Евгений Михайлович, какая приятная неожиданность, – соврал он.

– Что неожиданность – верю, – без приглашения пройдя в квартиру, сказал мужчина. Чтобы такое провернуть Матвею пришлось выдохнуть. – А вот то, что приятная – спорно. Уважаемый, а ты случайно не забыл о нашей встрече?

– Вот уж нет, – еще раз соврал Матвей, только сейчас заметив сдвинутые со своего места тапочки. – Я прекрасно помню.

– Да? Сомнительно, потому что мы договорились, что я приду к тебе ровно в десять утра. Сейчас уже десять пятнадцать, – Евгений Михайлович глянул на часы на руке. – Ты, я вижу, только встал.

Матвей сконфужено улыбнулся и пошутил:

– А вы, я вижу, опоздали, – и тут же пожалел.

– Ну, и местечко, – брезгливо оглядевшись, плюнул заказчик, стягивая с шеи шарф. Зачем он был нужен – непонятно, за окном светило солнце. – Сразу видно – обитель искусства.

Этому человеку едва перевалило за пятьдесят. В прошлом он достаточно долго занимал руководящий пост, но уволился из-за некоторых семейных проблем, а в частности – из-за переезда дочери. Ее каприз – переехать в Москву – рикошетом прошелся по всей семье, разрушив все, что так долго строил Евгений.

Радостных людей Москва встречает разочарованием, а что уж тут говорить об озлобленном на весь белый свет мужчине, у него сразу же пошло все наперекосяк. За семь лет жизни в новом городе он четыре раза увольнялся с работы, нигде не находя покоя и забирая этот покой у других.

По секрету, у одной из его напарниц даже случился нервный срыв. Причастен ли к этому Евгений Михайлович – неизвестно, но в своих мечтах долгое время мужчина представлял, что причастен.

И вот с недавних пор все начало налаживаться. Нашлась хорошая работа, где по знакомству он тут же устроился на руководящий пост и познакомился с некоторыми очень влиятельными людьми. Дабы поддерживать светские разговоры Евгений увлекся современным искусством, чем сильно озадачил свою жену, совсем далекую от подобного, и которую вовсе не прельщало проводить вечера в комнатах, увешанных непонятной мазней. Но тем не менее, эти вечера она так и проводила, долго в задумчивости разглядывая очередную новую покупку мужа, держа в руках побитую старую чашку с чаем. Напиток остывал, покрывался прозрачной пленкой, а женщина все не сводила глаз.

Ее задевало то, что муж разбирается в чем-то лучше нее, а то, что он разбирается – она поняла сразу. Но, по правде, она вообще ничего не поняла потому, что все эти работы оставались большой московской загадкой для Евгения Михайловича.

– Куда мне… кхм… пройти?

Матвей заискивающе подхватил заказчика под локоток и провел в спальню.

Ножевыми ударами вонзались в сердце любые мелочи, не лежащие на своих местах, за которые хватался взгляд – гонка за паразитами выбила из привычной колеи всю жизнь мужчины.

– Примеры работ мне, хочу оценить, что там и как, – неодобрительно взглянув на постель, запросил Евгений Михайлович.

Сам он присел на голубовато-ржавый стул в углу комнаты.

«С этого ракурса, – подумал Матвей, – было бы хорошо видно черное море, как лучшее место на берегу, а так – прямоугольник зернисто-зеленой листвы…».

– Сейчас, – мужчина быстро вытащил из стола папку со своими рисунками и эскизами, брезгливо – будто он мог укусить – задвинув в дальний угол конверт.

Заказчик мельком пролистнул все страницы, задержавшись на натюрмортах.

– Значит, так… – по-деловому начал он. – У моей жены скоро юбилей, и я хочу подарить ей портрет.

– Ее?

– Нет, свой. Чтобы не забывала. У меня есть фотография, – мужчина, кряхтя, распахнул пальто, нащупывая внутренний карман. – По фотографии же нарисуешь?

Матвей неопределенно кивнул. Портрет ему приходилось рисовать единожды – в детстве на уроке рисования. Что уж тут говорить, Алена подкинула непростую задачку.

– Послушайте, я не рисую портреты. Вы же видите: натюрморты, пейзажи, абстракции, но не портреты.

– Почему?

– Меня это не вдохновляет, – вспомнил заученную фразу Матвей.

Первым делом, чему он научился, начав работу художника – отказываться от работ, которые заведомо принесут множество проблем. Проблематичнее портрета трудно представить.

– Та-а-ак… – выдохнул Евгений Михайлович. За пару секунд его лицо побагровело. – Я не понял, ты художник, или кто?

– У меня другая специфика.

– У моей жены через неделю юбилей, – членораздельно, не сводя глаз с лица Матвея, повторил заказчик. Он был похож на бульдога, любителя затеять драку. Так, чтобы слюни и шерсть во все стороны. – И я хочу подарить ей портрет. Твоя сестра сказала, что ты рисуешь все, так что, вот, – фотография полетела на тумбу, но спорхнула с нее и приземлилась аккуратно к ногам мужчины. – У тебя три дня. Понял?

– Евгений…

– Все. Ты хочешь проблем? Хочешь возвращать деньги? Мне мороки – достаточно, а вот тебе…

Он встал и вальяжно направился к выходу.

Матвей растерянно крикнул вслед:

– Но три дня слишком мало, даже если бы я согласился! За этот срок ничего не успеть!

– Ты от меня все бегал-бегал, а у меня и без того дел навалом. Три дня, – погрозил пальцем.

На пару мгновений дверь вновь распахнулась, выпуская тучного мужчину, и захлопнулась.

Матвей понадеялся, что никто не стал свидетелем его слабины, и наклонился к полу, поднимая фотографию. С глянцевой поверхности, подмигивая уголками, на него грозно уставился лысеющий Евгений Михайлович в парадной военной форме.

– Какого черта? – выдохнул Матвей.

А Евгений Михайлович точно так же понадеявшись, что его здесь никто не видит, закурил на лестничной клетке дешевую сигарету. Пока клубы дыма рассеивались, пролетая над ступенями вверх и вниз, он с ностальгией вспоминал свой родной подъезд в маленьком городишке и вздыхал.

Ну кому, черт возьми, так сдалась эта Москва?

Глава 3

Из далекого детства Ипсилон особенно ярко помнил один случай.

Неособенный, незначительный, самый обычный.

И помнился по большей степени не он сам, а одолевающие в тот момент чувства. Сколько раз в день он прокручивался в голове то полностью, то отдельными фрагментами: звуком, брызгами воды, поднимающимися пузырьками воздуха, чешуйчатыми хвостами. Доходя до конца, начинаясь сначала – это могло запросто свести с ума.

Ипсилон часто любил разбивать витраж памяти на маленькие осколки, и когда захочется, поднимать и всматриваться в один. В запасе имелся осколок весь запачканный отпечатками пальцев, не успевающий остывать от тепла рук, и хранился, покрывшийся слоем пыли настолько, что даже мутного отражения не различить.

Так было легче.

Легче, когда память – это не целостная картинка с плотно прижатыми друг к другу краями, с застывшими одними и теми же разноцветными бликами, а горка отдельных кусочков, каждый раз складывающихся по-новому.

Мальчику от силы лет пять.

Дед стоит в очереди на кассу, а худощавый малец не отрывает глаз от большого – больше, чем он сам – аквариума с жирными карпами.

Они размеренно плавают туда-сюда, расслабленно открывая рот, глотая мутную воду. Их бока покрывают чешуйки, тускло блестящие на свету лампочки. Если приложить к стеклу теплую ладонь – она едва ли сможет посоревноваться в размере.

Живые. Огромные. Их сердца стучат. Их телам тесно. Мир ограничен стенами со всех сторон, ты в ловушке, а вокруг – мир людей. Они решают: когда ты спишь, когда ешь, когда умрешь. Твоя жизнь – бесконечная клетка.

Мальчик всматривается в распахнутые немигающие глаза, и ему чудится не страх, не злость, не равнодушие, а безнадежность. И вновь, и вновь, он сам будто плавает рядом с ними, ударяется о стекло, царапается о чужие бока, глотает грязную воду. С той стороны на него смотрит чудовище. Оно может уйти, повернуться, ты – нет.

Вот кто-то в синем фартуке поднимает крышку, опускает сачок…

Мальчик открывает рот, следит.

Одна рыба не успевает увильнуть в сторону, и ее тащат наверх. Она бьется о сетку, брызги летят во все стороны – падают на губы и щеки – рот жадно глотает сухой воздух.

Женщина скривившись, что-то бормочет.

Кажется, карп до последнего смотрит на мальчика, пока не скрывается за прилавком. Еще слышно, как он хлещет хвостом о стол, секунд через десять – громкий удар.

Мальчик пугается, и оставшиеся рыбы начинают биться о стекло. Сильно. Сильно. Кровь растворяется в воде. Хвосты выныривают на поверхность, и аквариум тонет в шуме.

Мальчик разворачивается, убегает, но он так и остается там. Долго, на улице, в квартире, забравшись с ногами на кровать – не важно – он все еще в том аквариуме, он все еще заперт в клетке.

После скорой смерти матери они с отцом переехали к деду, в старую коммунальную квартиру, находящуюся в одном из доходных домов.

Отец тут же запил, то ли пытаясь заглушить боль от потери, то ли по каким-то своим причинам, и очень скоро всем воспитанием Ипсилона стал заниматься дед.

Именно он научил его читать, писать, но не научил мужеству, о котором так много твердил сам, и не научил доброте. Он верил в особую значимость самостоятельности и потому воспитывал внука на свой лад, не даря тепла и ласки, но одаривая колкостями и подзатыльниками. Он поучал мамочек с колясками: «Растите детей самостоятельными!».

«Растите детей самостоятельными, они решительнее прыгают в пропасть и, возможно, безболезненнее преодолевают ее, тогда как не самостоятельные – на долгие годы растягивают этот прыжок, как заход в ледяной пруд. И когда они достигают самого дна – вы уже не в силах им помочь из-за возраста и сожравшего вас ожидания…», – твердил он каждому единственную понятую заезженную истину с особым старомодным самодовольством.

Только умирая, захлебываясь в кашле и выплевывая кровь цвета подмороженных ягод рябины на салфетки, старик, высоко задрав трясущуюся руку с неприятным запахом болезни, добавил: «Растите детей самостоятельными, но не одинокими».

Он так и умер с широко распахнутыми глазами осознанности собственной вины, замершими в одной точке, будто бы страшась перед концом взглянуть на свое оставленное миру детище.

И в укрытых веками глазами по живому застыл ужас, исказивший черты лица, когда на прощанье к холодной щеке прикоснулись детские теплые губы.

Словно проклятьем стало последнее восклицание деда. Ипсилон рос, с возрастом отощав до невозможности, согнувшись пополам под своим же весом, отрастив ломкие черные волосы.

Одиночество следовало за ним по пятам, жестокое одиночество, переродившееся в одну сплошную неприязнь и высокомерие.

Как гниль разъедала старую древесину, видавшую рассвет дома и его закат, так и разъедались от постоянного застоя люди, проживающие под одной крышей с Ипсилоном и его отцом.

Раньше в тех же самых комнатам шуршали пышные дамские юбки, на тех же местах сидели мужчины, утробно хохоча над какими-то шутками, и в тех же углах кокетничали молодые девушки, окутанные ароматом юности.

Ныне там пылились шкафы с хламом, горкой возвышались окурки от дешевых сигарет. И если уж кто-нибудь из соседей над чем-то и смеялся, это непременно было как-то связанно с низостью.

За годы жизни в коммуналке большинство из них спилось, несколько – повесилось, а остальные, успевшие вырваться из липкого омута, перебрались по другим квартирам.

Но некоторые остались или появились новые, утратив вид благонамеренных людей, вернувшись к древним порядкам и обычаям.

Наблюдая за ними – к своему собственному удивлению – Ипсилон с возрастом не приобрел ни одной вредной привычки, а, наоборот, стал ценить чистоту души.

Его воротило от одного только запаха, источавшегося изо ртов собутыльников отца (и самого отца), воротило от шума чашек и бесед женщин на кухне, где они обсуждали с женской настойчивостью и безжалостностью каждого жильца. Иногда он даже не мог заставить себя вдохнуть воздух в спальне, когда начинал ощущать постоянную сонливость или беспомощность. Ипсилон мыл руки сто раз на дню, носил рубашки с длинными рукавами, чем вызывал подозрения у соседей, и большую часть своего времени старался проводить в университете или библиотеке. У него так и не появились друзья, или хотя бы те, с кем можно поздороваться с утра, но ему это было и не нужно, потому что даже в группе или на лекциях он встречал точно таких же людей, какие жили с ним бок о бок. Он требовал от других глубину, подобную океану, в котором сокрыт мир – мир, как не гляди, с какой стороны не посмотри. Но встречал всегда лишь мутные лужи, поддёрнутые зеркальной пленкой.

Прохожие настороженно поглядывали на старое здание, стоявшее почти впритык к дороге, слово ощущали запах плесени и спиртного, хотя никто из них близко не подходил. Просто коммуналка и спиртное шли только в паре.

В будущем, если бы Матвей увидел это место – он сразу понял бы в чем дело и тут же не понял бы, потому что на целый километр вокруг коммуналки не летали паразиты, но их присутствие всецело ощущалось в каждом сантиметре стен.

Ипсилон решительно закрыл книгу. Нос тут же обдал приятный суховатый запах чернил и бумаги, губы дрогнули в улыбке. На сегодня он позанимался более чем достаточно, теперь нужно возвращаться домой.

Юноша сложил учебники в аккуратную стопку и отнес пожилой женщине-библиотекарше.

Взглядом его провожают читатели, чьи разумы еще не вернулись из теорем и анализов. Их пальцы оставляют следы на бумаге, размывая буквы, чтобы навсегда запечатлеться хоть где-то.

Оглядев напоследок аккуратные стеллажи книг, юноша выходит наружу.

После теплой атмосферы библиотеки и ее тишины, в первые минуты трудно подстроиться под шумную от машин и пешеходов улицу.

Смущаясь своей оголенности, он тут же сворачивает в переулок. Идет быстрыми размашистыми шагами – чтобы ненароком не встретить знакомого – мимо огражденной железной сеткой парковки.

Уже достаточно поздно, первые сумерки опускаются на землю, окрашивая все вокруг в асфальтово-серый цвет. Даже руки, на которые взглянул Ипсилон, чтобы посмотреть сколько времени. Даже лица проходящих мимо девушек, ненароком оглядевших юношу.

Темнота подступает, ее можно почувствовать спиной.

Где-то посреди гаражей, начинающихся сразу после парковки, слышен мужской смех. Крашеные в зеленый цвет железные коробки стоят почти что вплотную друг к другу, но между ними, порой, зазор достаточный, чтобы туда поместился человек.

Воображение рисует громилу с ножом в руке, готового вот-вот выпрыгнуть перед очередной жертвой. Не то чтобы было страшно, нет, Ипсилон проделывал этот путь – от библиотеки до дома – тысячу раз, но еще никогда не возвращался так поздно. Обычно первые сумерки настигали его уже на подступах к дому, сейчас же ему еще предстоит перейти дорогу, арку и двор.

Гравий хрустит под ногами.

Рядом проезжает машина, мигнув не понятно зачем фарами.

Ипсилон сворачивает за угол к дорожке мимо домов. Грязно-коричневые одинаковые здания возвышаются громадными валунами.

Из подъезда, сопровождаемая ненавязчивой мелодией, выходит старушка с коляской. Самой ей с трудом удается спуститься с крутой лестницы, а Ипсилон даже не порывается помочь – все равно откажется. Не зная зачем, он до последнего не отрывает от нее взгляд, глядя, как меняется от натуги лицо, пока она не скрылась из вида.

Внезапно в него врезается человек.

Юноша испуганно отскакивает в сторону, чуть не поскользнувшись на валяющейся стеклянной бутылке.

Незнакомец, так же шатаясь, отступает, подняв голову.

Выглядывающее из-под капюшона лицо Ипсилон узнает за секунды. Его не обмануло пьяное покачивание, его ничто не обмануло – это тот парень, который кидался в него бумажками на «паре».

Парень, кажется, тоже узнал, даже раскрыл рот, пытаясь выдавить из себя звук, хотя выдавил только тонкую струйку слюны, потянувшуюся к подбородку.

После пары секунд молчания Ипсилон ловко пролезает мимо, ускорив темп. Он сопит, украдкой оглянувшись на парня, который и шагу не может ступить дальше – тело тут же, марионеткой в неумелых руках кукловода, наклоняется вперед, вот-вот грозясь упасть на землю. У Ипсилона это не вызывает ни капли сочувствия, даже наоборот, заставляет с нехарактерной ехидностью сощуриться, отвернуться.

Наступающие сумерки не несут облегчения после дневной жары. Ипсилон расстегивает темно-коричневую куртку, в пальцах зажимает край футболки и тянет на себя. Мокрая кожа тут же благодарно покрывается мурашками. Впрочем, дело может быть и не в жаре – от страха частенько тело покрывает испарина.

Перейдя дорогу с активным потоком машин, летящих навстречу друг другу, врезающихся во что не попадя, юноша заметно успокаивается. Уже видна часть дома – окно на первом этаже, горящее негостеприимным желтым квадратом, и часть кирпичной стены. Уже чудится в носу запах заваренного чая. Осталось совсем немного. Под ногами привычная дорога, взгляд цепляется за давно надоевшие магазинчики с выцветшими вывесками и скособоченными дверями.

Нависший сверху бетон в арке грозится в любой момент рухнуть, но все проходящие под ним клянутся, что простоит он дольше, чем они проживут.

Ипсилон сморщился, когда в нос удрали запах мочи и мусора, скопившегося вдоль стен. Некогда здесь сделали попытку начать ремонт, о чем свидетельствовали закрепленные в некоторых местах стен балки, так навечно и оставленные торчать, царапая ржавыми краями невнимательных прохожих – люди охали или вздыхали, почесывали уколовшиеся места, с опаской отшагивали в сторону.

Юноша не любил это место. Пройдя вглубь всего пару шагов, шум с дороги или со двора преобразовывался в какой-то непонятный шипящий звук. И свет, даже в самые солнечные дни, внутрь арки почти не поступал, останавливаясь на самых подступах.

Ступая под темный свод, начинало казаться, будто ты выпал из мира и времени, остался в недосягаемом небытии.

Но, может, и хорошо, что существовало подобное место, дающее покой и крышу над головой тем, кто хотел бы ненадолго перестать существовать. Не потому ли иногда в арке засыпали пьяницы, бездомные или не дошедшие до чужих квартир потрепанные девушки. Они хотели хотя бы на одну ночь выпасть из не принимающего общества. Но это было их оправдание – Ипсилон неудосуживал себя поблажками.

Хруст мусора вырвался из-под ног гулким эхом. За спиной послышался звон стекла, и Ипсилон настороженно прислушался.

Почти в такт, но иногда ошибаясь, шагали чужие ноги, наступая и разламывая брошенные пластиковые коробки и пустые стаканчики.

Подстроившись под новый ритм, сердце юноши трусливо билось и, пульсируя, медленно замораживало конечности. Всем своим естеством Ипсилон стремился быстрее вперед – бежать на свет – а ноги прирастали к земле.

Ему чудится – кто-то занес нож над спиной, прицелил красную точку к затылку, замахнулся для броска. От этих видений бросало в дрожь, как бросают кусок мяса в кипящую воду. Аналогично с ним Ипсилона кидало в разные стороны, подвергая тряске каждую молекулу, но при этом не двигая с места.

Он уже лежал на земле обессиленный, с кисловатым привкусом земли во рту, когда его нагнал преследователь и положил руку на плечо.

Еще долго, после, долгими ночами и холодными днями юноша будет думать, почему тогда не смог убежать, почему остановился. Но, как и большинство человеческих размышлений, этот вопрос останется без удовлетворительного ответа – не смог, и все тут.

– Эй, ты, я тебя узнал, – еле ворочая языком, выдохнул парень. Даже спиной ощущалась его дикая качка.

Ипсилон сглотнул, на миг переставая слышать, что происходит вокруг.

– Это же ты… с… сегодня к с-с-сатанистам…

Сильной рукой парень разворачивает худого длинного юношу к себе и долго всматривается в лицо, фокусируя взгляд. Силуэт его подсвечен серыми сумерками, а две неясные искры контуром обозначают глаза.

– Точно, это твоя рожа. Ну… не молчи.

Но Ипсилон молчит. В голове – пустота, ни одной мысли.

– Ох, как же мне… – парень резко сгибается пополам, прижимая руки к животу, и делает пару шагов назад. Ноги подворачиваются, с трудом удерживая в равновесии тело.

В сердце загорается надежда – вдруг он упадет, не справится, вдруг мозг сдастся. Он не раз видел, как это бывает, порой, очень вовремя, когда отец, с занесенным для удара ремнем, падал на пол, разбивая губы и нос, или соседи, бросаясь друга на друга с кулаками, тут же засыпали в обнимку.

Но чуда не происходит, и парень, вновь обретя над собой контроль, в два шага преодолевает расстояние, обдав лицо юноши зловонием. Тот в свою очередь вытягивается в струнку, готовую порваться от натуги в любой момент.

– Ты… уродец, понимаешь, меня постоянно тошнит… к-когда я тебя вижу. Меня рвет от тебя.

Юноша молчит, вперив взгляд в одну точку – очертания шатающегося парня видятся смутно, как через стекло.

В любой момент кто-то может нырнуть в арку и увидеть их. В любой момент может появиться, не дождавшись жертвы у гаражей, громила с ножом в руке. В любой момент любой прохожий может зайти сюда. Так почему же никто не заходит?

– Я бы реально хо… хотел тебя убить, – безжалостно шепчет парень.

Его слова, как удары молоточком судьи – решающие, безоговорочные.

Губы Ипсилона дергаются, опуская уголки вниз. Он уже готов заплакать, зарыдать, закричать, сделать хоть что-то, чтобы выпустить из себя пар. Он готов взорваться бомбой и забрызгать собой все вокруг.

Парень с силой цепляется за куртку и трясет. Вместе с ней трясется все, даже сам Ипсилон, даже земля. Он что-то говорит невнятно, плюясь слюной. Какие-то бессвязные обвинения, злость, раздражение.

Почему пьяные такие злые?

Потому что разум отключается, отдавая власть эмоциям, затаенным обидам?

Все, что до этого человек проглатывал, выплескивается наружу кулаками. Все, что было внутри – все на поверхность.

Парня заносит вбок, чтобы не упасть ему приходится схватиться за край балки, как за перила.

– Ладно, если что… послушай, извини… за сегодня. Пере… переборщили, – тут же из него вырывается все, что было в желудке. Часть мерзости попадает на его ботинки и на ботинки Ипсилона. Рвота так оглушительна, что арку полностью заполняют плещущиеся звуки и стоны.

– Как мне… плохо.

Желудок Ипсилона в ответ судорожно сжимается. Непроизвольно на лице проявляется гримаса отвращения.

– Бесит учеба, – от парня вдове сильнее разит алкоголем. – Только ради Леры… хожу… – он подходит все ближе и ближе, принося с собой устойчивое амбре рвоты. – Как долго все это терпеть?

Как долго все это терпеть?

Безысходно, будто бы это его прижали к стене, парень толкает Ипсилона. Всей его силы едва ли хватает, чтобы сдвинуть окоченевшее тело, зато сам он отступает на два шага.

Непонятно, что стало для Ипсилона последней каплей – очередной рвотный позыв, просигналившая на дороге машина, блеснувший луч фар – что из этого? Или… что-то из того, что происходило внутри?

Когда парень разогнулся, и на его щеках застыли скупые слезы, Ипсилон разозлился.

– Кто ты такой, а? – с нажимом спрашивает парень и кидается вперед.

Юноша выставляет руку перед собой. Ладонь ударяется о цепочку молнии, отпечатывая зубчики на холодной коже.

Парня отбрасывает назад, к стене. Он издает какой-то странный рычащий звук и порывается для новой атаки.

Нога ступает в лужицу рвоты, и ботинок скользит, занося все тело вбок.

Руки взметнулись в воздух, как немой вопль о помощи, и тут же опустились вниз.

Ипсилон во все глаза смотрит, и полет отпечатывается в сознании отдельными картинками, как на фотоаппарате: вот перекошенное лицо парня, брызги из-под ног, тело, опускающееся, словно на кровать…

Приближающаяся балка.

Раскрытый рот.

Поцелуй.

Пятно крови.

Висок…

Когда наступила очередь последней картинки, Ипсилон лишь мельком глянул на нее, перед тем как сорваться на бег – распластавшееся тело с залитой кровью головой.

На своей ладони он все еще чувствовал зубчики молнии.

Этот последний кадр, словно брошенный в стакан кубик льда, не разморозившийся, но заморозивший все остальное.

Я – лед.

Я – холод.

Зима в сентябре.

Выдыхаемый пар.

Снег на фонарях.

Похороненные жухлые прошлогодние листики.

То, что умерло нужно хоронить…

Ипсилон бежит, как никогда, быстро. Длинный двор размером с детскую площадку для игр.

Сколько бы он не вдыхал и не выдыхал – в носу так и остался кисловатый запах мочи.

Юноша ныряет в подъезд. На лестнице чуть было не падает, зацепившись ногой о железную ступеньку.

В дверном проеме спиной к выходу стоит его отец, потирая рукой поросшую кучерявыми белыми волосками спину. Ипсилон врезается в старика, болью желая привести себя в чувство. Вместе они падают на пол, разливая все, что было в чашке в руке жутко орущего мужчины.

– Твою же мать!

На шум из комнаты выбегает соседка. Причитая, она – как птичка, только без крыльев – прыгает вокруг человеческого комка, не зная, куда вклинить свой нос.

– Что же это такое, вставайте, дорогие! Поднимайтесь!

Старик с трудом находит точку опоры, поднимается на ноги.

Это был человек среднего роста с небольшим, появившимся с возрастом, животом. В память о прошлом он всегда носил растянутую матроску с грязными пятнами и старые штаны.

Когда-то давно Сергей хотел стать капитаном, но, встретив будущую жену, детская мечта отправилась в кругосветное путешествие сама по себе, а мужчина в это время поглаживал живот женщины, где созревал ничего не подозревающий мальчик.

И жизнь текла дальше, подобно тихому течению, меняясь незаметно, и незаметно меняя все окружающее. Кроме Сергея.

Долгими вечерами пока жена стирала пеленки или кормила сына, он сидел в одиночестве на кухне, вспоминая приятный прохладный ветерок на побережье. И за этими мыслями мужчина не замечал, как с каждым днем жене все труднее, как болезнь стремительно пожирает ее. А когда заметил – уже было поздно. Женщина погрузилась в долгий и безмятежный сон, в котором ей точно не снились застиранные пеленки и тазики с водой.

Чтобы хоть как-то прожить в коммуналке, Сергей находит весьма простую и не такую уж прибыльную работу, какую он мог бы найти – стал ремонтировать поломанные вещи у соседей, будь то чайник, утюг или плита.

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию книги.