Леонид Амстиславский

Невольные записки

Часть I. А дальше – «Матросская тишина»

Уважаемый господин редактор!

[Письмо доставлено в редакцию журнала Индекс/Досье]

Мне известно, что Вы нашли время и возможность ознакомиться с частью материалов, предложений и записок, которые мне удалось отсюда передать. Огромное Вам за это спасибо! Не только от меня лично, но и от 116 моих сокамерников, живущих на 46-ти квадратных метрах в СИЗО 48/1. И еще от нескольких тысяч человек (точное число заключенных в этом СИЗО – тайна не только для нас, но даже и для «вертухаев» – контролеров), находящихся здесь.

Поверьте, что с каким бы мастерством и талантом ни была описана боль от «ласточки», как бы мастерски ни был описан ужас удушья «слоника», или полиэтиленового пакета на голове, реальная боль всегда «больнее», а ужас всегда «ужаснее». Почти никто из нас никогда не рассказывает на воле, через какой ад мы проходим здесь. Во-первых, мало кто поверит в реальность, в возможность всего происходящего, а, во-вторых… просто стыдно! Стыдно признаваться женам, родителям, любимым, детям в том, что тебя низводили до состояния животного. Что тебя ставили на колени, клали мордой в грязь, ковырялись в заднице в поисках несуществующей «малявы» и «торпеды»… Стыдно говорить об избиениях, при которых даже не кричишь, а воешь, о прилипающем к телу грязном белье, которое негде ни выстирать, ни высушить… Да стоит ли все перечислять… Стыдно и бессмысленно…

Я постараюсь без излишних эмоций рассказать о некоторых сторонах нашей «жизни» здесь, о «маленьких хитростях», помогающих выжить, о том, что на протяжении лет является нашим ежедневным бытом.

Заранее благодарю Вас за готовность уделить время этим запискам.

Словарь тюремных терминов

Аленка – мусорное ведро.

Баланда – тюремная ежедневная пища. Завтрак: рыбкин суп; обед: первое – кислые щи или борщ, второе – пшенка или сечка; ужин – та же сечка или пшенка. В сутки также выдается полбатона несъедобного хлеба.

Братва – наиболее уважаемая категория ЗК.

БУР – Барак Усиленного Режима.

Верблюд – человек из хоз. блока («хоз. банда»), разносящий дачки по хатам – «X».

Вертухай – надсмотрщик, охранник.

Весло – ложка.

Вонючка – жалоба.

Воспет – офицер-воспитатель, контролирует воспитательный процесс в нескольких камерах.

Гнать, погнал, гонит – погружаться в мысли, переживания, впадать в депрессию.

Голяк – отсутствие чего-либо. «Полный голяк», когда в «X» нет ни курева, ни лекарств и «X» сидит на одной баланде.

Грев – от слова «согреть» – все, что угодно: от сигареты до куска сахара.

Груз – все, что угодно: от сигарет до «грева». Посылки из «X» в «X».

Дальняк – параша – туалет в «X».

Дальнячка – туалетная бумага.

Дачка – передача с воли (может быть продуктовой или вещевой).

Делюга – уголовное дело.

Дорога – общетюремная система связи между камерами.

Дрова – жгут, скрученный из тряпок, который поджигают, чтобы вскипятить чифир в алюминиевой кружке – фаныче.

Дубок – стол.

Забить – занять очередь.

Загасить – уничтожить.

Заточка – заточенный черенок ложки для резки хлеба. Затачивается обычно о край шконки (металлический уголок, на который наварены «струны» – полосы шириной в 4 см).

Заява – заявление.

ИВС – изолятор временного содержания.

Кабан – продуктовая передача с воли.

Канатик – веревка, которая плетется из ниток распущенных свитеров и носков.

Кивалы – члены суда, «народные» заседатели.

Конь – специально сплетенный (утолщенный) канат для переправки груза из «X» в «X».

Кормушка – откидывающаяся дверца-окошко в тормозах, через которую в «X» передается баланда.

Кум – оперативник в тюрьме.

Купчик – очень крепкий чай.

Лекарство – наркотики.

Лепила – врач, фельдшер в тюрьме.

Малява – записка из камеры в камеру («X» → «X») (закручивают в целлофан или полиэтилен и запаивают горящей спичкой).

Марочка – разрисованный (расписанный) носовой платок или просто квадратный кусок белой материи от простыни с любым изображением или текстом.

Машка – матрац.

Мойка – бритва.

Накрывать поляну – подавать пищу.

Объебон – обвинительное заключение.

Парашют – полог из старых простыней и тряпок, натянутый между окном и шконкой, чтобы хоть как-то направить поток воздуха.

Погоняло – прозвище.

Приколоться – поговорить, пообщаться.

Продол – коридор на этаже, на котором расположены «X».

Пятак – кусочек относительно не занятого пространства (1,5–2 м²) в «X» перед тормозами.

Рабочка – хоз. обслуга в СИЗО. Набирается, как правило, из добровольцев-первоходов (впервые осужденных), осужденных на срок до трех лет, с отбыванием наказания в колонии общего режима.

Ракушка – раковина, умывальник.

Рамсы – споры, разборки.

Реснички – приваренные к окну под углом в 45° стальные жалюзи.

Решка – от слова «решетка». Окно в хату.

Сборка – категория камеры, в которой собирают заключенных (ЗК), прибывших из изолятора временного содержания (ИВС), а также со всего Централа для пересортировки. На сборке можно провести от нескольких часов до нескольких дней.

Семья – несколько человек, объединившихся внутри «X». Вместе питаются, получают кабаны, поддерживают друг друга.

Слоник – каменный барьерчик высотой в 1 метр, отделяющий парашу (дальняк) от «X».

Смотрящий – человек из братвы, обеспечивающий порядок в «X», гарант от беспредела.

Стакан – одноместные боксики, в которые забивают по 20–30 человек.

Телевизор – шкаф для хранение продуктов и посуды.

Телефон – разговор с другой «X» через систему отопления при помощи металлического фаныча на основе известного акустическою эффекта распространения звука.

Тормоза – дверь в «X».

Третейский судья – как правило, наиболее опытный и уважаемый человек в «X». Относительно беспристрастно разводит рамсы.

Фаныч – алюминиевая кружка.

«X» – обозначение хаты – камеры в маляве.

Хозяин – начальник СИЗО, зоны

Чифир – чисто тюремный напиток стимулирующего действия из сверхдозы чая.

Чифирбак – металлическая кружка для чая. в которой варится чифир.

Шахтер – категория ЗК, живущих под шконками.

Шконка – металлические двухъярусные нары.

Шленка – миска.

Шнифт – смотровой глазок в дверях-тормозах.

Шуба – неоштукатуренный цементный наброс на стенах в тюрьме.

Прием и «сборка»

Из ИВС нас отправляют в «Матроску». Идет погрузка в автозак. В каждой из двух клеток, рассчитанных максимум на шестерых, уже забиты человек по 15.

Нас осталось еще восемь. Из-за восьми человек никто не станет гонять автозак еще раз. Конвой начинает утрамбовку. Двоих забили в стакан. (Отдельная клетка на одного человека – особо опасного преступника, в автозаке). Лицом к лицу. Иначе не помещались. Но дверь стакана все равно не закрывается.

Конвой упирается в нее сапогами и доминает. Еще по трое в каждую клетку. Мне не повезло: восьмой – последний. Мною, используя решетку клетки, трамбуют остальных. Упираюсь лицом в чье-то пальто. Стараюсь наклонить голову, чтобы упереться лбом, а не носом. Иначе задохнусь. Конвой наваливается на решетку и навешивает замок.

Минут 10–15 стоим. Конвой что-то утрясает с документами. Кто-то уже стонет: «Командир, поехали – дышать нечем!»… «Выдыхай через жопу», – ржет конвой. Наконец двинулись.

Едем более часа. В нашей клетке 2–3 наркомана. У них ломка. В середине пути у одного из них начинается рвота.

У меня (оказывается, мне все-таки повезло – я крайний у решетки и мне достается немного воздуха) одна забота – беречь очки. Я не догадался снять их при погрузке, и теперь спина в пальто впередистоящего вдавливает их в переносицу.

Несколько мощных толчков. Въезжаем в тамбур «Матроски». Приехали. Слава Богу, конец.

Оказалось – только начало…

Нас выстроили. Перед нами, за решеткой стоит ДПНСИ (Дежурный Помощник Начальника Следственного Изолятора)… Перед ним гора папок – это наши дела. Перекличка. Среди нас половина приезжих с Кавказа, Средней Азии – лица «кавказской национальности».

По-русски говорят и понимают плохо. Фамилии перевирают. Все нервничают. Наконец загоняют на сборку.

Плохо освещенная камера – примерно 50–60 квадратных метров. Стены и потолок угольно-черные от копоти и грязи. Выщербленный бетонный пол. Под потолком – две узкие щели, забранные решеткой. С внешней стороны еще и жалюзи – «реснички», перекрывающие решетку под углом в 45 градусов таким образом, чтобы ничего нельзя было увидеть. В углу, отгороженном от хаты полуметровым барьерчиком, – параша («дальняк»). Дыра в полу с двумя надолбами для ног. Сказать, что она обгажена, – ничего не сказать. Это – наслоения… Рядом в стене – осколок трубы, из которой сочится вода. Видимо, для питья и мытья рук.

Вонь густая и плотная. Это даже не запах, это что-то ощутимое. Руки и лицо становятся потными и липкими через 15–20 минут. Вдоль стен – отполированная тысячами задниц до зеркального блеска скамейка. На ней устроились наиболее шустрые – человек 40. Остальные – стоят.

Когда нас загнали, на сборке уже было человек 15–20. Это те, кто ждал (многие с утра) переброску со спеца на общак. Постепенно, по мере пребывания очередных автозаков, сборка наполняется. Везут из ИВС, из разных мест города. Народ начинает «кучковаться». По районам, по рангам и мастям. Первоходы – их большинство, жадно прислушиваются («греют уши») к «приколам» бывалых, стараются понять, что их здесь ожидает.

Несколько опытных сбились в углу и готовятся варить чифир. У кого-то нашлась алюминиевая кружка («фаныч»), кто-то достает чай. Нужны дрова. Добровольные помощники, у которых ни кружки, ни чая, роются в сумках, пакетах – достают какие-то тряпки. Их скручивают плотным жгутом и поджигают. В фаныче уже полпачки чая, залитого водой. Обмотав ручку подобием носового платка, кто-то уже держит фаныч над чадящими дровами.

Угол сборки заволакивается вонючим чадом от горящих «дров» Присев на корточки, бывалые пускают чифир по кругу.

Все говорят вполголоса, но гул стоит такой, что расслышать слова можно с большим трудом.

Около часа ночи. Мы здесь уже более 5 часов. Дверь камеры открывается, и начинают выкликивать фамилии. Уходят первые 20 человек. Потом еще 20. В камеру они уже не возвращаются. В четвертый или пятый десяток выкрикивают и меня. Подхватив свою сумку с тем, что мне успели передать в ИВС из дома, двигаюсь на шмон.

Шмон

Ярко освещенное помещение. Это – единственное помещение в «Матроске» (из тех, которые я видел сам) – по настоящему хорошо освещено. Во всех остальных – серо-голубой полумрак. Площадь – метров 35–40. Посередине, во всю длину – оцинкованный стол, похожий на те, на которых разделывают мясо в столовых. Шмонщиков шесть человек: две женщины и четверо мужчин. Нам велят вывалить из своих баулов и пакетов на стол все наше барахло. Все в одну кучу.

Вываливаем, стараясь все-таки отделить свои шмотки от чужих.

– Пустые баулы – в угол!

– Теперь раздеться всем догола! Трусы, носки – все долой! Озираясь на двух шмонщиц, которые стоят с каменными лицами, не обращая на пас никакого внимания, раздеваемся. Стандартные «приколы» по поводу размера и состояния члена, «разработанности очка» и т. п. У кого-то непроизвольная эрекция. Тут уже реагирует шмонщица. Перегнувшись через стол, резко, наотмашь бьет по члену пластмассовой линейкой.

В противоположной (за столом) стене – незаметная дверь и два окошка-бойницы. Мы, прикрываясь руками, выстраиваемся друг за другом в узком промежутке между столом и стеной, становясь в очередь к той самой, незаметной сначала, двери. Очень тесно, мы вынуждены прижиматься друг к другу. Стоит ли объяснять реакцию? Люди не спали уже более полутора суток. Нервы на пределе. А тут еще кто-то почти упирается тебе в зад. Даже понимая, что это не специально, что твое собственное положение по отношению к впередистоящему точно такое, – остаться «спокойным» невозможно.

Да и нельзя не реагировать! Могут подумать (или сказать вслух!), что подобная «близость» тебе привычна, т. е. ты – пидор! Поэтому реагировать обязательно! Это что-то вроде априорной заявки на звание мужика в будущем. Перед дверью нагнуться и продемонстрировать одному из шмонщиков, что в «очке» (т. е. в анусе) ничего не «заныкано».

По одному проходим в дверь и оказываемся в очень маленьком помещении. Ждем, пока наша партия зайдет полностью. Стоим босиком, плотно друг к другу. Ноги коченеют на бетонном полу. Все молчат. Только дыхание, как после забега на длинную дистанцию.

У некоторых после 10-дневного пребывания в ИВС все тело в язвах-расчесах. От них стараются «отжаться» подальше.

Наконец с грохотом открываются железные дверцы окошек, и в них начинают метать наши «ошмоненные» вещи. Вещи летят без разбора (сахар из разорванных пакетов, просыпанный чай вперемешку с чьими-то носками и трусами).

Начинается неописуемая суета. Все пытаются найти свои вещи и продукты. Наконец, кто-то из стоящих ближе к окошку догадывается, как себя вести: поднимает над головой каждую шмотку и передает тем, кто объявил себя ее хозяином. Естественно, что баулы и сумки, в которых все это находилось, выбрасываются в последнюю очередь. Подкладки оторваны, у многих сумок изрезано дно. Распихиваем по баулам то, что удалось найти и собрать. Определить, что конкретно у кого пропало, невозможно. В основном пропадают («отшманываются») запрятанные деньги, лекарства, хорошие авторучки, зажигалки, большая часть хороших сигарет и новые (хорошей сохранности) вещи.

Жаловаться? Кому и на кого? Шмонщиков мы больше не видим. Из «шмоновой» нас переводят на новую сборку. Это относительно большое помещение – 50–60 квадратных метров. По стенам двухъярусные железные шконки. Металлическая рама из труб, на которую наварены «струны» – металлические полосы шириной 5–6 см… Ни матрасов, ни подушек.

В центре сборки – «дубок», вмурованный в бетонный пол, металлический стол. Вдоль стола такие же металлические, приваренные к столу и вмурованные в пол скамейки. В углу дальняк – параша. Шконок мало – 30, а нас больше сотни, не спавших почти двое суток человек.

Наиболее проворные и бывалые занимают их сразу.

Остальные, те, кто успевает, располагаются на скамейках вокруг дубка. Человек 40 остались без места. Им предстоит провести на ногах еще около суток. Присесть на краешек уже занятой шконки (естественно, нижнего яруса) можно только с разрешения того, кто эту шконку уже занял.

В этой суете проходит еще около часа. За «решкой» (зарешеченное и закрытое ресничками окно в камеру) начинает сереть – скоро утро. Вновь открывается дверь в камеру, и начинают вызывать по 10 человек «катать пальцы» (брать отпечатки).

Фотографирование

Сразу после «игры на рояле» (то же самое, что «катать пальчики») нашу группу из 10 человек ведут фотографироваться. Сначала на специальном планшете пластмассовыми буквами набираются наши инициалы и год рождения. Фотограф нервничает. Он тоже не спит в эту ночь.

В центре – вращающееся кресло, фиксирующееся в двух положениях – профиль и фас. Сбоку к креслу приварен длинный металлический штырь, на котором фотограф крепит планшет с уже набранными на нем нашими данными.

По очереди занимаем место в кресле. Голова фиксируется, чтобы у всех был одинаковый угол. Уверен, что любой нормальный человек, увидев эту фотографию, будет убежден, что перед ним законченный преступник.

Еще бы: у каждого семи, – десятидневная щетина, лица немытые, волосы нечесаные… Люди, не спавшие около двух суток. Голодные и злые, испуганные и растерянные. Оскорбленные и непонимающие.

Наконец, пройден и этот круг. Мы снова попадаем на сборку. Нам навстречу идет другая партия.

На сборке уже варят чифир. Те, кому родственники успели передать в ИВС что-то из продуктов, кому удалось собрать что-то после шмона, устроили нечто между поздним ужином и ранним завтраком.

В коридоре какой-то грохот. (Открывается кормушка.

Те, кому удается в нее заглянуть, могут увидеть металлическую тележку на литых металлических колесах (это она гремела). На тележке навалены буханки хлеба. Его выдают нам из расчета одна буханка на троих.

Естественно, резать его нечем. Ломаем на глазок.

Хлеб практически несъедобен. Но это ты поймешь потом, через пару дней. А сейчас все настолько голодны, что едят его всухомятку. У ракушки (раковина с краном) образуется очередь напиться и запить стоящий комом в горле хлеб водой, сочащейся из огрызка ржавой трубы. Наступающая через несколько минут после этого завтрака «реакция желудка» вкупе с густыми клубами сигаретного дыма и дыма от дров, на которых варился чифир, создают на сборке непередаваемую атмосферу физически осязаемой вони.

Опять открываются тормоза. И опять выкликают по 10. На этот раз, на медосмотр.

Медосмотр

Нас приводят в маленькую, полностью замкнутую комнату размером чуть больше вагонного купе. Окон нет, густой полумрак. Вновь велят раздеться, на этот раз только до трусов. Понятно, что никаких вешалок, крючков для одежды нет. Все в общую кучу в угол. Открывается вторая внутренняя дверь, ведущая в клетку, в полном смысле этого слова. От пола до потолка – толстые металлические прутья. Дверь за нами захлопывается автоматически. Внутри маленькой клетки – медицинская кушетка, покрытая грязной, в бурых пятнах крови, простыней. Со стороны ног, поверх простыни, – розовая медицинская клеенка, истертая до белесых проплешин.

За решеткой – врачи. Один мужчина и три женщины. Стандартные вопросы: есть ли сифилис и туберкулез, были ли черепно-мозговые травмы. Ответы на эти вопросы фиксируются. Все остальное – попытки сообщить о больном сердце, хронических заболеваниях и т. п. – остается без внимания.

На столике около решетки – медицинская ванночка-кювета, в которой, в какой-то мутной жидкости лежат иглы устрашающего размера. То, что ими пользовались не один раз, видно невооруженным глазом. Нам предлагают просунуть руку через решетку. Этими иглами пытаются взять кровь из левой руки. У очень многих, особенно у наркоманов, вен не видно, попасть в них невозможно. Кровь пытаются взять из вен на шее. Человек прижимается головой к решетке, фельдшер тыкает ему иглой куда-то в горло. Потом эта же иголка вновь бросается в ту же самую кювету, в тот же самый раствор, из которого пару минут назад ее вытащили.

Абсолютно убежден, что этими же 20–30 иглами брали кровь не только у всей нашей сборки (более 100 человек), но и вчера, и позавчера, и будут брать завтра… Стоит ли удивляться, что на август 1998 года только в «Матроске» было более 500 ВИЧ инфицированных. Отдельных камер для них не хватало, поэтому их разбрасывали по общим камерам. Лично со мной в камере № 274 более четырех месяцев находился ВИЧ-инфицированный парень. Мы узнали об этом только после того, как его перевели от нас в «спидовую» хату. Бывает и наоборот: когда здорового человека по «ошибке» закидывают к «спидовым». Это тоже своеобразный метод «прессовки» для получения нужных показаний.

После медосмотра нас возвращают на сборку. Нам предстоит провести там весь последующий день и полночи до того, как мы попадем хату, в которой нам предстоит жить несколько недель до окончательной «растусовки».

Первая хата (спец)

В «Матроске» могут забросить сразу на общак, т. е. в общую камеру, в которой находятся одновременно от 85 до 135 человек. А могут и на спец, т. е. в так называемую «маломестную камеру», в которой от 8 до 20 человек. Все зависит от дежурного опера («подкумка»), за которым закреплены несколько камер на спецу и общаке.

Если повезет, то сначала могут поместить на спец. Там чуть легче выжить и адаптироваться перед общаком, на котором рано или поздно все равно окажешься.

Мне повезло – я попал на спец.

Вытянутая комната шириной метра 3, и 5–6 метров длиной. Слева от двери в углу – дальняк. Он занавешен двумя простынями. Только потом, через несколько дней, я понял, на чем висят занавески, откуда берутся веревки, каким образом все это крепится…

На расстоянии двух шагов от тормозов – дубок. С торца к нему приварена небольшая площадочка, на которой стоят несколько фанычей и шленок. Эта площадочка называется «язык», там же – три розетки.

Справа от меня три двухъярусные шконки, слева – две. С левой стороны между дальняком и шконкой – ракушка. Между дубком и шконками места столько, что можно пройти только боком и лишь тогда, когда за дубком никто не сидит. Скамеек нет. Сидеть за дубком – это значит сидеть на краешке шконки.

На дубке клеенка, сшитая из полиэтиленовых пакетов. На противоположной стороне дубка небольшой телевизор. На высоте 3-х метров – узкое окно, решка. Оно забрано двойной решеткой, а с внешней стороны к нему приварены реснички. Реснички – это металлические полоски шириной 5–6 см под углом в 45 градусов. Таким образом, свет в камеру, практически, не попадает. Это компенсируется круглосуточно горящей под потолком лампой дневного света.

Все это я подробно рассмотрел потом, а сначала, когда за мной захлопнулись тормоза, было только впечатление чего-то очень тесного, но относительно чистого и обжитого. На стенах наклеены какие-то картинки из журналов, у шконок – кармашки из пустых сигаретных пачек. К решке канатиками привязан вентилятор. Второй вентилятор привязан к вентиляционному отверстию над тормозами, лопастями в сторону этого отверстия. Таким образом, эти два вентилятора (нагнетающий и вытяжной) создавали какое-то подобие движения воздуха.

Но все-таки густо пахло прокисшей капустой и табачным дымом. Через всю камеру протянуты несколько веревок, плотно увешанных сушащимся бельем. Этот запах влажного белья, пропитанного табачным дымом, эта постоянная вонючая влажность были в каждой камере, в которой мне впоследствии пришлось побывать.

Я был шестнадцатым в камере. В хате было 10 шконок. Пять из них заняты постоянно: одна – смотрящему, еще четыре – братве. Они – старожилы наиболее давние в хате. Некоторые по году, трем, пяти. Естественно, что у них постоянные шконки. На оставшихся одиннадцать человек делятся пять шконок. Это еще по-божески. На общаке в среднем на 25–35 шконок – от 90 до 140 человек. Учитывая, что братва занимает на общаке не меньше 10–12 шконок, на остальных остается от 12–13 до 22–23. Легко посчитать, что спят на общаке в три – четыре смены. Но об общаке – позже и подробнее.

Надо признать, приняли меня отлично. Меня покормили, выделили шконку на 8 часов (на всю ночь!), помогли постираться, побриться (у меня не было станка) и дали прийти в себя.

В этой хате я пробыл почти две недели. За это время я узнал многое о тюремном быте. Через две недели меня перевели на общак. В хату 142, в которой я провел первые полгода.

Общак

В день, когда я заехал в хату (в «Матроске» не говорят: зашел, пришел и т. п., только заехал), в ней уже было 118 человек. Хата большая, не меньше 60 квадратных метров. Не надо удивляться, что хату в 60 квадратных метров, в которой находятся 118 человек, я называю большой. Рассказы о том, что в России на каждого заключенного положено не менее четырех квадратных метров, рассчитаны на сентиментальных старушек из российской глубинки и дебильных депутатов Госдумы…

Описать хату сразу невозможно. Представьте себе переполненный вагон метро в час пик. Представьте, что люди и этом переполненном вагоне раздеты до трусов, что вентиляция не работает, и никогда не работала, что люди не мылись как минимум 10 дней, что 3/4 этих людей курят самые плохие дешевые сигареты и самокрутки из распотрошенных бычков… Теперь прибавьте к этому запах стоящих на дубке 30–40 шленок с оставшимся с утра рыбкиным супом и со щами из кислой капусты. Прибавьте к этому пар десятка закипающих фанычей и, разогреваемых кипятильниками тех же щей и рыбкиного супа. Прибавьте испарения от сохнущих на натянутых через всю хату веревках нескольких десятков простыней, наволочек, носков, трусов и т. д. Представили? Можете смело все это возвести в энную степень, где N – запах из ни на секунду не освобождающейся параши-дальняка.

Я уже не упоминаю о так называемых «естественных» запахах (немытые ноги, гниющие язвы, ртутная мазь, которой обильно смазываются «чесоточники», запах последствий желудочной деятельности от постоянного употребления полупропеченного черного хлеба).

И в такой камере-вагоне люди ЖИВУТ от грех месяцев до четырех с половиной лет. Постоянный гул, возгласы, крики. В хате, как я уже говорил, вместе со мной в этот день 119 человек. И это в Москве, в столице, где все на виду… А представляете, что творится в глубинке?

Зайдя в хату, я попытался закурить. Ко мне сразу потянулось несколько рук. Я раздал оставшиеся у меня полпачки «Примы» и вытащил коробок спичек. Чиркнул, спичка зашипела и погасла. Кислорода для горения не хватает. Прикурить можно только друг у друга, или от «затаренной» (заныканной, спрятанной) зажигалки.

(В «Матроске» почему-то запрещено иметь зажигалку, хотя в той же «Бутырке» они разрешены).

Справа от тормозов огороженный занавеской угол – общак. Это – то место (полтора – два квадратных метра), где можно «приколоться по делу» (поговорить о чем-то секретном, серьезном), «разобрать и убить рамсы» (решить и погасить возникающие разногласия), получить с кого-то (получить проигрыши либо надавать «по ушам» за какой-то косяк).

Здесь же, на этом общаке, принимают вновь прибывших в хату. Объясняют, что к чему, помогают, – т. е. дают то, чего у человека нет: мыло, зубную щетку, сигареты, чай и г.д.

Откуда все это берется? От тех же отчислений в общак каждого, с каждой полученной дачки, кабана, ларька.

Общак – самый чистый, самый «проветриваемый» (два вентилятора), самый благоустроенный и относительно спокойный угол хаты.

(Позднее я «оккупировал» его, прописавшись там почти постоянно. Умельцы сшили мне из пустых сигаретных пачек несколько полок, на них я устроил «библиотеку» – художественная и юридическая литература и т. п. Здесь же я постоянно что-то писал – жалобы, заявления, стихи. Здесь же пишу, а вернее диктую (у меня ужасный почерк), эти записки своему сокамернику и товарищу Диме Харитонову.)

Отступление

О библиотечке стоит сказать отдельно. Нигде, кроме тюрьмы, нет такого полярного отношения к книге. Часть людей относится к ней более чем трепетно, другие видят в ней только «дальнячку» (туалетную бумагу) и «тарочку» (бумагу для самокруток). При мне двоих чуть не убили за то, что, взяв на время книгу с общака, вырвали пару страниц на дальнячку…

Интересен подбор книг: от Канта, Юнга и Ницше до Марининой и ей подобных. От неплохого подбора юридических справочников и кодексов до учебников по психологии и дианетике. Книги попадают в хату через адвокатов и с помощью «ног» (через вертухаев). Иногда – посылками (бандеролями). Что-то можно найти и в тюремной библиотеке. Наиболее востребуемая в хате литература: библии, сонники, книжки о магии и гаданиях, гороскопы – все, что связано с грядущей судьбой. Все остальное (за исключением детективов) читается вместе с кем-то из тех, кто может объяснить и прокомментировать прочитанное. Мне пришлось по несколько раз «прочесть» и на разных уровнях объяснять того же Канта, Юнга, Ницше и т. д.

Итак, я продолжаю. Меня подтянули на общак, мы поговорили, и я разделил нижнюю шконку (привилегированное положение в хате) с человеком, о судьбе которого я напишу, когда-нибудь, отдельно.

Я буду описывать «картинки» нашей жизни в хате 142.

Купание (мытье) на дальняке

Купание в хате на дальняке – привилегия немногих. В основном это смотрящий, братва и некоторые прочие (за «особые заслуги перед хатой»). Общая банька – тема отдельной картинки.

Стировые (несколько человек, которые за «грев» стирают на всех в хате) готовят для тебя три – четыре большие ведра с водой. Половые (еще парочка человек, которые дважды в день должны вымыть пол в хате) устраивают «плотину» (плотина – барьер из всех возможных половых тряпок, препятствующий проникновению воды из дальняка в хату). Один из половых дежурит у дальняка во время купания, на всякий случай – вдруг прорвет плотину.

Берешь с собой мыло, мочалку, большой фаныч и заходишь на дальняк. Задача – не только искупаться, но и сделать это как можно быстрее (за 15–20 минут, очередь «страждущих» не менее 20–25 человек), стараясь при этом помыться поаккуратней, не особенно брызгаясь и разливая воду. Обязательно нужно оставить резервный фаныч, чтобы смыть после себя мыло с дальняка.

Зато потом – чистое белье и тот никому, кроме зека, не понятный кайф чистого первые пару часов тела. Грязное белье – стирщикам, а гарсон (шнырь допущенный к «телевизору» – шкафу с продуктами) уже приготовил для тебя фаныч с купчиком. Я – привилегированный, счастливый обладатель персональной шконки, через пару недель после заезда в хату меняю белье и блаженно растягиваюсь на ней. Это – самые счастливые часы во все время моего пребывания на общаке.

Баня общая

Происходит это так: в тормоза колотит вертухай и кричит: «Банька!». Хата начинает судорожно собираться в баню. Суета – непередаваемая! Надо суметь отыскать свой баул, вытащить свежее белье, приготовить мыло и мочалку (тем, у кого они есть, а тем, у кого нет, надо скооперироваться с обладателями этой роскоши), все это запихнуть в какой-то пакет или связать узлом в полотенце.

Прошу учесть, что при этом каждый постоянно задевает кого-то локтем, так как устоявшееся жизненное пространство резко уменьшается. Наконец «раскоциваются тормоза» и хата вываливается на продол. Нас пересчитывают, и орава в 90–100 человек бегом спускается с нашего пятого этажа на первый в баньку. (Остальные, те, кто купаются в хате, остаются. Остаются еще и те, кому предстоит, пользуясь возможностью, тщательно промыть полы, ракушку, дальняк.)

Предбанник – узкое длинное помещение с вешалками-гвоздями на стене. Уже в предбаннике воды по щиколотку. Цепляем на гвозди свои вещи и, захватив мыло с мочалкой, входим в саму баню. Самое главное – занять место у соска (душа) и не уронить мыло, потому что, уронив его уже в воду, которой здесь еще больше, чем в предбаннике, найти мыло невозможно.

На один сосок приходится по пять – семь человек. Мылимся одновременно, смываемся – по очереди. Но самое главное – горячая вода, душ и относительно мытое тело. Носков никто не снимает. Моемся и одеваемся в носках. Потому что подцепить грибок ничего не стоит. Многие для страховки (далеко не лишнее) надевают на ноги полиэтиленовые пакеты. Но все равно, несмотря на все эти предосторожности, два – три человека после каждой бани обязательно зацепят или грибок, или чесотку.

В дверь уже колотится банщик – наше время истекло. На всю баньку, на всех нас выделяется от 15 до 25 минут.

На ходу вытираясь, тянемся наверх, в хату. День прошел не даром.

Пища и праздничные рецепты

В 5.30 утра приносят хлеб и, если есть, сахар. (Сейчас середина января, а последний раз сахар давали в начале августа.) Хлеб почти несъедобен, пресный, крошащийся. Буханка делится на двоих, в среднем по 400 граммов.

В 6.30 приносят завтрак – рыбкин суп. Это варево из полугнилого рыбного лома. Сорт рыбы не удавалось определить еще никому. На воле такой не бывает. Заправлен этот суп или пшенкой, или сечкой. Есть его можно, только пока он теплый. А поскольку часть семьи всегда спит (спят по очереди), то несколько порций остаются невостребованными. Но в хате ничего не пропадает. Вот два самых популярных блюда, которые делают из рыбкиного супа:

1. «Паштет» – жидкость сливается, вылавливаются все кусочки рыбы и тщательно промываются под водой из ракушки. Затем нужно отделить все кости. В итоге остается сухой остаток – одна-полторы столовые ложки рыбной массы. Мелко шинкуется (мойкой или заточкой) зубок чеснока, чуть-чуть лука, добавляется соль, и все это тщательно перемешивается с рыбой. Получается своеобразный «паштет», который можно намазать на хлеб.

2. «Котлеты» – это рецепт для избранных, тех, кто допущен до плитки (протащенная с помощью «ног» электроспираль утапливается в специально выдолбленные в полу канавки и подключается к розетке) и сковородки. Первоначальная процедура приготовления рыбы – та же, что и в приготовлении паштета. Фанычем в шленке растираются сухари из высушенного на батарее пайкового хлеба. Рыба, сухари, мелко нашинкованный лук и чеснок тщательно перемешиваются, лепятся небольшие котлетки и обжариваются на сковородке. Из трех шленок супа можно сварганить 5–6 котлеток, размером в половину спичечного коробка и толщиной в две спички.

Между 12 и 13.30 приносят обед. За полтора года моего пребывания здесь вариантов было немного: на первое – щи из кислой капусты, щи из свежей капусты, те же самые щи, но подкрашенные свеклой, – борщ, супы из пшенки, сечки и – крайне редко – из перловки.

Второе – то же самое, что и на первое, но с меньшим количеством воды. Иногда – полупюре из полугнилой картошки. Иногда попадаются кусочки соевого мяса, в среднем 30–50 г в неделю. О положенных 100 г мяса в день говорить и читать в «Правилах внутреннего распорядка» без смеха невозможно. Но и из этой баланды можно сделать вполне съедобные блюда. Вот несколько наиболее популярных в «Матроске» рецептов.

Каши:

Второе (пшено, сечка, перловка) тщательно промывается водой. В промытое сырье добавляется (в зависимости от наличия) сгущенка, немного кипятка, чайная ложка сливочного масла, немного изюма и других сухофруктов. Получается сладкая каша. Можно вместо сгущенки и сухофруктов добавить измельченный бульонный кубик, кетчуп, соль, перец, мелко нашинкованный лук и чеснок – тоже вполне съедобно.

От 17 до 18 привозят ужин. Как правило, это повтор второго блюда. Технология облагораживания блюда такая же.

При получении кабана (он же – дачка, т. е. передача) или в чей-то день рождения – праздничный стол.

Торт:

Фанычем в шленке растираются сухое печение, орехи (если они были в кабане), добавляются сгущенка, какао. Все это тщательно перемешивается. Из пустых сигаретных пачек склеивается что-то вроде противня, который изнутри обклеивается фольгой из тех же пачек или полиэтиленом из старых кульков. В этот противень выкладывается масса будущего торта. Выравнивается веслом и украшается сверху измельченными конфетами, сухофруктами, орехами. С полученного в кабане сыра (голландского, российского) снимается предохранительный слой парафина и из него лепится свеча. В качестве фитиля можно использовать скрученные нитки из расплетенных носков или свитеров. Эта свеча укрепляется в центре торта, зажигается, и готовый праздничный торт выставляется на «поляну». Едят его ложками.

Салаты:

Все имеющиеся (пришедшие в кабане) фрукты мелко шинкуются, добавляется несколько ложек меда (при наличии), перемешивается – блюдо готово. По такому же принципу (естественно, без меда) готовятся овощные салаты.

Но такую роскошь, как торт или салат, можно позволить себе не чаще двух – трех раз в год. Обычно приходящие в кабане сладкое и фрукты стараются растянуть хотя бы на неделю.

Самое популярное блюдо на «Матроске» – это «рандолики» (гренки). Это когда обычный пайковый хлеб густо просаливается и жарится на сковородке на обычном растительном масле (если есть), или на застывшем комбижире, который образуется через полчаса на поверхности любой каши.

Хичкоку и не снилось… (Документальные зарисовки из жизни и быта общака)

Этим летом (1999 г.) в июне – августе температура в Москве поднималась до 35 градусов (по Цельсию). Газеты писали, что в городе отмечались случаи тепловых ударов, инфарктов и т. д.

Средняя температура в хате на общаке поднималась до 55–60 градусов. Хочу еще раз напомнить, что на площади 60 квадратных метров (это – в лучшем случае) годами живут от 90 до 130 человек.

Простое деление квадратных метров на людей говорит только о некомпетентности тех, кто это делает. Средняя площадь одной шконки 1,5 кв.м. Шконки стоят в два яруса. Следовательно, 14 шконок (нижний ярус) занимают 14 × 1,5 = 21 кв.м. На дубок приходится 3 кв. м, на дальняк еще 1,5–2 кв.м. Итого, из этих 60 кв.м. – около 30 занято «мебелью» (шконки, дальняк, дубок, «телевизор» – шкаф для продуктов, полочки).

В камере на день написания этих заметок живут 119 человек. 28 из них, постоянно сменяясь, находятся на шконках, в любой момент кто-то один обязательно на дальняке. Итого, оставшееся пространство в 30 квадратных метров приходится на 90 человек, то есть получается около 0,3 квадратных метра на одного человека.

Сидеть не на чем, для «сидения» просто не хватает места. Люди стоят практически вплотную друг к другу по 15–18 часов в сутки. И это в помещении, в котором из-за отсутствия кислорода не горит спичка, при температуре около 60 градусов.

Еще раз напоминаю, что при этом постоянно работают пять – шесть кипятильников, курят не менее 70 человек одновременно, на протянутых через всю хату веревках сушится не менее 100 единиц белья.

Простыни и матрацы пропитаны потом и никогда не высыхают (место вставшего мгновенно занимается очередником). В этой обстановке любая царапина, любой прыщик в течение нескольких часов превращается в расчесанную язву, не заживающую месяцами.

У 80 % от постоянного стояния ноги отекают и опухают невообразимо. На тараканов, клопов и вшей внимание просто не обращается.

Но это только одна, физическая сторона вопроса. Есть еще и другая. Люди раздражены до последнею предела. Каждое прикосновение одного потного горячего тела к другому такому же (а не прикасаться в подобной тесноте невозможно) подобно удару током. Взрыв, ругань, конфликт. Какие «ужастики» Хичкока и Спилберга идут в сравнение с обстановкой общака «Матроски»?!

Я провел в этих условиях 1,5 года. Со мной было несколько человек, которые «жили» в этой хате от 3 до 4,5 лет.

Школа выживания (Маленькие хитрости общака)

Мало какое животное выжило бы в подобных условиях постоянной, месяцами и годами продолжающейся пытки. Физической, психологической, моральной.

И как бы ни было плохо, вы все время ожидаете еще худшего… Любое животное давно сдохло бы. Но человек несет на себе «проклятие выносливости», человек выносит на удивление много, человек умеет приспосабливаться. Вот о некоторых «приспособлениях», помогающих выжить в хате, я и расскажу.

Парашют

От решки под острым углом к нижней шконке натягивается сшитый из простыней полог, таким образом, чтобы направить поток воздуха из окна на две – три нижние шконки. У основания парашюта, т. е. у решки, привязывается вентилятор, который гонит воздух под парашют, а второй вентилятор (поменьше), так называемый «вытяжной», сквозь дыру (окно) в простыне прогоняет его дальше в хату.

Вентиляторы

Любыми путями в хату затягиваются маленькие вентиляторы, которые привязываются в любом доступном месте, куда можно протянуть провода. (Вся хата в настоящей паутине из веревок и проводов.) Вентилятор ничего не охлаждает и несет скорее психологическую функцию, чем реально что-то освежает.

Кстати, о вентиляторах. Об этом мало кто знает, но об этом должны знать все!!!

В каждой хате на общаке над тормозами имеются вентиляционные отверстия (35 × 35 кв. см). Недавно, выселив на 2 дня всю хату на сборку, тюремщики «зарешетили» с двух сторон вентиляционные отверстия, поставив между решетками мощный промышленный вентилятор, загоняющий воздух с продола. А на продоле нет ни одного окна!

Целям вентиляции это нововведение не служит, и служить не может. Но зато при малейшем волнении можно нагнетать в хату «черемуху» или другой газ.

Купание на прогулке

Прогулка – это, пожалуй, единственное, что строго соблюдается и выдерживается в «Матроске». Нас выводят после обеда (в 13–14 часов), и гуляем мы от 40 минут до 1 часа. Правда, выходят далеко не все – примерно половина. Кто-то спит, кто-то ест, кто-то специально остается, чтобы, воспользовавшись ситуацией, спокойно написать жалобу, заявление, подготовиться к суду…

Те, кто выходит на прогулку, пытаются ее использовать на 100 %. Часть «качается» (отжимается, приседает – ликвидирует гиподинамию), многие, если прогулка летом, купаются. Вся имеющаяся в хате тара (тазики, ведра, пустые пластиковые бутылки, полуторалитровые фанычи – «чифирбаки») наполняется водой доверху и осторожно, чтобы не расплескать, поднимается в прогулочный дворик.

Время от времени вертухаи запрещают это делать (в зависимости от смены и от настроения), вопрос обычно решается с помощью двух – трех пачек сигарет, плитки шоколада и т. п. В дворике (6 X 6 кв. м) для купальщиков выделяется отдельный угол, в котором они с наслаждением, экономя каждую каплю, пытаются смыть пот и грязь, осевшие на тело за прошедшую ночь. Купание на дворике – единственное светлое пятно на фоне черного тюремного дня.

Дорога и все, что с ней связано

Дорога – это общетюремная система, которая строится и совершенствуется годами. Ее задача – поддерживать максимально возможную и надежную связь между всеми хатами и корпусами Централа.

В «Матроске» есть свои «регионы» и своя «периферия»: общак, большой спец, малый спец, больничка, тубонар (блок для туберкулезных), хроника, карцер.

Расстояние между этими объектами-«регионами» – от пары метров (между хатами) до километра (между корпусами). Ежедневно по этим дорогам проходит до тысячи «маляв» и «грузов» с различным наполнением.

Как все происходит? Допустим, что мой знакомый, земляк, подельник, находится где-то на Централе. Я не знаю где. А мне необходимо с ним связаться, обменяться информацией. Для этого дорога пишет «поисковую».

Пишут ее только на материи (кусок светлой гладкой ткани). Для этой цели используется кусок белой простыни. Ткань, а не бумага, нужна для того, чтобы поисковая не порвалась, так как ей предстоит пройти почти все хаты Централа.

Текст на этой «поисковой» о том, что такой-то человек разыскивает такого-то человека и просит «дорожников» (два-три человека ответственных за прохождение маляв и грузов по дороге) по всем хатам сообщить, имеется ли такой-то в их хате. Получив «поисковую», дорога делает отметку о проходе через хату и о наличии либо об отсутствии этого человека. Как только человек обнаружен в какой-то хате, дорога отмечает это в поисковой и дальше поисковая не идет, а возвращается обратно в хату человеку, который ее отправил.

Узнав, в какой хате находится человек, который мне нужен, я пишу ему маляву. Если у меня есть чем «подогреть» человека (сигареты, чай, сахар, конфеты), то я пакую все это в бумагу или полиэтилен, туго закручиваю нитками и вместе с М. (малявой) и сопроводом передаю дороге для отправки. При этом я пишу сопровод. Подготовив таким образом «почту», я передаю ее дорожникам.

Примечание: Мне удалось пронести образец такого «сопровода» через все шмоны, пересылки, этапы. Его и демонстрирую всем неравнодушным в качестве одной из иллюстраций.

Пути отправки «почты» – различны. Через решку, с помощью «коней», через «баланду» (баландеру – человеку с «рабочки» развозящему баланду по хатам передается во время раздачи баланды пакет, в котором М. и грузы), с помощью «ног» (через вертухаев). Это в том случае, когда почта идет на другие корпуса.

За все нужно платить. Баландеру две-три пачки сигарет (в среднем – два-три раза в неделю). «Ноги» стоят дороже. В зависимости от объема груза и количества М., от срочности и т. п. «ноги» берут за каждую доставку не менее 100 руб. или что-то из вещей: хорошие, мало ношеные перчатки, дорогую авторучку или зажигалку и т. п.

М. и грузы, направляемые в «воровские» хаты, т. е. в хаты, в которых сидит кто-то из воров или авторитетов, идут «по зеленой», т. е. в первую очередь и под особым контролем. В каждой хате у дорожников есть специальная тетрадка, в которой «точкуется» (отмечается, записывается) каждая прошедшая М. или груз. От кого, куда, в какое время она прошла через хату.

Таким образом, всегда можно определить, где могла произойти задержка или пропажа М. или груза. Надо отметить, что подобное происходит крайне редко, так как за пропажу М. или груза с дорожника «спрашивают» и «получают» крайне строго и сурово. Поэтому почта и связь на Централе работают не в пример лучше и надежнее, чем Министерство связи на воле.

Но в жизни все возможно… Если вдруг во время приема или передачи М или «коня», в хату неожиданно врывается «резерв» (маски-шоу), то в первую очередь, не думая о собственной безопасности, дорога, да и вся хата, должна «загасить» полученные и отправленные М. любым способом!!! «Запал» М. – серьезнейшее ЧП.

Почта с момента отправки может идти до адресата от одного дня до недели,) и зависит от расстояния и ситуации. Есть хаты, расположенные в глухих углах Централа (от 401 до 412), куда ноги приходят только за особую плату. Естественно, что туда и оттуда почта идет намного дольше. Я достаточно долго пробыл в хате 410 и испытал все прелести подобной «информационной заморозки», когда любая М. идет на общак не менее недели. И столько же – обратно…

Чтобы подробно рассказать обо всех возможных путях переброски М. на Централе – нужна целая брошюра. Опыт приобретается годами, шлифуется на всех видах «запалов», передается друг другу.

Естественно, что имеется связь между СИЗО и ИК (зоной). «Матроска», «Бутырка», «Кошкин дом» (женский СИЗО № 6), «Малолетка» (СИЗО № 5) и т. п. Связь в этом случае – в основном через «судовых», т. е. через тех, кто ездит на суд.

Приколы. Шутки. Развлечения

Из часа в час, изо дня в день, из года в год в замкнутом помещении одни и те же лица, одни и те же переговоренные тысячи раз темы, одни и те же события. Вернее, отсутствие этих событий. Потому что трудно считать «событиями» выдачу баланды, шмоны, баньки и т. д.

Психологи считают, что даже непродолжительное (2–3 недели) пребывание в замкнутом пространстве психологически несовместимых людей ведет к тяжелым, иногда необратимым по своим последствиям, стрессам. Представляете, какая психологическая обстановка царит в хате при полной невозможности отвлечься, при полном отсутствии даже симуляции занятости, при абсолютной невозможности уединиться хотя бы на несколько минут.

Нереализованная энергия и агрессия сотни взрослых мужчин, годами находящихся в замкнутом пространстве, требуют выхода, какой-то реализации. Естественно, что хата постоянно «искрит». Вот на этой благодатной почве и произрастают многочисленные, порой очень злые и жестокие «приколы», которые служат развлечением для всей хаты. Лучше всего проиллюстрировать это на некоторых примерах.

«Ленин»

Ему чуть больше 30 лет. Первая ходка. Невысокою роста, «ленинская» лысина и вообще чем-то напоминает молодого Ленина. Заметно заикается. Какая-то «мелочевая» статья, типа обычной бытовой драки. Скорее всего, уйдет с суда «за отсиженным» (так впоследствии и оказалось, но свои полгода в хате он, тем не менее, провел).

Взяли его прямо с улицы, привезли в ИВС, для порядка избили, адвоката, понятно, нет. Следак, естественно, сообщать о его задержании родственникам и не собирался. Просидел в ИВС 7 суток. Дома ничего не знают, вещей нет (белья, сменки, сигарет и т. п.). Пришел в хату грязным, небритым, весь в клопах – все, как «положено» после ИВС и сборки.

Встретили нормально. Дали возможность помыться, постираться. Выделили с общака кое-что, чтобы смог переодеться. Покормили, дали курево, возможность отоспаться после двух бессонных ночей на сборке. Пора проверить человека «на прикольность». Рекомендуем побриться, но оставить бороду. Так он выглядит «солиднее», не как «бомж». Да и вертухаи и следак будут относиться к нему уважительнее.

Все при этой «рекомендации» максимально серьезны. Доводы – убедительны. Парень бреется, кто-то «корректирует» форму оставленной бороды. Итог превосходит все ожидания. Копия – Ленин. Сразу родилось погоняло – «Ленин».

Вторая стадия прикола. Убеждаем его, что по закону у него есть право на один пятиминутный телефонный разговор с домом. Нужно только обратиться к корпусному во время утренней или вечерней проверки. Но вертухаи разрешают этот звонок крайне неохотно, так как им лень водить к телефону. А потому нужно говорить уверенно и напористо. Ленин верит. Тем более что, насмотревшись американских фильмов, слышал о таком праве арестованных в США.

Проверка… Вся хата замирает в ожидании развлечения. Ленин, заикаясь от волнения, заявляет вертухаю о своем «конституционном праве» и требует (!) срочно сопроводить его к телефону.

Немая сцена… Корпусной, тупо моргая, пытается понять, о чем идет речь. Наконец, понимает: «Ох… в жо… не хочешь?», – и, поржав над собственной шуткой, захлопывает тормоза. Вся хата, давясь от смеха, возмущается вместе с Лениным полному беспределу вертухая. Советуем подтянуть «воспета» и потребовать, реализации конституционного права у него. Ленин начинает ломиться в тормоза и требовать «воспета».

Через пару часов появляется вечно пьяный (иногда с похмелья), капитан – «воспет» нашей хаты. Этот, выслушав тираду Ленина, врубается быстрее и советует «быть постоянно наготове», одеться (так как идти придется через весь Централ) и ждать, когда за ним придут. Вся хата одевает Ленина. Свитера, теплую куртку, шапку, перчатки, ботинки и т. д. Раздеваться нельзя ни в коем случае, так как если воспет увидит, что он не готов, то никуда не поведет. Больше суток Ленин плавает в собственном поту… Прикол завершается тем, что хата рекомендует Ленину написать серьезную обстоятельную жалобу на имя хозяина, чтение которой вслух еще долго развлекает хату.

Патфайндер

Погоняло было дано 20-летнему полудебилу-«зимогору» в честь автомобиля, специалистом по которому он себя считал.

Через пару дней после того, как он заехал, к нему пришел адвокат. Вернувшись в хату, он сообщил, что завтра к нему должен прийти кабан, а еще через три – четыре дня его заберут на следственный эксперимент. Прикол родился мгновенно.

Мы «убедили» Патфайндера, что после следственного эксперимента человека обычно отпускают домой до суда под подписку. Бросились его поздравлять, договариваться о том, что, попав домой, он должен передать от нас письма, позвонить кое-куда… Короче, всеми силами убеждали и убедили, что через три – четыре дня он будет дома. Единственное, что может ему помешать, – кабан, который должны завтра передать, потому что по «правилам внутреннего распорядка» он не имеет права «передавать, дарить, отчуждать» что-либо кому-либо. И до тех пор, пока он полностью не съест весь свой кабан (и дежурный вертухай не убедится в этом лично), его никуда не повезут и, следовательно, не отпустят.

Патфайндер жутко расстроился. Кроме того, мы сказали, что не можем ему помочь в поедании кабана, так как хата «под контролем» и никто из нас не хочет быть обвиненным в том, что мы что-то у кого-то отняли.

На следующий день пришел богатый, жирный кабан, килограммов на 40. Патфайндер, под нашу диктовку, написал заявление хозяину, в котором обещал съесть весь кабан единолично, никому ничего не «отчуждая и не даря», за ближайшие два дня в связи с выездом на следственный эксперимент и уходом после него домой.

Надо было видеть, как несчастный Патфайндер, давясь, съел за первый день больше 2 килограммов колбасы, огромный шмат сала и накладывал в фаныч по пять – шесть ложек кофе, заедая все это конфетами, печеньем и медом. Мы мужественно терпели, видя, как уничтожается запас, на котором вся хата могла продержаться не меньше недели. Но на что не пойдешь ради прикола.

И мы бы продержались до конца, если бы к середине второго дня Пайнтфандер чуть не отбросил копыта. У него начался непрекращающийся понос и рвота (за полтора дня он умудрился искурить без малого блок сигарет «LМ»). Мы вынуждены были прекратить эксперимент и пообещать, что пойдем на риск карцера, но поможем ему доесть кабан.

Самое смешное в том, что, вернувшись после следственного эксперимент в хату, Патфайндер еще долго был убежден, что его не отпустили домой только потому, что он не доел кабан и мы «настучали» об этом вертухаю.

Молдаван

По пятницам в СИЗО «писькин день» (это формальный еженедельный медосмотр, который проводят одна или две женщины-фельшерицы). Выходить на продол в этот день надо раздетым до трусов. Этот «писькин день» должен был состояться через несколько дней, после заезда молдаванина в хату.

Естественно, что еще за два дня до этого события мы объяснили молдаванину, что осмотр необходим для контроля, ширяется человек или нет, и не по ошибке ли его посадили в мужскую хату, т. е. не «пидор» ли он. Для доказательства своей мужской принадлежности надо на проверке, подойдя вплотную к фельдшерицам, быстро спустить трусы и продемонстрировать наличие члена, причем обязательно в «рабочем» состоянии.

– А вдруг не встанет? – с ужасом спросил Молдаван.

– Во-первых, фельдшера – женщины, – ответили мы. – А, во-вторых, руки-то у тебя есть, вот и приведи все в боевое состояние и не подведи хату.

В пятницу мы разбудили Молдавана в 6 утра. До 8, до проверки, на дальняке слышалось его сопение – Молдаван тренировался. На проверку мы поставили его первым. Молдаван ринулся к фельдшерицам. У них глаза полезли на лоб и отпали челюсти, когда Молдавии, спустив трусы, клялся, что еще пару минут назад у него все было «как штык», а теперь просто «съежилось от холода». На этом осмотр кончился, так как ни фельдшерицы, ни вертухай, ни мы не могли разогнуться от хохота.

(Не политкорректно, но, все мои встречи и контакты с молдаванами в СИЗО и на зоне, убедили меня в справедливости житейской мудрости, что «молдаванин – не нация, а диагноз»)

Хохол

Это был домовитый, хозяйственный мужик лет 45. Попал сюда за то, что, распивая с соседом третью или четвертую бутылку и, поняв, что денег на пятую не хватит, снял с вешалки и продал на улице первому встречному куртку этого соседа. После распития пятой бутылки сосед пожалел куртку и вызвал милицию. Хохла обвинили в грабеже и посадили к нам.

Хохол был мужик обстоятельный. Он перемыл заново всю посуду в хате и долго интересовался, каким образом мы добываем дополнительные харчи.

Мы объяснили, что родственники кладут нам на счет деньги, а раз в неделю кого-то из хаты в сопровождении вертухая отправляют на ближайший колхозный рынок закупать продукты для всей хаты на неделю. У нас всегда возникают «рамсы» по поводу того, кому ИДТИ на рынок. Торговаться никто из нас не умеет, хозяйством не занимались, и хата всегда недовольна теми покупками, которые были сделаны. К тому же никому неохота таскать по две – три тяжелые сумки.

Хохол мгновенно вызвался послужить хате и выразил согласие «сбегать и купить чего надо». Мы объяснили, что на базар пускают только по воскресеньям (воскресенье – мертвый день на Централе и доломиться до корпусного – легче помереть). В воскресенье с утра хохол начал собираться на рынок. Он по очереди будил всех, выяснял, сколько у кого денег на счету, чего и сколько покупать. Составил подробный список на три страницы. Долго советовался, как протащить спиртное. Остановились на том, что он купит пару двухлитровых бутылок «фанты», выльет большую часть и дольет бутылки водкой. Хохол подготовил три здоровых баула, вывалив из них наши вещи на свою шконку, собрал пустые пакеты и уселся перед тормозами.

До 11 часов он барабанил в тормоза, вызывая вертухая. Наконец, появился вертухай и, увидев в шнифт полностью одетого мужика с баулами, решил, что тот ломится из хаты (т. е. произошел конфликт, человека могут прибить и его нужно срочно забирать). Вертухай вызывает дежурного (в таких случаях тормоза открываются только при наличии не менее двух вертухаев). Тормоза открываются и хохол, радостно улыбаясь, начинает выяснять у вертухаев, кто будет его сопровождать на рынок.

Передать реакцию вертухаев, которых оторвали от воскресной выпивки, словами невозможно…

Вот так мы развлекаемся. Я описал только самые безобидные приколы. Т. е. те, которые кончились смехом, а не дубиналом, карцером и т. п. А вообще-то в 90 % случаев все кончается более печально.

«Визит» к «врачу»

Я не по ошибке взял в кавычки и слово визит, и слово врач. Потому что, по сути, нет ни врача, ни визита. Если ты уже дошел до предела, т. е. у тебя очень высокая температура (не менее 39 градусов, так как с 38 градусами «врач» не примет), открытые язвы от чесотки, переломы или явно выраженные травмы, то тогда ты можешь попасть на этот прием. Но…

Накануне нужно написать заявление с просьбой вызвать тебя на прием (осмотр) к врачу. Утром, во время проверки, вертухай собирает все заявления по всем хатам, сортирует их и должен передать в медсанчасть все, что адресовано им.

Но на деле так происходит крайне редко. Что-то теряется, что-то вертухай считает «косухой» и не передает, что-то, даже попадая в медсанчасть, «фильтруется» уже там, и людей не вызывают. Короче, для того чтобы реально попасть к врачу, нужно написать четыре – пять заявлений и, при должной настойчивости, тебя все-таки вызовут.

Но все это относится к так называемому корпусному врачу, то есть к врачу, чей «приемный пункт» на твоем же корпусе или этаже. И это не врач, а фельдшер, который все решает. Врачей мало. Пробиться к специалисту (окулисту, стоматологу, урологу и т. п.) почти невозможно. Лично я добивался встречи с окулистом 13 месяцев. Писал заявления с просьбой о приеме два – три раза в неделю.

Итак, общий прием на корпусе. Входим в комнату врача по четыре – пять человек сразу. Комната разделена пополам решеткой. С нашей стороны – кушетка, со стороны «врача» – шкаф с медикаментами и письменный стол. Весь осмотр, выслушивание, измерение температуры, давления и т. п., – все через эту решетку.

И результат: от всех видов чесоток, расчесов, болячек, язв и т. п. выдают серную мазь. Доктор отрывает кусочек бумаги, палочкой выковыривает из большой банки шматок мази и намазывает ее на эту бумажку. Для всех остальных болезней – три – четыре вида таблеток с устной «инструкцией по применению»: от головы, от живота, от давления. От сердца могут накапать в мензурку капли Зеленина или дать таблетку валидола. Как правило, все таблетки из просроченной на три – четыре года «гуманитарки».

Если же тебе совсем плохо и врач решает, что тебя нужно поместить на больничку (ярко выраженная желтуха, непрекращающаяся рвота и понос), то необходимо обладать железным здоровьем, чтобы пережить эту садистскую процедуру – перевод на больничку.

Происходит это так: тебя опять возвращают в хату с приказом собрать все вещи и ждать вызова. Забрать с собой следует все, т. к. велика вероятность, что после больнички тебя направят в новую хату, и все, что не взято с собой остается, так сказать наследством и воспоминанием о твоем пребывании в старой хате. Все вещи – это значит большой, тяжелый баул с собственными вещами, продуктами и посудой. Хорошо тем, у кого есть баул, а у кого его нет? Все связывается канатиками, шнурками и вешается на себя. Так можно прождать три – четыре часа.

Потом тебя гонят на первый этаж на сборку, на которой уже до 100 человек народа. На сборке можно просидеть еще несколько часов. Потом, через четыре подземных продуваемых перехода поднимаешься на четвертый этаж – на больничку. Еще пара часов – ожидание, осмотр, регистрация, помещение в камеру.

Не забывайте, что все это происходит с вами при температуре не меньше 39 градусов, зачастую при рвоте, поносе сердечном приступе.

Больничная «палата» – такая же тюремная камера, но народа несколько меньше, не больше двух – трех человек на место. Спать, отдыхать, лежать – тоже по очереди. Телевизоров нет, газет нет, книг нет, вентиляторов нет.

Лечение?..

Маленький пример. Чесоточная палата. На одну шконку три – четыре человека. Посреди хаты, на приваренной к одной из шконок железной проржавевшей тумбочке – жестяной таз, наполненной на 1/3 серной мазью. При помещении в хату предупредили, что мазаться нужно часто, а мыться (то есть смывать мазь) нельзя ни в коем случае. Можете представить себе, какой запах был в этой «больничной палате» и что представляли собой простыни, на которых, «не смывая мазь», спали по очереди четыре человека. Когда через несколько дней мазь кончилась – нас выписали. С момента помещения в «палату» и до возвращения в свою хату никто меня не осматривал: ни врач, ни фельдшер. Конец мази в тазике – основной показатель нашего выздоровления.

Религия

Пожалуй, по всей «Матроске» не найдется ни одной хаты без собственного иконостаса.

Оформляется такой иконостас весьма тщательно и любовно. Умельцы из сигаретных и спичечных коробков, кусков полиэтилена и других подручных материалов делают удивительные оклады и целые алтари. На фоне черных и жирных от грязи стен и общего антуража хаты это смотрится весьма впечатляюще.

Почти в каждой хате имеется библия, какие-то молитвенники и разная «с бору по сосенке» религиозная литература (время от времени разные секты и движения забрасывают сюда свои агитационные материалы).

Интересная деталь – почти никто эти книги, включая библию, никогда не читал и не читает. Хотя молятся все. И почти все считают себя глубоко религиозными. Как и бывает обычно, невежество весьма агрессивно.

Например, когда во время одного из споров по какому-то религиозному вопросу я заявил, что Христос – еврей, к тому же «обрезанный», то только мой авторитет среди братвы спас меня от серьезных разборок. Пришлось брать Библию и буквально по тексту доказывать свою правоту.

Я не могу сказать, что в корне изменил что-то, но человек 15–20 регулярно стали приходить ко мне в «общий угол», и я почти три месяца исполнял роль «преподавателя Закона Божьего».

Предсказания, гадания, магия, сонники и т. п.

Самые зачитанные книжки в хате – сонники Мюллера и «Звезды и судьбы» (гороскопы, предсказания, гадания и т. п.). Я в первые дни своего пребывания в хате мельком заметил, что интересовался и кое-что читал о Вуду. Что даже кое-что умею из не самого сложного.

По сегодняшний день мне приходится «толковать» все гороскопы и сны и, как следствие, отвечать и «выкручиваться», если они не сбываются. Попытки объяснить, что вся эта предсказательность носит вероятностный характер – бессмысленны. Все требуют конкретики. Абстрактное мышление не в чести.

Из куска проволоки мне изготовили «рамку» и обязали определить «положительно и отрицательно заряженные места» в хате. За десятилетия здесь сконцентрировалось столько боли, страданий и зла, что «рамка» вертится, как вентилятор. Но (вот и не верь после этого в магию) самый «положительный» угол определился возле «телевизора» (там, где хранятся продукты), около коробки с общаковыми сигаретами и у «кармашка» рядом с тормозами (в него собираю: нее жалобы и заявления с хаты, чтобы утром передать для отправки адресатам).

Видимо, основные позитивные надежды связаны с этим «кармашком» и этим углом…

Политика – тема, соперничающая по популярности с мистикой. С гордостью могу признаться, что моду на эту тему по всему Централу ввел я. До моего прихода в хату «Новости», «Итоги» и т. п. никто никогда не смотрел. Мои настойчивые убеждения и три – четыре удачных политических прогноза в корне изменили отношение к политике и здорово укрепили мой собственный авторитет.

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию книги.