Инна Шульженко

Вечность во временное пользование

Если однажды вам надоест земное, слишком земное притяжение к кому-либо или чему-либо и получится так, что поймёте вы это, находясь в Париже, знайте: от маленькой безымянной площади, где весь январь стоит изначально слегка изумлённая подшофе новогодняя ёлка, и от неё, как от Рождественской звезды, лучатся во все стороны семь улиц, около полуночи, оставив щедрые чаевые субботнему офи цианту, принявшему ваш заказ на вино и еду, но еду, к счастью, принести забывшему, и окинув дружелюбным взглядом случайных собутыльников за столиками, тёплыми от громадных грелок под потолком, – вы можете выйти из кафе, быстро пересечь свободную рю де Сан-Петерсбур и по одной из улиц, – неважно, рю де Моску или Клаперон, – хорошенечко разбежаться, увиливая от полуночных гуляк и собачников с их поводырями, по привычке бормоча извинения, набрать скорость, добежать почти до бульвара Батиньоль, и, резко крутанувшись вправо, проехавшись ладонью вверх по стройной ноге чёрного чугунного фонаря, взмыть в тёплый, всегда мерцающий светом воздух города.

Возьмите чуть левее и плывите строго над аллеей бульвара, и примите где-то в среднем на собственный рост выше от верхушек деревьев, – тогда вам будут одинаково хорошо видны и близко и далеко вокруг и верхние этажи и крыши.

О эти парижские этажи! О эти знаменитые крыши! Что там говорить, если даже простая, можно сказать, для кого-то каждодневная поездка на обычном автобусе разворачивает перед внимательным и зорким зрителем никогда не повторяющуюся киноленту первого этажа.

Кафе и брассери, обувные и модные магазинчики, арабские и корейские забегаловки, рестораны и винные бары, аптеки и пиццерии, бюро путешествий и сигарные клубы, кондитерские и парикмахерские, табачные лавки и будочки часовщиков, химчистки и книжные, пассажи и галереи впустят ваш взгляд за словно бы отсутствующие стёкла своих витрин.

Люди, случайно застигнутые им, отобразятся на сетчатке, независимо от вас и ваших усилий будут зачем-то отмечены мозгом и останутся в архиве вашей памяти навсегда: двое мужчин в деловых костюмах за столиком открытой террасы; парень выбегает из лавочки с огромной шаурмой в руке; вышагивает, неторопливо и невозмутимо, как китайский мандарин, французская дама позднего зрелого возраста: манто, брючки, удобные туфли. Пролетающие мимо смешливые девочки своим присутствием любую витрину делают рекламной находкой; безмятежная велосипедистка лет пятидесяти в элегантной неспортивной одежде широко выруливает вперёд; чернокожий водитель с компанией в открытом автомобиле на мгновение встречается с тобой взглядом: другие люди – другие! – внезапно понимаешь ты.

Лента первого этажа разворачивается всё дальше и дальше. На втором этаже круглолицей сетевой кофейни посетителей, как всегда, меньше, чем на первом, полноватый парень с планшетом рисует что-то прямо по монитору, размахивая стилусом, как будто дирижирует хором кофейных чашек перед собой. Сердитый цветочник в рабочем халате с лейкой в руке отчитывает свой всеми цветами радуги сияющий ему снизу товар: интересно, чем провинились цветы? Миниатюрная, очень молодая женщина в полностью чёрном наряде, но с гривой белых волос и алой помадой, сосредоточенно снимает на телефон эту сцену. А вот шоколатье вышел к паре, показывающей на шоколад в витрине: покупают подарок? Или возьмут коробочку с собой и в ближайшем сквере попробуют вино, сейчас скрытое в плотном бумажном пакете? Будут сидеть на скамейке, смотреть на неподвижные стволы старых деревьев и бредущих мимо людей, курить…

Это кино бесконечно: мировой шеф-повар вкуса жизни, школа l'art de vivre, полная привередливых учителей и приезжающих со всего мира учеников, центр умения ценить жизнь за неё саму (за каждое её мгновение, за каждый кадр сиюсекундно исчезающей, текучей, только что, вот, наставшей и… – сразу же канувшей в прошлое минуты), – Париж к тому же делает своё кино двусторонним.

Ведь пока вы глазеете на него из окна автобуса, люди на тротуарах, на террасах кафе: двое собранных мужчин в деловых костюмах среди расслабленных посетителей с бокалами, парнишка, забежавший в арабскую лавку за кебабом, мадам Виго, важно шествующая за кормом для своей птички, хохочущая четвёрка стройных девиц у витрины магазина с платьями, байронический официант, вышедший покурить на улицу, монументальный старик в солнцезащитных очках с сигарой во рту, пара, уже запасшаяся вином и сейчас выбирающая трюфели на пробу у витрины шоколадной кондитерской, – все, все они краем глаза так же отметят и ваш автобус. Он же плавным ласковым боком гигантской океанической белухи проскользнёт отражением по всем витринам узкой улицы, мелькнёт в каждом янтарном бокале пива, а может быть, глазастая девушка с белыми волосами даже заметит ваши по-родченковски слепо блеснувшие на солнце очки.

Какие-то сластёны построили Париж: им было мало наслаждаться гастрономическими шедеврами французской кухни, – им ещё хотелось смаковать и пожирать глазами многоэтажные торты белых и кремовых домов, прослоённые чёрным маком балконов, и вот уже в этом пиршестве участвуют и ароматы: все пудры – и модные в этом сезоне, и сахарные, и миндальные! И все мастики – и для паркетов, и для скрипок! Все духи – женские и мужские, подъездов и тротуаров! А главное – дым сигарет, пар над кофе и остывание свежей выпечки… Немного бензинчику, острая нота железной дороги с городских вокзалов, облачко райских кущ из парфюмерных магазинов, капля собачьего дерьма и местного снобизма, и ни с чем не сравнимый томящий запах топящихся дровами каминов…

Парки мелькнут, мозаичное название старинного магазина, на рекламном щите ростом с торец здания полуобнажённая модель подбородком гладит воображаемого котёнка у себя на плече.

Подробный, детальный, очень прочерченный и прорисованный, самый залюбленный город в мире уже в простом автобусе предъявит вам многие свои кинематографические козыри. Существует ли пуантилистский кинематограф? Здесь – да.

А на светофоре, когда автобус с низкой посадкой встанет на красный свет, вы нос к носу можете оказаться с очень юным и очень привлекательным молодым человеком снаружи, который смутится от неожиданности, но взгляд не отведёт, и вы не отведёте тоже; и, когда автобус тронется, из безопасного расставания улыбнётесь друг другу, странно взволнованные этой недопустимой, нарушающей личное пространство, невозможной близостью.

И это всё вам предоставит нескончаемая лента только первого городского этажа в окне маршрутного автобуса. Что же говорить о таком движении, как полёт по воздуху, управляемый лишь вами!

Вы плывёте в ночном воздухе города, сквозь световую пудру. Под вами шуршат кроны стройных отвесных деревьев. Почти в каждом окне ещё горит свет. Он так горит, что кажется – за стёклами не может быть никакого несчастья, никакой беды: никто не болен, не предан, не брошен, никто не остался один навсегда, никто не ждёт смерти. Этот свет покрывает позолотой даже откровенно небогатые, почти нищие обители и всё преображает: людей, скарб.

Если вы видели настоящие старинные кукольные домики, – со снятым для доступности взгляду их восхитительной начинки фасадом, они с огромным мастерством и достоверностью, точно соблюдая пропорции, копируют действительное (или скорее желаемое) жилище человека, – то сразу поймёте, что же так напоминают эти здания с наивно освещёнными апартаментами неизвестных вам людей.

До чего мал и до чего краткосрочен человечек – каждый человек! В этих игрушечных кубиках, с этой игрушечной мебелью так и кажется, что в одних квартирках наборы с «наполеоновским ампиром», в других – со «шведским дизайном», но все они найдены на дне большой плетёной корзины в лабиринтах ближайшего к дому блошиного рынка, с табличкой «всё по 3 евро». Попытки обжить, приукрасить, благоустроить своё жильё выдают глубокую уязвимость людей, их главную человеческую потребность: своей норы.

Это особенно очевидно, когда человек, любой, в комнате – а лучше в квартире – один. Наблюдать за ним – всё равно что за жуком в коробочке. Когда человек один, мягчает и оплывает его лицо, скобки губ опускаются вниз, и даже самый молодой становится похож на портрет предка, упрятанный в толстый с бархатной обложкой альбом для семейных фотографий где-то на дне игрушечного буфета здесь же, в квартире жука. Подслеповатее становятся глаза, он прищуривается, а то и вовсе растягивает кожу у углов глаз, чтобы разглядеть что-то. Может есть прямо руками и пить из горлышка, рыгнуть. Когда человек один и ему нет нужды оправдывать чьи-то ожидания, он всегда более жалок. Это не хорошо и не плохо: чужое присутствие стимулирует жука – данность.

В круге света от лампы будет дымиться чашка с чаем, отражённой лампочкой из неё – сиять кружок лимона.

Подробности, мелочи этого быта сами по себе совершенно умилительны, как крошечные игрушки: чашечки, рюмочки, ложечки – «бирюльки». Но особенно они обезоруживают, когда кто-то умирает: попробуйте вылить зацветший чай из его чашки, попробуйте убрать его обувь из прихожей – чьи-то большие чёрные ботинки, что, как две послушные чёрные собаки, всегда ждали хозяина в сторонке перед дверью, готовые к прогулке.

Но сейчас все живы и здоровы, обычный вечер дома. Всё хорошо. Девчонки валяются на полу и строчат что-то в ноутбуки, хихикают, откидывают с разгорячённых лиц длинные волосы. Корпулентный старик при помощи лупы толстыми пальцами осторожно поднимает мелкий клювик звука на допотопном носителе, чтобы насладиться «Mozart: Piano Concerto No. 27 in B flat, K. 595 – 3. Allegro» в исполнении Ашкенази могли не только его соседи, но и он сам.

Да понятно, что полно здесь и отрицательных персонажей, которые с милой улыбкой протянут отравленное яйцо твоей собаке или начнут прыгать через скакалку, надев туфли на каблуках в ответ на вежливую просьбу вести себя вечером потише, – понятно, что злыдней среди нас полно, каждый хоть раз и сам бывал полным придурком.

Ночью же, да после пары-другой местных маленьких бокалов красного вина, с поджарым голодным животом, медленно плыть, осторожно раздвигая руками густой мерцающий воздух, – и насколько же шире и глубже обычного проникнет ваш взгляд, если только, конечно, вы не начнёте в эйфории этого ласкающего воздухоплавания нежиться и ликовать, смеясь и воркуя от радости.

Глава 1

Он набрал в поисковике хочусдохнуть, и на мониторе появилось общее число ссылок на запрос: 996 000 000. Ну хоть в чём-то я не одинок. Пока он раздумывал, какой сайт из девятисот девяноста шести миллионов выбрать, справа внизу появилось всплывающее окошко: поговорим? Кто это мог быть? Незнакомый ник, неожиданное послание. На хрен, – он щёлкнул на крестик, стирающий сообщение.

> Да ладно, – снова появилось окошко.

> Нет, – отстучал он.

> Поговори со мной.

> Фак.

> Почему хочешь умереть?

Дада вздрогнул: откуда неизвестный знал его запрос? Он нервно оглянулся, вытянув шею, посмотрел на тёмные окна дома напротив.

> Откуда ты знаешь? Ты кто? – написал он в чате.

> Ловец во ржи, – ответил незнакомец.

> Кто??? – повторил свой вопрос Дада.

> Ловлю неразумных детишек над пропастью:)

> Не понял.

> Проехали, шутка не удалась, расскажи.

> Нет. Как ты отследил мой запрос?

> Новые технологии:)

> Какие?

> Искусственный разум круглосуточно следит за поисковыми запросами по заданным параметрам. Мы видим и реагируем.

> И какие это параметры?

> Конкретно ты – параметр «хочу сдохнуть». Есть и другие.

> И что дальше?

> Дальше возможны варианты.

> Какие?

> Смотря насколько ты серьёзен.

> Я серьёзен!!!

> ОК.

С их первого разговора прошло около двух недель. Незаметно для себя Дада выболтал Ловцу практически всё, умело вводимый в состояние ночных откровений с эффектом незнакомца в поезде: незримый, его собеседник существовал в виде шрифта, смайлика и ровного, постоянного интереса к рассказам Дада.

Нет, сначала он, разумеется, был очень осторожен, но мало-помалу доверительная интонация Ловца, понимание, быстрота его откликов, одобрение, а самое главное – интерес, который тот проявлял к Дада, совершенно пленили его – ему самому уже только и хотелось вываливать всё больше и больше сведений о себе. Иногда днём он ловил себя на мысли, что хорошо бы рассказать ему ещё вот это или ещё вот тот случай… По всему выходило, что за двадцать пять лет жизни у Дада пока не было такого внимательного и сочувственного собеседника. Не считая мамы, конечно, но маме о многом не расскажешь. Особенно если она уже умерла.

Он и об этом ему сообщил – и даже о том, что, когда она умирала, он внезапно для самого себя сбежал, так же неожиданно, как за пару лет до этого довольно случайно сорвался в Нью-Йорк: просто подвернулась возможность, паспорт его уговорила сделать вместе с ней тогдашняя подружка, билеты ему ничего не стоили, а жил он в палатке в парке – слыхал, был такой «Оккупируй Уолл-стрит»? Посмеиваясь, рассказал даже о Джанет, рыжеволосой хиппушке с тоненьким личиком, с которой делил спальный мешок и которая львицей бросалась на полицейских, обидно хохоча им в лицо, – оба словили за это перечного газа.

Прикинь, общий спальник закончился, когда на лимузине с шофёром приехала её маман и путём несложных манипуляций вынудила сесть в машину. Дада проанализировал её соцсети: девочка оказалась из самого что ни есть 1 % – в отличие от его честных 99. Писать ей он не стал.

Он с жаром распинался о мотивациях своих поисков, о важности участия в социальных протестах, иногда получались огромные монологи с воззрениями Дада, не без рисовки и риторики, полные страстных обличений существующей системы. «Я видел удачливых людей – даже им трудно изображать ежедневную бодрость духа и веру в смысл производимых действий! Для нас же это вообще ПЦ. Не получая поощрения за исполнение несвойственных ей действий, собака не станет прыгать на одной лапе или ходить на передних. То же самое с человеком: если ты знаешь, что из базовых школьных знаний сможешь применить разве что калькулятор при счёте и грамотность при чтении таблоидов, желание хотя бы как-то напрягаться для сдачи экзаменов в колледже становится нереальным в принципе. Это же очевидно!»

«Ваше сообщение прочитано и удалено пользователем», – Ловец всегда прочитывал и всегда удалял из чата все следы их переписки. Чистое пространство ждало следующих откровений Дада.

И он писал: «К 20 годам, если ты ещё не сдох от передоза и за спиной нет папочки и мамочки с чеком, чтобы выучить тебя на врача или дипломата, ты понимаешь, что впереди только жопа…» Таким образом он пытался объяснить Ловцу, как теоретическая мысль о смерти – в общем-то, вполне логично – впервые посетила его ещё в 18 лет: представить, что жизнь продолжается и продолжается, с теми же проблемами, безденежьем, безнадёгой, в битве за социальное пособие или в жёсткой конкуренции за поломоечную машину в ближайшем супермаркете, – невыносимо! А на какое-то более энергичное сопротивление жестокой действительности Дада не находил, собственно, энергии…

Проще умереть. Ведь так?

> Так, – соглашался Ловец. – Если нет энергии жить, значит, надо найти энергию умереть. Но умереть надо правильно: не просто так. Умирать надо героем – то есть ЗА ЧТО-ТО. Смерть – ценность не меньшая, чем жизнь. За что ты готов умереть?

> Не знаю? Спасти кого-нибудь?

> Это вряд ли. Но можно, да, привлечь внимание к какой-нибудь теме…

Постепенно они выяснили, что Дада совершенно не готов поддержать собственной смертью, к примеру, исламистские ценности, предложенные Ловцом в числе первых: он даже не мусульманин и поэтому не верит в гурий, а в чём тогда смысл? И вообще эти жуткие ролики с казнями живых людей ничего, кроме ужаса и отвращения к исполнителям, у Дада не вызывали. Нет.

> Ок, – написал Ловец. – Вот ещё есть герой: Брейвик. Знаешь о нём?

> ГЕРОЙ??? – взревел Дада. – Как представлю этих бедных детей на том острове! Вот ведь жуть жутчайшая! Хуже, чем у Гаса Ван Сента в фильме! Вооружённый лысый жирдяй в защите ходит по летнему лагерю, как по видеоигре, и просто отстреливает движущиеся цели! Ад!!

Оказалось непросто найти цель, достойную его смерти.

Но они никуда не торопились.

Однажды, когда Дада уже было решил, что можно и дальше просто изливать душу доброжелательному умному слушателю, он, проснувшись, подсел к компьютеру, прихлёбывая кофе, и вдруг прочёл: «Задание #1: в твоём почтовом ящике находится пакет.

В 2 а. м. отнесёшь его по адресу 7, улица Акведук. В проёме перед дверью будет спать клошар. Пакет отдашь ему».

Дада прошиб холодный пот: значит, Ловец и его люди («мы»!) не виртуалы ни фига, а вот они – знают его адрес! Как нечего делать проникли в дом, оставили в ящике пакет… Господи!

Разговоры были такими «френдли», такими безопасными! И вот – пакет…

Он бросился к окну, резко задёрнул шторы и в узкую щёлочку сбоку панически обшарил взглядом свою тихую безлюдную улицу: конечно, никого он сейчас не увидит! Это же понятно!

Чертыхаясь, босиком скатился по лестнице вниз и с замиранием сердца заглянул в ящик: там белело. Трясущимися руками повернул в замочке ключ и вынул плотный, негнущийся, но не тяжёлый пакет. На матовой бумаге ничего написано не было.

До ночи был ещё целый вечер: из-за философских бдений с Ловцом Дада отрубался уже под утро, ближе к пяти-шести, и вставал соответственно. Сейчас на часах было время ужина, и Дада решил выйти в город.

Париж сиял, искрился, зазывал и плутовал, как всегда. Их с мамой квартира находилась в 18-м, никогда не спящем, аррондисмане. Сиреневые сумерки мягко пропитывали вечерний воздух, зажигались фонари и витрины, окна и маленькие лампы на столиках кафе. Сердце Дада грохотало, он умоляюще вглядывался во встречных людей.

Рухнул за ближайший столик на тротуаре и заказал кофе.

Ладно, будем рассуждать трезво. Что такого уж страшного произошло? Ну да, вычислили адрес. По ай-пи и не такое вычисляют. Или нет? Ну да! Ничего, ничего.

Мимо текла вечерняя толпа, и само это многолюдье делало конверт в кармане пальто менее страшным.

– Красное, пожалуйста.

Глоток вина не повредит. Денег на второй нет, так что напиться и пропустить порученное дело невозможно.

После первого глотка вина, волшебного, как влажный поцелуй в жару, Дада выдохнул и закурил, разглядывая праздную публику и продавца каштанов, волнорезом стоящего посреди тротуара. Он словно играл сам с собой в чёрные шашки на круглой доске.

Со стороны могло показаться, что Дада совершенно безмятежен.

Она жила в Париже уже три месяца, и, если бы кто-то когда-то сказал ей, что это время станет самым несчастным в её жизни, она бы ни за что не поверила. Всё оказалось просто катастрофой – она сама оказалась катастрофой!

Важнее всего: французы отказывались понимать её французский язык. Противная девица в любимой булочной, противные преподаватели Сорбонны, а главное – противные роботы в службах, по телефону не понимающие её! Их-то уж совсем невозможно упрекнуть в нелюбви к иностранцам… А значит, её обожаемый французский ужасен.

– Простите, здравствуйте, можно вас попросить? – Молодой, очень худой большеглазый парень приподнялся из-за столика с извиняющейся улыбкой.

– Смотря о чём? – ответила она и остановилась.

– Видите ли, я пытаюсь бросить курить и поэтому не покупаю сигарет…

– А, да, пожалуйста! – Она даже не заметила, что курит на ходу.

Пока девушка доставала из сумки пачку, юноша продолжил:

– …продайте мне одну сигарету!

– Ну о чём вы говорите! Вот, берите, – начиная раздражаться, ответила она.

Молодой человек вытянул сигарету из пачки и взмолился:

– Вы не понимаете! Я должен заплатить! Это моя мотивация: для здоровья и для кармана сигареты – это очень плохо!

Они встретились взглядами и расхохотались.

– Как мило! Значит, для моего кармана и здоровья сигареты – это хорошо?!

– Да, это я умно выступил… – признал Дада. – Присядьте, покурите со мной? Кофе?

Синие глаза внимательно взглянули на него. Во всяком случае, ты понимаешь мой французский. Ну, давай попрактикуемся! И она кивнула, присаживаясь за его столик.

– Уф-ф-ф! Целый день сегодня ношусь по городу!

Она вытянула ноги в бежевых ботильонах, опустила меховой воротник чёрного пальто и резким движением головы высвободила из-под шапки длинные белые волосы, по очередно отразившие все разноцветные лампочки под козырьком кафе.

– Кофе и пише.

– Пише? – переспросил Дада. – Выпьете пол-литра вина в одиночку?

– Почему в одиночку, – пожала плечами девушка. – С вами.

Она закурила и благодарно улыбнулась подошедшему с заказом официанту, разлившему по бокалам вино.

– Меня зовут Марин. За знакомство!

– Даниэль. И давай на «ты»!

Две катастрофы, прикинувшиеся симпатичными молодыми людьми – черноволосый кудрявый парень и блондинка с волосами, меняющими цвет в зависимости от поворота головы, – мирно потягивали винцо, болтали и грели руки без перчаток о тёплую поверхность круглого столика: прямо над ними улицу отапливала огромная «керосиновая» лампа.

В плотной темноте позднего вечера с другой стороны улицы они выглядели, как маленькие фигурки кукол на ярко освещённой сцене.

Проклятье! С этой сумасшедшей русской он опомнился только в три часа ночи, когда совершенно неожиданно она растворилась в каком-то из узких поворотов между домами на Монж.

За первой полбутылкой красного последовала вторая, третью, уже полноценную, они купили в арабской лавочке, открытой для гуляк почти до утра. Как специально, на высоком глубоком подоконнике стояли оставленные кем-то два стеклянных бокала, и Марин тут же вымыла их вином.

– Дезинфекция! Вуаля! – Она беспомощно посмотрела на винно-красные ладони. – Но теперь надо искать, где умыть руки?

Искали, где сполоснуть руки – «умыть», как она выразилась, – и самым неожиданным образом, по непостижимой для Дада ассоциации, эти крошечные женские ручки в бордовом бордо вдруг вызвали у неё довольно агрессивную реплику:

– Вот, кстати, именно так, легко и непринужденно, и Запад умыл руки, когда в Советском Союзе тридцать типа лет и три типа года убивали миллионы безвинных людей!

Он обалдело взглянул на неё, деловито ополаскивавшую руки в фонтане с круглым бассейном, который так и не замёрз этой зимой, и отблески фонарей и горящих окон вокруг золотыми рыбками тихо мерцали в тёмной воде.

Они уже обсудили и согласились друг с другом, что всё – миф и симулякр: и дружба, и любовь. Что мир полон несправедливости. Что упёртые правительства всех стран напрасно отказываются выслушать аргументы мирно протестующих – если мирных игнорируют или, как на её родине, «закрывают» в тюрьмах политзаключённых, то, значит, протест будет озвучен иначе – например, совсем даже немирно.

Дада был потрясён, что нашёл в этой девушке единомышленника, и, захлёбываясь, рассказывал, как прекрасно было на «Окуппируй Уолл-стрит», как люди подтягивались со всей страны, и иностранцев тоже съехалось полно, как многие нью-йоркцы приходили просто постоять с ними, и как это оказалось чудесно – ощущать поддержку и взаимопонимание. Об атмосфере палаточного лагеря, и как однажды ночью подъехали очень пузатые и очень немолодые байкеры, и все в своих спальниках напряглись, но оказалось, что несколько олдменов были в Вудстоке, и они прикатили вспомнить молодость, отечески подмигивали девчонкам и привезли коробки с пиццей, а пиво сами окуппайеры попросили убрать – лишнее внимание полиции было ни к чему.

Марин слушала его с восторгом, и ей тоже нашлось, о чём ему рассказать: перед поступлением в университет она участвовала в московских протестах, которые начались в декабре 2011 года и продолжились до грубых, по сфальсифицированным уголовным делам, посадок участников.

– Представляешь: они на официально разрешённом – разрешённом! – митинге с согласованным маршрутом провоцируют огромную массу народа, перекрывают ход ста тысячам человек! Загородили мостик, и так узенький, – и всё: эти сто тысяч как в мышеловке. Выставили там войско «особого назначения», водомёты, поливалки, полицию, внутренние войска…

– И что было дальше? – Дада вернул её из воспоминаний на скамейку, где они сидели.

– Ну сам подумай: сзади ничего не видящие сто тысяч человек напирают, впереди стоит армия. Те, кто оказался в первых рядах, не понимают, что делать! Вдруг куча народу покатилась вниз на набережную, лишь бы избежать столкновения с полицией… Меня едва не снесли! Прыгали чуть ли не в воду. Кто-то орал – мол, чего творите, на митинг есть разрешение! Этих полицейские начали бить первыми. Потом они скажут, что это демонстранты начали кидаться на армию и вообще идти на Кремль! А у вас тоже по четверо или даже вшестером на одного безоружного человека полиция нападает?

– Ты имеешь в виду патрули?..

– Боже, ну какие патрули! Неважно! Короче, хватали всех подряд, били дубинками и тащили в автозаки. Потом на судах этих избитых людей оклеветали и посадили в тюрьмы от двух до шести лет. Вот так.

– Может, всё-таки они как-то были вооружены?

– Да какое там. Знаешь, как все эти митинги в Москве назывались?

– Как?

– Ми-ми-митинги. Потому что «ми-ми-ми»: все интеллигентные, только и слышишь «простите» да «позвольте вас побеспокоить»…

– Не понимаю?..

Дада подумал, что она уже хорошо говорит по-французски, но ещё всё же не так хорошо, как если бы уже завела себе французского petit ami.

– Ну, это прямая калька с английского «митинг» по-французски в смысле «демо», наверное, можно выразиться как «ми-ми-миньон демо».

– Нет, так не говорят! – засмеялся Дада.

– Ну и ладно. Короче, тюрьма за то, что возомнили, будто у нас возможен мирный протест. У нас! – где бандиты в правительстве, настоящие…

– Как это – настоящие бандиты в правительстве?

– В следующий раз расскажу, – засмеялась Марин и взяла его под руку. – Пошли! Уже поздно, а мне на первую пару – очень рано.

Они шли, двое в пустом городе. Машин почти не было, да и прохожих тоже: зимняя ночь не предполагает гуляний до утра. Париж становится собственной декорацией, когда по нему не стучат каблуки, не шуршат колёса, не ревут мотоциклы и сирены, не разносится смех и мур-мур волшебного языка. Дома с тёмными рядами окон стоят, как кляссеры без марок, на узких улицах горят только мощные фонари на фасадах некоторых зданий и мерцают то там, то сям одно-два бессонных окна.

Он задумался и даже не понял, что она, быстро псевдо-поцеловав его в обе щеки, исчезла.

Проклятие, чёрт, вот дерьмо! Он забыл про пакет!

Метро закрыто, телефон сел, денег нет. Бежать!

Когда Дада наконец оказался на улице Акведук, сто потов сошло с него и в подвздошье давно торчало дикарское копьё – дышать он мог мелко и быстро, как пробитый этим копьём пекинес. На подгибающихся ногах приблизился к дому номер семь, опершись руками о колени, заглянул внутрь углублённого входа в подъезд: да, в спальнике на пенке действительно кто-то спал. Господи.

– Простите, – пролепетал он едва слышно. – Простите! – повторил громче.

Спальный мешок недовольно зашевелился.

– Чёрт! Чего надо? – из-под шапки выглянуло заросшее седыми волосами ухо.

– Я – вот…

– Ну? Чего тебе?

– Должен передать вам, вот – пакет. – Дада вытащил из кармана и протянул конверт.

– Что это, от кого?

– Я просто курьер, передал и пошёл… – Он шагнул было в сторону, но холодная жёсткая ручища крепко схватила его.

– Э нет! Ну-ка, стой! Ишь, догхантер какой умный выискался! – Дада вяло дёрнул локтем, разглядывая длинноволосого старика в полосатом свитере, удобно опёршегося спиной на дверь и державшего его мёртвой хваткой. – Откроем вместе, а то ты уйдёшь, а я один взорвусь?!

Дада похолодел: взорвусь! А вдруг там правда какая-нибудь взрывающаяся дрянь? А он весь вечер и половину ночи разгуливал с ней в кармане!

– Хорошо, – обречённо кивнул он. – Отпусти руку, я не убегу. Открывай.

Старик снизу недоверчиво посмотрел на него, и Дада развёл руками: не убегу, мол, да, давай уже взорвёмся вместе.

Бездомный месье повертел пакет и, не найдя за что зацепиться, с силой рванул бумагу. Господи, да кто же так трясёт неизвестные пакеты от неизвестных! Внутри, похоже, был ещё целлофан.

– Хуйня какая-то пластмассовая вроде, – констатировал адресат.

– Пластмассовая?

– Ага… – Запустив грязные пальцы внутрь, старик вытянул из пакета киндл. – Бля-а-а… – Растроганно протянул он. – Ну-ка, включи-ка мне его!

Дада взял в руки гаджет и нажал на «вкл.». На экране появились огромные буквы неизвестного ему алфавита.

– Так, а зарядку куда тут? – Старик уже выудил из пакета шнур и теперь крутил читалку в руках, ища нужное отверстие.

– Вот, – Дада показал разъём. – Я пойду?

– Проваливай, – миролюбиво согласился дед. – Пары монет не найдётся? Кофе хочу.

– И я бы не отказался, да нету, – ответил Дада, и утро настало окончательно.

Глава 2

Сколько он себя помнил, его богиней всегда была красота.

В самых разных обличиях он сразу чувствовал, узнавал, видел её, сладостную, прекрасную, парализующую в нём все остальные чувства и желания, кроме одного: служить ей и владеть ею. Он и сам вырос красавцем: некоторые недочёты родительских генов были грамотно замаскированы отвлекающими деталями, некоторые достоинства подчеркнуты деталями, внимание привлекающими.

Сейчас, в свои пятьдесят два, мистер Доминик Хинч представлял собой великолепного лондонского денди начала XIX века – с поправкой на то, что бытование его происходило в XXI веке и жил он не в Лондоне, а в Париже. Живописный, всегда празднично одетый эксцентричный фрик привлекал огромное внимание праздношатающейся толпы туристов, его бросались фотографировать при любом появлении на людях – с его-то гривой волнистых волос, закрученными вверх пиками длинных усов, острой бородкой, в длиннополом камзольчике изумительной расцветки, в бриджах с манжетами и в гольфах до колен! С пенсне! С часами на цепочке в кармашке вышитого бархатного жилета… Но и этого мало: мистер Доминик, если был в настроении, мог принять парадную позу на фоне своего обожаемого всем белым светом товара: цветов.

Какие только растения не красовались на затейливых, выловленных по блошиным рынкам столиках, столешницах, этажерках и прилавках цветочного магазина мистера Доминика, в котором он, обладая отменным вкусом, собрал воедино множество искомых человечеством мечтаний: уют забавного дома, из поколения в поколение передающего предметы мебели разных доставшихся предкам времён, тёплый запах кофе и яблочного пирога с корицей – единственного блюда, какое подавали тут на единственный столик на тротуаре особенно симпатичным покупателям. Сквозь витрину, тоже почти полностью заставленную букетами, любопытные глаза всё же могли разглядеть в глубине цветочного леса тёмный замок фигурного буфета с книгами и игрушками.

Обычно покупатель замирал перед рядами цветов вдоль магазина на узком тротуаре в разновеликих, но одинаково серебристых ведёрках, выставленных как для группового портрета: совсем крошечные для маленьких цветов – впереди, за ними – чуть повыше, дальше – ещё больше, а на подставках совсем сзади в огромных поблёскивавших вёдрах солировали цветы-исполины ростом от метра и выше. Но если посмотреть на всю эту композицию в целом с другой стороны улочки, то больше всего фасад магазина Доминика Хинча, поделенный на две неравные части: большую – витринную и меньшую, – стеклянную же дверь входа, – был похож на огромную чёрную с золотом раму для семейного снимка, откуда уже сфотографированные члены семьи вышли и теперь, выстроившись правильными рядками, дружелюбно и во все глаза таращатся на зрителя.

Устоять было практически невозможно: сначала улыбка трогала рты зевак, глаза округлялись, восторженные возгласы переливавшимися на всех языках мира мыльными пузырями взлетали в небо, вот нога уже вставала на тротуар и лицо мечтательно склонялось над каким-нибудь затейливым, собранным по правилам и модам старинных, давно минувших времён, букетиком. Взгляды поднимались выше и любовались выбранным на сегодня и великолепно воплощённым по картине Яна ван Хёйсума букетом, высококлассная репродукция которой в резной раме наличествовала рядышком на старинном мольберте. Зрители ахали, снимали всю эту «невозможную красоту», – смотри! смотри, тут даже улиточка ползёт! – из магазина становилась слышна волшебная музыка, и вот: трам-пам-пам! Сам мистер Хинч появлялся на пороге и замирал под тонкой чёрно-золотой надписью названия своего магазина: «LA FLEUR MYSTIQUE», словно позируя для портрета в юбилейном каталоге Королевского Ботанического общества.

Если посетитель оказывался из разряда привлекательных – явно богемный и со вкусом одетый человек, просто красавец или красавица, очарованное цветами дитя с усталой мамой или собрат-эксцентрик, – мистер Хинч мог, на несколько минут исчезнув внутри, появиться с инкрустированным перламутром подносом, на котором дымились чашечки с кофе и ароматной свечой благоухал кусок яблочного пирога с корицей. Такому обаянию противостоять не было никакой возможности, колени подкашивались, и избранные визитёры валились на, казалось, сами подбегавшие к круглому крошечному столу изогнутые стулья.

Вовлекая их в беседу с угощением, мистер Доминик являл похвальные познания приветствий на многих языках, усталым от восторга перед Парижем гостям было весело услышать от такого диковинного парижанина, как он, знакомые слова.

Умные глаза мистера Хинча за стёклами пенсне необидно, почти незаметно изучали гостя, и, если тот не разочаровывал цветочника, могло последовать и приглашение войти в святая святых – в магазин: счастливому зеваке казалось, что он уже знает, что увидит внутри – букеты! Он заносил ногу над порожком – да так и замирал с задранной ногой, ибо ничего подобного увидеть никак не ожидал.

Выкрашенный целиком в графитовый цвет с эффектом глубокого зеркала, куб магазина преумножал и без того немалый ассортимент мистера Хинча: последние у стен великаны почти расплывались соцветиями по потолку, а передние обступали ноги гостя, как лилипуты – ботинки Гулливера: грифельный цвет пространства придавал отражению вид цветочного дыма или тумана, словно растения отражались в ночной глади пруда.

Центральное место занимал резной буфет, нечто среднее между замком и органом. Ангелы, купидоны, горгульи, валькирии и русалки, девы и рыцари, – крупные странные фигуры, мастерски вырезанные из чёрного дерева, вместо колонн поддерживали мраморные столешницы трёх этажей буфета, дверцы с алыми и травяными витражами в бронзовых прожилках, казалось, таили несметные богатства, а установленный сверху светящийся изнутри мезонин – откуда доносилась негромкая музыка, где метались тени и куда очень хотелось заглянуть, – превращал любого в ребёнка.

Нижняя столешница была полностью отдана игрушкам, но вот игрушечными они не были. Эти странные создания, выполненные собственноручно мистером Хинчем, являли собой некие химерические сущности известных всем зверюшек и оказывались совсем не теми, кем их привыкли считать.

Если это были кролики – а их имелось множество и самых разных, – они оказывались большими, почти по плечо самому мистеру Хинчу, а роста он немалого, и чем-то напоминали кенгуру. Длинные тела – а ещё уши! – мускулистые лапы на невидимых шарнирах – все суставы движутся, придать зверю можно любую позу.

Доминик любил, чтобы именно они сидели, свесив длинные ноги вниз, на всех возможных поверхностях: на столешнице буфета, и на викторианском диванчике в розочках, и в плетёном из конского волоса кресле, добытом на сельском аукционе, где распродавали диковинное имущество почившего собирателя редкостей.

Для своих зверей, насекомых, птиц или грибов, в которых имелось множество викторианских характерных черт и линий, мистер Хинч всегда использовал только аутентичный текстиль, из которого прилежно кроил и вручную сшивал детали длинных ли ног и спинок, лап и животиков, крылышек и головок, ушей и хвостов.

Он обходил своих снабженцев тканями раз в месяц, посвящая этому занятию оба выходных целиком. За годы диковинного художника узнали торговцы всех блошиных рынков и барахолок города, антикварных магазинов и галерей. Некоторые из них оставляли для него даже самые крошечные обрезки старинных тканей: и миллиметровый кусочек чёрного индийского газа, блестящего и отражающего свет снопами, и дюймовый квадратик нежно-розовой шёлковой тафты, оставшийся от подвенечного платья XVII века, – само платье важно прошествовало в музей. Невозмутимо расплачиваясь, внутренне он трепетал от нетерпения увидеть бесценные сокровища, ждавшие воплощения и перерождения. Но для этого было утро понедельника. Всё, как по волшебству, обретало жизнь в пухлых ручках мистера Хинча, в его гибких проворных пальцах: газ сгустится в глаз для птички, клочок тафты превратится в младенчески розовеющую щёку спящего, свернувшись клубком, лисёнка.

Теория мистера Хинча сводилась к тому, что любой человек, хотя бы единожды оказавшийся с красотой нос к носу без помех, уже не сможет не искать её всю оставшуюся жизнь.

Поэтому в своём роде таков был годами длившийся эксперимент. И, насколько мистеру Хинчу было известно по тем нескольким всегда приходившим к нему зевакам, стоило им очутиться в Париже, этот шаг в графитовый куб его магазина становился некоей таинственной прививкой мощнейшего действия, и вчерашние разини в затрапезных джинсах и заляпанных фастфудом футболках являлись к нему при полном, старательном параде, чтобы поведать о своих поисках красоты, даже когда они, бедолаги, вовсе не умели выразить свои мысли: в этом вопросе мистер Хинч прекрасно понимал мычание каждого.

Однажды за столик перед кафе наискосок от «Мистического цветка» уселся молодой человек, одетый безупречно даже по строжайшим меркам мистера Хинча. Он вряд ли бы долго разглядывал его, однако что-то в облике или поведении праздного гуляки притягивало его осторожный искоса взгляд.

Светлый полотняный костюм, шёлковая тишотка, отличные бежевые мокасины, по последней моде борода лопатой и высоко зачёсанный вверх чуб – юноша производил впечатление богатого не без претензий бездельника, шляющегося по летнему Парижу в поисках приятных приключений. Вот он белозубо сделал заказ строгому официанту, вот – ловко свернул сигарету, и по улице поплыл вишнёвый запах голландского табака. Официант поставил перед юношей два узеньких бокала, откупорил бутылку шампанского. «Кого-то ждёт», – подумал мистер Хинч и потерял интерес к красавчику, продолжив опрыскивать из пузатенького сосуда в серебряной оплётке затосковавшие без влаги цветы.

– Мистер Хинч! – услышал он негромкое за спиной и обернулся.

Молодой человек, держа в руках оба бокала, стоял перед ним, стройный и прекрасный, светловолосый и ровнокожий, тёмные зелёные глаза щурились в улыбке, длинный тонкий нос немного морщился – милая гримаса преодолеваемой застенчивости.

– Мистер Хинч! – повторил юноша. – Вы позволите?

– Позволить, сударь, что именно? – Доминик склонил львиную гриву и посмотрел на юношу поверх стёкол пенсне.

– Выпьемте со мной! – взмолился молодой человек. – С вашего позволения, я всё объясню!

Всё ещё не принимая протянутого и ждущего бокала (Пузырьки взлетают в небо, как прозрачный бисер – душа шампанского отлетает! Надо запомнить и применить где-нибудь, – замечает себе Доминик), мистер Хинч видит эту сцену немного со стороны: узкая улица города, что в летнюю жару обретает черты едва ли не курортного приморского, непрерывно белые стены элегантных зданий с закрытыми от солнца ставнями, полдень, сейчас повалят обедать служащие из всех окрестных контор. И они с этим игрушечным дровосеком, нелепые бокалы с шампанским, за спиной мальчика дымит оставленная им в пепельнице самокрутка… Этот спектакль должен срочно прерваться.

– Объясняйте в двух словах.

– Четырнадцать лет назад я был у вас! С мамой!

И мистер Доминик Хинч понимает всё.

– Пойдёмте внутрь, – говорит он, прерывая всякую суету, и кричит в сторону кафе протирающему столики официанту: – Жан, я расплачусь!

– Конечно! – поднимает бровь заинтригованный Жан.

Они входят внутрь.

Юноша в состоянии, близком к экстатическому, замирает в дверном проёме, не давая войти поднявшемуся за ним мистеру Хинчу, довольно-таки грубо тот подтал кивает его в спину. Спина раскалённая, твёрдая и живая. Доминику кажется, что отпечаток его ладони остался там, под футболкой – но почему?

Он забирает свой бокал из пальцев юноши, пересаживает одного из кроликов с дивана и жестом приглашает гостя располагаться.

Тот одним глотком осушает шампанское и без сил падает на указанное ему место.

– Итак, – произносит мистер Хинч.

Взгляд юноши восторженно плавает по графитовому кубу, любуется дымными отражениями в чёрном потолке. Молодой человек сладострастно вдыхает влажный аромат сотен цветов вокруг, ласкает взглядом деревянные фигуры на буфете, улыбается бабочкам с вышитыми крестиком сборчатыми крыльями, и наконец поднимает полный обожания взгляд на мистера Доминика.

– Мне было восемь лет, когда мы с мамой приехали в Париж на день рождения её сестры.

– Приехали откуда?

– Из Ла-Рошели. – Он смотрит на мистера Хинча, как бы ожидая поощрения продолжать.

– Как вас зовут? – спрашивает тот.

– О, простите! – юноша вскакивает и слегка кланяется, не решаясь протянуть руку. – Меня зовут Жан-Люк!

…Конечно, Жан-Люк: длинные мамины глаза, узенькое лицо, долгоносик Жан-Люк! Доминик смотрит в переносицу своего визави и словно бы входит в тот день, такой же летний, только ещё более раскалённый, чем сегодняшний. Он как раз решил занести цветы с тротуара внутрь – они просто погибали от июльского пекла, скручивая лепестки, как истеричные женщины заламывают руки под немыслимыми углами.

Сам он давно взмок в батистовой тончайшей рубахе, опавшим парусом болтавшейся на нём, и с утра проклял плотный шёлк своих тёмных щегольских брюк. Летом в Париже можно жить, только если наконец проведут море! Раздражённо бормоча, мистер Доминик сосредоточенно таскал вёдра и ведёрки внутрь, с радостью вдыхая остуженный кондиционером воздух куба.

В очередной раз вынырнув в обжигающий зной за следующим ведром, он и увидел их: как если бы по улице шли, передвигались вприскок, по своим каким-то делам, две дождевые струи – такие худенькие, прозрачные, длинные, очень свежие они были, маленький Жан-Люк и его мать. Остолбенев, Доминик прижал к животу ощутимо тяжёлое серебряное вед ро с двуцветными пёстрыми пионами и, как из джунглей, смот рел на них.

– Чур, я в домике и меня не видно, – поравнявшись с ним, сказала женщина, и мальчик улыбнулся, застенчиво подняв на него лицо.

– Чем могу помочь, мадам? – спросил он, тоже улыбнувшись.

Они пришли за главным букетом к празднику.

Мистер Хинч без раздумий распахнул перед ними дверь.

– Вы подробно расспросили у мамы, что за праздник, сколько лет исполняется сестре, сколько гостей ожидается, какой длины и какой ширины обеденный стол, за которым будет происходит торжественный ужин, какого цвета тарелки и какого – бокалы, салфетки – бумажные или полотняные. – Жан-Люк рассмеялся. – Вы просто не представляете, как обескуражили мою бедную мамочку! То есть, конечно, она знала, что сервис в Париже несравним с провинциальным, хотя мы тоже стараемся! Но чтобы до такой степени! Потом вы предложили ей кофе, но она тоже хотела просто воды или лимонада, как и я, и вы, усадив нас, куда-то ненадолго исчезли…

…Ещё бы! – Доминик прекрасно помнил, как выскочил через чёрный ход на улицу и побежал к братьям Адаму и Дави, у которых на углу была лавка овощей и фруктов, как увидел её запертой, как опомнился, что арабы абсолютно приняли французский образ жизни и сейчас у них святое для французов время: обед. Как умолял добросердечного Дави отодвинуть тарелку, медленно вытереть рот и спуститься в магазинчик.

– Лайм! Мята! Красный апельсин! Коробка малины! – словно обезумев, он выкрикивал продавцу ингредиенты сочиняемого на ходу лимонада, сам схватил упаковку воды в стеклянных бутылках и умоляющим голосом прошептал: – Дави! Скажи, что у тебя есть здесь лёд!

– Есть, есть, – качая головой, медлительный Дави пробил в кассе цены и пошёл в подсобное помещение. Доминик вытер рукавом вспотевшее лицо. Ну и образина я сейчас, представляю… Почему так? Ну почему? – кому-то приходится стараться, чтобы быть красивым, поддерживать этот образ красивого себя, но с первым зноем тяжеловесность, круги пота под мышками, мокрые волосы, красные воспалённые щёки – и маскарад заканчивается, красота сходит, как пудра! А кто-то – маленькая провинциалка, даже не сознающая, какой изумительный результат дало смешение крови предков в её случае, ничего для этого не делает и пребывает красавицей, сама есть красота?..

Дави поставил перед ним пластиковую миску с кубиками льда, и Доминик едва не расцеловал соседа перед тем, как неслышной, по его мнению, рысью, пробежать короткий обратный путь.

– …Мама всё время, пока вас не было, ахала на цветы и бабочек. Потом услышала, как вы выругались, уронив что-то…

– Упаковку с водой, – сказал мистер Хинч.

– Да, грохоту было! И только тогда степенно села на этот вот диван. – Жан-Люк погладил ладонью обивку. – Она стояла вон там, перед буфетом, запрокинув голову, и смотрела на мезонин, на тот домик на самом верху. Я помню, как она говорила что-то вроде: «Смотри – там горит жёлтый свет, самый уютный, и мечутся тени! Наверное, там вечеринка, все уже поужинали и теперь просто пьют вино и танцуют. Слышишь, какая красивая музыка? На что она похожа? Не знаю. На вечер с любимыми друзьями, может быть? Окна с той стороны распахнуты в старый сад, там видны дальние дали, темнеет, приходит долгожданная прохлада, все любят друг друга, нет меж гостями ни плохих секретов, ни грязных тайн, никто не пренебрегает друг другом…Как будто встретились те самые дети из песенки Мари Лафоре!» Она даже спела немного, – с застенчивым умилением сказал Жан-Люк, заметив, что и сам, рассказывая о матери, пропел припев.

– Она так говорила? – переспросил мистер Хинч. – Надо же.

– Да… Потом пришли вы, в другой одежде…

– Рубаху сменил – та была хоть выжимай.

– …и принесли самый волшебный напиток в моей жизни! – он засмеялся, поглядывая на отставленное шампанское мистера Хинча, на этом месте довольно хмыкнувшего.

– Я потом неоднократно пытался приготовить его, и готовил, и пил, и всегда с горечью признавал, что до вашего лимонада мне всё равно далеко!

Ещё бы: эту горечь тебе и надо было добавлять в лимонад, чтобы приготовить его похожим на мой. Уж я-то горечи ещё какой и ещё сколько плеснул! Вслух он сказал:

– Да? Странно. Ничего же сложного: мяту растолочь хорошенько, сок лайма, для сладости туда же сок одного красного апельсина, а два – порезать тоненько, и бросить малину, сверху прижав её льдом. Дать кувшину запотеть…

– Да-да, – покивал Жан-Люк, – я так и думал: мистер Хинч бы сказал «ничего сложного!».

Они помолчали.

– Пей, если хочешь, – мистер Хинч показал глазами на бокал с шампанским.

– Можно? Да, я с удовольствием, – юноша одним пластичным движением вытянулся весь за своей рукой и, не вставая с места, взял вино. Поразительно.

– Ну, с мамой всё понятно, а что же ты?

– А что я? – переспросил он. – Меня парализовало.

– ?..

– Меня прибило, понимаете? – Жан-Люк опёрся локтями на острые колени и подался к Доминику. Тот осторожно скрыл, что отпрянул, медленно откинувшись на спинку своего кресла.

– Я вырос в приморском городе, море – моя жизнь, в воде, среди рыбаков, сёрферов и курортников, лодки, яхты, галька, пляжи, скалы…

– А сам что предпочитаешь?

– Я? – улыбнулся Жан-Люк. – Боди-сёрфинг – знаете, что это такое?

Мистер Хинч покачал головой.

– Это когда не встаешь на доску, а сидишь или лежишь на ней, на животе, ловишь волну и крутишь всякие акробатические штуки… Прикольно, в общем. Костюм такой… сексуальный, – ухмыльнулся он.

– Какой? – заинтересовался Хинч.

– Ну такой – неопреновый, ха-ха-ха… ну чёрный, швы в интересных местах… коленки, как в рыцарских доспехах….

– Понятно. И на чёрной груди возлежит твоя светлая бородища?

– Нет! Ха-ха-ха! Борода недавно, просто решил попробовать… С ней, кстати, ещё не катался. Правда смешно, наверное, будет…

– Ну ладно, – подытожил мистер Хинч. – Вернёмся к твоему параличу. – Он пристально воззрился на юношу. Тот молчал.

Тот молчал, как бы делая антракт между смешным первым актом и вовсе не смешным вторым. Наконец произнёс:

– Но всё было не то. Я не знаю, что случилось со мной тогда, у вас, но меня преследовали эти цветы, чёрные цветы в разомкнутых потолке и стенах, эти ароматы, эти деревянные фигуры, особенно вон та горгулья… – Он грациозно встал, подошёл к замку буфета и потрепал по рожкам уродливую морду. – Привет, злыдня!.. И вот этот монах: привет, падре…

Прислонившись спиной к буфету, он продолжил:

– Наша семья вполне средняя, буржуазная, работящая, любит вкусно поесть, умеет много трудиться. Мы все такие. И метания у нас не в чести. В школе я сразу записался в класс рисования – не пошло. В класс фортепиано – не пошло совсем!.. Я не знал, что делать – не мог же я удрать в Париж, явиться к вам и просить: «Усыновите меня!» Спасение нашлось, когда однажды в класс на урок литературы пришла владелица книжного магазина и рассказала, что у неё можно брать книги просто почитать, а потом возвращать. Никого это особенно не заинтересовало, а вот я – пропал… Я нашёл то, что искал, пока в книжном ещё виде, но это уже было что-то…

Он умоляюще посмотрел на мистера Хинча.

– Вы понимаете, о чём я говорю?

– Ну тут ничего сложного. – Тот нахохлился.

– Ну вот и всё. Вся история. Провинциал с претензиями. И при этом абсолютно не Растиньяк. Никаких «кто победит»: заранее сдаюсь такому сопернику, как Париж. – Он задумчиво улыбнулся. – Все мои мечты – приехать к вам и умолить взять меня мальчиком на побегушках, подмастерьем, опрыскивателем цветов, на любые грязные работы, что угодно – лишь бы мне понять, как оказаться и жить внутри красоты. – Заметив, что Хинч с досадой нахмурился, он отпрянул от буфета, выставив длиннопалые узкие ладони перед собой:

– Нет! Нет, не отказывайте мне! Вы же так много работаете! Цветочный бизнес! Эти фигурки! Эти текстильные скульптуры! Везде есть грязная часть работы! – Голос его дрожал и звенел. – Я буду выбрасывать сгнившие цветы! Мыть помещения! Буду разводить вам краски! Тушь! Чай! Чем вы сейчас красите зайцев и лис?

– Откуда ты знаешь про чай? – прорычал поражённый Хинч.

– Я подписан на ваш блог, фейсбук, пинтерест, тамб лер и инстаграм! Если вы сами их ведёте, я могу помогать – я всё про компьютер понимаю! – Он едва не плакал, и Доминик предупреждающе поднял мясистую ладонь.

Хинч впервые воззрился на парня с интересом неностальгического свойства, будто пытаясь представить его в повседневной непосредственной близости от себя…

И тут Жан-Люк сделал шаг к нему и жест, самый неправильный и самый неправильно понятый в его жизни. Он откинул полы пиджака и задрал шёлковую майку над мускулистым животом: над низко, на бёдрах висящими штанами, дугой от одной косточки до другой крупным каллиграфическим шрифтом была набита татуировка «LA FLEUR MYSTIQUE».

Пораженный, перепуганный до глубины души Доминик отпрянул от нечаянного гостя. Он словно прозрел: сидит тут в цветочках, как Оскар Уйалд перед арестом, пока его соблазняет вертлявый красавчик Бози, прикинувшийся поэтичным и – о-ля-ля, мезонин с жёлтыми окнами! «Баллады Редингской тюрьмы» не хочешь? Слушает тут его сказки, как будто сам он налакался шампанского, а не этот боди-сёрфер!

Очень спокойным голосом он произнёс:

– Вам это кажется остроумным? Уходите.

– Но мистер Хинч!..

– Вон.

С сожалением, исказившим его черты, Жан-Люк впился взглядом в непроницаемое лицо Хинча. Не увидев там ничего, за что можно было бы удержаться, прежде чем бесславно окончится мечта и план всей его прежней жизни, он беспомощно оглянулся на своих горгулью и монаха.

– Прощайте.

Хинч кивнул.

– Простите.

Хинч кивнул.

Он хотел сказать что-то ещё, но мистер Доминик сорвался с места и распахнул перед ним дверь. Звякнул колокольчик. Упало сердце бородатого восьмилетки.

Протиснувшись в двери мимо глыбы напряжённо удерживающего тяжёлую дверь Хинча, он прошептал:

– Вы меня не так поняли, – и вышел в зной улицы.

Мистер Хинч увидел, как он бросил на свой столик в кафе скомканную купюру.

Очень хорошо. Значит, Жану можно будет не платить.

Глава 3

Старость – это когда твой еженедельник на годы вперёд расписан совершенно одинаково, а любое на рушение заведённого порядка может означать только сбой системы. Мадам Виго, миниатюрная дама семидесяти с лишним лет, научилась радоваться ежедневному ритуалу следующих друг за другом маленьких событий, как радуются дети ежевечернему повторению одной и той же сказки, которую они уже знают и которую можно не бояться.

Около семи утра щупленькая пакистанская женщина из химчистки внизу в несколько заходов со страшным скрежетом поднимает железные жалюзи. Плотные шторы сохраняют в комнате полную тьму, и мадам Виго может прежде, чем разомкнуть глаза, представить себе, что на самом деле это опускается от её башни железный мост через ров – мир готов к выходу принцессы.

Очень важно начать день со стакана воды: вот он, на столике. Дёрнув за шнурок, можно прямо из постели зашторить или раскрыть окно и полюбоваться на никогда не приедающийся вид: белый, как лист бумаги, дом напротив, с чёрными вензелями балконов и оконных решёток, больше всего похожих на угольно-чёрные рисунки тушью её любимого поэта, этими завитушками, как рукопись, разрисован и разукрашен весь Париж. На свет из окна зальётся трелью Лью Третий – маленький апельсиново-розовый попугай, источник радости и забот хозяйки.

Легко проглажен ветхий крепдешин, бывает такое, что вцепишься в какой-нибудь платочек или одну и ту же блузу и не можешь расстаться с ними, как будто они – главное условие твоего благополучия.

Далее будут некрепкий кофе с утренним круассаном, который в пакетике на ручке её двери оставила соседка, в шесть утра выгуливающая свою собаку.

Туалет, наряд, выход. День начинается.

Кем только не был воспет выход в этот город! Стоит лишь шагнуть на его улицы, бесцельно или для чего-то, и он словно берёт тебя под руку, всегда пленительно обаятельный, всегда как будто немного хмельной, всегда прекрасный – и без устали сопровождает тебя.

Оказавшись в Париже немногим больше двадцати лет от роду, она пользовалась любой возможностью вышагивать по этим улицам. Ничего пока не понимая в устройстве города («Ну, он такой… как улитка», – объяснила ей родственница, у которой она жила, и ловко подцепила двузубой вилкой тельце глубоко спрятавшегося в спирали раковины моллюска), она с радостью теряла дорогу, виляла в неправильные подворотни и улочки, неожиданно оказывалась далеко впереди того адреса, куда направлялась, могла уйти утром и вернуться вечером, а ломкая, огромная, как ковёр-самолёт, бумажная карта стала её верным спутником. Не страшно теряться, когда всегда можно вскочить на открытую платформу автобуса и с ветерком доехать до хорошо знакомого места!

Жена одного мужа, человек старой формации, мадам Виго постеснялась бы эротизировать свои первые блуждания по не понятному ей Парижу и уподоблять их первым занятиям любовью с новым возлюбленным: ещё непонятно, как это будет, непривычны движения, где нога, где рука, глаза не видят, а слушает рот, – всё впервые, и одно это держит в страшном и радостном напряжении.

Но со временем, встретив мсье Виго, полюбив его всей душой и доверившись ему каждым своим днём и каждой ночью, когда они, уже немолодой парой, некоторое время брали уроки танго, она как раз часто, путаясь в разучиваемых движениях радостной насмешливой милонги, вспоминала именно свои первые блуждания по незнакомому городу: базовый шаг, завиток, перенос и пауза, вторжение на территорию парт нёрши, ха-ха-ха, о, сколько их было, кручение и многочисленные перекрещивания едва ли не на каждом перекрёстке, прогулка поступательным шажком, цепочка шагов! И множество плутовских обманок и поддразниваний, когда партнёр в танце поманил даму, а сам пошёл в другую сторону! Как же это называлось?.. Amague! Но больше всего им с Антуаном нравилась карусель: шаги партнёра вокруг дамы, но иногда и наоборот. В это мгновение они всегда, когда никто не видел, изображали кинематографическую страсть: закусить нижнюю губу, сощурить глаза и быстро поцеловаться. Ох и смеялись же они…

На самом деле им нравилась самая первая и самая главная позиция в паре: просто объятие. Дальше можно было танцевать, а можно и нет.

Всякое бывало.

Теперь она, конечно, знала город – как и положено чете, отметившей золотую свадьбу. Давно уже прежде выносливые лёгкие ноги мадам Виго не могли стремительно, как яхту на хорошей скорости, нести её по руслам этих улиц. Несколько своих всё ещё посильных ей маршрутов по району она проходила торжественно, медленно: полиартрит требовал к себе уважительного отношения.

Но свои воображаемые прогулки она могла совершать в любое время, которого у неё после смерти мужа стало слишком много. И исправно совершала их, блаженствуя ли на солнышке в ближайшем к дому скверике или погрузившись в послеобеденную дрёму в обнимающем кресле в гостиной: при желании можно было шаг за шагом повторить любую прогулку с любимым Антуаном.

Чаще всего для воспоминаний она выбирала их традиционные длинные летние выходные в Этрета: поздний приезд в пятницу, станция, свет луны делает железнодорожные пути, станционные навесы и углы домика с кустами и клумбами вокруг словно бы процарапанными до серебра в ночной темноте. Глубокая душистая тишина, светящиеся в дальних полях окошки, перистые ночные облака аккуратно расчёсаны чёрными гребнями редких лесополос, – петляющий коридор, по которому к морю движется их автобус. Маленькая гостиница, узкая, как колыбель для любовников, кровать, медленная неторопливая любовь, провал в сон друг в друге.

Утро начиналось с побудки истеричными чайками, сияние воздуха и сияние моря вторгались в комнатку, как йодистый вдох в лёгкие: впереди ждал целый день. И вот его по шажочку она и могла пройти: ступни помнили легко пружинящую бегущую над морем тропинку, глаза щурились от огромного светового пространства воды и неба, и помнили гальку на пляже – круглые, на закатном солнце светящиеся белые прозрачные виноградины. Глаза смыкались от вина и неги, хорошо было лежать затылком на бедре мужа или чувствовать его тяжёлую голову на своём: ночью она была берегом, а он её неустанным морем, под утро морем становилась она, а он покрывающим её небом.

Жизнь жила в её памяти, текла в венах, стучала в висках, мелькала под веками, словно окошки бесконечной ночной электрички с фрагментами воспоминаний, тёплая живая жизнь, непреходящая и вечная до самой смерти.

Глава 4

Если заводилась у молодого человека лишняя монетка, он всегда знал, где её с толком потратить, и отправлялся в огромный, грохочущий актуальными музыками магазин модной одежды «XXI». Здесь находилось всё и для всех, достаточно лишь хорошенько покопаться в богатствах трёхэтажного храма консьюмеризма, безропотно отстоять в длиннющих очередях в примерочные кабинки, и без обновок отсюда не выбирался никто. Всегда заполненный покупателями, это давно был центр моды, где одежда самым простодушным и прямым образом воплощала главные тренды сезона и при острой своей модности стоила весьма умеренных денег. Дизайнерские озарения с подиумов мировых недель моды здесь ловко редактировались так, что идею по-прежнему удавалось узнать, при этом трудозатрат сильно меньше, а значит, и цены ниже.

Но главное завоевание неизвестного гения из руководства магазина – несколько десятков продавцов, которые наглядно являли собой все остромодные тенденции сезона.

История умалчивала, проходили ли кастинг претенденты на места продавцов, но факт оставался фактом: это были правильные люди на своём месте. Любой недотёпа мог прий ти сюда и, перебирая плечики на вешалах, понаблюдать за всегда очень энергичными, улыбчивыми, а при необходимости и скандальными продавцами, выбрать себе модель для подражания: «Всегда смотрите, как одеты в таких магазинах продавцы: нас с вами занесло сюда на минуту, и мы растеряно бросаемся от стойки к стойке, хватая случайно попавшие на глаза вещички. Эти же знают всю коллекцию, как свои пять пальцев, наизусть», – поучала популярная блогерша, скрывающаяся под ником «Мечтательная Блоха, Париж».

Марин, набрав охапку вещей для примерки, наблюдала за покупателями и персоналом из длинной, с половину поезда метро, очереди.

Зачем люди, особенно молодые и очень молодые, приходят в магазин модной одежды? За новым платьем? – Нет. За новыми джинсами? – Нет. За новой пижамкой? – Да нет же!

За новым средством от одиночества.

Сейчас я найду правильное платье, и ты узнаешь меня на улице среди всех. Я буду идти в нём, как в замке, и, если на улице жара, в моём замке ты обретёшь прохладу. А если на улице холодно, в моём замке ты встретишь горячее живое тепло: в нижнем этаже пылает весёлый огонь, разожжённый в маленьком камине. Этот огонь можно обнять, в него можно уткнуться лицом.

Платье никогда не просто платье, платье – всегда про желания.

Даже когда оно не от, а для одиночества: замок разрушен, идут восстановительные работы, дайте мне эту фуфайку… ну как «какую»? – вот эту, с надписью «FUCK OFF» на груди…

– THE DAY YOU DIE = THE DAY I SMILE

– I LOVE YOU INSIDE AND OUT

– I NEED A DRINK

– LET’S DO IT TOGETHER

– IF YOU LOVE ME LET ME KNOW IF YOU DON’T PLS LET ME GO

– YOU SAID YOU WOULDN’T AND YOU FUCKING DID

– I WISH YOU SO BAD

– I THOUGHT WE’D HAVE MORE TIME

– YOU’RE NOT IN LOVE

– LONELY PEOPLE NEVER FORGET

– LONELY AND TIRED

– I WOULD TRUST YOU WITH MY PASSWORD

– I SHOULD KISS YOU LONGER

– DON’T FEAR!

– LOST

– WITHOUT YOU IM NOT LIVING IM JUST KILLING TIME

Марин подумала, что одетые в такие крики души люди вполне могли бы составить концептуальную выставку, или их можно прочитать, как диалог, или даже спеть, как древнегреческий хор в авангардном театре, ими можно станцевать балет, или сыграть партию в какие-нибудь роковые шахматы, на них можно погадать или расставить над могилами и приносить к их босым ногам цветы, или пройти сквозь их строй, как сквозь нескончаемую сессию у безжалостного психотерапевта, но нет – разрозненные, они просто разгуливают по одному с нами городу. Иногда ты обнаруживаешь в такой кричащей майке и самого себя: NOT YOURS!

Марин вышла из кабинки, вернув ворох не понравившихся ей вещей девушке с мейк-апом звезды немого кино в сильно разодранных «бойфрендах» и длинном фартуке-тунике на голое тело. На обнажённой спине на месте лопаток были излишне детально вытатуированы крылья. С выбранной майкой Марин, недовольно взглянув на время, встала в следующую длинную очередь – теперь в кассы.

Но сразу же оказалась вовлечена в шоу, которое устроили четыре девушки на кассовых аппаратах, и заметила, что вместе со всеми вокруг уже улыбается и готова пританцовывать: четыре очень молодые, очень хорошенькие, в чёрных соломенных федорах, в чёрных джинсах, две – голорукие, две – в коротеньких пиджаках. У одной, с вытянутыми к вискам вверх веками, колье из пластмассовых голых пупсиков.

Под гремящие по всему магазину электронные ремиксы они, пританцовывая, очень ловко и споро сканируют покупаемые вещи, отсоединяют электронные клипсы и пробивают чеки, аккуратно укладывая покупки в яркие бумажные пакеты магазина. Им нравится компания друг друга, работают они быстро, толково, улаживают недоразумения молниеносно, очередь движется, любуясь ими.

Марин достаёт айфон и делает несколько снимков.

Расплатившись, она отыскивает глазами какой-то временно необитаемый закуток между тележкой с коробками и вешалом с одеждой, прячется туда и быстро меняет свою рубашку на новую чёрную майку с белым шрифтом «NOT YOURS». Утром на телефон ей пришло напоминание, что она собиралась посетить очередное безнадёжное мероприятие русской диаспоры в Париже: сбор бессмысленных подписей за освобождение очередных политзаключенных. Это у фонтана Невинных, здесь недалеко – почему бы и нет.

Глава 5

Он обожал женщин всегда, с кукольного детского мира двух своих старших сестёр, которым был единственным братом. Его глубоко умиляло само устройство этого мира, почти полностью и далее созданного и выстроенного из вещей и предметов, до поры до времени совсем необязательных в природе – в сущности, из баловства, из капризов, из фантазий и настроений, из месячных циклов и ароматов духов, конкуренции в несущественном, обморочного счастья от ерунды. Покрытый тончайшей, какой-то лишь женщинами выделяемой слюдой счастья, этот их мир в итоге становился в его восприятии отражением: огромным, как озеро, в которое можно войти и осторожно поплыть, раздвигая руками облака или верхушки сосен, или маленьким, как осколок зеркала или слеза, в которых тогда можно увидеть только себя, свой напряжённый проникающий глаз. Таким же был и разброс его предпочтений: между озером и слезой.

В двух давно расторгнутых браках он родил по двое детей, всех с готовностью содержал, беря заказов столько, сколько могли вместить сутки, где оставалось бы немножечко времени для сна – с новой женщиной в объятиях.

Бернар Висковски был известным художником-графиком, чьи изумительные, мастерские рисунки давно зажили своей отдельной от автора жизнью, но на свободном поводке отслеженных авторских прав. Сейчас этот вальяжный, неравномерно, по типу чёрно-серого муфлона, поседевший мэтр с ироничным большеносым лицом львиной развалочкой шёл по жизни, как человек, у которого вопросов к ней больше не имелось: он застал так много времён, смен правительств, мод и идолов, что уже знал со всей определенностью, даже без подушки безопасности агностицизма, что жизнь конечна раз и навсегда, а значит, каждая секунда каждую секунду становится прошлым и исчезает навеки вечные – совсем как люди.

Со стороны могло показаться – и, собственно, так и задумывалось: вот, ненасытный баловень судьбы благосклонно принимает сияющую улыбку фортуны, которая, словно прекрасная полуголая таитянка, приветствуя дорогого гостя, украшает его шею ожерельем, но не из цветов, а из успеха, крупных контрактов, поцелуев прелестных женщин, вкуса лучших вин и приглашений на самолёт всё новых и новых грядущих развлечений. И так оно и было – плюс кое-что ещё.

В годы Второй мировой войны отец Бернара Висковски привёз во Францию вдову с двумя детьми от первого брака. И хотя он так и не женился на ней, они обзавелись общим сыном. Никогда матерям-одиночкам не жилось легко, и цену деньгам мадам Висковски знала, поэтому её сын с малолетства выполнял мелкие поручения лично известных его матери людей.

Иной раз они мечтали, как в прежние времена сделали бы «кафе-мокрые ноги» и предлагали горячий кофе пешеходам прямо на тротуарах, или работали бы будильниками всей семьёй из четырёх человек: набрать десятка четыре-пять заказчиков, кого надо будить криком в окошко, – и удалось бы обзавестись собственным домом с садиком, а если бы у каждого из них было по пятьдесят сонь! Или: вот когда ты, Бернар, подрастёшь, – мог бы стать прекрасным «ангелом-хранителем»! В прежние времена парижские рестораны и ночные танцевальные клубы заботливо нанимали таких – сопровождать своих хмельных гостей. Трезвый спутник, не воришка и защита от нападения бандитов – в таком хранителе ночью нуждается едва ли не каждый! А давай сами предложим им такую услугу! Давай – расти скорее!

Но пока что Бернара стал пару раз в неделю брать с собой на ночную разгрузку рыбы сосед, и так пятнадцатилетний подросток застал последние денёчки Ле Аль.

Именно там, среди воспетых в истории ажурных железных навесов, заваленных снедью прилавков и вековых ржавых крюков для мясных туш, в отчаянии, что рыба всё время выскальзывает из рук, как ты её к себе ни прижимай, – именно там будущий Виски однажды понял, что к чему, в том числе и про себя самого.

В три-четыре часа утра грузчикам полагался бутерброд с сельдью и луком и стаканчик белого вина. Он сидел вместе со всеми, в разводах рыбьей слизи на рабочем халате, и с наслаждением пожирал вкуснейший бутерброд. Посреди подносов со льдом, пахнущих свежей рыбой, морем, солью, он озирался на соседние ряды и павильоны.

Везде местный народ сейчас подкреплялся, чтобы поддержать угасавшие силы перед утренней частью трудов. И в это же время на всегда бодрствующий рынок заруливали за порцией обжигающего лукового супа или дюжиной свежайших, только что прибывших устриц последние ночные гуляки – утолить голод перед тем, как отправиться спать по домам и гостиницам.

Эту картину Виски не забудет никогда: посреди рыбьих подносов и коровьих туш, чанов, полных крови, среди мешанины резких ароматов, шума и ора появляются мужчины едва ли не в смокингах и дамы в вечерних декольтированных платьях и, усевшись на что придётся в одном из обрамляющих рынок кафе, с аппетитом принимаются за еду – кто за улиток, кто за свиную ножку в сухарях.

Рисунок, сделанный им практически с натуры, висел в рамочке у него в студии и заслужил своё первое «неплохо» от коллег-грузчиков – из-за голой женской спины, конечно, но и анатомически точно препарированные на бумаге свисающие рядом коровьи рёбра тоже пришлись ценителям с Ле Аль по душе.

– Да, я буду среди них, – отчётливо сказал голос в голове пятнадцатилетнего Бернара, и словно бы отсчёт начался с этого решения: хочу смокинг и женщину в узком платье цвета ледяного шампанского, с голой спиной.

В следующий раз придя на ночную разгрузку, он забрал у нужного человека свой заказ, сделанный тем утром: толстые резиновые перчатки с металлическим скребком поперёк широкой ладони. Больше рыба у него из рук не выскальзывала, а под сухими полами рабочего халата теперь всегда был блокнотик для зарисовок. И не только на рынке – и в городе.

Всегда.

И как раз потому, что Висковски ценил и самые малые проявления счастья, женщины сами льнули к нему. Но и траченные жизнью мужчины – неважно, депрессивные интеллектуалы или обгоревшие на солнце фермеры, – распознав в нём великого ценителя земных блаженств, были не прочь приникнуть к этой огромной радости бытия, которой он был благодарным вместилищем, правильным, как хороший сухой подвал для вина, и которую, казалось, курил, словно одну из своих драгоценных сигар.

В 90-е годы, подвизаясь зарисовщиком моделей для одного журнала мод на показах, где были запрещены фотографии, почти сорокалетний Висковски был совершенно поражён зрелищем одновременно собранных в одном букете супермоделей.

Даже сейчас, когда они отжили свой век и модная индустрия во всю эксплуатирует востребованный образ странноватой сексуально озабоченной двоечницы с последней парты, – даже сейчас, оказавшись перед каким-нибудь залом, куда на кастинг подтягиваются с утра пораньше не накрашенные, не выспавшиеся, довольно мрачные профессиональные модели, по последней моде разнообразно изуродованные, любой человек замирает на месте от этого зрелища: из переулка в центре города как будто выходит вереница жирафов-альбиносов, золотисто-белых, узких, высокошеих, с проступающими косточками скул, с узлами гладких коленей неестественно длинных ног, с тоненькими ветками щиколоток, торчащими из идиотских копыт каких-нибудь раздолбанных угг или мальчишеских ботинок. Высокие, почти двухметровые, с длинными прозрачными гривками или с выбритыми машинкой бархатистыми вензелями на идеальных черепах, они медленно и грациозно в своём странном ритме больших животных существ, как галлюцинация, как рисунок дымом или пудрой, словно мираж проплывают мимо онемевших зрителей – чьи раззявленные рты только и виднеются из-за смартфонов с включёнными видеокамерами.

Висковски на мгновение был эстетически кастрирован при виде этой собранной в одном месте и времени исключительной женской красоты.

Придя домой, он закрылся в студии, развесил вокруг наброски этих лиц и тел, открутил от самого большого рулона огромный лист и со всей возможной тщательностью, вплоть до узнаваемости зданий, маниакально до утра рисовал Париж в районе Этуаль с высоты чуть ниже птичьего полёта: с центром в Триумфальной арке этот торт на двенадцать классических треугольных кусочков идеально разрезали проспекты и авеню.

Уже утром, смеясь от радости – ибо то, что он видел перед собой, было несомненной удачей, – он позвал своего приятеля Жюля, чтобы качественно разрезать нарисованный торт на двенадцать кусков Парижа и разложить их по тарелкам, которые ему ещё предстояло нарисовать.

Двенадцать графических листов нескромного размера составили импровизированный вернисаж к закрытию недели показов: на белых тарелках возвышались нарезанные произведения градостроительного искусства; именитая кондитерская, справедливо допустив, что имеет отношение к архитектору Андре Ленотру, спроектировавшему Елисейские поля – краешки нескольких кусочков торта! – угощала публику, шампанское тоже не заставило себя долго ждать, и наконец посвящённые красавицам картины встретились со своими хозяйками: Надя, Хелена, Наоми, Клаудиа, Амбер, Синди, Эль, Кристи, Линда, Татьяна, Кейт, а двенадцатый кусочек получила первая в новом браке новорождённая дочка Аглаэ. Её папаша был профессиональный шармёр.

Уже на вернисаже он подписал рисунки каждой владелице десерта. Довольные красавицы с удовольствием позировали у своих тарелок, водили тонкими пальцами ценой в десятки тысяч долларов по нарисованным улицам, отчего у автора стекленели глаза, а новая жена, проходя мимо с нарядной дочкой на руках, ухмыляясь, говорила: втяни слюни!

Фотографии с импровизированной выставки разлетелись по международным модным журналам и сайтам, и идея таким образом запатентовала сама себя: практически сразу несколько разработчиков и производителей домашнего и туристического скарба обратились к Висковски за правами на воспроизведение этих рисунков в открытках и календарях, на фарфоре и льне, шёлке и холсте, сумках и футболках, полотенцах и фартуках. Счастливчик раз и навсегда стал богатым человеком, получив, вслед за усечённой подписью на своих рисунках, короткое прозвище: теперь все звали его только и не иначе как Виски.

Дальше – больше: с просьбой прорисовки своего куска торта под благословенным именем «Лютеция» к нему обратился известнейший старинный парфюмерный дом. Рисунки с кондитерским кусочком своего собственного Парижа стали настолько популярны, что он не успевал отрисовывать всё новые и новые районы и кварталы города. Но когда к нему с заказом нарисовать свой особняк, вписанный в кружение османовских зданий шестнадцатого района, обратился представитель арабского шейха, Виски призадумался: а не дал ли он маху?

Реклама же заказала просто врисовать в эти улочки героинь Висковски, и в чёрно-белой ажурной каллиграфичности зданий и балконов Парижа на рисунках забегали анимированные алые беретики и поцелуи, чёрные чулки и чёрно-белые полоски широких юбок и узких лифов, – так появилась ставшая классической реклама авиакомпании.

С бывшими жёнами он дружил, детей баловал и давно жил один в своё удовольствие в маленьком домике на Сен-Жорж, частенько отправляясь после работы в студии в город – на всевозможные встречи, ужины, вечеринки и вернисажи, и никогда не возвращался в одиночестве.

В общем, этот город в присущей ему манере саркастично обожал Висковски, а Висковски обожал этот город: вдохновение на его улицах повсюду стерегло и ждало его – и даже сердилось на опоздания.

Его вдохновение сидело за столиками кафе, пило кофе или вино, вкусно вымакивало свежим багетом душистую подливу с тарелки – вполне возможно, что с его рисунком, – и с аппетитом обедало; вдохновение трещало на божественном языке в телефоны, курило, оставляя на фильтре отпечатки помады с белыми прожилками, похожие на лепестки мальвы; вдохновение бегало трусцой или валялось на травке в парках, примеряло платьица или очень открытые сандалии в магазинах; вдохновение ехало в автобусе, большой океанической белухой проницающем толщу узких улиц; его вдохновение целовалось в парках, в садах, в метро, в будке, где делают моментальную фотографию с четырёх ракурсов, под утро его вдохновение рисовало нетвёрдой рукой карандашом для глаз в туалете ночного клуба на Гранд-бульварах плачущую мордочку и приписывало «Париж – город любви!». И в каждом здании, под каждой крышей, в каждом окне, в каждом автомобиле и в каждом отеле любимого города его вдохновение либо любило кого-то в эту самую минуту, либо ждало любви, либо любовь оплакивало и зализывало раны.

Баловень судьбы, неутомимый ловелас и пьяница, Виски умудрился сохранить к своим шестидесяти годам здравый и острый ум. Любя едва ли не календарное количество женщин в год, он, конечно, мог бы совсем перестать понимать, о чём вообще всё это – все эти телодвижения, но даже когда не он управлял ночью, а ночь управляла им, и животные, почти бессловесные фрикции и многообещающие показательные прелюдии к ним не предполагали никаких отвлечений от самих себя, он получал непреходящее удовольствие в том числе интеллектуальное, эстетическое, в его собственном смысле даже религиозное, просто уже от того, что она устроена – вот так, таким вот порядком, таким вот именно образом, такие вот составляющие, сочленения и крепления придуманы и великолепно, восхитительно организованы в устройстве самки человека; превечно анатомически одинаковые и всегда совершенно различные в отдельно взятом женском теле, вот здесь они сходятся, а вот здесь наоборот: руки и ноги, бёдра и плечи, ключицы и лопатки, локти и колени, – божественные радиусы и хорды всех этих окружностей и сфер здесь раскидываются в шпагатные диаметры, а здесь спиралями закручиваются в потайные ходы самих себя, а здесь и сейчас вдруг только что раскрытый веер складывается в сжатую невидимую линию, – и в какой-то миг, на пике этого многосоставного слияния может показаться, что только он, Виски, и есть тот болт, что хоть как-то соединяет и удерживает вместе эти части прекрасного целого и что без его сцепления и резьбы они готовы и могут в любой момент распасться и улететь прочь, как обрывки рукописи невосстановимой или рисунка сновиденного.

Или бабочкой из коллекции – без его энтомологического шпиля.

Совсем как витрувианский человек Да Винчи: обнаженный мужчина, вписанный в круг, – но в картине мира по-Висковски пропорционирование было вторичным, а вот круг – женское начало, в котором, как в Мировом океане, вольготно плывёт раскинувший конечности чувак, – первичным.

Глава 6

Как зовут их на самом деле – совершенно неважно, тем более они постоянно врут: меняются именами или сочиняют совсем левые, по настроению или по ситуации. Например, одну зовут Фло, вторую Од, третью Уна и четвёртую Рошель: нумерация эта тоже сплошная условность, но благодаря ей видно, что всех вместе по инициалам можно звать FOUR – четверо, четыре, четвёрка. Они почти никогда не действуют по одиночке. Личное пространство имеется у каждой, но оно скрыто за такой густой завесой светомаскировки и подвергнуто таким шифровальным обработкам, что даже никто из них не очень-то в курсе, что там у остальных делается на приватной территории.

Четвёрка стала четвёркой не слишком давно. С детства дружили Рошель и Флоранс, геймерша Уна стала их первой в Париже соседкой по совместно снимаемой квартире (ещё с одной красавицей, которую нашедшая друг друга троица быстро выжила). Они вместе снимали жильё, вместе подрабатывали танцовщицами и бродили на не слишком серьёзные кастинги и показы – и вместе брались за адреналиновые поручения, за которые хорошо платили.

Очень хорошенькие, очень сексуальные, в своей самодостаточности и слаженности они производили впечатление крутых молодых женщин – на своих платных заданиях артистично преображались в тех, чью роль необходимо сыграть для дела. Четвёрка сотрудничала в том числе с частными детективами и легко организовывала фотосессии с «изменой» – мужчины велись на них без осечек. Смеяться, болтать, пить пиво из горлышка и водить с превышением скорости с каждой из них было сплошным удовольствием: драные шорты, закатанные до нежных венок в паху, короткие майки на голых татуированных телах, поджарые, не слишком перекачанные животики, глянцевые волосы бьются на ветру из открытого окна машины… Бедные «изменщики» чувствовали себя молодыми, как таблетку от стремительно стареющей жизни принимая такую подругу.

Инсценировки много времени не занимали.

– Ой, простите! – стройная девушка неловко задевала чей-то телефон, ноутбук, пивной бокал, строила соответствующие огорчению брови домиком, страшно извинялась – так, что уже пострадавшему приходилось утешать и успокаивать её:

– Как вас зовут?

Вариации:

– Фифи…

– Оливи!

– Урсула.

– Розина. А вас?..

Дальше всё обычно шло по накатанной колее: они даже соревновались между собой, у кого получится отстреляться с фотографиями романтических прогулок и/или поездок прямо в день знакомства, – такая получала почти половину от оплаты заказа, 35 %. Обычно же все поступавшие средства делились поровну. Но в обстоятельствах скоростного профессионализма за красоту разводки и артистическую убедительность трое скидывали по 5 % в пользу победительницы.

Иногда они кому-то что-то передавали, не вникая. Иногда надо было съездить в другой город, что-то привезти в Париж. Иногда – кого-то. Их спрашивали: можете? И девушки никогда сразу не отвечали, брали тайм-аут до следующего дня и наутро соглашались: не вопрос. Придумывать сценарии решений не-вопросов было для них удовольствием.

Когда некто поинтересовался, смогут ли они добыть папку с документами, которую из-за панического страха перед хакерами владелец хранил в сейфе в бумажном виде в своём офисе в мрачном индустриальном пригороде, девушки всю ночь сочиняли возможности подъехать к объекту, чьим официальным бизнесом была продажа подержанных автомобилей. И на следующий день они сказали «да».

Визит с ними (журналисткой и фотокорреспондентом газеты «Переферик» – «Для автолюбителей постоять в пробках») согласовал правая рука фигуранта, специалист по многим вопросам, включая связи с общественностью. Идея была такая: чтобы подготовиться к интервью с такой крупной фигурой, как месье N., мы придём пораньше, побродим по территории, поговорим со старыми сотрудниками… У вас же есть старые сотрудники, кто на фирме давно? Как-как, месье NNNNN? Скажите по буквам, пожалуйста… Пишу: N, N, N… N и N. Спасибо, записала: месье Nnnnn, верно? Ну спасибо вам огромное, вы очень любезны! Мы поговорим с ним, поспрашиваем, как изменилась автоторговля за последние 20 лет, посмотрим сами автомобили, поснимаем, и условия труда для служащих… О, да? Хорошая столовая? Ну чудесно! Просто чудесно! И через час-два будем готовы встретиться с самим месье N.! Идёт? Прекрасно! Большое спасибо! Что-что? Ах, да! Запишите, пожалуйста: Фелиция и Роза… Да-да, с камерой будет Роза! Мерси, месье! До встречи! До скорой встречи!

Они приехали в назначенное время, оставили арендованную машину на офисной парковке, охранник на входе оценивающе измерил взглядом длину ног в узких джинсах и весь экстерьер в целом: везёт же баранам вроде хозяина! Какие чики шикарные сами приезжают… По заставленному огромными деревянными ящиками фойе он проводил их к невидимому от входа лифту и предупредил:

– Вы с мадмуазель Бланш помедленнее говорите: все анекдоты про тупых секретарш списаны с неё.

Фелиция и Роза переглянулись и в молчании поднялись до последнего этажа бывшего завода. Когда двери распахнулись, они увидели ступни с ярким педикюром, закинутые на стол, и услышали медленный медоточивый голос, который может так звучать, когда трёп треплется уже довольно давно. Роза сделала несколько снимков, и звук фотоаппарата привлёк внимание мадмуазель Бланш:

– Всё-всё, я убежала, целую-целую! – Ступни приземлились прямо в лодочки на шпильках и секретарша месье N. поднялась из обернувшегося кресла к визитёрам. Ну что толку описывать секретаря при том фетише, который завистливый мир создал из красавиц, призванных стать помощью и отрадой для мужчины на руководящих должностях? Умножить эту вожделенную красоту на анекдотическую глупость, анонсированную охранником, – и перед мысленным взором соткётся она собственной персоной.

– Вы – наши журналистки! – с восторгом приветствовала двух молодых дам в джинсах девушка в кремовом офисном костюме. – Чем я могу быть полезна? Чем помочь? Кроме кофе, разумеется!

Она мелодично рассмеялась и пошла к кофе-машине.

– Месье N. сказал, вы знаете, где лежит чёрная папка с файлами и можете нам её дать, чтобы мы подготовились, – улыбнулась Фелиция.

– …к интервью, – добавила Роза.

– Конечно! – восхитилась мадмуазель Бланш. – Разумеется, я знаю, где эта чёрная папка с разноцветными файлами! Вот ваш кофе, – пропела она и поставила перед репортёршами орешки, крендельки и оливки. – Может быть, по бокалу белого вина?

Журналистки переглянулись и отказались с деланым усилием: все их мысли занимала чёрная папка с цветными, как они теперь знали, файлами, за которую им заплатят тридцать тысяч.

– Спасибо, может быть, после интервью с месье N., – с нажимом произнесла Фелиция.

– О, да! Да-да! – с энтузиазмом согласилась мадмуазель Бланш, присаживаясь. – Он, кстати, звонил и сообщил, что приедет раньше.

– На сколько раньше?

– Скоро. Минут через пятнадцать.

Гостьи подпрыгнули:

– Но мы же не успеем подготовиться к интервью!

– Да! И поснимать столовую!

– О, смотрите-ка, он уже здесь! – обрадованно наклонилась к окну секретарь. Вдруг лицо её озабоченно нахмурилось. – Простите, у меня виброзвонок.

– Дайте нам папку! – взвыли репортерши.

– Минуточку, – ручка с самым модным в этом сезоне маникюром предупреждающе поднялась. – Я должна ответить.

Она поднесла к уху мобильный, пролепетала приветствие и замолчала. На побледневшем лице ярче заалела помада. Хрустальные слёзы сначала увеличили и без того огромные глаза и затем скатились по идеальному лицу.

– У меня только что скончался отец, – едва выговорила она.

Стало окончательно ясно, что папки им не видать, а вид у месье N. был очень сердитым. Журналистки одновременно догадались, что страдающий подозрительностью месье навёл справки в редакции «их» газеты и теперь спешил познакомиться с самозванками. Обе рванули к запасному выходу: последнее, что Роза увидела перед тем, как за ними захлопнулась дверь, была свирепая рожа босса, отмахнувшегося от униженной мольбы секретарши.

Они побежали.

Они бежали так, как убегали ещё в детстве: ты летишь пролёт за пролётом крутой лестницы вниз, кажется, что ноги ещё на верхней площадке, а ты уже весь на нижней, а потом сразу наоборот! Главное в погоне не прислушиваться к топоту за спиной: надо лететь вперёд и не рефлексировать. И они летели.

Вышибив дверь четырьмя руками, девушки оказались перед огромным пустым пространством. Выложенный бетонными плитами задний двор бывшего завода был огорожен бетонным же забором. Идеальная плоскость двора оказалась забита совсем даже не автомобилями, а… а… А-а-а!..

Ужасно! Ужасно, когда хохот накрывает тебя во время погони, причём когда беглец – ты сам! И времени на хохот у тебя нет! Впереди ещё двухметровый скользкий забор, и до забора, типа, стадион перебежать! Но они просто едва не рыдали от смеха, ноги подламывались, как макаронины, их пробило на хохот совершенно безжалостно, они загибались: весь этот стадион-двор был аккуратнейшим образом выложен газетными листами (причём их газеты, ха-ха-ха-ха-ха-ха-а-а-а!) и на этих плотно и ровненько пригнанных друг к другу – кроме тропинок на ширину мужского ботинка – листах были разложены грибы.

Грибы!

Грибы!!!

Цепляясь друг за друга – от смеха не держали ноги, – они побежали к забору. Парни месье N. тоже уже бежали к нему, но им мешало трепетное отношение к разложенным грибам: неизвестно же, может быть, за растоптанный гриб грозило увольнение? Наказание? Штраф? Но они явно пытались двигаться, перескакивая с дорожки на дорожку между газетами.

Благодаря руферским полазам в отрочестве, девицы легко взлетели на забор и, спрыгнув, понеслись к машине, где их ждала Уна.

– Ну?! – кричала та уже издалека.

Они махнули руками за спины – мол, глянь! С забора сыпались месье N. и его персональные деревянные солдаты.

– Бля! – Уна газанула и подъехала им навстречу. – Но тогда эти суки уже перекрыли выезд на трассу, это понятно?

– Да!

– Что делать будем?

– Только если через овраг? – с большим сомнением произнесла Роза.

Овраг расстилался перед ними приблизительно Тихим океаном, только без воды. Откуда здесь была эта природная ископаемая впадина в земле, с рекой и рощей на дне? Едва дыша, беглянки оглянулись: уже с обеих сторон к ним приближались вооружённые люди, явно негостеприимно настроенные.

– Погнали! – Фелиция кивнула, и Уна, подав задом и развернув машину носом к обрыву, тихонько ступила колёсами на грунтовую дорогу в осыпях.

Обливаясь потом от напряжения, несколько раз попрощавшись с жизнью, через нескончаемые пять минут спуска они встали на плоскость дна. Отшвырнув дверцы, девушки вывалились наружу. Крошечные фигурки их преследователей зависли где-то очень далеко вверху.

Они упали на траву и предались кайфу: есть ли больший кайф, чем уйти от погони? А от погони с перестрелкой? То-то и оно…

Да, тридцать тысяч они потеряли, но зато сохранили ресурс в виде самих себя, а деньги – голуби: как улетели, так и прилетят.

Повалявшись и отдышавшись, они поднялись. Дискуссия: сможет ли Уна поднять машину по склону вверх, долго не продлилась, – выяснилось, что мотор сдох.

– Сорри, вверх придётся на своих двоих, – Уна пожала ручку машине.

– Хочу от жизни только душ – воняю, как козёл, – пожаловалась Ро.

– Не ной, только бы дойти уже наверх, – подбодрила её Фло.

Через тридцать пять минут, едва живые, мокрые, через силу дышащие, они выбрались из марианской впадины оврага на поверхность. В первом же попавшемся кафе рухнули за столик на улице и дышали, как собаки, с открытыми ртами. За спинами хлопнула дверца, официант шёл принять заказ…

Но вместо официанта, загородив солнце, перед ними встала мадмуазель Бланш:

– Ну что? Рады, не передать словами как?

Уна вскочила, но ручка с многочасовым маникюром повелительно упёрлась в воздух прямо перед ней:

– Спокойно, не нервничаем.

– Как вы нас нашли? – спросила Ро.

– А что тут сложного-то? – ухмыльнулась мадмуазель Бланш. – Сверху посмотрела: поковыляли голубушки. Так за вами и пришла. Просто поверху.

– Одна? – Фло смотрела из-под ладони, козырьком приложенной к глазам. – Зачем?

Та закурила и наклонилась прямо к её лицу:

– Знаешь, сколько я ждала, чтобы сдать N. за самую низкую цену из возможных?

Уна и Ро подняли брови. Мадмуазель Бланш распрямила осиный стан и одним движением задрала кремовый верх офисного костюма: к беленькому животику, засунутая за пояс узкой бежевой юбки, подпирая снизу не нуждающийся в этом бюст в кружевах, торчала чёрная папка! И файлы в ней действительно были разноцветными!

– Просто Лара Крофт – расхитительница грибниц, – одобрила Уна.

– Так, оплатите мне мой кофе! Какой тут самый дешёвый? Маленький эспрессо мне! Быстро!

Рошель и Флоранс переглянулись: эти двое давно разговаривали без слов.

– Ты вообще кто? – спросили они секретаршу.

– Я – Одиль, – сказала четвёртая в – отныне – четвёрке.

В автобусе: две, явно с полотен Гойи сползшие, герцогини Альбы – странные, птицеобразные, сухие, крошечные, с огненными чёрными глазами, визуально очень привлекательные, одной 70, второй 90 лет, похожие между собою безумно мать и дочь. Дочь ненавязчиво ухаживает за готовой рассыпаться в прах матерью.

Она – дочь – умноглазая, потерявшая волосы, будь она монахом, чётко по линии тонзуры, оставшиеся выкрашены в чёрный цвет и собраны в низкий пучок. Сидят дамы напротив друг друга, одеты не в герцогские кринолины, но в герцогские цвета: насыщенные приглушённые болотный, лиловый, глубокий чёрный, вдруг – золотистый плащ и алый шарф, которым дочь укрывает озябшую мать.

Выходят: автобус долго ждёт – крошечная ножка в дорогой туфельке никак не коснётся тротуара, дочь удерживает хрупкий локоть уже оттуда, снизу. Наблюдая это невозмутимое спокойное терпение и заботу, я вдруг думаю вот о чём: а был бы это один человек! Просто женщина из своих 70 могла бы подать руку помощи себе 90-летней…

И волнующие возможности застят мне взор: вот, например, я 30-летняя и во всех смыслах процветающая, наклоняюсь над безутешными слезами себя-подростка или утишаю страх перед наказанием себя-семилетней, когда преступление казалось таким ужасным и непростительным, что на полдня я стала заикой.

Или я-сегодняшняя укрываю себя 20-летнюю, в хлам пьяную, с чёрными потёками под глазами, и говорю, подтыкая одеяло: спи! – через несколько лет ты будешь с ужасом отнекиваться, что в твоей жизни промелькнул этот мудофлейтор.

Или я через 10 лет говорю себе-сегодняшней: не бойся! всё персонально страшное, положенное по жизненному сюжету, уже вроде осуществилось в твоей жизни – можно пока просто порадоваться немного… Не лишай себя радости, не тоскуй впрок.

Или ко мне в купе в поезд Москва – Париж вхожу десятилетняя книжная, толстая и одинокая я и, страстно обнимая таксу, трогая короткие лапы и длинные уши, с восторгом и неясным упрёком говорю себе-будущей:

– Видишь? Что-то сбывается всё же – у тебя и собака есть! И поезд не только к бабушкам. И ты красивая. И не умерла прямо в детстве… И ты не одинока – у тебя доченька есть даже.

И я бы тогда могла обнять себя ту, откинуть вечную в руках книжку и себе той сказать:

– Да! Да. Что-то всё же сбывается. Муки не прекращаются совсем, но сменяют одна другую, и радости так же. Скучно не будет… Хватит тебе читать – беги играть. Учись играть с другими детьми. И не трать время на злых подруг – и можно быть глупой!..

Господи, да если бы каждый человек мог прийти себе на помощь из своего будущего уже опыта! Как бы утешительно он мог бы по-настоящему помочь: никто не знает нас так хорошо, как знаем себя мы сами. Ведь иногда, чтобы утешить, некоторым достаточно лишь понимающе ухмыльнуться.

Глава 7

Всообщениях от Ловца Дада обнаружил оценку за выполненное задание: «лайк». Эта немногословность настолько возмутила его, что он, схватив ноут, завалился в постель почти на сутки, пытаясь нагуглить следы своего уничтожающего переписку собеседника. Набрав просто ник, он получил 66 600 000 ссылок. Было понятно, что надо как-то отфильтровать поиск.

Дада вбил в строку: Ловец хочу умереть, на мониторе появился старый список с синими буквами – следом его первого клика, вызвавшего все последующие события. Он убрал «умереть» и вбил: убивать.

На запрос «Ловец хочу убивать» выпало 345 тысяч ссылок и первые страницы были посвящены «Ловцу во ржи». Дада прошёл по одной из них на текст романа, выложенный онлайн, и завис до вечера: прежде он не читал эту книгу. Которая оказалась превосходной! – так мама говорила только о вине: превосходное, слово было вообще не из его лексикона, но об этой книге, если бы его спросил кто-то, он мог отозваться только так.

Дада вспомнил шутку Ловца в их первый диалог: «Почему Ловец?» – «Потому что ловлю неразумных детишек», – тогда непонятно пошутил тот. Сейчас Дада призадумался, откинувшись на спину и глядя в темнеющее за окном небо. В доме напротив кто-то разжёг камин, и над крышей рассеивалась струйка белого дыма.

Он снова перевернулся на живот и набрал в поиске: форумы и сайты для вербовки террористов.

И весь этот «Диджитал Джихад» на несколько часов поглотил его.

…С квадратной головой, совершенно опустошённый, он выбрался на улицу, чтобы перекусить, и вернулся домой с багетом и коробкой китайской еды. Нажав на «энтер», он обнаружил на мониторе полную цепочку своего поиска по теме: в аккуратный список на чёрном фоне были сведены и помечены временем посещения все сайты и форумы за этот день. Стало не по себе.

Дада, забыв о еде, снова вернулся к поиску, но на белом поле, кроме строки для ввода запроса, внезапно появился и принялся расти анимированный Троллфэйс – и постепенно занял собой весь экран. Когда огромная зубастая пасть во весь экран с грохотом взорвалась, Дада отпрянул.

К компьютеру он больше прикоснуться не посмел.

Теперь, в надежде, что она тоже придёт, Дада ходил завтракать, обедать и ужинать в то кафе недалеко от дома, где они случайно познакомились и так отлично выпили. Денег у него не было, поэтому, растягивая время, он брал кофе, а вечером – пиво и сидел, крутя головой. Когда он ждал её за «их» столиком, как-то верилось, что с минуты на минуту она появится со стороны бульвара Батиньоль и он сможет купить у неё сигаретку.

Но дни шли, Марин не приходила, Ловец пресекал любые попытки Дада что бы то ни было разузнать о нём: каждый раз его ждал отчёт со всеми пунктами его сетевых посещений. Однажды, в ярости от этого тотального контроля, он зашёл на самый большой сайт, где тусовались хентайщики со всего мира, и оформил запрос на мультипликационную порнографию как «юный служащий имеет босса». Поиск начался, но на мониторе появился глумливо кивающий Троллфэйс, и Дада с ужасом понял, что Ловец пасёт его в режиме «онлайн» практически постоянно. После этого он приуныл окончательно и попыток вычислить Ловца больше не предпринимал.

«На твоё имя отправлена посылка. Её надо забрать на почте и отвезти в “Шарль-де-Голль”. Не вскрывать!»

С первого задания прошло дней десять… Всего! Что за план придумал его виртуальный преследователь? Наверное, пора идти в полицию? Что меня ждёт?

Дада стоял в очереди к окошку на получение посылки и чувствовал, как грохочет и вздрагивает сердце. Он понимал, что попал в какую-то жуткую историю и что выбраться из неё, например, просто сменой адреса не удастся.

Вот что в этой вот посылке? Не навредит ли он людям, стоящим сейчас с ним здесь в очереди на почте? Этой даме со старой таксой? Кудрявой матери двоих шумных детей? Гламурному высоченному парню с такой чёрной кожей, что в ней, как в крыле лимузина, отразилось большое, во всю щёку, окно почты.

Он протянул квитанцию и стал ждать. Наконец служащий вручил ему прямоугольник, словно внутри была книжка, но потяжелее, на обратной адресу стороне прилеплена круглая чёрная наклейка с жёлтым крестом – это что-то значит?.. Выходя на солнечную улицу, Дада беспомощно оглянулся на зал: старая такса с морщинками на лбу озадаченно смотрела ему вслед. Он положил посылку в сумку через грудь и, сунув руки в карманы, пошёл куда глаза глядят.

Вариантов было всего два: отвезти пакет в «Де-Голль» и заявить Ловцу, что больше он не будет выполнять его задания – хоть убейте! И второй – пойти в полицию, отдать им пакет и рассказать о своем виртуальном мучителе.

А вдруг я войду в полицейское отделение, и сработает детонатор?..

А вдруг он сработает в аэропорту…

А вдруг я открою пакет прямо сейчас?!

Он огляделся: в свои права вступало тепло, и Париж, как огромный сад с людьми вместо пчёл, гудел их голосами; человеческие пчёлы собирали нектар лета в солнечных пятнах на тротуарах и стенах домов, в прыгающих тенях листьев на цветных столиках кафе, жмурились на лавочках и в раскрытых окнах автомобилей. Нестерпимо захотелось на природу, и Дада вильнул в распахнутые, как нарядная обложка в детскую книжку, ворота парка Монсо.

Был субботний полдень, и множество детей в сопровождении родителей – и даже целых семей – важно предавались развлечениям: к карусели тянулась нарядная очередь, на крепко пахнущих пони, караваном вышагивавших по центральной широкой аллее, восседали всадники и всадницы в маленьких защитных шлемах, носились за мячиками собаки, папы играли с дочками в волейбол и в резиночку, с сыновьями – в бадминтон и футбол. Повсюду на газонах сидели и валялись на свежей, отчаянно зелёной молодой травке, поодиночке и компаниями, неисчислимые посетители.

Французы предавались любимому времяпрепровождению: создавали из общедоступных ингредиентов совершенно исключительное произведение собственного дизайна. В данном случае – стол для пикника. На траве расстилали скатерти, свои места занимали салфетки и приборы, тарелки и миски с салатами, блюда с закусками и бутылки с водой и вином.

Не говоря уже о том, что полагающийся соломенный чемодан был ещё прабабушкин, скатерть с бледными цветами полинявшего рисунка – бабушкина, а разноцветные толстенькие бокалы – мамины, все они неизвестным науке способом так же продолжали присутствовать на каждом семейном пикнике – и со своими спутниками, не забудьте, со своими возлюбленными! Всякая новая хозяйка привносила в завтрак на траве приметы выпавшего уже ей времени: и если сейчас молодая сексуальная мама в пышной юбке с бантом на спине, выгодно подчеркивающем её талию, раскладывает сыры на большой крутящейся доске, чтобы удобно было дотянуться до любого из королей застолья, можно быть совершенно уверенным, что её пока единственная трёхлетняя – и уже навсегда старшая – дочка, когда и ей придёт время завязывать бантик на тонкой талии, будет вынимать из чемодана для пикников и эту, уже потемневшую от времени, сырную доску с крутящимся полотном – оставшуюся от мамы.

Дада валялся на траве в тенёчке и из-под прикрытых век разглядывал раскинувшиеся вокруг пикники с многочисленными участниками. Мимо процокали копыта лошадей: верховые полицейские объезжали переполненный парк, и рядом с пони их лошади на асфальтированной дорожке тоже выглядели как родители. Все эти картины были исполнены такого мира, что он снова почувствовал, как не может сглотнуть слюну – спазм перехватывал горло.

Плоская сумка у него под головой словно бы пульсировала опасностью, от чёрной наклейки с жёлтым крестом исходили волны тревоги. Излучение угрозы распространялось прямо из неё при его посредничестве на всю жарко-дремотную плавность окружающего бытия, под зажмуренными от солнца и удерживаемых слёз веками приняв образ алой паутины, штрихами которой всё связано со всем. Однажды ещё в школе он вместе с классом оказался в музее Орсэ и краем глаза приметил одну картину, к которой потом вернулся специально и просидел перед ней неизвестно сколько.

На той картине высотой в средний человеческий рост – что позволяло и зрителю войти в неё – художник изобразил семейство, отдыхающее, вероятно, после обеда в саду при доме. Человеческие фигуры почти все карикатурные, а вот дом написан вполне серьёзно и обстоятельно: в нём два этажа, жёлтая штукатурка – прекрасный фон для цветущих кустов роз или рододендронов, да и оливы безупречно гармонируют с ним. Скорее всего, это юг Франции… Белые ставни, высокие дверные проёмы – этот дом, наверное, уже достался в наследство кому-то из пары бабушки и дедушки: здесь, на картине, они – центральные персонажи.

Не дурак поесть и выпить, дедушка сидит в правом углу полотна, положив меж толстых круглых ног крутое пузо, и набивает трубочку табаком. На нём тесные брюки, жилет с не застегивающимися пуговками и белая рубаха с уравновешивающими тесноту остального наряда роскошными рукавами. Шляпа, старая, соломенная, потерявшая форму и потому любимая, скорее всего, всегда валяется под рукой, где-то перед дверью в сад.

Его почтенная супруга, всецело разделяющая хотя бы один интерес мужа – к еде! – восседает прямо по центру. Её поднятое к стоящей рядом девочке глупое круглое лицо над толстой грудью озарено любовью к внучке. Руки топорщатся в стороны, никак их к валикам грудей не прижать, вдоль тела не опустить, и, если бы можно было представить себе толсторукого пингвина или моржа на южном солнце и в платье с вензелями, таков он бы и был. Всё в этой паре гротескно, презираемо художником: и избыток плоти, и недостаток ума.

Словно бы разглядывая своё и своей уже супруги будущее, на старика задумчиво смотрит полуразвалившийся на плетёной садовой скамеечке пока ещё стройный молодой мужчина – возможно, сын этой пары. А может быть, зять, и тогда их дочь – эта дама, играющая с котёнком слева от гранд-мер? Нет, вряд ли: в семье, где такое количество маленьких детей, их мать никогда не найдёт времени кокетливо поиграть с котёнком. Это, скорее всего, ещё одна дочь стариков, которую никак не выдадут замуж. Наверное, под видом игры с котёнком она играет с мужем сестры, которая либо в окошке на втором этаже, либо затаскивает в дом ещё одного ребёнка, девочку в пышном белом платьице – поперхнулась? Порезалась? Описалась?

Наказана!

Статичные фигуры взрослых на первом плане перемежаются детьми: девочка-подросток тянется к сестре с поцелуем или утешением, мальчик на скамейке с отцом, девочка беседует с бабушкой, наказанная в доме; и на траве, с собственным пикником одинокий малыш, с которым Дада ассоциировал себя.

Разглядывая эту огромную ироничную картину, зритель в лице Дада почувствовал совсем не то, о чём писал художник. Глупые? – Да! Скучные? – Да! Толстые? – Да! Смешные? – Тысячи раз да! И всё же они были семьей, с домом, садом, спальнями для девочек и для мальчиков… С собаками! И кошка с котятами есть… Гранд-мер и гранд-пер сохранили этот чудесный дом, не пропили и не потеряли, и следили за чудесным ухоженным садиком вокруг, и наверняка у такой бабушки получаются одни из лучших в округе равиоли Дофине! А если уж она возьмется осваивать, кроме своих выдающихся, воздушных, как взбитые сливки, гратенов или пирогов с грецкими орехами, новое какое блюдо – да вот хоть артишоки в костном мозге даже или на спор фаршированное свиное копыто! – будьте уверены: блюдо выйдет не хуже, а иной раз и лучше оригинального исполнения!

Бабушка умела и любила уметь готовить. Даже деда она обучила простейшему и вкуснейшему блюду, которое, к восторгу своих собутыльников, он легко собирал на костерке в лесу, если приятели решали поохотиться. Всё очень просто, но ты всегда будешь сыт, а значит, никогда не пьян. Понял? Не кричи. Я положу тебе в корзинку для пикника всё уже порезанное: ломти хлеба, копчёную грудинку, порезанный чернослив, единственное, что будет нужно порезать самому – реблошон, кусков сыра надо по количеству бутербродов. Понял? Не кричи. Разогреваешь на огне сковородку, поджариваешь кусочки грудинки. На каждый ломоть хлеба кладёшь по куску сыра, грудинку и кусочки чернослива. Дальше надо подержать бутерброды на огне, пока сыр не расплавится. Есть горячими! Понял? Не кричи.

Дедушкины охотничьи савойские бутерброды отлично шли с вином и пользовались популярностью, и он часто делал их с детьми дома, в саду, где это лакомство уплетали так же замечательно.

Бабушка же с малых лет передавала секреты своего мастерства внучкам, и блюдом-посвящением в гастрономы четырёхлетней девочки становился весёлый и красивый десерт «груша в красном вине», приготовление которого в полной мере могло явить волшебство кулинарных священнодействий.

Те из внучек, кто уже прошёл обряд инициации, ревниво наблюдали процесс чуть в сторонке, а те, кто ещё только ждал своей очереди вырасти до необходимых четырёх лет и приготовить свою первую красную сладкую ароматную грушу, крохи трёх и даже двух с половиной лет, завороженно следили за действиями счастливицы, которая вместе с гранд-мер колдовала за настоящим, а не кукольным столом, поставленная на стул с соломенным сиденьем, и готовила из настоящих продуктов, а не из цветочных лепестков, камешков и воды – и в настоящих кастрюльках!

– Когда готовишь – никогда никуда не торопись, – начинала бабушка, повязывая фартуки себе и своему поварёнку. – Надень чистенький постиранный фартук, обведи взглядом свою кухню: всё у тебя здесь так удобно устроено! Всё и под рукой, и красиво!

Девочка словно впервые обводила глазами кухню – и зрители тоже – и видела удобные столы вдоль стен, множество банок и коробок с бабушкиной палитрой красок и оттенков для еды, видела сияющие кастрюли и сковородки, вычищенную плиту, буфет с джемами и медами, оливками и маслинами, видела цветы в горшках на внешних каменных подоконниках, и дальше взгляд мог лететь широко и далеко в долину, расстилающуюся до самого горизонта и тоже похожую на скатерть, сервированную домиками, разноцветными салфетками полей, букетами садов, шёлковой дорожкой реки и шпилями соборов, которые, как старинные, серебряные с хрусталём, приборы для масла и уксуса, возвышались надо всем остальным.

– Вот. Скажи себе: что бы где ни было, а я не буду торопиться и получу удовольствие!

И бабушка с внучкой приступали: из корзины по числу взрослых едоков выбирали подходящие груши – плюс одна, придирчиво сравнивали, чтобы ровненькие, в один размер. Груши должны быть не совсем зелёными, но ещё твёрдыми, немного недозревшими, а ни в коем случае не теми тающими кусками фруктового мёда, которыми они могут стать, если дать им дозреть, и от которых тогда теряют головы пчёлы и молодые женщины, хохочущие и не вытирающие сладкий сок, что течёт по их смеющимся ртам и задранным вверх подбородкам.

Потом в кастрюльку надо вылить бутылку красного вина и поставить на медленный-медленный огонь: в вино мы с тобой положим вкус наших груш. Вот, давай мне апельсин. Бабушка брала протянутый апельсин и объясняла: каждая хозяйка готовит по своему всё. И груши тоже! Кто режет апельсинчик на дольки и так дольки с кожурой и опускает в вино, кто-то, как, например, твоя бабушка, очищает корочки и кладет в вино только их, а сок выжимает в уже почти готовый сироп. – Бабушкины руки ловко раздевали апельсин, – два надреза крест-накрест на оранжевой кожуре с красными бочками, и вот уже голенький апельсин ждёт на блюдце чуть в стороне. А кожура белыми с изнанки лодочками плавает по Красному морю.

Дальше бабушка гремела жестяными банками для специй – квадратными, с плотно пригнанными крышками, чтобы ни один выдох драгоценных экзотических, издалека припутешествовавших к ним в деревню пряностей не тратился зря.

Эти жестяные банки были такими древними, доставшимися ей самой ещё от её бабушки, что ни рисунков, ни надписей было уже не разобрать, только на одной банке сохранился жёлтый глаз чёрного чертёнка. Бабушка знала их как-то по наитию, но, если уж и сама сомневалась, она либо ожесточенно громыхала содержимым внутри у самого уха, либо уж чуть-чуть приоткрывала щёлочку между крышкой и глубиной жестянки и совала туда нос. Так на свет появлялись и сначала ложились на мраморную столешницу палочка корицы, стручок ванили, несколько гвоздиков гвоздики, несколько горошин чёрного перца.

– Ох, мать моя-покойница перчила груши! – каждый раз с восторгом восклицала бабушка. – Рот так и обжигало. Хорошо, если не расчихаешься. – И пока девочки с ужасом переглядывались на слово «покойница» – как это покойница перчила? Вылезала из-под пухлого мраморного ангела на старом кладбище из своей могилки и специально приходила приготовить груши со специями? – бабушка тоже переносилась куда-то вдаль, дальше долины в окне, и на несколько секунд её круглые глаза останавливались, будто бы она видела то, чего больше никто другой в кухне не видел. – А моя бабушка ещё отламывала самый кончик сухого лаврового листа и тоже добавляла его в вино. Ну а что: пикантно было… – с сомнением говорила она. И постановляла: – Главное – прадедушке нравилось!

Опустив тщательно отмерянные специи в медленно нагревавшееся вино – детская растопыренная ручка от этой великой ответственности замирала над кастрюлей, – кулинары переходили к следующему этапу готовки. Бабушка, ясное дело, своим острым, как сабля, ножом, сама чистила груши, но подробно объясняла каждое действие:

– Начинай от хвостика к попке, тогда получится оставить такую маленькую фесочку на голове. – Дитя с восторгом видело – и правда! Турецкая феска на голове груши, с хвостиком! Скоро на доске лежали раздетые белые груши, крупинки, как кожа, шапочки над голыми тельцами. Бабушка сосредоточенно принимала решение, мёд или сахар в этот раз добавить в вино: сахар! Вино какое-то не слишком плотное попалось, и цвета будет недостаточно. А значит, для цвета мы добавим… Ну, потом, потом.

Высыпав в горячее вино пару столовых ложек сахара и поручив внучке другой ложкой на длиннющей ручке хорошенько размешивать его, задумчиво склонившись над кастрюлей, как полководец над картой сражения, бабушка прицеливалась, как разложить груши. Счастливый участник обряда посвящения в этот момент, стоя на стуле и мешая уже и не сироп, а сам аромат вина со специями и апельсиновыми корочками, с пылавшими от счастья глазами и от возбуждения – щеками, едва удерживался, чтобы не оглянуться и не посмотреть победительно с высоты этого волшебного мгновения на завистников – особенно старших! – тоже втягивавших носами заволакивавший кухню изумительный аромат. Но бабушка зорко следила за этим: только радость! Только любовь! Когда готовишь еду и когда её ешь, надо чувствовать лишь доброе и никогда не ссориться – всем известно, что для хорошего пищеварения это самые главные условия: продукты воспринимают не только все чувства повара, но даже его мысли. А поэтому изволь готовить только с хорошими, добрыми мыслями. Поняла? А лучше всего – пой.

Пристыжённый поварёнок кивал, и бабушка, чтобы подбодрить его, протягивала за хвостик первую грушку:

– Сажай.

– Как сажать?

– На попку. Сначала они у нас посидят по шейку в вине.

Дитя под всевидящим оком бабушки опускало груши в кастрюлю, рассаживая их в кружок на дно. Именно в этот момент бабушка выжимала из заждавшегося апельсина сок и вливала его в сироп. Новый всплеск новых запахов вмешивался в краски уже яркого сиропа: апельсинового сока и прозрачного свежего – груши.

И вот наступал самый волнующий миг: беленькие голые груши, сидящие по пояс в красном вине, начинали изнутри пропитываться им, и цвет поднимался, заливал их белые тельца, как загар, или краска стыда, или непонятного желания. Они волшебно розовели, но, на вкус бабушки, недостаточно, и она, поскрипев дверцами буфета, вытаскивала на свет божий бутылку кассиса, черносмородинного ликёра, и щедро плескала его прямо в кастрюльку.

– Для цвета лучше не бывает, – победительно объясняла она и обращалась к грушам: – Ну вот: теперь ложитесь, – вынимала из вцепившихся пальчиков ложку на длинной ручке, осторожно укладывая плоды из сидячего положения на бочок, сначала на один, потом на другой. Как по волшебству, теперь груши равномерно пропитывались тёмным бордовым цветом и примерно через полчаса становились почти как громадные, со свёклу, чёрные рубины, огранённые точно по тем местам, где прошёлся нож-сабля бабушки.

Бабушка, убедившись, что груши готовы, доверяла помощнице вынуть их на блюдо, которое сама держала удобно рядом, и давала сиропу время «ещё увариться». Посвящённый спрыгивал на негнущихся ногах на пол, девочки бежали искать и звать мальчиков, а бабушка брала за хвостик ту самую «плюс одну» грушу и медленно, очень аккуратно, нарезала её на дольки – по одной для каждого из детей и для себя.

Вечер, в саду ветер – в долину идёт гроза. Узкие листья оливковых деревьев мечутся серебристыми волнами. Прямо у двери из кухни в сад собрались все участницы посвящения и их братья. Бабушка всем своим огромным толстым телом возвышается над ними на фоне тревожно несущихся сквозь сумерки облаков. В платье в пол и повязанном белом фартуке она похожа на священника, когда с блюдечка раскладывает в распахнутые к ней снизу детские рты тоненькие дольки груши в красном вине – как облатки. Больше им нельзя, это взрослый десерт, но как приобщение к великому богу простых радостей – конечно, можно! И все они – и сёстры, и противный брат, вечно деревенеющий рядом с папочкой, и брат-отшельник – каждый из семерых детей по-своему запомнит и этот вечер, и эту плюс-одну грушу в красном вине, и бабушку, великую, с бегущими вокруг её головы грозовыми облаками, ароматную пьянящую сладость бабушкиного причастия и главную из её длинного списка заповедей: «Никогда не ссориться во время еды!»

…Дада вздрогнул и резко сел. Компании вокруг собирали скатерти и опустевшие бутылки, тихо переговариваясь. В неслышно опустившихся на город тёплых сумерках всё было словно замедленно, расплывчато, нерезко. Странный этот эффект сфумато изменил мир вокруг: в вечереющей природе клубятся тёмные пятна деревьев, яркие пятнышки нарядных детей гирляндами тянутся к выходу, сплошным круглым тортом со светящимися верхом и низом вращается карусель… Что со мной? Может быть, в пакете какой-то порошок? Он с силой потёр ладонями лицо, глаза, взлох матил вихры. Ладно, хорошо: я поеду в аэропорт и сдамся полиции там.

Дада достал телефон: чёрт, батарейка садится! Но проверить сообщения хватит.

> 18:00 I стойка напротив табло прилётов. Вручить M-м Кастельбажак. Сразу покинуть здание.

Даниэль Жером Адам Симон (год рождения 1990, Париж, Франция; мать: Надин Симон; образование: бакалавр, факультет социологии Париж-8; принимал участие в антиправительственных демонстрациях, митингах и шествиях, активист студенческих выступлений против «Закона об образовании» (Париж, 2009); участник лагеря «Оккупируй Уоллстрит» (США, 2011); активный пользователь сети интернет, в последнее время посещает сайты интернет-халифата, после смерти матери год назад живёт один), Дада шагает в распахнувшиеся перед ним стеклянные двери зала прилётов аэропорта «Шарль-де-Голль», терминал 2F.

Зрительное марево прошло, и теперь, наоборот, он видит окружающее его пространство изумительно чётко, контрастно, ярко и словно бы с высоты – так широк охват его острого, всё замечающего зрения. Как будто все девять терминалов, все входы и выходы оказались в его поле! В школе у него была тетрадь по физике, с картинкой Эшера «Относительность» на обложке, – вот сейчас Дада видел аэропорт и свои перемещения по нему приблизительно так же, как одновременно видел всех человечков на всех лестницах на том рисунке.

Этот взгляд как бы со стороны, позволяющий ему видеть и себя тоже, делает происходящее похожим на компьютерную игру: следим за человечком. На мониторе он замечает через пару сотен метров впереди табло прилётов – зашёл с неправильной, самой дальней от него стороны, и значит, ему придётся пройти практически через весь зал. Худой, в мешковатых джинсах и майке с длинными рукавами, с дорогой сумкой через грудь – у неё такой длинный ремень, что при ходьбе она ударяет его почти по коленям, – с взлохмаченными жёсткими волосами, человечек идёт медленно, стараясь не выделяться, хотя в аэропорту, где почти все торопятся, спешка бы и не привлекла внимания. Вот он бросает монету в автомат и на ходу жуёт купленный шоколадный батончик. Мимо него движутся люди, попутный поток и встречный. Пятеро полицейских с собакой, он ничем не выдаёт себя, но оглядывается – и видит, что овчарка тоже оглянулась на него.

Он шагает дальше, отстранённо процеживая взглядом лица всех возможных рас, какие только можно встретить в между народном аэропорту.

После сладкого хочется пить, и Дада ищет автомат с водой. На полу, опершись спиной о стену, сидит девушка и ожесточённо лупит пальцами по клавиатуре ноутбука. Наверное, сцену бойфренду закатывает. Лицо её исказил гнев, смуглые ноги, обнаженные до краев коротких шорт, напряжены, как и мускулистые, подкачанные руки – видно каждое сухожилие, словно она едва удерживается, чтобы не вскочить с пола всем телом в одно движение.

Почувствовав его взгляд, она поднимает на него вытянутые вверх к вискам большие глаза. Эти тёмные глаза говорят ему: «Фак офф!» Дада наклоняется к лотку автомата и забирает с грохотом выпавшую в него пластиковую бутылку, нарочито медленно отвинчивает пробку, на плече у девицы тату – «NO» в сердечке.

Неужели сейчас он своими собственными руками отдаст сообщнице Ловца пакет и завтра, как ни в чём ни бывало, будет читать в Сети и смотреть новостные ролики о взрыве в «Шарль-де-Голль», сводки, сколько людей погибло сразу, а сколько ещё висит между этим и тем миром в реанимационных палатах? Потом восстановят записи камер слежения, он тысячи раз увидит взрыв, всегда производящий фантасмагорическое впечатление, ведь в этих записях нет звука: тишина, кто-то куда-то спешит, малюсенький отрезок наблюдаемого диапазона мельтешит, вдруг так же беззвучно экран заволакивает белым, взрывная волна пыли садится, и повсюду – одинаковые листы потолочных панелей, раскуроченные ворота ростового сканера, взорванная стойка… и мёртвые тела.

Его передёргивает.

Как вообще получилось, что он здесь? И все разговоры об осмысленности жертвоприношения ничем не завершились: в чём тут героизм-то? Зачем он это делает? Скорее всего, Ловец пока просто проверяет его: зассыт – не зассыт. Пойдёт в полицию? Да, скорее всего, решающим будет третье задание… Не это.

Почему же тогда так подгибаются ноги?

И не хватает дыхания?

И голос, объявляющий прилетевшие рейсы, почему так оглушающе громок?

Издалека он видит огромную светящуюся букву «I» – «Информация».

И выходит на финишную прямую: стойка – прямо по курсу.

Там трое: две девушки сидят за компьютерами, отвечая что-то клиентам, и холёная высокая дама в красном форменном кителе стоит, оглядывая зал прилёта. Высокий пучок, волосок к волоску, идеальные стрелки на веках, тонкий нос и узкие губы. Он не видит, что за стойкой, но, разу меется, на даме классические чёрные шпильки. Конечно, это она.

Женщина, которой Дада отвёл роль мадам Кастельбажак, поворачивает к нему лицо, лицо киноактрисы, появляется холодная профессиональная улыбка, и он делает резкий шаг в сторону: нет! Нет, он не отдаст пакет с чёрной кнопкой этой пифии! Вон как смотрит – она тоже узнала его. Мадам Кастельбажак элегантно огибает стойку, и Дада с ужасом видит, что на ней роликовые коньки. Боже, откуда? От неё не убежать!

И он, конечно, бросается бежать. Он бежит, бежит как во сне, когда бежишь на одном месте, и слышит, и видит, как его настигает мадам Кастельбажак, заправским олимпийским конькобежцем срезая углы, на повороте почти ложась на пол и только чуть придерживая пальцами баланс, при этом её укладка и форменный алый костюм безупречны! К ним мчатся полицейские, в намордник дико лает овчарка, голос, объявляющий прилёты, перекрикивает лай, пассажиры шарахаются от него в разные стороны, подхватывая на руки детей.

Дада бежит, понимая, что бежать некуда, и от безнадёги начинает сбавлять темп, когда внезапно видит: сердитая мадмуазель «NO», продолжая сидеть на полу с прижатым к груди компом, показывает ему большим пальцем с намотанной на нём жвачкой: туда.

Он оглядывается, куда, и видит дверь на балкон вдоль стеклянной стены, а ещё видит, что может выкинуть пакет в текущую внизу реку!

Из последних сил он рывком, всем телом распахивает дверь, одновременно откидывая крыло сумки и выхватывая пакет, мадам с овчаркой уже в шаге от него, когда, размахнувшись до острой жутчайшей боли в лопатке, он зашвыривает его почти на середину реки и падает лицом вниз.

– И что это было? – раздается женский голос у него над ухом.

Дада убирает руки, которыми обхватил голову в ожидании страшного взрыва, и видит белые волосы Марин.

– Ты чего, друг? – спрашивает она озадаченно. – Ты в порядке?

Он ошалело крутит башкой и понимает, что находится на набережной Сены. Закат подарочно упаковал шпили дворцов Сите в розово-золотую фольгу, вокруг на мощёном бережку множество народа, кто-то играет на гитаре.

– Да ты, парень, упоротый, – раздаётся из ближайшей компании, и все теряют к нему интерес.

– Да… всё нормально, – говорит он и садится. – А ты что тут делаешь?

– А мы тут, знаешь ли, винцом балуемся. Пикник у нас, типа. И тут прибегаешь ты, зашвыриваешь какую-то хрень в Сену и валишься на землю как подкошенный!

Дада смотрит на середину реки. Утыкается лицом в скрещенные на коленях руки.

– Блядь, – говорит он. – Блядь. Я просто мудак!

– Расскажи, – говорит Марин.

Глава 8

Я исхожу из того, что каждый, нах, хрен – плохой, хороший, какой угодно, любой! – хочет на самом деле в сухом остатке только одного: чтобы, когда его припрёт и он, бля, в мороз минус сто тридцать градусов выйдет из дома в соседний лесок и сядет там на корточки у какой-нибудь сраной осинки, и сожмёт кулаки, чтобы не вскочить и не побежать обратно, – так вот каждый из нас захочет, чтобы в самый последний момент нашёлся, блин, хоть один по жизни чувачелло на земле, которому окажется не западло добежать до меня в этом, сука, сумрачном леске и врезать мне по самые помидоры – чтобы я вернулся живой домой.

Потому что, если нет ни одного такого и ни одной такой, кому не насрать, что я пошёл живьём замёрзнуть до смерти, тогда я правильно туда пошёл, и надо просто досидеть, сжав кулаки, зубы и анус, и не рыпаться, победить инстинкт этот, мать его, самосохранения.

Как и поступил такой хиппо-панк во время оно по имени Эндрю Мадисон. Никто и ничто его не остановило: вышел из своей фавелы в минус сорок, и адьос, амигос. Я этого Мадисона и видел-то один раз в жизни, он мутил знатную вечерину тысяч на десять в партере и меня тоже позвал покрутить старые пластинки.

И кто-то в клубе ещё через сто лет сказал мне, что, мол, вот: был человек, а стал кусок мяса в морозилке. Сами знаете – народу вокруг мрёт толпы, и почему меня так прибило именно этим суицидом – точно сказать не могу. Курить даже стал больше – чисто на нервной почве, ха-ха. Но: теперь у меня есть свой собственный закон Мадисона: я разговариваю со всеми вами, шершни вы мои, так, будто вы, каждый, больны на всю голову. Ну а теперь немного музыки. Вы не находите, что Марвин Гэй, в 1964 году сочинивший и записавший эту песню, Pretty Little Baby, опередил время? Такие, как бы, прихотливые гармонии в те годы и в таком городе, как Детройт, другие авторы и исполнители ещё не использовали, и похоже это на Англию середины 70-х, на Steve Harley & Cockney Rebel.

Тело Парижа – города, почти полностью состоящего из сливающихся оттенков книжных страниц, свежей выпечки и обнажённой человеческой кожи – в воображении возникают размытые любовники, на месте которых может быть совершенно каждый, валяющиеся в перерыве с томиком под нечитаемым названием и с символами круассанов в руках, – прекрасное тёплое тело Парижа светло, стройно, притягательно и безопасно. Но есть здесь и районы – родинки, грохочущие и пульсирующие звуками, как гигантский геттобластер в каком-нибудь постиндустриальном чёрном колизее, соответствующим образом раскрашенные краской из баллончиков.

Такие места на любителя. Но Лефак всегда любил звук. А вот чего он не любил – это как раз тишины. В этих тишинах и темнотах чего только не делалось. В грохоте всегда есть одна немаловажная составляющая: его кто-то издаёт. А вот в тишине и темноте ты один.

Байками и премудростями старейшего в городе знатока и ценителя рок-н-ролла, владельца нешуточной коллекции винила, чудом дожившего до своих лет проигрывателя пластинок по имени Лефак можно было насладиться каждую пятницу на волне одного музыкального радио, но поклонники предпочитали приходить на его вечеринки, то там, то сям случавшиеся на разных площадках города, и, гарантированно, – в последнюю субботу каждого месяца в клубе «HELLo», где многие годы он предоставлял своей немногочисленной, но верной публике возможность заценить редкие или малоизвестные записи отцов рок-н-ролла, исполнителей 50-, 60-, 70- и 80-х годов прошлого века, со многими из которых он был когда-то знаком, а кое с кем – дружен, разговоры же разговаривал в формате полного отсутствия цензуры.

Своё сценическое имя он, когда-то молодой и наглый, смикшировал от «la faculte», женского рода во французском языке, но мужского в английском, поэтому у факультета, на взгляд Лефака, совершенно законно, появилась приставка «1е».

Этот потасканный, большеносый, болынезубый, многопьющий человек с небритой рожей, никогда не расстающийся с бутылкой вина, как манекенщицы – с бутылью минеральной воды, оказался одним из редчайших выживших музыкальных людей своего поколения и, вольно или невольно, воплощал для любителей подобной музыки весь этот мир – всех почивших элвисов. Поводя выпуклыми, много чего повидавшими красными глазами, вечно подшофе, с самокруткой, прилипшей к нижней губе, с седыми космами, торчавшими либо из-под поломанной шляпы, либо из-под банданы, либо из-под шапки с помпоном, набитый историями, анекдотами, обсценной лексикой и непечатными воспоминаниями из жизни своих кумиров – которые он называл постскриптумами, – Лефак и сам стал кумиром для той части клубной публики, что умирала по музыке тех времён.

У него в студии постоянно кто-то ночевал, самые безумные гости приходили к нему и, с непроницаемыми лицами миновав охранников на входе, усаживались в клубе за ближайший к сцене столик – наблюдать за ними в течение вечера становилось отдельным шоу: иногда казалось, что это мумии звёзд рок-н-ролла повылазили из своих саркофагов.

Для большинства тусовой молодежи он стал хоть какой-то реабилитацией неизбежной старости: оказывается, можно и в шестьдесят пять – или сколько ему там? ещё больше?! – пить в три горла, гладить девочек, слушать отличную музыку, до утра шаманить по клубам, держать открытый для друзей посреди ночи дом.

Может быть, они к тому же думали, что вечно обставленный бутылками Лефак даже срёт винными пробками, но он был клёвым, и его любили.

Глава 9

Едва вступив как единственное чадо в права наследования после кончины отца, Доминик Хинч приложил усилия, чтобы монетизировать всё, кроме особенно любимых им сомнительно-прекрасных артефактов из собрания страстного коллекционера Стивена К. Хинча и найти подходящее жилье для постоянной жизни в Париже.

Множество причин было для такого решения: Доминик любил Францию с детства, и дома, в Англии, ему претило постоянно извиняться за это и вилять в дискуссиях вечного идиотского соперничества; он определенно давно желал избавить всё ещё влюблённых друг в друга родителей от своего присутствия; вдобавок он совершенно никак не планировал посвящать свою жизнь продолжению дела отца, а значит, вступать в пожизненную профессиональную связь с ним. Не напрасно же мистер Хинч-ст. так внимательно изучал не только дилерские каталоги ведущих лондонских антикваров, но и их семейные истории, завидовал находкам редкостей. «2 фунта за комод Чиппендейла, проданный вместе со столом Чиппендейла за 5 фунтов!» – подобные цитаты из кассовых книг за 1900 год он с восторгом зачитывал домочадцам вслух. И наверняка мечтал тоже раздавать когда-нибудь трогательные интервью, про то, как-де они с женой и сыном начинали своё дело, расхаживая по Лондону с тележкой на колесиках в поисках хорошо сохранившихся вещиц.

Коллекция древностей и диковин Стивена К. Хинча была такой же запутанной и в известной степени случайной, как, к примеру, собрание музея сэра Джона Слоана в Лондоне. Как будто какой-то ураган в море перевернул столетия назад затонувшие корабли, взбаламутил морские впадины и поднял на досягаемую поверхность немного того и немного сего, с английского борта, с индийского, с новозеландского. Жадные глаза охотников за богатствами что приметили, то руки и схватили, цепенея от изящества предметов из более не существующих времён и часто не существующих материалов, и простодушно приглашали теперь зевак полюбопытствовать – чем жив-богат мировой океан культуры, если запрос делать наобум, что бог пошлёт?

Что пленяло взор мистера Стивена К. Хинча, тому и находился уголок в его душе и собрании, многое покупалось для дальнейшей перепродажи, одних голов Медузы горгоны было двадцать семь! Каменных, терракотовых, глиняных, гипсовых, фарфоровых, керамических, стеклянных, мозаичных, металлических, – у чудовищ все эти змеи вместо волос переплетались между собой, создавали глянцево-блестящее впечатление движения отцовского серпентария и пугали маленького Доминика до смерти.

Последние годы жизни старший Хинч пристрастился к аукционам и покупкам онлайн, став завзятым пользователем интернета: «Зачем куда-то ехать? – Я включаю мой компьютер и передо мной открывается весь мир!» – с восторгом заключал он и даже руки разводил в стороны не без благоговения.

Увлечь сына азартной охотой за чудесными старинными находками Стивену К. Хинчу удалось, но не в полной мере: Доминик со всей страстью полюбил красивые штуковины и с возраста веры в Зубную Фею отличался избирательным изощрённым вкусом. Но любовь ребёнка оказалась совершенно бескорыстной: купить подешевле и продать подороже ему не то чтобы не нравилось, а даже вызывало непостижимое сопротивление и немую, не озвучиваемую ярость: торговать предметами антиквариата мистер Хинч-младший не желал.

Ещё при жизни отца он настоял на обучении в Сорбонне, а когда окончил факультет истории искусств, мистер Хинч-старший навестил своего буковатого денди в Париже, они пообедали в отменном ресторане, и, с неясным сожалением поглядывая на здоровенного, типично английского эксцентрика, в которого превратился его угловатый незаметный ребёнок, отец благословил приобретение собственного здесь жилья: кризис обрушил цены и это было в любом случае неплохим вложением. Он выступил гарантом кредита, обязав сына в виде процента с выплаты лично ему оказывать приятную услугу: еженедельно посещать броканты и расчистки чердаков, где, согласно цеховым легендам, время от времени обнаруживаются прелюбопытнейшие вещицы, цены которым хозяева могут не знать.

И вот с головой влюблённый в Париж Доминик, шагая по весеннему, залитому солнцем городу образца конца 80-х годов прошлого века, жадно вдыхал этот воздух, впитывал этот свет, для него воздух и свет свободы! И теперь уже всерьёз, а не бесплодно мечтая, поглядывал краем глаза в элегантные и уютные дворики за оказавшимися на минуточку открытыми огромными дверями.

Не сразу, но мистер Хинч нашёл своё идеальное убежище.

Это был четырёхэтажный террасный дом на краю старинного городского парка. Построенный в 30-е годы XX века, в качестве новизны архитектурного решения он предложил потенциальным жильцам полную защиту личной жизни: здание, построенное широкими и глубокими обратными ступенями, было решено таким образом, что соседи сверху не видели и не ведали, что происходит этажом и террасой ниже.

Людей, плативших огромные деньги за укрытие от чужих глаз, вознаграждал вид на изумительный парк, по всем законам садового искусства разбитый здесь более века назад и традиционно содержавшийся в безукоризненном порядке, холе и неге. Он щедро одаривал своих верных ценителей то сквозными потоками теплеющего весеннего воздуха, то припудривал столики на их террасах, пепельницы, прозрачные бокалы и их самих душистой пыльцой лета, то в промозглый осенний день бросал в тепло и жар пламенеющего костра листвы, на несколько минут зажжённого редкой спичкой солнечного луча.

Крутилась целый день кряду то видимая и тогда солирующая в безлиственном зимнем парке, то почти неразличимая в переливах зелени детская карусель, и тогда только музыка и довольный гомон детских голосов в промельке электрических гирлянд долетал до края парка. По плавным всепроникающим дорожкам круглый год трусили бегуны, да бархатистые пони честно отрабатывали свой насущный овёс.

Однако Доминик Хинч был лишён удовольствия любоваться на жизнь парка с верхних этажей, ибо жил на нижнем, наземном этаже, правда, вмещавшем и его студию-антресоль. Зато – зато! – у него был собственный газон, такой маленький, не больше стола для бильярда, что хозяин не стал ничего сажать или ставить на нём, а просто сделал мощёную узкую дорожку вокруг, и получился газон в оправе из светлого шершавого камня. Мистер Хинч всегда педантично обходил свой газон по этой дорожке, что бы ни делал во дворике и как бы, возможно, ни торопился или ни устал.

По центру в дом вела широкая белая лестница в три ступени. На плавные рукава спусков по обе стороны вдоль неё Доминик уложил двух каменных львов. Песочного цвета фигуры больше походили на крупных женственных кошек, скрестивших лапы перед собой, и вполне гармонировали с игрушками мистера Хинча.

Прежде здесь была калитка, совсем низенькая, но когда внесённый в реестр исторических памятников парк оградили общей по периметру высокой чугунной оградой – чёрной, элегантной и с острыми пиками на концах каждого четырёхгранного прута, – частные выходы в парк из соседних домов наглухо заварили.

Это была тайная мечта Доминика: свой выход в парк.

Количество предметов декоративного искусства на каждый дециметр дома превышал все разумные пределы, и по четвергам, внимательно проходясь по каждому из них перьевым веничком или бархоткой, мистер Хинч довольно оглядывал свою уникальную, как и её хозяин, коллекцию. Разрозненные, отдельными диковинками в неких иных собраниях, эти предметы так и остались бы забавными уродцами в мире общепонятной приятной слащавой красоты. Здесь же, собранные вместе, они являли собой некую величественную кунсткамеру диковин от мира искусств, как младенцы о двух головах или трёх ногах – в медицинской кунсткамере.

Мистер Хинч ценил и понимал то, что можно назвать «викторианский трэш»: почти ремесленное, артельное, криворукое и страстное выражение чьих-то сильных наивных чувств. Он собирал вещицы преимущественно нелепые, но полные глубокого смысла для того, кто ради гроша создавал их или, ради любви, на последний грош их покупал.

Все стены в его жилище были заняты почти вплотную подогнанными друг к другу так называемыми «cabinets of curiosities» – затейливыми неглубокими шкафчиками-витринами для коллекций не слишком больших предметов. И уже сами эти «кабинеты» могли быть произведениями искусства, порождённые модами своего времени да пристрастиями своего мастера – к вину или курению опия.

Но самый любимый «кабинет диковинок» мистера Хинча представлял собой просто маленькую коробку под стеклом, в оловянной оплётке, даже полочек – всегда от одной до четырёх, – делящих кабинет по горизонтали, не было: просто ряды реликвий. Кто собрал этот реликварий? Кто пошёл к ювелиру и заказал его – заказал вот этот размер, эту светлую металлическую рамку, это немного цветное, отражающее свет стекло? Кто выбрал ярко-голубой, как прибой или небеса, бархат, чтобы именно на нём разместить свои сокровища? Кто принёс их – все вместе или каждое в отдельном листочке обёрточной бумаги? – и обсуждал с изумлённым ремесленником размеры и форму медальонов, куда пристало поместить заподлицо пригнанное по размеру стёклышко и оправленные в такой же светлый металл, только много тоньше, все эти драгоценности? Тот же человек, что и собирал?

Маловероятно.

Склонив лицо к любимому «кабинету» и сняв очки для дали, Доминик мог, почти водя носом по стеклу крышки, в миллионный раз любоваться ценностями этой коллекции. В трёх рядах имелась своя логика, но, в принципе, каждый зритель мог, как в скрэббле, сочетать горизонтали и вертикали по своему усмотрению.

Итак, в верхнем ряду размещались: в овальной оправе медальона с ушком – щепка; в трапециевидном медальоне – сухая трава; в прямоугольном медальоне – что-то ещё так и не угаданное, ярко-оранжевое с белыми вкраплениями; в похожий на напёрсток медальон был изумительно плотно, с большим мастерством, вправлен жёлудь, похожий на лицо без черт, но в шапочке; в последнем, пятом в верхнем ряду круглом медальоне тускнела епанча маленькой садовой улитки и её золотистый спиралевидный завиток: ползла себе по какой-нибудь давно утраченной старо-английской розе после дождя, приветствовала рожками создателя – и на тебе! Угодила в историю.

Во втором ряду медальоны – все с ушками – были больше по размеру и сложнее по форме. Фигурные, они содержали в себе по порядку: клок белой шерсти; три ярко-рыжих перышка, светлеющих к основанию; узкое чёрное перо в узком длинном медальоне; и два широких пёстрых пера в яркую белую крапинку.

Нижний ряд хранил: в медальоне в виде колокола – чей-то микроскопический белый череп – мыши? В длинной узкой оправе – чёрный птичий коготь – ворона? В широкий овал третьего медальона в последнем ряду был туго затолкан кусочек змеиной кожи. В медальоне в форме неправильного сердца восседал викторианский майский жук, и в маленьком, похожем на часовню последнем медальоне белел прекрасный собачий клык – по всей видимости, очень молодой собаки.

Кто был владелец всех этих реликвий?

Конечно, ребёнок.

Что связывало его с собакой, мышью, вороном и, главное, с жуком?

Что за птицы были удостоены чести представить для сохранения в веках свои невзрачные перышки?

Из чьего, из какого прекрасного сада сенце и щепка, жёлудь и домик улитки?..

Жив ли мальчик, бесстрашно собиравший в свою коллекцию змеиную кожу и коготь ворона?

Понятно, что сейчас, через двести лет – вряд ли, а в те поры, когда обычная детская труха после каникул в летнем доме или в гостях у бабушки превратилась в коллекцию драгоценностей, помещённую в специальный реликварий?

Хинч так давно владел им и с детства так часто изучал его, что почти ответил на все эти вопросы, придумав себе и поместив в свой сюжет и улыбчивую собаку с длинной, как лошадиная грива, шерстью, и летящего майского жука, слепого от страсти и потому громко врезающегося в звонкую крышу дома в сумерках, и мышь из буфета со сладким, и дуб с такими нежными желудями, что до них нельзя дотронуться без следа, и розу с улитками, как в паломничество со всего сада ползущими к душистому кусту всякий раз после дождя… Он и мальчиком уже назначил сам себя! Но была одна незадача: настоящий владелец реликвария наверняка знал, что за ярко-оранжевая с белыми вкраплениями материя сохранялась в прямоугольном медальоне. Коралл?

А Доминик не знал – но не терял надежды однажды вспомнить.

Отдельной статьёй шли две с детства кропотливо пополняемые коллекции, педантично опубликованные солидными издательствами каждая в своём толстеньком каталоге с комментариями и историческими справками владельца. Их время от времени приглашали принять участие в больших выставках музеи в самых разных странах: коллекцию идентификационных предметов для опознания подкидышей и предметов мемориальной культуры – лакримоз, крошечных стеклянных или металлических сосудов для собирания слёз.

Глава 10

Алисия Кэрролл-Джефф, 23, Великобритания, только что избавилась от тридцати четырёх килограммов лишнего веса, ровно год маниакально придерживаясь системы потери веса, разработанной месье Пьером Дюканом, которого она боготворила. Отель в Тунисе в награду за пищевую педантичность и отсутствие алкоголя в течение двенадцати месяцев – а это ровно пятьдесят две пятницы, пятьдесят две среды и пятьдесят две пары выходных, не считая дней рождений друзей, семьи, Рождества и Нового года! – Алисия так же выбрала, в первую очередь изучив меню. План был прост, понятен и огромен, как расстилавшаяся перед ней жизнь: в течение месяца здесь она будет плавать хоть по сто километров в день, чтобы подтянуть кожу на животе и ляжках после потери галлонов жира, ежедневный массаж, хамам и любая физическая активность от детского аниматора до вечерних танцулек, загореть, вернуться в августе в родной и любимый Ливерпуль и выебать всех парней всех змей-подружек. После чего, показав им всем средний палец, а лучше – два, уехать в Лондон и стать знаменитой актрисой.

Она не могла пройти ни мимо одного зеркала, ни мимо любой отражающей поверхности вообще: не верила, что длинная девица со впалым животом и тощими ногами в чёрных «скинни» – это она. Выкрашенные в сияющий «блонд» длинные волосы, спадая вдоль щек, делали лицо окончательно неузнаваемым. Первое время своего волшебного преображения она не понимала, куда так пялятся мужчины – в метро, в лифтах, в кафе, – и норовила оглянуться. Прежде чем врубилась, что пялятся они на неё.

Она всё время трогала себя: талию, длинные сухожилия под кожей от бедра до колена, косточки позвоночника. Единственное, о чём она жалела, яростно мастурбируя каждую ночь у себя в номере и с нетерпением ожидая утра, чтобы снова плыть, бежать, приседать, танцевать и подпрыгивать, – то есть делать всё то, что никогда с одинокого толстого детства на чипсах и бургерах не приносило ей никакого удовольствия, – так это о том, что она не может быть своим собственным любовником и сжигать калории и все ночи напролёт тоже.

В закрытом золотом купальнике, с рассыпающимся низким пучком золотых волос на затылке, с золотыми ногтями и цепочками на запястьях и щиколотках, она была Мэрилин Монро, секс-бомбой этого пляжа в этом сезоне.

И поэтому совершенно не удивилась, когда, после длительного заплыва выйдя на берег из воды температурой + 38 градусов и расслабленно отдыхая в мягком шезлонге, не совсем чётко против солнца увидела, как брутальный, в кудрях и мускулах смуглый пловец в шортах и майке словно для дайвинга, появившись из моря с каким-то огромным фаллическим символом в руках, направляется прямо к ней: ну а куда же ещё?

И когда он разрядил в неё первую автоматную очередь, умершая девственницей Алисия успела подумать: божечки мои, как приятно, я иду! Я кончаюсь.

Глава 11

Всем весом в сорок градусов улёгшаяся на город, тяжёлая и знойная, как гогеновская туземка, жара немного разгрузила улицы от толп: кто мог – сбежал в Нормандию, оставшиеся плавились по квартирам и гостиничным номерам, у вентиляторов, неподалеку от холодного душа, устраивали сквозняки или млели в кондиционированных магазинах и музеях. А сам Париж работал собой – Парижем: деваться ему было некуда, и парижские официанты, как ни в чём не бывало, терпеливо улыбались взмокшим туристам, требующим колы и льда.

Но Виски знал, что пекло ненадолго, и скоро снова повсюду расцветут зонтики и шали, и поэтому, закончив свою норму работы, решил принять приглашение и отправиться на гранд-финал «Secret Миг» в галерею неподалеку от Риволи на стаканчик белого. С темы судейства он необидно для устроителей соскочил, поскольку изначально знал, кто станет победителем.

Неторопливо принял душ, влез в льняные белые одежды и, не боясь опоздать, по теневым сторонам словно бы слегка уже подзагоревших на солнце улиц отправился пешком, по дороге любуясь полуобнажёнными женщинами и находя вполне сексуальными блики пота на ненакрашенных лицах, влажные завитки высоко подобранных с шей волос, не говоря уже о ступнях в предельно открытых сандалиях, чьи плоские подошвы, словно тёмные листья неизвестного растения – растения с яркими тычинками накрашенных ногтей – держались на ноге одной лишь петелькой вокруг большого пальца.

Народу в галерее было много: когда это и где вернисажную богему пугали стужа или жара, если в программе анонсировались приятные глазу действия, сколько-то музыки и бесплатный бар?

Виски протиснулся сквозь толпу к сцене, на которой – каждый над своими двумя квадратными метрами белоснежной плоскости – уже изрядно потрудились два художника. Разогретая музыкой и алкоголем публика жарко поддерживала своих избранников, кричалки и имена сменяли друг друга, кто-то уже бросился танцевать, маленькая девочка с пустышкой во рту вдруг серьёзно посмотрела на него снизу, где-то кто-то курил. До конца оставалось ещё достаточно времени, и Виски направился к бару, чтобы сделать своё пребывание поинтереснее.

«И тут он увидел её»: можно сколько угодно долго и даже изобретательно избегать этой простой классической фразы, но к чему? Начать с того, что он почти каждый вечер куда-то приходил и почти каждый раз вдруг видел какую-нибудь «её», и это всегда бывало в какой-то момент, произноси эту фразу или не произноси.

Другое дело, по каким причинам и законам люди неожиданно останавливаются взглядом друг на друге? Неизвестно. Почему среди десятков или сотен человекоединиц, сосредоточенных в каком-то месте и времени, – именно эта она? Почему именно этот он? Не обладая рефлекторно понятными паре ограниченными периодами для зачатия потомства (почему бросится к течной львице лев, носорожихе – носорог и к течной суке – пёс), вероятно, внутренне бросившиеся друг к другу люди, внешне медленно и даже неохотно сближаясь, сразу понимают только одно: да. Но факт остаётся фактом, вопрос выбора – не вопрос вовсе и решается в доли секунды: «да – да», «нет – нет», каждый знает практически мгновенно.

Виски взял два бокала с вином, в каждый щедро бросил матового льда из огромной железной лохани и встал рядом со своей избранницей на этот вечер. Она тоже не стала ничего изображать и с благодарностью приняла протянутый бокал.

– Я Бернар, но все зовут меня Виски.

– Я Ребекка, и никто не зовёт меня иначе.

– Привет.

– Привет.

Они чокнулись за знакомство и, улыбаясь, стали смотреть на сцену. В белой тельняшке в красную полоску и в узких белых брюках, она была вполне героиней его рисунков, за исключением того, что девушки на чёрно-белых улочках всегда были едва ли двадцатилетними, носились по ним в поисках неизвестно чего, крутили педали велосипеда неизвестно куда или озадаченно выглядывали в окошко, ожидая неизвестно кого. Этой же женщине со всей очевидностью было ясно, в поисках чего она сегодня вышла из дома, села в удобную прохладную машину и зачем взглянула останавливающим взглядом прямо в глаза безмятежному самовлюблённому Бернару Висковски.

Ребекке было, что дипломатично называется, сорок-плюс, но на самом деле никто никогда не знает точного возраста этой категории ухоженных ведьм. Её чёрные, очень густые волосы были собраны в тугой короткий хвост, как пушистый помазок для пены или кисть для японской каллиграфии. Длинная, почти равная высоте лица, тонкая шея, смуглая, словно с растворяющимся по возвращении из отпуска загаром, кожа, острое лицо с высоким круглым лбом. Таких женщин приятно представлять на берегу моря вечером: как она идёт в подвернутых брюках, загребая узкими ступнями мокрый песок, след сразу заполняется послушно следующей за ней волной. Спрятанное наклонённой низко шеей остроскулое прямоносое лицо – никогда не известно, о чём она там себе думает, украшая собой и символизируя, что всё у тебя отлично: море, закат, красавица – всё отлично, Виски, ты крут…

– Извините? – переспросил он, поняв, что провалился в картинку с ней на берегу и на мгновение выпал из действительности.

– В чём суть происходящего? Не понимаю, почему все так орут?

До конца состязания оставалось совсем немного, публика свистела и вопила в поддержку, диджей увеличил звук драматургически подходящей нагнетанию страстей музыки.

Он наклонился к её уху и стал быстро объяснять, стараясь почти касаться, но не касаться губами её кожи:

– Правила, как на ринге: девяносто минут, два одинаковых листа у каждого графика, одинаковый набор маркеров. Победителя выбирают по ору публики, для этого есть пара судей.

– Как – «по ору публики»?

– Натурально: децибелы измеряются. Так что если вам кто-то из них понравился, кричите как можно громче!

Она засмеялась, откинув шею и блеснув влажными белыми зубами.

– Уж я постараюсь!

– Выбрали?

– Я всегда сразу знаю свой выбор, – ответила она.

Виски понимающе поднял брови и иронично покивал.

– А вы разве нет? – зеркально отразила она и брови, и иронию.

– И я… Да, обычно сразу, – согласился он и поцеловал эту шею за ухом.

Они не стали тратить время, тем более что выбрала она фаворита, на которого изначально ставил Виски. Пробившись к выходу, сели в машину и уехали, раскрыв до упора окна для ветра, который ощутимо, как шёлковый шарф Айседоры Дункан, обвивал их шеи и головы, перемешивал волосы и дыхания, дымы сигарет, голоса и молчание, превращая в любовников Магритта.

Полинезийская жара ночью встала и ушла в Сену, не оглядываясь, туманом поплыла впадать в Ла-Манш. Воспрянувший город тут же заполнился счастливыми людьми: можно было дышать, идти, смеяться. Есть еду! Так радостно горели фонари! Улицы, набережные, все террасы кафе и ресторанов принимали оживших прихорошившихся посетителей, бодро гремели ножи и вилки, звенели бокалы с вином и водой. Неясные всполохи на востоке и внезапные порывы сильнейшего ветра обещали ночную грозу.

Возбуждённые от радости люди крутили головами и втягивали ноздрями пронизанный озоном воздух, как собаки или лошади. После изнеможения часов дневного пекла теперь хотелось что-то срочно сделать, куда-то бежать, разрешить какие-то важные, давно мучительные вопросы, принадлежать кому-то без психологического торга или от кого-то освободиться без прощальных упрёков. Женщины преувеличенно хохотали, мужчины преувеличенно иронизировали.

Люди жадно искали в толпах друг друга и многие находили.

20:47

Последние минуты перед первой в году грозой. В доме на срединном этаже окно распахнуто в обе створы в распор. В окне темно. Эта темнота клубится оттуда, как запах, как туман над водой, выплывает прямо в сумрак снаружи и смешивается с ним. В ней – в темноте и в нём – в сумраке есть человеческая гроза. В темноте этой комнаты тихо, но она не пуста. Так бывает тихо, когда пластинка уже кончилась, а любовь ещё нет. Любовникам приходится сдерживать себя, как угодно – но кричать-то нельзя, нельзя издать ни звука: окно ведь открыто!

Сейчас две этих темноты (и две этих тишины) – предгрозовая, уже раскатистая, и любовная – встретятся.

Ветер, клочья облаков и длинные контрастные полосы туч, суховеи лепестков, сорванных с цветения по скверам деревьев, кружатся, движутся, под ветром летят розовой позёмкой, заметают чёрную брусчатку, покрывают серый асфальт.

Волна влажной прохлады прокатывается по низу города: по спешащим пешеходам без зонтов, по старикам с собаками, по растопыренным красным крыльям террас многолюдных кафе. Они, словно курицы, прикрыли, подгребли под себя посетителей-птенцов – круглых пьяниц, как яйцо в подставке, ровно сидящих в креслах на улицах.

Взметаются салфетки со столиков, официанты в белых рубашках размахивают руками, пытаясь поймать их – получается, будто приветственно машут грозе: глубоким тучам, суховеям, ветру, высоте…

По пустой, пропетой, словно голосом молодого контратенора, сквозной улице проносится сияющий длинный белый автобус, прекрасный, как фетиш для фетишиста. Водитель – чернокожий парень с дредами, собранными в низко сползшую чёрную корону на затылке, танцует за круглым, метрового диаметра рулём, ему тоже нравится гроза…

Столик с моим бокалом наклоняется, отвлекая от роли самописца, в последний момент ловлю вино. Наша терраса общим вдохом втягивает воздух: небеса разверзаются, ливень рушится на матерчатые крылышки нашей курицы всем весом потемневшего неба.

И одновременно белая рука из темноты беззвучной комнаты на срединном этаже с грохотом закрывает белые ставни: лето в Париже началось.

Пусть и не навсегда.

Глава 12

Если представить вечеринку, приглашение на которую ясно бы указывало, что явиться гостям надлежит в текстовом формате, такая вечеринка в цифровой век выглядела бы так: задают тон – и их большинство – твиттер-сообщения, сто сорок знаков, в среднем пять-семь слов. Эти тусуются, подкрепляются, выпивают, отплясывают, оживлённо общаются, сплетничают, быстро лавируют внутри сообщества себе подобных, легко создают кружки и разрывают связи, общение не вызывает у них никаких трудностей. Они – основная масса, среда, в которую, как они сами считают, должны войти и по мере возможности вписаться все остальные.

Более солидными и малочисленными выглядят посты и статусы в фейсбуке: от коротких сообщений до простыней из серии «continue reading». Если не брать эпические обсуждения на тысячи комментариев, это, в принципе, среднестатистический представитель весьма среднего класса: в меру самовлюблённый, воспитанный и претенциозный, он тоже без особенного труда устанавливает контакты с себе подобными.

Отдельный срез на этой текстовой вечеринке представляют визуалы: это картинки, прекрасные или ужасные изображения, короткие подписи используются ими чисто в прикладном смысле – как инструкция или объяснение. Они – инстаграм, фото- и арт-блоги – похожи на манекенщиц или артистов театра и кино на обычных вечеринках: все любуются ими, но общаться они могут только друг с другом. Поэтому, как правило, они застывают в картинных позах с бокалами в тонких руках на фоне заката в окне или в свете камина… Присутствующие скоро, по мере употребления спиртных напитков, забывают о них, и красивые, стильные, необыкновенно одетые, расстроенные, они незаметно и бесславно покидают вечер в одиночестве. Но быстро утешаются, поймав взгляд незнакомца в метро и вновь принимая позу: я и моё отражение в окне вагона.

Отдельным блоком идут блоги. Эти знают себе цену! Неповоротливые, толстые, рыхлые, они всегда сидят на почётных местах, с метафизическими кубинскими сигарами в фарфоровых зубах, похожие на английских бульдогов в дорогих костюмах. Так же свысока поглядывают на скачущую вокруг твиттер-массовку, оценивающе скользят лысым глазом с красным веком по нервным визуалам, но всегда готовы завалиться в любую лужу и подставить голое брюхо, если в помещении нарисуется чековая книжка с самым коротким и самым весомым текстом: денежными знаками.

И вот вдруг в эту текстовую социальную структуру цифровой цивилизации заходит – уже под глумливые кривляння фейсконтроля смайлов – бумажная книга.

При этом она не просто бумажная, да в кожаном переплете, да с золотым обрезом, да старинных сказок или хороших стихов – она толстая, с классическими иллюстрациями под вручную подклеенными прозрачными листиками рисовой бумаги, с дарственной надписью прапрапрабабушке тоненьким чёрным пером с характерным нажимом, она с закладками на самых любимых страницах – закладками в виде смутных чёрно-белых пожелтевших фотографий, с лицами, как будто из клубов дыма времени. Есть ещё тут фантик от подаренной кем-то важным конфеты, бабушкин рецепт вишнёвой наливки с черносмородиновым листом, признание в любви от мальчика в детском саду – её с ошибкой написанное имя и нарисованное солнце в лучах.

В подкорке переплета между капталом и корешком сокрыто письмо, тайное, прощальное, любовное. Из мест без права любовной переписки, а значит – без писчей бумаги: украденный листик для справок из лазарета со штампом, и в неё, в ветхом рассыпающемся сгибе, вложено облысевшее, похожее на дорогой седой висок в предсмертном поту, перышко, которым оно написано: писавший макал заточенное им птичье перо в собственную кровь на расковырянной для этого ранке на левой руке, и письмо преодолело всё.

…Другой вопрос, что делает коллекционная бумажная книга в тусовке текстов в 140 знаков, за чем или за кем припёрлась она на эту вечеринку. Но такое происходит на каждом шагу.

Что проку разбираться, кто прав, а кто ошибается? Но с точки зрения твилюдей Марин была тяжёлая, «слишком много о себе воображала» и «грузила»; с точки зрения визуалов, при всём внешнем сходстве она излишне тяготела к смыслам, к продолженности внятного сюжета, к попыткам прояснения его невнятиц; с точки зрения блогоподобий она была непростительно многосторонней, без чёткой узкой специализации, позволяющей каждому быть занесённым в картотеку под каким-то одним ярлыком. Но, увы, ни в «высокую кухню», ни в «высокую моду», ни в «высокие отношения» засунуть её было нельзя.

Самой ей ужасно хотелось бы стать легкой, как твилюди, гениально общительной, как ФБ-посты на тысячи комментариев, и тематически определённой – в первую очередь для самой себя – как блог. Но у неё ничего не получалось: пока она была только самой собой, а ведь порой это совершенно невыносимо.

Всё, что могло быть напутано в одном человеке, было в ней напутано. Она не очень понимала людей и люди её почти совсем не понимали. Марин гадала: кажется, будто бы те, о ком написаны книги, и те, кого она встречает в реальной жизни, принадлежат разным биологическим видам. В книгах, особенно написанных до конца XX века, всё было сложным: персонажи, вопросы, обстоятельства, ситуации и выход из них, необходимость совершать сложный же выбор. Люди, каких она встречала в жизни (из которой всё это никуда не делось же), просто тотально игнорировали всю эту цветущую сложность путём сознательной или бессознательной деградации.

И тут возникал главный вопрос: что проще – научиться преодолевать сложные обстоятельства или научиться деградировать?

Глава 13

Ещё в сиреневой тьме от зашторенных на ночь фиолетовых гардин, блаженствуя перед тем, как подняться из постели, мадам Виго осторожно проверяла, не слишком ли сегодня напоминают о её почтенном возрасте узкие кости запястий и щиколоток, тоненьких ключиц, как там чувствует себя высокий свод правой стопы, вчера к вечеру изрядно побаливавший? Убедившись, что лекарства действуют и ничего, слава богу, пока не болит, она одновременно с пакистанкой внизу открывала свои заслоны от мира, и утренний свет сразу, не жеманясь, входил в высокое окно.

Её спальня была не больше необходимого: широкая кровать-ладья, узкий комод с зеркалом в углу справа от неё, столик для писем с креслом в углу слева, удобное освещение одинаковых низеньких ламп и строго отобранные изображения в рамках на стенах. Из необязательных предметов здесь могла время от времени появляться тяжеленная тёмно-зелёная ваза с цветами, их стебли молниевидно преломлялись в мутном, увеличивающем, как лупа, толстом стекле, и тогда букет солировал в комнате, как сверхценная идея в голове.

Мадам Виго, вздумай она засесть за воспоминания, могла бы, пожалуй, разделить их на три тома: в первый, с детством и юностью, она не записала бы ни единой строчки и на самый твёрдый, самый непроницаемый переплёт навесила бы замок, выбросила ключ и ещё бы привязала к корешку огромную злую собаку: пусть охраняет, чтобы никто не посмел и одним глазком туда заглянуть.

Во второй том она бы вклеила три заветные фотографии, две святыни в виде писем и записала бы все разговоры, шутки, ласки, слёзы, ссоры и примирения, любовный лепет и любовные проклятия, молчания и сны. Собрала бы сюда все билетики на поезда и в кино, все программки посещённых спектаклей и выставок, меню любимых кафе и листики с кредитами, которые записывали в лавках на их улице, чтобы в день зарплаты они могли расплатиться за доверенные в долг продукты. Одним словом, во второй том она бы поместила сорок лет совместной жизни с Антуаном.

Ну а третий том ещё лежал бы на столике, и она потихонечку записывала бы в него приметы старости и тоску своего вдовства. Вклеивала бы чеки от арендаторов и рецепты на лекарства и очки.

Но мадам Виго знала, что написать историю своей жизни могут только самые бессердечные или уж самые святые люди. Лично у неё просто бы разорвалось сердце – как и у большинства обычных старых людей. Но она не могла позволить случиться разрыву сердца: ведь у неё был Лью!

Лью Третий был божеством и попугаем. Розовощёкий неразлучник, от клюва до кончика хвоста семнадцать сантиметров ярко-жёлтых перьев с апельсиново-розовой головой и маской, когда выбирался из клетки расправить крылья и пообщаться, летал по квартире, как самостоятельная электрическая лампочка мощностью в тысячу ватт, и светился из самых разных углов.

Прежде мадам Виго не любила домашних животных и особенно не понимала птиц в неволе. Однако, когда случился их роман и брак с месье Виго, у него, страстного любителя птиц, уже жил Лью Первый, и ей пришлось смириться с этим. Да и не смириться было невозможно: ведь они вместе летели к двери – встречать месье Виго вечером с работы, и, когда он сжимал её в объятиях, стоило ей разомкнуть ресницы, она видела прямо перед своим носом строго склонённую розовощекую головку и требовательный чёрный глаз сидящего на плече мужа попугая, словно бы говорящий: понимаешь ли ты хоть, как тебе повезло?!

Посмеиваясь, она наблюдала, как муж часами уговаривал новую птичку, Лью Второго, сесть к нему на руку, как долго и терпеливо устанавливал контакт и добивался его, к обоюдному счастью птицы и человека. «Дай поцелую», – говорил месье Виго, и Лью, бочком переставив лапки по его плечу к щеке, тыкался светлым клювом ему в губы, после чего следовало ритуальное поглаживание склонённой головы человеческим носом.

Когда они только познакомились, месье Виго окружил Анн настолько суетливыми ухаживаниями, с ежедневными букетиками, приглашениями на концерты и выставки, в музеи и театры, что к пятнице третьей недели свиданий она пожалела, что согласилась в первый раз. И ещё он почти всё время говорил.

Сдержанная, очень отстранённая, Анн довольно скоро стала утомляться. Она не понимала, почему нельзя молча бродить по городу, заходить к кафе, какие попадутся на пути, не заказывая столик заранее. А почему надо всё время говорить?

И створки едва начавшей открываться устрицы стали смыкаться.

Месье Виго мгновенно почувствовал это и впал в оцепенение. Он не понимал, что не так, и только беспомощно вглядывался в волевое лицо, лёгкие ресницы, любовался на длинный тонкий нос с забавным словно бы маленьким сердечком на кончике, будто в младенчестве ещё мягкие хрящи кто-то ласково и едва коснувшись прищипнул. И как оно рифмуется с выемкой в центре верхней губы…

Анн вытянула ноги, в плаще уже становилось холодно. Они сидели на скамейке, в чёрном мокром асфальте отражались прохожие и волны света от фар проезжавших сзади автомобилей.

Хотелось заплакать, но она просто закрыла глаза и курила. Курить ей не нравилось, но в 1963 году курили все.

– Вы не замёрзли? Можем зайти куда-нибудь, выпить горячего вина, – беспомощно предложил месье Виго.

– А можем не заходить, – ответила Анн.

– Да, можем и не заходить.

Старше неё почти на десять лет, какой-то главный инженер по газовым коммуникациям, он уже был женат прежде и при этом оставался таким неуверенным! Нет, это не то. Она, конечно, мечтала о любви, но, с одной стороны, вовсе не вычеркнула из памяти свою первую страсть, а с другой, влюблённый в неё мямля совершенно не похож на мужчину, с которым ей было бы не досадно встречаться.

Она решительно поднялась:

– Большое спасибо за чудесный вечер, Антуан. Я поеду домой.

Сердце месье Виго остановилось. Воздух выключили.

Она стояла напротив, лицо с крупными значительными чертами никак не сочеталось с кукольной, взбитой прической. Белый плащ бледнил её, лишь алела помада и темнели глаза. Я сейчас упаду, а она уйдёт.

Он смог только кивнуть.

– Всего хорошего! – насмешливо произнесла она в ответ на его горестный кивок и, резко повернувшись к нему спиной, тоже стала отражаться в мокром чёрном асфальте, шагая к метро.

Через секунду он нагнал её и поразившим движением довольно властно обнял, укрывая широкой полой своего тёмного плаща.

– Вы замерзли, я вас провожу! – сказал он уверенно и громко.

– Что вы делаете? – отшатнулась Анн.

Их обходили люди, месье Виго успевал извиниться, и, не дав ей ступить на лестницу, отвлёк в сторону.

– Небольшая авария, – сказал он, понизив голос.

– Какая авария, я вас не понимаю!

– Я могу проводить вас домой, но у меня квартира на соседней улице, мы можем зайти ко мне, и вы приведёте в порядок свой туалет.

Прошла целая жизнь, а мадам Виго и сейчас помнила, как жаркая, обугливающая волна ужаса и стыда облила её с ног до головы.

– Да, благодарю, пойдёмте к вам.

Они быстро шли к дому месье Виго, он крепко прижимал её к себе, в ладони уместилось все её левое плечо и ещё немного предплечья. Бок, где она сливалась с его боком, горел, она чувствовала быстрый ход его тела и краем глаза видела, как уверенно шагают крупные ноги в тёмных брюках и элегантных ботинках. Тогда она прихватила у горла воротник только левой рукой, а правой обняла его за талию, под плащом, но поверх пиджака.

Это совершенно естественное в их обстоятельствах движение, на которое даже не поднял взгляда ни один из прохожих, – мало ли на улицах Парижа влюблённых парочек под одним плащом? – стало одним из сильнейших эротических переживаний для обоих.

Ещё через несколько длительных, как медленный танец, минут, когда надо было разъять объятие и подниматься по узкой лестнице на пятый этаж, они едва держали себя в руках, понимая, что свидание не окончено.

Двое вошли в тёмную квартиру и замерли. Анн поняла, что он сейчас поцелует её и, сдерживая дыхание, облизала губы.

– Дайте руку.

Он взял её ладонь и повёл куда-то в темноту коридора слева. Зажёг свет:

– Вот ванная комната. Скажите, если что-то будет нужно.

Анн уставилась на своё отражение в маленьком зеркале над раковиной. Она ничего не понимала, и ей это нравилось. На щеках горели аккуратные круглые пятна. В тесной ванной она нашла всё, что могла применить, чтобы изготовить временную прокладку. Возня с бельём, юбкой, плащом несколько отрезвили её и переключили: тогда почему он не включил свет? а почему развёлся? что за преображение она наблюдала?

– У меня есть утюг! – объявил месье Виго из-за двери.

– Поздравляю вас! – крикнула Анн.

Он засмеялся:

– На случай, если вы решите подсушить что-нибудь.

Она вышла с постиранной полой плаща перед собой и вздохнула:

– Нет бы, когда надо, – ливень!

– Ну, может, ещё будет.

– Лью лучше всех! – вдруг включился в беседу третий голос, и Анн впервые увидела, как электрические лампочки летают сами по себе.

Попугайчик подлетел к месье Виго и уселся к нему на плечо.

– Знакомься, Лью, это Анн, девушка, про которую я тебе рассказывал.

– Стой! – с нажимом сказал попугай. – Лью лучше всех?!

– Лью хороший! Не ругайся, – засмеялся месье Виго и почесал розовую голову, – я не включил свет сразу, потому что он испугался бы незнакомца.

– Понятно.

– Чем вас угостить? Сварить кофе? Есть красное вино. Давайте я повешу плащ.

– Вино, да.

Он прошёл на кухню, Лью с его плеча недоумённо озирался на неё. Анн рассматривала небольшую гостиную с двумя узкими высокими окнами, круглым обеденным столом под тёмно-зелёной скатертью и жёлтой, в мутно-белых вкраплениях стеклянной лампой, низко спускавшейся над ним. Два широких кресла с удобными подлокотниками и подушками под спину, приземистый книжный шкаф с глыбой зелёной вазы на нём. На крутящемся, от пианино, табурете в проёме между окнами, забранном старинным зеркалом с причудливо потемневшей амальгамой, красовалась дивная птичья клетка, больше похожая на церковный алтарь с приношениями для бога в виде птички: чего только в ней не было!

За изучением приношений её и застал месье Виго. Лью тоже заметил это вторжение и уселся на кованую петельку, украшавшую верх его дворца.

– Да, – кивнул месье Виго. – Да, я раб этого властелина. Несу всё, что плохо лежит: веточки, цветы, по выходным хожу на рынок за едой – для него, а не для себя.

– Какой король! – изумилась Анн.

– Лью лучше всех! – авторитетно заявил розовощёкий неразлучник.

– Лью хороший, – автоматически подтвердил месье Виго. – Давайте мы его посадим в клетку, а то он не даст нам выпить вина.

Попугай торжественно шагнул на подставленный ему палец и въехал на нём в свой храм. Антуан закрыл дверцу и наполнил бокалы.

– Садитесь, грейтесь.

Анн смутилась:

– Простите меня! Ничто не предвещало… – стала оправдываться она.

– Прекратите. Вы же понимаете, что я счастлив помочь.

И снова она ощутила эту перемену: совсем не тот суетливый, без умолку трещащий вокруг неё человек ответил ей. Она сделала большой глоток вина и подняла взгляд на звуки из клетки.

Лью в страшном волнении выкатил в центр птичку попугая, сшитую из бархата, синенького с зелёной головой, и теперь, причитая и что-то беспрерывно говоря, суетливо бегал вокруг, всеми силами пытаясь оживить тряпичную игрушку с пищалкой внутри. Чем больше он наскакивал на неё или трогал лапой, бил крыльями или клювом, тем громче она пищала в ответ, и тем сильнее волновался и нервничал попугайчик. Треск и слоги, песня и плач, свист и щёлканье, чириканье и урчание – всё, что умел, применил Лью, чтобы оживить свою возлюбленную. Несколько раз они услышали даже неуверенное «Лью лучше всех?!», «Дай поцелую!». Сначала это было ужасно смешно, потом мило, а потом, когда он в отчаянии убежал в угол клетки и оттуда резко крутил головой на игрушку и резко же от неё отворачивался, не прекращая изумлённого вопросительного монолога, Анн захотелось разрыдаться.

– Да, он очень трогательный, – заметив это, улыбнулся месье Виго. – У него несколько таких игрушечных подружек. Он их всех обожает: ухаживает за ними, кормит. Исполняет перед ними все предписанные этикетом птичьи танцы. Один живёт, а из породы неразлучников же.

– А где же его неразлучница?

– Он вдовец. Как, собственно, и я. – Месье Виго подлил по бокалам вина. Анн смотрела, как в красном вине отражается жёлтая лампа. – А когда я стираю его игрушки, он кормит подушку. Которая у вас за спиной. Она ему больше нравится.

– Это вы у него научились так ухаживать?

– Как?

– Ну… Всё время что-то говорить… кормить… букетики…

С мгновение он недоуменно смотрел на неё и вдруг сложился пополам от хохота:

– Точно! Да, боже! Очень похож! О боже мой! Ну и ну!

Анн откинулась на спинку кресла и смотрела на него: чёрная чёлка, обычно зачёсанная назад, сейчас упала на лицо, большой нос морщился в улыбке, а морщины от углов глаз доходили до скул. Дома он снял галстук, и теперь воротник белой рубашки на смуглой шее был расстёгнут.

– Моя жена умерла родами, вместе с ребёнком. Мы были очень молодыми. Наверное, поэтому я не смог сразу справиться с этим. И потом – к одиночеству быстро привыкаешь, оно имеет свои преимущества. – Он качнул головой себе за спину. – Вот, например, можно завести себе попугая вместо всех и перенять его ухватки… Смешно, да.

В комнате давно были сумерки. Все молчали.

Анн встала за сигаретами, но месье Виго не понял её движения и схватил её ладонь, взмолившись снизу:

– Не уходите! Побудьте ещё?

– А у вас можно курить? – спросила Анн, переплетая свои пальцы с его.

– Можно всё, – ответил он и поцеловал ей руку.

Глава 14

Два никак не связанных между собой события во многом предвосхитили опасливое отношение мистера Доминика Хинча к смерти задолго до прямой встречи с ней.

Ещё ребёнком, склонным к одиноким играм и чтению, он однажды прочёл, а потом много раз увидел прочитанное (и сразу запёчатлённое послушным воображением) во сне зрелище вполне фантастическое, однако случившееся в действительности.

Первыми на расчищенный до состояния дворцового паркета привал посреди леса отправлялась длинная процессия: повар, поварята, столовая и прочая прислуга с обозом, нагруженным стульями, столами, белоснежными скатертями, бокалами и приборами, гарнитурами тарелок на все смены блюд, напитками и продуктами. Ехали корзины с овощами и фруктами, серебряные подносы с ягодами и пирожными, масло на льду, хлеба и вино. Далее в роскошной коляске следовал французский повар, желавший убедиться, что и поздний завтрак, и, если что-либо задержится, обед будут поданы по всем правилам.

Туман раннего утра в лесу был бел как полотно, на котором проступали недорисованные сверху, или снизу, или с боков деревья. Папоротники, по которым тихо ступали копыта лошадей, морозными узорами ложились на плоскость земли. Полусонный поварёнок вдруг сбивался с шага и видел, что споткнулся о белый гриб – и, проснувшись, радостно бежал к французу, велевшему такие находки приносить ему. Зябкая рань обретала запах среза чистейшего боровика.

Через пару часов хлопот они слышали приветственный звук труб: егеря играли встречу. Охотники изволили едва ли не ежедневно в течение двух недель своего пребывания во дворце участвовать в так называемой «одинокой охоте». Заведующий охотой почтительно указывал дамам и господам их места на расчищенных дорожках. Повсюду были устроены плетёные из ветвей будки, на случай, если кто-то устанет и пожелает присесть.

Загонщики тем временем медленно гнали зверей на ружья. Если же зверь вырывался из их круга и уходил в лес, из заповедника подгоняли других полуручных животных, и охотники никогда не бывали разочарованы.

По возвращении все отдыхали.

Перед фасадом в это время шли приготовления к традиционному вечернему торжеству в честь удачной охоты: у подножия террасы на толстом бордовом ковре в ряд раскладывали туши убитых животных. К каждой туше прикреплялась визитная карточка охотника, поразившего эту цель.

Фантастический исполинский натюрморт из мёртвых животных освещали в темнеющем воздухе костры и факелы: косматая гора зубра, олений ветвистый рог, дикая коза, кабан, мягкие лисы, гибкие зайцы…

На площадке под вековыми дубами рассаживалась местная приглашённая публика, сбоку от звериных туш выстраивался ряд егерей с трубами. Впереди на белом коне восседал в парадной форме заведующий охотой егермейстер. С огромной седой бородой, в мерцающем освещении его лицо становилось медно-красным, и он казался кентавром.

Наконец, из парадного входа медленно, в строгом порядке на широкую галерею крыльца выходили все охотники.

Первый давал знак начинать.

Сейчас же заведующий охотой вскидывал руку в белой лайковой перчатке. Как зарница, в воздухе над его головой вспыхивал клинок зажатой в руке шпаги, и воздух оглашали звуки фанфар. Затем, медленным аллюром торжественно объезжая убитых зверей, кентавр по очереди объявлял имя охотника. Все лучшие экземпляры отправлялись в столицу.

Доминик почти всё детство с произвольной повторяемостью видел эту церемонию во сне, но однажды вырос. И узнал, какой была смерть торжествующих удачу охотников. И сон не прекратился, но трансформировался: теперь взрослому мистеру Хинчу снился кентавр с окровавленной седой бородой и зелёной палочкой в руке вместо шпаги, на дикой скорости несущийся вдоль сырого багрового ковра, брошенного посреди какой-то пустой огромной чёрной грязи. На ковре в ряд лежали в белых одеждах туши людей, застреленных из ружей или заколотых штыками. Они были залиты кровью, но мёртвые лица хранили спокойствие.

Скачущий на бледном коне вокруг сырого от крови ковра в безумном восторге выкрикивал их имена: Царь Николай Второй! Императрица Александра Федоровна! Великие княжны: Ольга! Татьяна! Александра! Мария! Анастасия! Цесаревич! Алексей! Николаевич!

Часто он представлял себе: вот, как всегда сразу после ужина, отец усаживается в кресло рядом с бюро, придвигает дневную почту, раскрывает конверты и пакеты, читает письма, откладывает в сторону счёта, достает каталоги со сведениями о лотах ближайших аукционов и внимательно изучает их, часто поднося вкусно пахнущие страницы к самому носу и снимая очки. Некоторые буклеты сразу летят в корзину для бумаг, некоторые ложатся в высокую стопку на полу, а те, что заинтересовали его, – на стол. Но вдруг что-то на странице одной из толстеньких рекламных книжек так заинтересовало и изумило его, что он вскрикивает. На этот сдавленный звук из кухни с подносом, на котором умещаются только две маленькие кофейные чашки, торопливо прибегает мать.

– Что такое? – с необходимой долей волнения спрашивает она. – Что-то нашёл?

– Подойди, – сдавленным голосом отвечает отец. – Взгляни.

Мать подходит, неуверенно улыбаясь – ещё не зная, какого отклика от неё ожидают – не считала настроения мужа, наклоняется и ахает. Едва удержав подносик с горячим кофе, она отставляет его в сторону и уже всем телом и весом опирается локтями о стол рядом со сгорбленным отцом и, зажав узкой рукой со сверкающим изумрудным кольцом рот в оранжевой помаде, читает: «Фигура мальчика, вторая половина XX века, материал: плоть и кровь, 10 лет. Высота 133,5 см, вес 25 кг. Сохранность идеальная. Производство: Великобритания. Продаётся: в связи с утратой владельцами интереса».

С чёрно-белой фотографии в половину страницы каталога на них мрачно смотрит их сын, сфотографированный сидящим на какой-то скамье, на фоне засвеченного до полностью белого пятна живописного полотна в облупленной гипсовой раме. На вельветовых коленках он держит огромную модель пчелы на подставке, не так давно найденную им на одном из антикварных развалов.

В ужасе они переглядываются между собой и начинают искать глазами его, обычно тут же где-то неподалеку валяющегося на полу с книжкой или скрэбблом. Но сейчас его в комнате нет.

Он спрятался – и в мечтах это замечательное неопределённое место, на самом деле в доме не существующее: его не видно ниоткуда, ему видно везде, где бы ни метались родители в его поисках. Он не злорадствует, нет. Он правда не понимает, зачем взрослые заводят себе детей, если на них нет ни времени, ни интереса. Он прижимает к себе гигантскую пчелу на металлической подставке и говорит ей:

– С некоторыми одинокими даже взрослыми, понимаешь ли, ничуть не лучше: их тоже надо пристраивать, как приютских детей и собак, по объявлениям, с фотопортретом и грустным описанием.

Но неожиданно отец берёт Доминика с собой: в связи с утратой владельца в силу естественной кончины наследники просят мистера Хинча-ст. помочь каталогизировать и описать для продажи коллекцию предметов старины в маленьком замке, и они едут в Лейстершир на целую неделю – вдвоём!

Наверное, если бы мистера Хинча-младшего удобно уложили на кушетку, погрузили в гипноз и стали бы последовательно выведывать подробности той недельной поездки, он бы, согласно легендам о гипнозе, восстановил всё с самого начала: когда они вышли из поезда на маленькой станции и увидели тот широкий осенний светлый свет. Как подробно, прицельно и далеко вокруг его источало огромное, свободное, не занятое тесными многоэтажными домами небо, как покрывал он коричневато-бронзовые перепады холмов, местами высветляя их до переливов золотисто-лимонной охры. Как от шпал в мелких камушках восхитительно пахло креозотом, но, лишь только поезд умчался, воздух вдруг резко очистился от него, и волнующий запах влажной земли, прелой листвы, первых дымков в печах и каминах, поздних яблок в опадающих садах, схваченных утренним морозцем горьких хризантем накрыл его как привидение.

Ещё август заварил этот чай, и он уже настоялся на всех цветах, травах и плодах лета, но осень медлила, всё собиралась грянуть холодом, но пока перебирала солнечными лучами свои закрома, трогала то шпиль собора, то крыши поместий и деревенских домиков, то просвечивала насквозь нежную опушку деревьев крутого летящего холма, то скользила по глади длинного тела тёмной реки. Доминик втянул этот чайный воздух и носом, и ртом одновременно и засмеялся от удовольствия. И от предвкушения.

Но сознание взрослого мистера Хинча не сохранило всех этих давно истлевших прелых прелестей: много других вёсен, осеней и лет минуло с того детского приключения.

Особняк вошедшего в права наследства Джеймса Дж. был небольшим. Несколько поколений одной семьи жили здесь веками, придерживаясь по силам и средствам заведённых предками порядков, что становилось всё труднее.

Джеймс Дж., крупный землевладелец, с первого ужина предупредил мистера Хинча, что на конец недели назначена охота, съедутся «яростные зайчатники», что такие групповые загонные охоты случаются очень нечасто – раз в год, и попасть на них практически невозможно, и что грех мистеру Хинчу не воспользоваться такой возможностью, а именно – приглашением самого Джеймса Дж., который будет капитаном охоты и уже договорился со всеми соседями – хозяевами земель, где будет происходить это захватывающее действо.

Маленький Хинч, обстоятельно прихвативший с собой из дома красивую книжку – Торнтоновское издание 1807 года Карла Линнея «Половая система классификации растений» и жестяную коробку с кристаллами, повсюду, погромыхивая, таскался за отцом. То тут, то там, то у горящего камина на животе, то перекинув ноги через валик кресла, он замирал, навострив уши и чувствуя мурашки восторга от этих разговоров в окружении огромных, с глубокой темнотой картин на алых стенах.

– Вы любите охоту, мистер Хинч?

– Охотился пару раз, да и то – на моль, – отшучивался отец.

– Как же такое может быть? – возмутился Джеймс Дж. – Обязательно должны вы попробовать. И сыну показать! Как же это такое может быть – жить в Англии и не охотиться?

Доминик читал об охоте не раз: во всех книгах о приключениях, разбойниках и индейцах ружьё стреляло. Как правило, с риском для жизни, защищаясь от чудовищ или угрожавших хищников, храбрые охотники в конце концов одерживали победу. И потому маленький Хинч не мог понять, почему мнётся отец:

– Да нет… Ну к чему ребёнку охота?..

– Да вы что, в самом деле? – Джеймс Дж. неодобрительно воззрился на него, как раз допив лафитничек коньяку. – Парню двенадцатый год…

– Девятый, – вяло поправил антиквар.

– …а, например, дети народов Севера уже с четырёх лет помогают отцам на охоте!

– Ну, дети народов Севера с четырёх лет и туши голыми руками свежуют, и кровь из тазов тут же пьют. Не уверен, что английскому мальчику так уж необходим подобный опыт.

– Разумеется, нет, – согласился Джеймс Дж. – Но узнать, какое на самом деле искусство – охота, каждому мальчику не-об-хо-ди-мо. Нет, разумеется, фермеры на кроликов и зайцев ходят ночью с фонарем – но это моветон. Хотя для них, не спорю, это не только прекрасный отдых, но и исключительный обед.

И раскрасневшийся хозяин дома принялся объяснять тонкости загона.

У дальнего угла стола, прижав тяжёлую книжку и коробку с кристаллами к тощей груди, ему внимал маленький Хинч.

– Надо понимать, что заяц и кролик – это разные вещи. Во-первых, заяц больше кролика, это зверь на пять, семь и больше килограммов. Во-вторых, у него практически триста пятьдесят градусов поле зрения. Оснащение лучше, чем у русского космического спутника, ха-ха-ха! Понимаете, что это значит?

– Что?

– Что гарантированно ни хищнику, ни человеку добыть зайца в поле в одиночку невозможно. Случается, конечно, везение, но далеко не всем и далеко не всегда. Поэтому мы так уважаем групповой загон. Это удовольствие, балет, шахматы, стратегия и тактика. – Джеймс Дж. откинулся в кресле, раскурил сигару и мечтательно прикрыл глаза.

Старший Хинч нашёл глазами маленького и вопросительно поднял брови: мол, может, спать пойдешь? Доминик помотал головой: нет-нет! Интересно!

– Понятно, что капитан охоты должен в этом деле смыслить. Но вы будьте спокойны – у вас отличный капитан. – Джеймс Дж. умильно улыбнулся. – Знаете, я охочусь здесь с семи лет. Я знаю каждый кустик, не то что рельеф ландшафта. Психологию зайца я знаю тоже как свою: в какой-то раз заяц почему-то не бежит в лес, в другой раз – наоборот: отражается от каждого куста, как от стены, и в лес – летит! – Он засмеялся и знаком предложил старшему Хинчу выпить ещё. Тот не стал отказываться.

– Иной раз гонишь его, а он кружит и кружит, как однажды было, два километра в диаметре! И цепь загонщиков превращается в охотников! Это всё непредсказуемые вещи, это – танго с зайцем.

Доминик заворожённо представил себе эту картину, танго с зайцем, игра и радость…

– Очень интересно, – вежливо подытожил умиравший от скуки Хинч-старший.

Оставшиеся дни он составлял опись тёмных картин, сосредоточенных в библиотеке, обеденной комнате и по стенам парадной лестницы, некоторого количества ваз с радужной расцветкой стекла, растекающейся как бензин в дождевой луже, и собирался покопаться на чердаке, куда депортировали «рухлядь всякую», по определению Джеймса Дж. Но маленького Хинча пленила коллекция наутилусов – кубков, корабликов, трудоемких безделиц в затейливых серебряных оплётках, узорах и фигурках, собранных и выставленных в огромных застеклённых витринах в кабинете. Он даже пытался их зарисовывать.

В пятницу стали съезжаться участники охоты. Соседи и их протеже присоединятся уже завтра утром, а сейчас выгружались из машин приехавшие из Лондона – и даже трое прилетевших из Шотландии.

Доминик сверху смотрел на этот подчеркнуто мужской мир, громкие приветствия и знакомства, крепкие рукопожатия, бывалые чемоданы, чёрные чехлы для ружей и впервые отчётливо понял, как не похожи они с отцом на это племя. Совсем.

Хинч-старший мягко, но упорно отказывался от участия в роскошном развлечении, и маленький Хинч за столько дней уже вполне смирился с этим. И всё же, когда утром во время завтрака на чашку кофе стали приходить соседи, отец затуманенными глазами смотрел на этих людей в полевой охотничьей форме, представляя, сколько «рухляди всякой» похоронено в темноте и паутине по чердакам и подвалам их поместий! – и в последнюю минуту принял приглашение.

Найти для него экипировку не составило труда, хотя ружьё в руках Хинча-старшего более походило на подзорную трубу. А у Доминика и так были коричневые вельветовые брючки и песочного цвета куртка:

– Юноша как будто заранее знал, что предстоит охота, – довольный, пророкотал Джеймс Дж. и надел на голову Доминика рыжую кепку с ушами.

Он был великолепен и в роли принимающего внимательного хозяина, и в роли распорядителя загона. Когда подъехали два трактора – тягачи для больших тёмно-зелёных фургонов, в которых охотников доставляют на поля, Джеймс Дж. забрался на один из них и с высоты подробно и толково озвучил как бывалым участникам, так и новичкам правила безопасности, продемонстрировав и первый свисток, и второй, и напомнил, что они обозначают.

– Вы видите: охота ведется 32-граммовым патроном с дробью трёшкой – всё вполне серьёзно, так что будьте внимательны на стерне.

Наконец, все речи были сказаны, все предупреждения сделаны, Джеймс Дж. добросовестно посвистел несколько раз и первым свистом, и вторым, чтобы все хорошенько запомнили эти звуки, и охотники разместились в фургонах, а трактора тронулись с места.

Окошек в фургонах не было, только узкая щель с торца, смотревшего на трактор, и, в темноте прижавшись к отцу, маленький Хинч спросил:

– А «стерня» – это что?

– А вот поле, как сейчас, когда пшеницу уже сжали и собрали, и на земле остаются короткие остатки стеблей. Сам увидишь.

Трактор остановился.

Когда по откидной металлической лесенке они вышли наружу, Доминик, стоя посреди голого поля с рядами пожелтевшей оставшейся травы, оглянулся вокруг и снова замер от красоты большого осеннего света и на много километров вокруг ничем не преграждаемого пространства.

Тронулись, растянувшись по полю, но не успела на резиновые сапоги и высокие охотничьи ботинки налипнуть первыми комьями мягкая влажная земля, как по диагонали между краем поля и охотниками вылетел заяц – огромный и правда почти невидимый на фоне коричневой глины и жухлой травы. Он летел, закидывая задние ноги вперёд передних лап, рывками, как маленькая пушистая ракета. Идущий с края цепи охотник выстрелил рядом с ним, отрезая фонтанчиком вскинувшейся земли возможность уйти за край поля. Заяц послушно бросился в другую сторону. И встал. Никто не стрелял – в замершего зайца стрелять против правил. Все ждут, что он решит.

Подумав, заяц взлетел в воздух, мелькнули мощные задние лапы и исчез в той стороне, откуда явился.

Все заулюлюкали, радостно приветствуя и подбадривая его исчезновение. Доминик тоже радостно заулюлюкал: ах, вот это танго с зайцем – ты гонишь зайца, прочёсывая его поле, играешь с ним и радуешься, когда он убегает. Что за прелесть эта охота!

Внезапно он увидел выскочившего перед ними следующего зайца: закрыв рукой рот, он тыкал пальцем в него, обращая внимание отца. Заяц летел по полю, ровно, грациозно, как сказочный конь на вольтижировке, с небольшим перевесом тела вперёд, изящно перескакивая через щётки жнивья и словно бы красуясь, а не убегая.

Раздался выстрел. Дробь накрыла всего зайца. Ещё несколько долей секунды он продолжал движение – нервные импульсы ещё шли по мышцам.

Кувырок! Ещё один! Заяц дважды перелетел через голову, подмяв уши, и замер, вытянувшись в какую-то не пушистую маленькую лошадь, а длинную деревянную змею.

Мистер Ваткинс, белый хомяк Доминика, был подарен ему на четвёртый день рождения вместе с керамическим домиком, в окошки которого можно было наблюдать, как хомяк складывает зёрнышки в одну кучку, или спит, зарывшись в клочья бумаги. Снаружи в клетке имелось колесо, на котором меланхоличный Ваткинс мог лениво покрутиться от силы полчаса за целый день. Однако то, как однажды он, выпрашивая лакомый кусочек, подставил Доминику свою растопыренную крошечную ладонь, и как, с замиранием сердца, Доминик прикоснулся к ней кончиком указательного пальца, сделало его отношения с вечно спящим ленивым хомяком настоящей дружбой:

– Ваткинс, дай пять!

– На! Чё вкусненького?

Этот фокус стал их ежедневным приветствием и наполнил смыслом уборку какашек в клетке и замену воды. И поэтому, когда, не дожив и до года, Ваткинс заболел, Доминик не спускал его с рук: обычно не дававшийся никому – растопыренная лапка через прутья клетки один раз в сутки, и довольно, – теперь он безвольно сидел в лодочке ладони Доминика, дышал всем телом и содрогался, потом вдруг стал совершенно мокрым, лысым от пота, с иголками слипшейся шерсти, и внезапно сквозь неостановимо текшие слёзы Доминик увидел, как крошечные чёрные глазки расширились от ужаса и смертный страх хлынул из них, беззвучно раскрылась маленькая неопасная пасть, жизнь в горестном взгляде потухла. Доминик зарыдал. Тельце мистера Ваткинса вытянулось, в одно мгновение став абсолютно невесомым, как будто с последним вздохом из него вместе с жизнью ушёл весь вес. Крошечнее обычного маленького хомяка неподвижное нечто легче перышка лежало на ладони мальчика, и это преображение было самым страшным из всего, что видел или что читал Доминик до сих пор.

И вот сейчас маленький Хинч увидел того же самого Ваткинса, только ставшего огромным по хомячьим меркам, саврасым конем – Зайцем. Который – по меркам огромных человеческих мужчин, втридцатером тремя цепями идущих на него – был, конечно, крошечным, как хомяк. Свет в его раскосых глазах с системой видения в 350 градусов гневно горел. Он поднялся, сел на меже, вскинул передние лапы жестом «Нет, это вы меня послушайте» и сказал:

– Вы просто пользуетесь тем, что я не могу остановить вас! Не могу сказать: вам что – нечего есть? У вас – как у меня! – голодных детей в норе покормить нечем? Вы можете убивать меня, только если нет другого выхода! А вы?! А ты… – меркнущие горестные глазки огромного Ваткинса впились последним взглядом в Доминика, выставленная вперёд лапа с растопыренными пальцами упала….

Внезапно у него перед глазами всё закружилось, межа с коричневым подшёрстком жнивья стала шерстью великанской зайчихи, на которой, на её холмах и полях, они все и стояли, вместе с соборами и домами, вместе с поездами и дорогами, и которая при этом, перекувырнувшись, стремительно прыгнула на него: завизжав, маленький Хинч упал в обморок – лицом в её жесткие, царапающие до крови шерстинки.

Глава 15

Прогретое за день море расплавленным, округло текущим стеклом медленно лизало берег, солнце почти опустилось и приникло к воде, контрастные плавкому золоту волн чёрные рыбацкие лодки вдали, словно разрозненные нотные знаки, шли к берегу, а Виски и Ребекка – вдоль. Она тянула босые ноги по варенью песка, подвёрнутые над щиколотками джинсы намокли.

Они были здесь уже пару дней, не найдя причин расстаться после вечера знакомства.

– Мне хорошо, а тебе?

– И мне.

– У тебя всё словно специально для меня устроено.

– И у тебя – для меня.

– Полетели в Италию?

– А давай.

Виски ещё немного повозился онлайн, прежде чем вернуться к ней в постель, и наутро после бессонной ночи они первым рейсом уже прилетели в Геную, забрались в арендованную машину и через час-другой были на месте.

В городке, где на гравийной стоянке осталась машина, они закупились вином и нехитрой едой на сегодня, там же у доверенного лица он забрал ключ от домика своего старинного, ещё из добогатейских времен, друга. Этот двухсотлетний рыбацкий домик под почерневшей черепицей, как квадратное каменное гнездо с трубой от печи, прилепился к скале над самым морем.

Чертыхаясь, Виски на ногах, подламывавшихся от непредсказуемой разницы высоты буквально каждой ступеньки узенькой лестницы, явно сделанной рыбаком собственноручно из горбатых камней, какие уж бог послал, спускался вниз, одной рукой удерживая коробку с провизией, а другую настойчиво предлагая для опоры спутнице, которая тоже едва не падала, но от смеха, слушая проклятия и наблюдая своего самодовольного спутника неуверенным и оступающимся. У неё была сумка через грудь и поклажа в виде пакета с бутылками вина и воды, и каждый раз, когда она заходилась от смеха, они тоже звенели.

Клубы дикой ежевики с двух сторон цеплялись дравшими в кровь колючками не только за ткани одежды, но и за руки и ноги, что приводило Виски в ещё большую ярость.

Однако наградой их первому и потому особенно экстремальному спуску стал внезапно открывшийся вид: они стояли в шаге от дома, перед вымощенной камнями площадкой для двух лежащих тут же лодок, за площадкой в море уходил выгоревший на солнце серый деревянный пирс, и в обе стороны, как широко раскинутые для объятий руки, маленькую пологую бухту обнимали крутые высокие скалы.

Они стояли и не могли сразу сообразить: в дом – налево, в воду – прямо, или на узенькую улыбку песчаного пляжа – справа – бежать? Засмеявшись, скинули обувь и босиком по горячим камням мощения прошествовали в дом.

Вверх, в городок, они старались подниматься не каждый день – уж больно лень было пробираться сквозь заросли истерической ежевики и так высоко. Только когда кончались запасы еды и вина – или когда Виски вдруг решал, что ему пора проверить электронную почту в единственном интернет-кафе, находившемся там же, на почте. Они отправлялись ближе к вечеру, так, чтобы застать и две лавки ещё открытыми, и потом поужинать в единственном заведении, посидеть за столиками с такими же приезжими, кто в великолепной праздности и мокрых от морской воды шортах проводил здесь своё лето.

Когда Виски прошёл на почту к компьютеру в первый раз, Ребекка принесла ему ледяной пастис.

– Да тебе цены нет, девочка, – сказал он, с наслаждением заливая в раскаленную после проклятой лестницы пасть мятную анисовую прохладу.

– Ты даже не знаешь, до какой степени, – сказала она, выходя.

Виски оглянулся: под двумя разлапистыми, очень старыми платанами с кулаками наростов в местах варварской обрезки ветвей и натянутыми между ними гирляндами с жёлтыми лампочками сидела со своими кружками и стаканами куча самых разных мужиков, и все они, конечно, кто исподтишка, а кто и в открытую, пялились на его женщину. Она сидела за столиком, запотевший бокал холодного белого вина перед ней, и играла в гляделки с флегматичным бернским зенненхундом, изнывающим от жары в ногах хозяйки за соседним столиком. Сама она своей худобой, узким лицом с гладко зачесанными мокрыми после купания волосами походила на какого-то горностая с древней картины, надо будет найти.

Он присоединился к ней, когда подали еду, и громко спросил:

– Любишь водные лыжи?

– Не знаю, не пробовала.

– Тебе понравится! Завтра попробуешь.

Она улыбнулась, подняв одну бровь, и сказала:

– Приятного аппетита, мой дорогой.

Слышали?

Вот так-то.

Все остальное время они занимались любовью или разговаривали.

– Тебя что, правда все только Ребеккой зовут?

– Правда.

– Всегда? Всю жизнь? И маленькую полным именем звали?

– Да, полным именем.

– Как торжественно. Не «Бекки»?

– Ребекка.

– И Ривочкой, скажешь, не звали?

– Отстань.

– И «Бек»?

– Нет!

– И «Рика» нет?

– Отстань.

– Ладно. Тогда я отныне буду звать тебя… БЕКС!

– Бекс?

– Да, Бекс.

– Это как Порги и Бесс?

– Ну ты ещё скажи, как Бонни и Клайд. Нет, конечно. Это как виски и секс… Чёрт, оговорился – то есть Бекс, конечно!

Она улыбнулась, покуривая и поглядывая на него через голое плечо.

– Ну не зна-а-аю… Посмотрим, может, и не приживётся.

Но имя прижилось.

Когда люди влюбляются друг в друга, они не могут наговориться. Абсолютные глупости, раздражающие или вовсе неприемлемые в исполнении любого другого персонажа, в устах счастливо обретённого нового возлюбленного представляются милыми, остроумными, едва ли не гениально проницательными. Неизвестно же, из чего на самом деле состоит сексуальная энергия, достаточная, чтобы завести роман: сколько в ней внесексуального, до-, над- и помимо-сексуального, а сколько чисто физического желания?

Однажды в особенно жаркий день, когда о еде даже думать было невозможно и они провалялись целый день сначала в постели, потом на мокром от их тел после купания деревянном пирсе, потом возились в волнах на берегу, – и лишь открыв вечернюю бутылку вина и добавив льда из пустого холодильника, опомнились, что из еды вообще ничего не осталось, а подниматься в деревню теперь бессмысленно, совсем уже поздно: и лавочки, и кухня ресторана уже закрыты. Когда Виски – впрочем, почти сразу – стал причитать, что сейчас в ночной темноте пойдёт собирать дикую ежевику на скалы, не умирать же от голода, Бекс иронично посмотрела на него и велела растопить печку:

– Небольшой компактный огонёк.

– А ты куда? – завопил он, наблюдая, как она уверенно набирает по дому какие-то для него никак между собой не связанные предметы, и выходит в темноту за дверь.

Он выскочил за ней и смотрел, как она быстро столкнула лодку в воду, запрыгнула в неё и несколькими точными движениями вырулила за пирс в открытую чашу их бухты. В стрекочущей цикадами тишине он слышал звук короткого весла по воде и впервые подумал, что ведь совсем ничего о ней не знает. Кроме того, что он её хочет. Ироничная. Из тех, кто зря сквозняк не подогревает, включается, когда надо. Ей нравятся его шутки, в том числе идиотские. Нравится секс с ним… Всё это вещи немаловажные – то есть даже, можно сказать, главные. Но всё же за эти несколько дней полной принадлежности друг другу он мог бы и узнать о ней хоть что-то, кроме того, что никто никогда не звал её иначе, нежели полным именем.

Вдруг Виски увидел, как на лодке зажёгся яркий свет. С этой секунды он завороженно наблюдал за длинным силуэтом, подсвеченным снизу, облитым светом звёзд сверху и окружённый светом, отражаемым водой, как если бы смотрел на мираж или в громадный, выше их скал и шире моря, монитор: отстранённая, неясная ему, дивная картина происходила у него перед глазами.

Что она там колдовала? Вот медленно взмахнула рукой в его сторону: как будто бы «уходи».

Но он, конечно, остался. Вдруг новый звук – плеск и удар о лодку!

– Есть! – крикнула Бекс.

– Что есть? – отозвался Виски.

– Ужин тебе, капризный старикашка!

Боже, ну не идиот ли? Это же ночная рыбалка!

– Чего поймала? – крикнул он.

– Тихо! – шикнула она.

Снова этот жест «уходи». И снова плеск и удар… Поймав третью, Бекс крикнула:

– Две тебе хватит?

– А кого ты выловила на этот раз?

– Сардинки!

– Маленькие?

– Ну, не хочу никого обижать, но побольше…

– Ладно-ладно, – засмеялся он. – Мне хватит! Плыви домой!

Она причалила лодку к пирсу и протянула мощный фонарь, выхватив из тьмы его изумлённое лицо с сощуренными от яркости глазами.

– Вот это да! – ставя слепящий цилиндр днищем на пирс и принимая скользкую рыбу, изумился он. – Фонарь! А удочки откуда?

– Они всегда здесь лежат, в этой лодке. Упустишь рыбу – руками будешь сам ловить.

– Надо же…

Шагая за ней к горящему двумя окошками дому, он оглянулся: море, небо, звёзды…

Но для него эта классическая картина теперь навсегда стала неполной.

– Огонь так и не развёл!

– Ну любовался, чего уж там…

Виски захватил свой бокал и теперь с удовольствием наблюдал, как в квадрате света от окна, блестящим ножом она ловко чистит и потрошит отсвечивающие амальгамой рыбины, и неподвижный квадрат этого света произвольно, согласно её быстрым движениям, выхватывает из темноты то её лицо, то руку со вспоротой сардиной, то часть ноги.

Оставив кишки и пузыри прямо в сухой траве («за ночь кто-нибудь сожрёт»), она отодвинула его бедром и наклонилась к какому-то кустику.

– А это что?

– Приправа. Иди разведи огонь, иначе не заработаешь свой ужин.

Присев у каменного очага, он стал складывать щепочки и деревяшки, размахивать для этого валявшимся рядом огромным грубым кожаным веером, не забывая прихлёбывать винцо и скоро вместе с подсевшей к нему Бекс они уже ждали, когда прогорят дрова, три сардины тоже ожидали углей на решётке.

– Ну, расскажи.

– Спрашивай, – поцеловала она его. – Подожди, я же нашла банку оливок и пакетик орехов. Сейчас.

– Мне всё это напомнило, как мы с хозяином этого самого дома в детстве украли гуся, кое-как ощипали его, попытались зажарить на костре и употребили практически сырым! – крикнул он.

– Жизнь заставила? – отозвалась Бекс, возвращаясь.

– Ага. Были в детском лагере для трудных скаутов: скудная еда и грубая работа.

– А, да? Ты у родителей один?

– У меня были две сестры от первого маминого мужа.

– Расскажи о них.

– Нет уж, я всю неделю только и рассказывал, теперь твоя очередь. Откуда такие навыки – ночная рыбалка?

– Тоже из детства!

– Ну давай, давай, выкладывай!

– У меня прабабка по маме из Тринидада. Бабуля до сих пор живёт там, старенькая уже совсем.

– О, так ты испанка? Венесуэлка?

– Креолка, – рассмеялась Бекс. – Всего понамешано вообще-то: и испанцы, и англичане, и французы. И колонизаторы, и колонизируемые.

– Ну, вроде Тринидад никогда колонией Франции не был?

– Да, не был, и при этом пару веков говорил только по-французски.

С решётки обморочно пахнуло рыбой, десять минут назад плескавшейся в лунной морской воде, и какой-то зеленью, тоже только что сорванной с куста, и Бекс, привстав, ловко сунула в брюшки, вдобавок к травам, ещё по несколько оливок. Виски предвкушал: он уже заметил, что всё время что-то предвкушает с ней – то постель, то заплыв, то ужин в деревне, то вино изо рта в рот, то медленные поглаживания длинного шёлкового тела, то…

Ладно, надо поесть.

– Ну и?

– Ну и – что? Что именно тебе хочется узнать?

– Ну, после прабабушки в Тринидаде как ветвилось семейное древо?

– Замысловато, – рассмеялась она. – Маму отправили учиться в Англию, там они встретились с отцом, уехали в Индию…

– Ты ещё и индуска?

– Нет-нет, папа не индиец – француз! Там они поняли, чем могли бы заняться, – и занялись.

– А, да? У твоих родителей бизнес?

– Ну да. Я думала, ты знаешь.

– Я знаю?

– Да?

– Нет. А почему я должен знать о бизнесе твоих родителей?

Бекс внимательно смотрела на него, как будто пыталась понять, не шутит ли он.

– Ты меня подкалываешь?

– Нет! Правда! А в чём дело-то? – развеселился Виски.

– Давай тарелки.

Она отвернулась, присев к решётке над углями, и разложила еду. Вернувшись на место, вручила ему его рыбу, наклонилась к самому лицу и, не отпуская свой край тарелки, произнесла:

– То есть ты, Бернар Висковски, будучи в здравом уме и доброй памяти, сейчас хочешь мне сказать, что когда ты тогда, в галерее, подошёл ко мне с вином, ты просто подошёл к тёлочке, которую решил снять на ночь?

– Ну вроде того, да… А что не так-то? А ты разве не снялась, тёлочка? – Он потянул тарелку на себя.

– Да-да, как мы видим, снялась. Но была уверена, что ты знаешь, кто я, – как я знаю, кто ты.

Бекс отпустила тарелку, и Виски едва удержал на ней скользнувшую поджаристую рыбку.

– Да чёрт, объясни в чём дело!

– Да нет, наверное, это тоже вариант нормы. Нас не представили, ты мелькаешь в светской хронике, поэтому я знала, кто ко мне подошёл.

– И?

– И была уверена, что тебе сказали, кто я.

– А кто ты? Блин, заинтриговала!

– Сказали, что я спонсор – один из – мероприятия.

– Попробую угадать! Шампанское? Нет? Пиво? Тоже нет?! Канапе? Вкусные, кстати, были! – веселился и блаженствовал Виски, наслаждаясь прекрасным ужином и пикировкой с прекрасной женщиной в гневе: такого блюда из неё ему ещё не подавали.

– Нет, мы предоставляем проекту, где бы он ни проходил, нашу бумагу.

– Бумагу?

– Да, хлопковую бумагу. Между прочим, одну из лучших в мире.

– Боже… – Виски выпрямился в кресле и отставил тарелку. – «РБККА», 114 на 195?

– Ага.

– Ты шутишь.

– Почему это?

– А в рулонах?

– Да-да, делали в самом начале, сто лет назад, оказалось выгоднее листами, рулоны только под заказ теперь.

Виски вскочил, схватил кожаный веер и обеими руками, как аккордеон, развернул и сразу свернул его:

– Правильно ли я понимаю, что «РБККА» это…

– …Ребекка, – закончила она за него. – Да. Ты очень догадлив, как я погляжу. Только, прошу, перестань бить крыльями, оставь веер в покое!

Он швырнул веер в угол за очагом, и сел.

– Это просто фантастика. – Заключил Виски. – Бекс, практически всю жизнь я рисую на тебе! Ты моя любимая – бумага!

Она понаблюдала за его волнением, восторгом, возбуждением, дала выговориться, пока он в самых превосходных степенях оценивал её самую лучшую для его графики хлопковую бумагу на свете – «я же говорил, что у тебя всё как специально для меня устроено, говорил?!», – её шелковистость и пористость одновременно, как она принимает и сохраняет тушь, самой фактурой углубляя и усложняя разные оттенки и вариации чёрного цвета, как идеально годами сохраняет первоначальное качество графики, не выцветает и не выгорает…

Когда он, мотая головой, остановился перевести дух, она сказала:

– Всё это совершенно прекрасно: надеюсь, ты мне разрешишь использовать этот отзыв Висковски в следующей рекламной кампании. А сейчас я поеду домой.

– В смысле? – Бросился он за ней.

– Послушай, – она отвела плечо от его руки. – Послушай. Ты полуслепой, толстый, шестидесятилетний капризный пьяница. Ты ни за что и никогда не сможешь догнать меня на проклятой лестнице, ещё и ночью. Относясь к тебе неплохо, просто советую не делать глупостей – я ухожу всё равно.

– Вот дерьмо, – резюмировал Виски, – и что мне, стоять и молча смотреть, как ты лезешь вверх посреди ночи?

– Ну хочешь – можешь спеть, – она забрала сигареты, свою сумку через грудь, наклонилась к столу за зажигалкой. – Но советую просто доесть ужин.

– Да что хоть случилось-то? Что за бред?!

Ребекка обернулась на этот вопль и прикрыла за собой дверь.

На следующий день Виски тоже вернулся в Париж.

Глава 16

Киношники, прикатившие по Лефакову душеньку из Лондона, заценили клуб и пригласили посредством местного бессменного неприветливого пиарщика и промоутера всех завсегдатаев, желавших поучаствовать в съёмках фильма о Лефаке, выпить и обсудить тему днём, то есть часов в семь вечера, а не в полночь.

Но сам виновник торжества, как обычно, восседал за вертушками, у микрофона, и, как всегда, две бутылки красного вина и две синие пачки сигарет с вместительной пепельницей расположились здесь же.

– Шершни вы мои, гудите чуток потише, башка раскалывается, – жалобно прохрипел он в микрофон и сделал аккуратный глоточек вина. – Ни у кого аспирина нету? Мой тюбик кончился…

Несколько капсюлей с растворимым аспирином, как микрофоны для интервью, потянулись к нему. Покопавшись в своём бывалом, сплошь покрытом наклейками с музыкальных баталий кофре с пластинками, Лефак нашарил пустую тару для лекарства.

– Мерсибо, мерсибо, не дадите дедушке помереть с похмелья! – растроганно поблагодарил он, открывая крышки и по одной вытряхивая шайбы таблеток: довольно быстро его собственный тюбик наполнился.

– Итак. Представляю вам продюсера нашего фильма, ле босс – Адаб!

– Как-как?

– По буквам скажи!

– А-Д-А-Б.

– Это типа как «Another Day – Another Business»?

– Точняк.

Чернокожий Адаб, подкачанный и высокий, с выбритым черепом, весь в узком и чёрном, как и положено в киноиндустрии, трущейся вокруг музыки и моды, харизматично улыбнулся и поднял к залу обе руки:

– Люди! – сказал он. – Приветствую вас! Тема такая: все знают, а кто не знает – мы расскажем, что Лефак – старейший европейский собиратель рок-н-ролла, блюза, фанка и прочей битломании и пинкфлойдо-паранойи всех ледзепеленутых, а на самом деле – чудом выживший кусок живой истории музыки 60-х – и далее везде – годов двадцатого века!

– Йооо! – одобрительно помычала публика, молодые музыканты и актёры.

– А как это ты из Лондона, а так зачётно по-французски говоришь? – выкрикнул из зала женский голос.

– Работаю просто в Лондоне, а так-то сам я с Монпелье! – показывая диапазон своих артистических способностей, нарочито простонародно ответил шикарный продюсер, и зал одобрил это признание.

– Лефака в президенты! – завопил какой-то круглолицый юноша в толстовке с надписью на спине «NOT GOOD ENOUGH» и сам смутился.

Довольный Лефак, прихлебывая винцо и покуривая сигаретку, покивал и ладонью показал ему: харэ, паря.

– Я, кстати, не против: вам с этим президентом жить, – согласился Адаб, и все заржали. Он продолжил: – При всём том, что Лефак – музейный экспонат, он у нас пассажир современный: все гаджеты юзает, если спьяну пальцем попадает, во всех трендах соображает, модные фишки сечёт. Какой у тебя парфюм, кстати, бро?

Лефак засмеялся, отмахиваясь.

– Да-да, самый что ни есть актуальный в сезоне: просто за перегаром не слышно. К чему я всё это говорю? К тому, что мы хотим сделать кино про музыку и её законного представителя, и музыка эта – живая, доэлектронный век, понимаете? А штырит всех так, как будто синтетику всю уже придумали, произвели и бросили вместо конфетти бесплатно на танцпол…

Тихонечко вступила и музыка, Лефак покрутил регулировки, и Адаб тут же стал притопывать стройной ногой в дорогущем ботинке в ритм «Sixteen tons» Фрэнка Заппы, публика, всегда готовая поскакать, тоже закивала и задвигалась в такт расслабленной гитаре.

– Короче, peeps, смысл в том, что, снимая наше кино, мы используем – не будем использовать, а уже используем! – все возможные сегодняшние приблуды и ништяки. Окэ?

– Как, например, что?

– Ну, как например, экшен-камеры для съёмки в движении, – отозвался ещё один киношник, подходя к Лефаку и быстро цепляя к его вязаной шапке чёрный невесомый кубик. Этот парень говорил неуверенно, с жутким акцентом и вперемешку с английскими словами. – Благодаря этой штуке зрители смогут увидеть происходящее как бы его глазами, это же ясно, да?

– Это чтобы сразу транслировать в сеть? – догадалась девушка в шортах короче выглядывавших из-под них карманов и с повязанной вокруг талии клетчатой мужской рубахой. Длинные обесцвеченные волосы, свалянные в толстые колючие дреды, делали её похожей на подростка, светлоглазое лицо было подвижным и любопытным.

– Нет, хотя мысль интересная! – Англичанин рассмеялся. – Это для практически постоянной записи материала в папочку «глазами Лефака». Потом мы сможем монтировать всё со всем, и будет весело!

Она покивала: ну понятно, да, ну отлично.

Адаб продолжил:

– Теперь о вас.

Преимущественно страшно творческая и хронически безработная толпа загудела и заинтересованно придвинулась на шаг к сцене.

– Для начала надо выяснить две позиции, а: кто из вас хорошо двигается и будет изображать круто танцующую публику на вечеринках…

Волна прошла по артистам и танцовщикам, и – кто всерьёз, кто прикалываясь, – практически каждый изобразил телом некий ответ на заданный вопрос.

– И второе: кто подпишется на такие же штуки для записи, как у Лефака? Для фильма нам нужна жизнь – среда! творчество! тусовки! секс! ссоры, еда, курево…

– …трава?!

– …если не в затяжку!

– …родители. Машины. Трэш-еда!

– Оплатите мне «Макдо»?

– Дети, – скептически вставила полная девушка в тесных легинсах.

– Дети – отлично, – дипломатично закрыл тему Адаб. – И – па-па-па-ба! – вечеринки Лефака! Чем больше вас будет, тем лучше: может быть, из тонн этого цифрового мусора мы выроем кино-жемчужину – и именно вы окажетесь курицей, которая снесёт золотое яйцо! Красная ковровая дорожка, мировые знаменитости и всякое такое – короче, давайте, думайте!

Уже отступая от края сцены, он вспомнил и оглянулся:

– Если решите прославиться и получить предложение от Мартина Скорсезе, подойдите к Рону. – Он указал на третьего парня из своей команды, который всё это время возился со звукозаписывающими устройствами, не отрываясь от монитора. Тот поднял руку со знаком «V».

Фрагментированная толпа разделилась на кружки, как жир на бульоне, и теперь сосредоточенно принимала решение, прикидывая минусы заманчивого предложения – плюсы были очевидны.

Лефак фончиком поставил трек на никому непонятном немецком языке:

– Это чтобы вы не отвлекались! Вот вам лучшая песня 60-х, сочинение англичанина Шела Шапиро из итальянской группы The Rokes, в отличном исполнении коллектива Five Tops из ФРГ, основал который грек Лео Леандрос, отец певицы Вики Леандрос. Так что никто никому ничего не должен, ведь живём только раз! Вуаля: Five Tops – «Heute Ist Heut» из альбома «Let's Live For Today». Просто ведь музыкальный эскиз Евросоюза, хе-хе.

К сцене подошли девицы, руки в боки или руки в брюки, все, как и первая, в ультракоротких шортах, но бедра так же целомудренно прикрыты рубахами, повязанными рукавами на талиях, открытые майки, выглядывавшие из-под них спортивные лифы, цветные татуировки, проколотые по контуру уши, безумные прически и гривы.

Адаб наклонился к ним:

– Красотки, самые смелые? Интересное у нас видео получится, чувствую!

– Не, мы по танцам! Кому чего станцевать?

Лефак приветствовал их:

– Привет, четвёрка! Парни, это отличные девочки. Всегда вместе: как будто у них один на всех парашют.

– Привет, старикашка! – одна из них двумя ногами легко вспрыгнула на почти метровую высоту сцены и наклонилась поцеловать Лефака.

– Привет, Фло, – ласково потрепал он её по гладкой ноге. – Как оно?

– Нормал! А у тебя?

– Да пердю потихоньку.

– Молодец! Верю в тебя.

– Чем заняты сейчас?

– Ну, работаем в «XXI», ещё на курсы ходили – научились стричь!

– Надеюсь, мужские стрижки?

– Ха-ха-ха! Ну конечно! Все парни и все лесбы наши, сам понимаешь. И тебе можем наискосок проборчик выбрить, только скажи.

– Хе-хе, спасибо, милая. Я подумаю, где.

– Ф-ф-фу! Ну а так – от работы, как всегда, не отказываемся, имей нас в виду.

– Всегда, детка.

– Пока, старый Лимончелло.

– Любимый старый Лимончелло! – поправил он её.

– Любимый, старый, крепкий Лимончелло, – согласилась она, спрыгивая со сцены обратно в зал.

– В честь Фло, Од, Уны и Рошель, четверых парашютисток, первыми подтанцевавших к нашему фильмецу, заведём-ка старый добрый Jimmy Ricks & The Ravens – «Daddy Rollin' Stone».

Удивительно, как девицы мгновенно собрались и будто сделали сразу большой глоток бархатистого ритм-н-ролла, низкий голос Джимми Рикса ласкал и укачивал их, но вовсе не для сна, и если попытаться представить себе медленный линди-хоп, с подволакиваемыми напряженными ногами и выставленными вперёд бёдрами, быстрый танец, но как бы показываемый в замедленной съёмке, они танцевали именно его, сольно и попарно, в заключение вчетвером по очереди, не глядя, в полный рост упав спиной на подставленные руки подруг и пружинисто вернувшись на ноги.

Когда они закончили, кто-то восторженно засвистел, все захлопали, Адаб наклонил голову:

– Браво. Вы нам подходите.

Девицы повели плечами – мол, ну ещё бы мы не – и смешались с толпой. Девушка со светлыми дредами оглянулась на сцену. Киношник, с которым она перекрикивалась насчёт видеокамер, поймал её взгляд и показал на себя большим пальцем:

– Я – Кристоф!

Она ткнула себя в грудь и показала пальцами «О», как в «окей» и сделала ещё какой-то неуловимый жест:

– Я – Од. – Но Кристоф озадаченно улыбнулся.

– Я – ОД! – начертила она в воздухе. Он кивнул.

Из полусотни человек, пришедших на кастинг, больше половины сразу согласились на практически круглосуточную запись своих перемещений и действий, и почти все были готовы изображать массовку на танцевальных вечеринках Лефака. В режиме съёмок планировался весь август и первая половина сентября. А значит, ещё четверть уедет на каникулы и в проекте останутся компактные двадцать-тридцать персонажей.

Адаб удовлетворённо оглядел свою команду. В пустом зале они теперь сидели вчетвером: подтянутые модные парни из Лондона, ещё полные надежд на красную дорожку, и старый, обсыпанный пеплом и табаком музыкальный реликт, чей главный приз – его возраст. На стойке стояли Лефаковы бутылки, парни потягивали пиво.

– А почему Лимончелло-то? – спросил Кристоф.

– Да была у меня с этими девчонками одна история, – туманно ответил тот.

Адаб, Рон и Кристоф без устали гоняли по городу, вникая во все подробности жизни своих цифровых бытописателей. Они взяли напрокат глянцевую открытую машинку и теперь в образе иностранцев-плейбоев сутки напролёт носились по адресам, сколько-нибудь интересным с точки зрения их будущего фильма. Адаб за рулём, звукооператор и режиссёр с компами на коленях – на пассажирских местах: Рон и Кристоф отбирали не только интересные сцены из круглосуточных видеозаписей артистов, но и архивную съёмку, оригинальную и в обработке, с музыкой периода раннего Лефака.

Отдельно установили камеры в клубе и подробно отсняли его, тёмный и пустой, до начала работы. Это было старое место, исправно работающее не первое десятилетие, иногда сюда могли прийти вместе и родители, и дети: музыкальный ангар «HELLo» работал пять ночей в неделю по крайней мере последние двадцать лет, и вполне могло статься, что кое-кто из сегодняшних меломанов был просто-таки зачат в безумные 90-е прямо здесь.

Тёмные стены и единственная фишка клуба «HELLo»: глубокомысленные надписи на них, выложенные из люминесцентного шнура. Разные по формату, они служили так же и освещением, и это бело-голубое бледное свечение придавало инфернальный оттенок здешней ночи, десятилетиями напоминая фосфоресцирующим в их свете посетителям подумать вот о чём: «STAY WILD», «Less is More», «LOVE ME BACK», «HOTEL CALIFORNIA», «FOLLOW YOUR DREAMS», «I KNOW YOU KNOW», «BE NICE OR GO AWAY», «RELAX».

Вместо слова «выход» горело подчеркнутое указательной стрелкой слово «PARIS».

Над баром, расчерченным по углам стойки и краям полок для бутылок тем же люминесцентным шнуром, мудрость гласила: «Alcohol may not solve your problems but neither will water or milk». И там же красным горячим шнуром светилось важное: «PIZZA TILL 3 AM».

Над входом в туалеты тускло указывала путь надпись «SMELL LIKE ART».

В курительной комнате у надписи «NO SMOKING» горели только последние четыре буквы.

Самая огромная надпись была выполнена из шнуров трёх разных цветов (синий, белый, красный) и гласила психотерапевтическое: «DON'T THINK U'VE FORGOTTEN».

Глава 17

Дада рассказал Марин всю историю с Ловцом, только сейчас осознав, что даже показать ей ничего не может: его сетевой собеседник уничтожил все следы их общения. Они сидели у него дома, и Марин только и делала, что курила и ругалась:

– Ты с ума сошёл! О чём ты вообще думал? А если бы это был пластид? А если бы уже в первый раз он бы взорвал тебя по дороге?! А если бы в аэропорту? Да ты что – идиот, что ли?!

Дада сокрушённо кивал, то обливаясь потом – его кидало в жар, – то леденея и бледнея от ужаса, и соглашался со всеми обвинениями:

– Да, мог бы. Да. Да, ужас… Идиот.

Но Марин решила докопаться:

– Нет, погоди. Ну скажи: почему ты вообще повёлся? Как это могло в принципе с тобой произойти?

– Сам не знаю.

– Нет, подумай! Нет, думай вслух. Надо понять. Как такое может быть? Какой-то хрен неизвестный в интернете влезает к тебе в душу и – оп-па! – ты уже в реале выполняешь его, чёрт, стрёмные поручения. Ну как это?

Дада задумался. За последнее время он ещё больше оброс и похудел и сейчас выглядел деревянным человечком для эскизов на шарнирах, только с шевелюрой.

Он отвернулся к окну, чтобы не видеть этих гневных выпученных глаз, и стал послушно думать вслух:

– Не знаю я. Он так возник… Мне было очень хреново. И тут он такой… Врубной. Внимательный.

Он не мог сказать ей – да и себе вслух признаться не мог бы, – что был тогда не только одинок. Мама умерла, когда его не было, он вернулся из своих бегов, а её, последний год вообще не выходившей из квартиры, дома не оказалось.

Дома было тихо, очень пусто.

Запах болезни, от которого он сходил с ума, почти выветрился. Её кровать – согласно её распоряжению, как потом объяснил ему адвокат, – исчезла, как и все её личные вещи: одежда, обувь, лекарства. Как будто её и не было у него никогда. Окна оказались чисто вымыты, как будто их не было тоже: просто пустые проёмы в улицу и небо.

– Вам мадам оставила эту квартиру, счёт в банке для погашения налога на вступление в наследство – полную сумму, чтобы вы могли жить здесь спокойно, сумма довольно значительная. Ещё она оставила вам личное письмо, чек на ваше имя и новый компьютер – в подарок на грядущий день рождения.

Вот тут-то он и начал рыдать.

И не мог остановиться.

Она болела долго.

Жили они вдвоём.

Ему было 22, когда она заболела, и почти 25, когда умерла. Однажды он не вынес этого умирания, этой муки, того, как она стеснялась его, как на него смотрела, когда думала, что он не видит, унизительных для всех участников подробностей болезни… И сбежал.

А она умерла.

По закону подлости: можно быть верным сыном три года маминой болезни, и оставаться рядом всё время, и умирать вместе с ней – в каком-то смысле. Не выдержать, сорваться на чём-то, свалить, через несколько дней полной отключки опомниться – а она уже исчезла.

И теперь он не находил себе места, ни во сне, ни наяву. Вина разъедала его, прожигая сквозные кровоточащие дыры в сознании. Ни о чём другом он думать не мог.

Письмо, написанное чужой рукой, не обвиняло, а, наоборот, благодарило его, что уехал и «дал умереть спокойно».

«Мой дорогой, боюсь, ты думаешь, что я страдаю от боли, но ты заблуждаешься. Современная паллиативная терапия творит чудеса, и если я испытываю боль, то только по тебе, моя радость. От этой душевной боли, к сожалению, пока не придумали болеутоляющего. Что тебе выпало всё это увидеть и узнать так рано, когда ты ещё не окреп и не возмужал. Что я у тебя так непредусмотрительно одинока. Ни сестёр, ни братьев, ни мужа. Что и тебе я не родила братьев-сестёр и оставляю тебя совсем одного!

И как, однако, стойко ты встретил нашу беду! Благодарю тебя, что тогда, на оглашении моего диагностического приговора, ты пошёл к врачу со мной. Мне удалось сохранить лицо, хоть как-то, лишь благодаря тебе. Спасибо, спасибо тебе за всё, мой ты любимый человек!

И что ты уехал, когда невыносимым стало уже всё. Не вини себя. Поверь, иногда человеку необходимо, как бывает необходимо зверю, не сохранять лицо, а забиться в нору. Зарыться в прелую листву и комья собственной смерти и смотреть оттуда, из-под родной коряжки, на сияющую в небе луну. Выть на неё. Любоваться. Поплакать. Помечтать: что за яркое пространство скрыто за этой тьмой? Откуда в дырку луны, как будто в след от пули, льётся такой яркий необыкновенный свет? Что там открылось бы моему меркнущему зрению? Что там откроется ему? Откроется ли что-то?.. И снова поворочаться, и снова повыть, и покряхтеть.

Не храня человеческого лица. Не думая, что пугаешь своего ребёнка. Ничего больше не изображая.

И я благодарна тебе, что ты мне такую возможность предоставил.

Не сомневаюсь в тебе! И всё будет у тебя хорошо. Ты инфантилен, но жизнь с этим детским недостатком разбирается, увы, быстро. И ты благороден – я всегда любила и буду любить твою душу.

Живи у нас дома! Постарайся не потерять эту нору: живи скромно, но всегда зарабатывай на оплату счетов и на еду. Не смею советовать тебе возвращаться к учёбе, но, когда пройдёт первое горе от нашей разлуки, подумай об этом, мальчик мой.

Всегда знай, что для меня ты был самым лучшим событием в жизни.

Найди себе человека, для которого станешь необходимым, незаменимым, и тогда уже не теряй.

С любовью, всегда твоя мама».

Почерк был спокойный, ровный, профессионального социального работника, и Марин без труда разбирала слова надиктованного письма, заливаясь слезами сострадания.

Дада от слёз удержался: знала бы она, как он рыдал и выл, когда читал письмо впервые! Как тот самый зверь под коряжкой. Или его щенок.

– Ну вот. А на обеденном столе – комп. Очень похоже на маму, – засмеялся он. – Ничего в компах не понимала, относилась как к смеси телевизора с пишущей машинкой.

– Ну так и есть, – одобрила Марин.

– Ну, в общем, да.

Они помолчали.

– Короче, он тебя просто выудил из сети, голенького, – резюмировала Марин, возвращаясь к теме их расследования.

– Ну да. Понимаешь, за эти почти три года, пока она болела, все друзья куда-то делись, ходить я никуда не ходил, девушке моей сразу всё это стало не надо, и я её не виню. Я всё время думал: а вдруг я уйду, а она умрёт? Никто же нам не сказал, что, мол, рассчитывайте силы, эта болезнь надолго, и она будет увеличиваться… Никто не сказал: отстранись немного, не умирай вместе…

Он заплакал, закрыв лицо большой ладонью.

Марин подскочила к нему, ушибив бедро об угол стола, и прижала его голову к животу. Так и стояла рядом, смотрела в окно, где в сумерках горели уютные чужие окна, где, как все прекрасно знают, никогда не случается ничего плохого, ничего страшного, никто не умирает, ни в одиночестве, ни вдвоём со своим перепуганным ребёнком.

Почти у каждого окошка толпились горшки с цветами, лидировала герань. Абажуры с медовым светом делали комнаты тёплыми, добродушными. Из окна напротив вдруг высунулась женщина. С возмущением оглядев Марин, она драматично, с хлопаньем, вытряхнула белую скатерть.

– Сдаётесь? – усмехнулась Марин.

– Что? – вытерев фуфайкой лицо, переспросил Дада. На щеках горели красные герани, ресницы слиплись.

– Да это я тётке напротив.

– Со скатертью?

– Да! – удивилась она.

– О! Эта мадам, сколько я себя помню, трижды в день вытряхивает скатерть.

– Да ладно?

– Ага. Мама всегда говорила, что она у нас вместо кукушки из часов, показывает время: «завтрак», «обед», «ужин».

– Точно!

– Да, а ещё она как-то сказала: если бы у мадам был муж, наши часы ночью показывали бы ещё и «супружеский долг», только мадам вытряхивала бы простыню.

– Ха-ха-ха! – восхитилась Марин. – Мама-то с перцем была.

– Ещё с каким. Со смесью перцев! – счастливый впервые за этот год говорить о ней, подтвердил Дада.

– Ладно, для разнообразия, – сказала Марин, – давай, что ли, чаю выпьем? А то всё кофе да вино, вино да кофе!

За чаем по возможности полно воссоздав всю цепь преследований Ловца и всю тупость Дада, она постановила:

– Есть тут у меня один русский еврей, хакер практически. Давай он посмотрит твой комп: «Гугл всё помнит», – это тебе не жук лапкой потрогал.

В следующую пятницу они поболтались по вечернему городу, посидели на берегу канала среди сотен таких же парочек или компаний, летней ночью с наступлением темноты вышедших из «каменных джунглей» к водопою. Неподвижная вода в подробностях вплоть до люстр в освещенных окнах дублировала дома на той стороне и проезжающие автомобили и велосипедистов. Старое дерево довольно разложило на прохладной глади всё своё отражение целиком. Кто-то отплясывал справа на маленьком, как браслет, громком мосту.

Дада, после разделённого с Марин громадного, с багет, бутерброда и бутылки пива, посматривал вокруг, замечая то и сё. Например, что его девушка привлекает внимание. И он не знает, так ли уж это ему нравится.

Но она, увы, и не его девушка…

– О чём задумался?

– Да так. – Мимо них пронёсся хрипящий на поводке маленький бульдог: пытался догнать, с прицепом в виде неторопливого хозяина, исчезающего иноходью белого ретривера с золотой пальмой весёлого хвоста. Вот на кого похожа Марин!

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию книги.