книжный портал
  к н и ж н ы й   п о р т а л
ЖАНРЫ
КНИГИ ПО ГОДАМ
КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЯМ
правообладателям

Елена Чалова

Открывающий двери

Часть первая

1

Люди проклинали жару, накрывшую этим летом Москву, словно душное и колючее одеяло. Впрочем, люди всегда чем-то да недовольны: сперва они ругали поздние заморозки, затем – холодную весну и дождливый май. И только с приходом июня в город пришло тепло, и модники смогли продемонстрировать новые летние коллекции и загар, тщательно подготовленный для ношения открытых нарядов. Однако нет в природе равновесия, а потому погода не остановилась на благословенной температуре в 23 градуса выше нуля. Столбик термометра поднимался на градус каждый день и весьма быстро – всего за неделю – добрался до плюс тридцати. И это в тени. Красненькая полоска на термометре словно приклеилась к полюбившейся ей круглой цифре и замерла на несколько дней. Но затем оказалось, что и это не предел: показатель тридцать градусов превратился в ночную температуру, которая казалась почти приятной, а днем воздух раскалялся до сорока двух градусов. Не прошло и недели, как люди перестали радоваться возможности носить легкие сарафаны, открытые маечки и сплетенные из тонких ремешков босоножки. Повышенным спросом стали пользоваться широкополые шляпы и веера. Продавцы кондиционеров взвинтили цены так, что какая-нибудь симпатичная и обещавшая ночную прохладу сплит-система на две комнаты по стоимости приблизилась к «жигули». Народ купался в фонтанах, встречал стоном разочарования очередной прогноз погоды и раскупал в палатках воду и прочие жидкости. Дикторы радио и телевидения, а также приглашенные для солидности врачи, каждый день призывали зрителей и радиослушателей быть осторожными и не шутить со здоровьем.

«Мы рекомендуем носить легкую одежду из натуральных материалов, предпочтительно из хлопка или льна. Одежда должна быть светлых тонов. Пейте побольше жидкости, старайтесь без необходимости не выходить на улицу и, если у вас есть хоть какая-то возможность – купите себе кондиционер или климатическую установку», – вещал очередной эскулап бодрым голосом человека, находящегося в помещении с исправно работающим кондиционером.

Ромиль поморщился и резко сказал шоферу:

– Переключи этот бред.

Тот послушно нашел музыкальную волну. Ромиль велел прибавить мощность кондиционера и теперь смотрел на улицу через тонированное окно комфортабельного автомобиля с ленивым любопытством полубога, наблюдающего за жизнью простых смертных.

И почему бы нет? Он имеет все права считать себя полубогом, раз довелось родиться старшим сыном в семье цыганского барона, да еще иметь такую внешность, что ни одна женщина не отказала ему. Ромиль провел рукой по темным вьющимся волосам – надо бы постричься, но лень вылезать из прохладного кожаного нутра машины. Впрочем, попозже можно будет сходить в салон. Там работает такая сладкая Лизочка – она будет рада его видеть. А вечером он поедет на прием в венгерское посольство… Прошлый раз дочь первого советника посольства была с ним недвусмысленно приветлива. Отец давно хочет женить Ромиля, потому что сын должен остепениться, думать о делах и семье, а не о гулянках, но пока ему удается избегать хомута. Впрочем, вряд ли жена помешает молодому цыгану вести привычный образ жизни. Лет десять назад отец Ромиля сговорился со своим другом о свадьбе детей, а его дочке пока всего двенадцать. Недавно Ромиль клятвенно обещал отцу, что женится, как только девочке стукнет тринадцать, так что свободы осталось с полгода, но его это не сильно тревожит. Конечно, он женится, чтобы угодить отцу. Будет ночевать в собственном доме, дарить жене подарки, потом сделает ей ребенка, потом еще одного. Она станет заниматься домом, а он – делами и удовольствиями; так было веками, и почему что-то должно измениться?

Шофер припарковал серебристый «мерседес» на площади Киевского вокзала. Ромиль оглядывал свои новые владения. Недавно отец поручил ему следить за московскими операциями семьи, и эта площадь была важным стратегическим местом на карте их бизнеса. Само собой цыганский барон и его старший сын контролировали значительные денежные потоки, и побирушки, орудующие на вокзальной площади, их не интересовали. Сегодня Ромиль приехал сюда поздравить с днем рождения своего племянника Василя. Мальчишка пока мал, и потому промышляет на улице, но он смышленый, и чуть позже его можно будет взять под свое крыло и приспособить к делу. Осенью Василь пойдет в школу; Ромиль уже говорил с его матерью, и та согласилась отпустить Василя с работы, понимая, что если сын барона хочет заботиться о ее мальчике, того ждет светлое будущее. Как назло, пацаненок куда-то пропал, и теперь Ромиль терял время, глядя на раскаленную площадь, по которой медленно ползли люди, одуревшие от жары. Вот кому-то опять стало плохо – мужчина лет пятидесяти покачнулся, попытался схватить рукой воздух, и медленно осел на асфальт. Вокруг него тотчас же закружилась пестрая стайка цыганских ребятишек. Пока кто-то сообразит, что к чему, вызовут «скорую», карманы у бедняги опустошат подчистую.

Ромиль равнодушно отвернулся, и тут Мито, сидевший впереди, сказал:

– Вон Василь, смотри туда!

Ромиль проследил за указующим пальцем телохранителя и совсем недалеко увидел худую фигурку племянника. Василь двигался как-то очень быстро и целеустремленно, и Ромиль сразу понял, что мальчишка нацелился на кого-то. Сам он воровством не промышлял даже в детстве, а потому жертву определить не сумел, но Мито хмыкнул и сказал:

– Вон, та кошелка, что впереди идет. Видишь? Нет? Ну, тетка в полосатых штанах. Сейчас Василек у нее сумочку стырит.

И точно, к остановкам маршруток шла женщина – со спины ничего особенного: средний рост, русые волосы забраны в хвост, тяжеловатые бедра. Легкая белая кофточка и полосатые капри. Голубая сумочка через плечо – натуральной кожи из недешевого магазина, что позволяло предположить в ней наличие денег. Василь быстрым шагом поравнялся с теткой, рванул с ее плеча ремешок сумочки и собирался броситься бегом к ряду машин, за которым его уже ждали подельники. Сумочка во мгновение ока скроется под пышной юбкой сидящей с грудным младенцем цыганки, а пацанята разбегутся в разные стороны. Одинаково смуглые мальчишки, одетые в поношенные тренировочные штаны и нелепые майки, похожи как горошины из одного стручка, и никто не будет знать, которого ловить.

Все это проделывается множество раз, каждый год и во многих городах не только России, но и всего мира. У жертв практически нет шансов сохранить свое добро. Но сейчас привычный сценарий вдруг дал трещину. Тетка не дала ремешку сумочки соскользнуть с плеча, перехватила его другой рукой и ловко толкнула мальчишку. Василь, не ожидавший такого сопротивления, потерял равновесие и упал. Женщина развернулась и вдруг ударила его ногой по ребрам. Потом наклонилась, схватила цыганенка за волосы и стукнула головой об асфальт. Она что-то говорила при этом, Ромиль видел, как шевелятся ее губы. Сын барона распахнул дверцу серебряного «мерседеса» и оказался словно в другом мире. Шум и гам оглушали, дышать было решительно нечем; горячий воздух не мог проникнуть в легкие. Конечно, не было никакого смысла вмешиваться в происходящее самому, нужно было послать Мито. Однако Василь – его племянник, Ромиль был привязан к шустрому и смышленому мальчишке и чувствовал ответственность за него. Но самое главное – то, что он увидел, не укладывалось в голове. Когда тетка повернулась, цыган сумел разглядеть ее лицо. Самое обычное лицо: средних лет и средней замотанности женщина. Легкая добыча. Подобные тетки всегда погружены в свои мысли. Они думают о том, чем кормить мужа вечером; не принесет ли сын двойку и не подерется ли в школе; не станет ли завтра начальник ругаться, что она ушла на полчаса раньше, но ведь надо было еще в прачечную успеть и в магазин…

Когда что-то происходит, такие тетки сначала теряются, а потом начинаю визжать или голосить, взывая к прохожим, милиции и господу богу. Такого типа женщина не может ударить мальчишку ногой по ребрам, даже если это воришка-цыган. Но сын цыганского барона своими глазами видел невозможное. А теперь несостоявшаяся жертва ограбления вскинула сумку на плечо и шла вперед, как ни в чем не бывало. Ромиль наконец выбрался из прохладных объятий кожаного салона и на секунду задохнулся – жара и пыль душили и наполняли легкие смесью, малопригодной для дыхания. Однако он не дал жаре отвлечь себя. В несколько широких шагов добрался до Василя, который уже встал на четвереньки и очумело мотал головой. Из разбитого лба сочилась кровь.

– Ты жив?

– Да-а, – протянул мальчишка. – Ребра, наверное, сломала, сука. Больно!

– Что она сказала? – Ромиль смотрел вслед полосатым капри и голубой сумочке, стараясь не потерять тетку в толпе, но та шла не спеша, то ли не считала нужным торопиться, то ли не могла двигаться быстрее из-за духоты.

– Сказала: еще раз встречу – убью, – выговорил Василь.

Ромиль рванулся вперед. Он легко догнал женщину, увидел влажную от пота шею, светлые волосы, стянутые серебристой заколкой. Схватил ее за руку повыше локтя и рывком развернул к себе.

– Ты что делаешь, а? Головой об асфальт мальчишку!

– Пусть не ворует, – отозвалась тетка довольно спокойно. – У меня ребенок, его нужно кормить, и деньги всякому отродью я отдавать не собираюсь.

Ромиль замахнулся, чтобы ударить дуру, но рука вдруг повисла плетью: он увидел глаза женщины. Она смотрела на него в упор, и глаза ее были темнее, чем его цыганские очи. В ушах зазвенела тишина, и когда женщина опустила взгляд, Ромиль сообразил, что все еще держит ее за руку. Он вдруг понял, что нужно бежать, звать Мито, нужно… но было поздно – она накрыла своей ладонью его руку, и он не смог разжать пальцы. Только внезапно почувствовал, что кожа горит, словно в руке он держит не человеческую плоть, которая должна быть мягкой и потной, а раскаленную кочергу. Ромиль поднял взгляд и опять увидел темные глаза, не отражающие свет. В голове помутилось от боли, но не было сил ни крикнуть, не убежать.

– Не надо думать, что ты бог, – насмешливо сказала женщина. – Не надо быть таким дураком.

Уже погружаясь в темноту, он услышал, как она добавила:

– Ты же левша? Значит, все еще сможешь рисовать.

Мито выскочил из машины за сыном барона. Он был недоволен тем, что молодой хозяин сам бросился разбираться с теткой, но не посмел вмешаться. Пусть приструнит не в меру шуструю кошелку. Это надо же, какие бабы пошли! Где это видано – туфлей по ребрам и головой об асфальт! Мито с сочувствием смотрел на Василя: тот поднимался на ноги, пошатываясь. И вдруг паренек дернулся, и лицо его исказилось от ужаса. Мито быстро взглянул на хозяина и увидел, что тот падает на землю. Он рванулся вперед и успел подхватить тело молодого человека, шофер тоже выскочил из машины и уже бежал на помощь. Когда они несли хозяина к машине, Мито оглянулся, но тетка уже растворилась в толпе, и не было никакой надежды найти ее и наказать. Пока шофер гнал машину (где по встречной, где в объезд), Мито ощупал хозяина. Ран на теле не обнаружилось, но Ромиль был без сознания, и тело его показалось Мито очень горячим. Черт, что же это он подхватил такое? С беспокойством думал телохранитель, набирая номер личного врача барона. А может, солнечный удар? Больно быстро, хотя, если из прохладной машины да в такую жару, да еще психанул из-за мальчишки… Ох, попадет от барона, не усмотрел!

Ромиля привезли домой, врач приехал быстро, осмотрел молодого человека, сделал укол и принялся с пристрастием допрашивать охранника.

– Он получил удар тока? Подрался? Пил что-то? Ел не то, что обычно? Был вчера с женщиной?

Мито мотал головой. Врач поджал губы, еще раз подошел к кровати, осмотрел Ромиля, посчитал пульс и сказал, что надо вызывать «скорую». Мито, перед тем как ехать в больницу, достал из шкафа пачку денег; это обеспечило молодому хозяину коммерческую палату и повышенное внимание медперсонала.

К вечеру приехал Барон. Он вошел в больничный корпус, поднялся на четвертый этаж, не взглянув на охрану, прошел в двухместную палату. Ромиль лежал на кровати, Мито сидел на соседней, застеленной, глазами преданной собаки глядя на молодого хозяина, который все еще не пришел в сознание. Барон долго смотрел на сына: горящее темным румянцем лицо, потрескавшиеся губы, лихорадочно блестящие глаза. Взгляд Ромиля метался: в потолок или по сторонам, но на окружающее он практически не реагировал. От его груди проводочки тянулись к монитору. Левая рука была привязана к кровати, и в сгиб локтя уходила игла капельницы. Правая же рука, покрытая гелем от ожогов, являла собой страшноватое зрелище; обгоревшая кожа лопалась и расползалась, сквозь трещины сочилась кровь и тканевая жидкость. Барон положил ладонь на лоб сына и поразился, какой мальчик горячий. Он стоял подле постели, пока не пришел врач.

– Что с моим сыном?

– Мы проводим анализы… – привычной скороговоркой зачастил эскулап. – Биохимия еще не готова и пока трудно сделать какие-то определенные выводы. Налицо гипертермия, гипертензия, тахикардия и нечто вроде…

– Что с моим сыном? – не повышая голоса и не глядя на доктора, повторил Барон.

Врач осекся, помолчал, потом сказал:

– Мы не знаем. Анализы показывают воспалительный процесс. И еще такое впечатление, что он получил удар током, поражены ткани правой руки. Мы делаем все возможное.

Барон нахмурился, потом наклонился к сыну и спросил:

– Что с тобой, Ромиль?

Молодой человек попытался сфокусировать взгляд на говорящем. Он чувствовал себя тонущим в бурном море пловцом: огромным усилием ему удается всплыть на поверхность, продержаться там несколько минут, и тогда он видит мир и слышит звуки. Но огромная волна снова накрывает его с головой, течение подхватывает хрупкое тело и несет его в темные глубины беспамятства.

– Не знаю… – слова получались с трудом. – Это та женщина.

– Женщина?

– С темными глазами. Она обожгла меня.

– Он, скорее всего, бредит, – вмешался врач. Барон повернулся к Мито. Тот, запинаясь, пересказал утреннее происшествие. Барон слушал, не перебивая и смотрел на неподвижно лежащего сына, потом резко сказал:

– Привезите сюда старуху, – обернулся к своему охраннику и повторил: – Привезите старую Машу.

Тот кивнул и пошел к двери, на ходу доставая телефон.

* * *

Старая Маша была похожа на цыганку больше, чем любая цыганка. Она словно только что сошла с экрана телевизора, по которому показывали «Табор уходит в небо». Была она морщиниста, но не худа, имела крепкие желтые зубы (не хватало всего шести штук), седые косы под платком с люрексом; и вился за ней устойчивый запах табака, потому что Маша курила трубку. Впрочем, сигары она тоже уважала. Старая Маша жила во вполне комфортабельном кирпичном доме в одном из пригородов Москвы, но почему-то любому, кто с ней встречался, чудился запах костра и слышался чуть ли не цокот копыт, запряженных в цыганскую кибитку.

В клане Маша занимала весьма важное место: она совмещала обязанности врача, колдуньи, предсказательницы и хранительницы традиций. Цыгане с удовольствием пользуются благами цивилизации: антибиотики, мобильники и «мерседесы» для них такие же предметы быта, как для всех остальных людей. Но никому из древнего народа и в голову не приходит отказаться от вековых устоев, традиций и опыта, которые передаются от одного поколения к другому именно через таких мудрых старух, как Маша.

Маша вошла в палату, подошла к кровати и, покачивая головой, долго смотрела на Ромиля. То ли лекарства сделали свое дело, то ли просто организм немного восстановился, но тот уже пришел в себя. Ему было больно и как-то мучительно неловко за случившееся. Старуха все молчала, и ее морщинистое коричневое лицо не выражало ровным счетом ничего. Наконец Ромиль не выдержал и спросил:

– Плохи мои дела, Маша?

Старуха взяла поврежденную руку и смотала бинты. Оглядела красную, облезающую лохмотьями кожу. Ромиль сжал зубы. Ему кололи обезболивающее, но прикосновение все равно причиняло сильную боль и страдание.

– Расскажи, что это было, – велела старуха, усаживаясь на стул.

Ромиль рассказал про женщину, с которой столкнулся на раскаленной площади Киевского вокзала.

– Ах, мальчик, мальчик, – Маша покачала головой. – Ведь сказано было, нельзя перечить ашрайе.

– Кому?

– Это ашрайа – демон с темными глазами.

Они помолчали. Ромиль думал, как это глупо – слушать о демонах, лежа в палате с суперсовременным оборудованием, когда все кругом на электронике… Да и у самой Маши в кармане длинной цветастой юбки наверняка имеется мобильный.

– Глупости это, старая, – зло сказал он. – Не бывает демонов! Это детские сказки!

– Может, и сказки, – старуха поджала губы. – А тебя, видать, пчелка ужалила.

– И что теперь? – резко спросил он, решив не противоречить старухе. – Пусть ты права, и это был демон. Ты отвадишь от меня порчу?

– Я сделаю, что смогу. Но демон сильнее, и прежним ты не станешь.

– Как это? – Ромиль попытался подняться на локте, застонал и упал на подушку.

– Руку спасти вряд ли удастся, – безжалостно продолжала старуха.

– Что ты несешь? Сумасшедшая!

Цыганка пожала плечами, достала из складок юбки свечку и темный от времени то ли образок, то ли ладанку. Положила ее на лоб юноше, зажгла свечку и забормотала что-то. Ромиль лежал неподвижно, сжав зубы. Что угодно пусть делают, что угодно, но он должен выздороветь. И вот когда это произойдет, тогда он найдет ту тетку, кем бы она ни была. И отомстит.

2

Болел он долго. Врачи разводили руками. Лихорадка скоро прошла, температура упала, но рука не действовала и болела, да еще время от времени наваливались тяжелые приступы головной боли, когда путалось сознание и все причиняло боль: свет, движение, мысли.

Ромилю осточертели белые стены и вся прочая больничная обстановка, он выписался из больницы, и по приказанию отца его отвезли в дом Маши. Юноша и не заметил, как кончился июнь и пролетел на крыльях теплых ночей июль. Подле дома старой Маши цвели астры, с глухим стуком падали на землю яблоки со старых корявых яблонь, растущих в неухоженном саду. Отмечая середину августа, березы позолотили свои кроны. Спала наконец-то удушливая жара, и ночи стали прохладными. Окрестные дачники плотно закрывали на ночь дверцы теплиц и лихорадочно консервировали политые трудовым потом огурчики и помидорчики. Цыгане полевыми работами не увлекались, и жизнь в доме Маши текла не спеша. Находившиеся у нее то ли в услужении, то ли в ученичестве цыганки кое-как обихаживали огород, засаженный в основном лекарственными растениями. Старуха поила Ромиля травами, растирала чем-то руку. Боль отпускала, но потом возвращалась снова.

Ромиль жил, сжав зубы. Он ужасно устал. Ни разу, с того момента, как он попал в больницу, ему не удалось расслабиться. Внутри все время дрожала натянутая струна, он злился и ждал. Ждал, что болезнь вот-вот кончится, а она все длилась. Потом наступило оцепенение. Барон не приезжал. Ромиль знал, что отец в курсе его состояния и понимал, что тот никогда не допустит сына к делам, пока Ромиль полностью не придет в себя. Но где тот Ромиль, что сидел в солнечный жаркий день в прохладном лимузине? Он понимал, что стал другим и что это так же очевидно окружающим, как ему самому. Приезжал брат, говорил ни о чем, но Ромиль видел злорадный огонек в его глазах: наверное, отец уже поручил ему то, за что раньше отвечал старший сын. Ромиль сжимал зубы так, что болели скулы, и часами лежал во дворе на широкой кровати, выставленной в тень старых яблонь. Даже ночи он предпочитал проводить здесь – слишком душно было в доме.

В один из таких теплых августовских вечеров он лежал, глядя на распахнутые окна, и слышал, как в доме убирают после ужина. Старая Маша курила трубку в кресле у крыльца, а несколько молодых цыганок, бывших у нее на посылках, хлопотали по дому. Потом две младшие – лет по десяти, сели у ног старухи и одна из девочек прошептала:

– Тетя, расскажи нам про демона.

– Пошли вон, глупые, – беззлобно сказала старуха.

– Ну, тетя…

Старуха молчала. Девчонки переглянулись, устроились на ступеньках крыльца, поджав ноги, и терпеливо принялись ждать.

– Демона нельзя злить, – сказала наконец Маша. – Если вы встретите женщину с темными глазами, темнее, чем ваши, и в них не отражается свет – бегите и не оглядывайтесь.

– А бывают демоны-мужчины? – робко спросила одна из девочек.

– Демону все равно, какое тело носить. Ашрайа не имеет пола, не знает любви и жалости.

– Зачем же он приходит? – пискнула вторая.

– Он не приходит, глупая. Просто мир мал и порой мы встречаемся с ним. И тогда лучше отойти в сторону, чтобы не было беды, – старуха вздохнула, заскрипело кресло, и Ромиль понял, что она смотрит в его сторону.

После этого разговора он стал думать об ашрайе. Когда он был маленьким, этим демоном тоже пугали детей. Кто-то из старух рассказывал страшные сказки. Сейчас, напрягая память, он мог вспомнить только одну историю.

* * *

Дело было в Советском Союзе. Жило как-то оседлое цыганское семейство: мать, отец и две дочери, жили они в поселке, и цыганских домов там было несколько. Две дочки удались на славу, а третья – младшая, родилась страшненькой и худой до невозможности. Она была не просто некрасива, а отталкивающе дурна. Когда стало понятно, что из девчонки не вырастет невесты, она стала служанкой в семье. Отец часто бил ее под горячую руку, из еды ей доставались объедки, а из вещей – обноски. Девочка покорно принимала свою судьбу, и так все и шло, пока не появился в том доме незнакомец. Кто он был, откуда и куда шел, история умалчивала. То ли переночевать попросился, сославшись на общих знакомых, то ли какие-то денежные дела у него были с отцом семейства. Так или иначе, но семья села ужинать и гость тоже. Девочка помогла накрыть на стол и ушла в угол. После обеда гость заметил, как она подъедала со стола остатки пищи, но не похоже было, чтобы это взволновало его. Однако девочка, увидев, что чужой человек смотрит на нее, испугалась и уронила бокал. Стекло разлетелось по полу, и отец, порядком выпивший, пришел в ярость. Он схватил ремень и принялся стегать дочь, приговаривая:

– Уродка чертова, мало кормлю тебя, так еще и бьешь, что ни попадя… Отродье чертово!

Гость равнодушно наблюдал за избиением ребенка. Сказал лишь, что то, что казалось проклятием, может стать спасением. Никто не понял его слов. Мать девочки все же испугалась, что отец забьет ее до смерти, тогда проблем не оберешься, и вмешалась. Постепенно все успокоились и легли спать. Когда хозяева уснули, гость встал и вышел в прихожую, где в углу, на куче тряпок, спала девочка. Он долго смотрел на нее, а потом наклонился и положил руку на ее лоб. Она проснулась, испугалась и хотела закричать, но не смогла. Голова медленно наливалась болью, глаза жгло огнем, но рот пересох так, что крик не шел из горла. Она не помнила, когда человек убрал руку и как отошел от нее. Рано утром гость позавтракал, попрощался с хозяевами и ушел своей дорогой. А потом мать обнаружила, что девочка до сих пор не встала. Она подошла к ней и с ужасом увидела, что та без сознания, а глаза ее окружены коркой засохшей крови. Увидев это, отец испугался. Он хотел выкинуть ее из дома, отвезти подальше в лес и там бросить – неизвестно, какая зараза прицепилась к уродке. Однако мать запугала его милицией и отнесла девочку в сарай. Она не любила дочь, но не могла вот так просто дать ей умереть. Поэтому несколько раз в день она заглядывала в сарай, где положила девочку на сено. Приносила ей воду. Та несколько дней металась в лихорадке, а когда выздоровела и смогла нормально говорить и двигаться, стало понятно, что она ослепла. Отец пришел в ярость.

– Раньше хоть работать могла, – орал он, – а теперь на что нам слепая уродка? Продай ее нищим, я за так кормить не буду. Надо было отвезти ее в лес!

– Я знаю, когда ты умрешь, – сказала вдруг девочка, и все замолчали. Она сидела в углу и незрячими глазами смотрела на отца. Впервые лицо ее не кривилось от страха. Наоборот, на нем появилось что-то вроде улыбки, и это было так страшно, что отец попятился.

– Ты пойдешь к куму играть в карты, – уверенно продолжала слепая. – Вы напьетесь и сгорите в доме.

Мужчина пришел в бешенство, но не смог подойти к девочке – ее незрячие глаза пугали его.

– Чтобы, когда я вернусь, духу ее в доме не было, – велел он матери. И ушел.

Дело было в деревне, где жило много цыганских семей. Особо кочевать тогда было нельзя, и цыгане старались находить себя в уходе за лошадями. Мать отвела девочку в дом к старой Зухре и попросила приютить на несколько дней, рассказав, что случилось. Та расспрашивала подробно, как и почему ослепла девочки и, пожевав темными губами, сказала:

– Это сделал ашрайа. Скажи, у него были темные глаза? – спросила она слепую. Девочка кивнула. Это было последнее, что она видела: темные, не отражающие света глаза. – Ну, так и есть, – кивнула старуха.

Они еще пошушукались о чем-то с матерью девочки, и Зухра дала женщине пузырек, строго велев разбить его после того, как она использует жидкость.

Через два дня отец собрался к куму. Оба были азартные игроки и порой резались в карты всю ночь напролет в компании таких же кутил. Мать подступилась было к нему, напомнив о словах девочки, но получила оплеуху, брань и уверения, что бред уродки не напугает настоящего цыгана. Тогда она молча стала собирать ужин и незаметно подлила в него жидкость из пузырька. Не доев гуляш, цыган тяжело упал головой на стол. Мать с помощью дочерей уложила его в постель и, сходив к куму, сказала, что муж ее нездоров.

Той же ночью кум с приятелями напился пьян, устроил драку и спалил дом. Двое выпрыгнули из окон, а двое сгорели. Узнав новости, отец присмирел, и мать привела девочку домой. Та бродила по дому, натыкаясь на мебель. Когда она уронила что-то и отец поднял руку для удара, девочка повернулась к нему, взглянула в лицо незрячими глазами и сказала:

– Если ты ударишь меня еще раз, я скажу, когда ты умрешь. Но только ты уже не сможешь ничего изменить.

И мужчина отступил. Потом девочка переехала жить к старой Зухре, там ей было спокойнее, и за ней хорошо ухаживали. Она занималась пророчествами и к тому времени как она состарилась, даже внуки ее сестер стали богатыми людьми.

* * *

Это была бы отличная сказка, думал Ромиль, страшненькая такая сказка, которая понравилась бы девчонкам… но только все это была правда. Он видел эту девочку, когда лет шесть назад отец послал его к гадалке. Она была стара и слепа, и юноше было неприятно, когда старуха трогала своими скрюченными пальцами его лицо. И что же она сказала тогда? Какую-то чушь. Что-то о том, что он слишком горд и вспыльчив и это доведет его до беды. И еще она сказала – береги руки и не забывай свой талант. Он тогда пожал плечами: талант рисовальщика будущему цыганскому барону ни к чему. И только теперь, вспоминая эти слова и свои тогдашние мысли, Ромиль вдруг подумал, что если он не выздоровеет, то никогда не станет цыганским бароном. Мысль обожгла хуже физической боли, впрочем, боль пришла следом. Горячие крючья впились в руку, тяжестью налилась голова.

Услышав вой со двора, девчонки испугались, забились в угол и с головой укрылись одеялом. Старая Маша, кряхтя, встала, выглянула в окно, но не пошла на улицу.

Были и другие истории про темного демона аштрайю, еще больше похожие на сказки, которыми развлекают детей в дождливый вечер. Что-то молодой человек вспомнил сам, что-то вытряс из Маши. Но смысла в этих историях никакого не было. Насколько Ромиль мог суммировать услышанное, аштрайа не был ни злым, ни добрым демоном. Он был равнодушным и влиял на людей лишь когда те буквально подворачивались ему под ноги. Это было похоже на истину, но облегчения она не принесла. Ромиль ночь за ночью рвал зубами подушку, сходя с ума от боли, злости и мыслей: почему я? Ну почему? За что?

3

В самых последних днях августа приехал брат. Ромиль, чья комната была на втором этаже, услышал шум подъехавших машин, гомон, знакомые голоса. Младший сын барона вошел в дом со свитой, они топали, говорили громко, смеялись, подначивали Машу, привезли девчонкам гостинцев. Все собрались в зале, и до Ромиля долетали звуки музыки и голоса. Потом открылась дверь, и брат вошел в комнату, где скорчился на кровати Ромиль. Он подошел близко и стоял, глядя сверху вниз на бледное, покрытое испариной лицо старшего брата, искусанные губы и запавшие глаза. Потом улыбнулся и заговорил. Ромиль сел и смотрел на брата исподлобья, с трудом соображая, что именно он говорит.

Сегодня был чертовски плохой день. Менялась погода. По небу бродили тучи; березы и елки скрипели и стонали под порывами ветра, а у него мучительно болела рука. С утра старуха пыталась напоить его каким-то отваром, но тот получился особенно горьким и гадостным. Ромиль отшвырнул чашку, крикнул: «Отравить меня хочешь, старая?» И вот теперь расплачивался за свой каприз. Боль подступала, словно ее пригонял ветер, и тогда кто-то злобный и безжалостный принимался скручивать жилы и тянуть, тянуть. В голове мутилось, перед глазами колебалась туманная пелена, он плохо слышал и вообще почти переставал воспринимать окружающее.

Потом опять налетал порыв, и боль отступала, оставляя молодого человека обессиленным, скрючившимся, покрытым холодным потом. Смысл слов пробивался в измученный и одурманенный болью мозг медленно, но все же он понял, что брат принес приказание отца. Барон считает, что Ромилю нужно жениться. Жена, мол, будет при нем и здоровье поправиться, и вообще пора, а сейчас момент как раз удачный… Та малолетка, что ему сватали, что с нее! Есть девушка постарше, ей как раз исполнилось пятнадцать. Зовут Шанита. Красавица и умна, а поет, как поет! Как принято при цыганском сватовстве, был снят специальный видеоролик, своего рода рекламный фильм о девушке по имени Шанита, и сейчас его смотрят все собравшиеся в зале. Пойдешь смотреть? Ромиль отрицательно качнул головой и буркнул: «Потом». Он разглядывал брата и вдруг удивился: ему показалось, что младший брат вырос и даже как-то повзрослел. И одет он не в джинсы, как обычно, а в хороший костюм, сейчас такие на пике моды – тонкая шерстяная ткань с блеском…

– Ты понял? – настойчиво спросил брат. – Что мне сказать отцу?

– Я выполню его волю, – пробормотал Ромиль.

– Вот и молодец! – брат прошелся по комнате, увидел у стены листы картона, изрисованные неровными линиями. Словно клубок змей сплетался, то ли в схватке, то ли в экстазе. Их упругие извивающиеся тела сжимались вокруг некоего центра, глядевшего с листа темной дырой, и при взгляде на эту путаницу становилось не по себе.

– Да, вот я тут тебе принес, – брат подошел к кровати и выложил на инкрустированный перламутром и полудрагоценными камнями столик пакетик с сушеной и измельченой травой и баночку с таблетками. – Думаю, это поможет лучше, чем Машина ворожба. К свадьбе тебе надо быть в форме.

Наркотики помогли. Боль не проходила, но теперь ее можно было терпеть. Голова после травы делалась легкой, и жизнь казалась не такой беспросветной. Маша поджимала губы, а порой и не стеснялась в словах, ругая дурь и дураков, которые ею травятся, но Ромиль только отмахивался.

Тянулись длинные дни. Теперь, когда он перестал с ужасом ждать приступов, Ромиль понял, что ему совершенно нечем заняться. Он проводил долгие часы, играя с Мито в карты. Бездумно марал листы картона или ватмана, рисуя что-то темное и страшное. Рисовать левой рукой было даже проще, чем правой. Ромиль принадлежал к той редкой группе людей, которые одинаково хорошо управляют обеими руками. Он часами стоял у некоего подобия мольберта, которое сколотил для него верный Мито, и рисовал, рисовал свою боль и свой страх. Потом спохватывался, что нужен костюм к свадьбе, подарки невесте и ее семье. И они ехали по магазинам, но поездки не всегда бывали удачными: часто подкрадывалась боль, лишая Ромиля интереса к происходящему. Он хватался за пузырек, торопливо глотал таблетки и, обливаясь потом или трясясь в ознобе, ждал, пока они подействуют. Сильнодействующие препараты лишали Ромиля чувства реальности. Он плохо понимал что происходит, не чувствовал времени, забывал, зачем они вообще куда-то отправились. Иной раз они возвращались с полпути, иной раз все же что-то покупали.

* * *

Ромиль посмотрел ролик своей невесты; действительно очень красивой девушкой и с хорошей фигурой. Оказалось, что Шанита умеет петь, танцевать, водить машину, ездит на лошади, умеет готовить.

– Из нее выйдет хорошая жена, – говорила Маша, дымя трубкой и одобрительно кивая седой головой.

Ромиль соглашался, оставаясь в душе совершенно равнодушным. Какая разница, эта невеста или другая? Впрочем, он все же рад был, что впереди есть некое событие, которого стоит ждать, рад был, что предсвадебная суета занимает его время, что он выходит в город, видится с родней… Все твердят, что он молодцом, что наконец-то выздоровел, и стараются не смотреть на изуродованную руку. Но что рука, рука – это пустяки. Вторая есть, а вообще главное для мужчины отнюдь не руки. Ромиль и сам это понимал. Главное для мужчины – голова и член, без остального можно обойтись. Но если его мужские качества никуда не делись, то с головой была беда. Боль, наркотики и вопрос «за что?» занимали все пространство черепной коробки. Ни на что другое там просто не оставалось места. Даже увечье не так расстраивало молодого человека, как то, каким именно способом он его получил. Авария, драка, падение с лошади – любой инцидент мог бы привести к аналогичной травме, но она была бы чисто физической.

Однако демон умудрился изуродовать не только тело. Мозг и душа, опаленные огнем боли и страдания, никак не могли вернуться в равновесие, не получалось у Ромиля стать прежним, и это чуяли и понимали все окружающие. Люди не то, чтобы сторонились его, но Ромиль замечал, что расставшись с ним, многие с облегчением переводят дыхание.

4

Шанита сняла серьги и аккуратно положила их на туалетный столик. Больше всего на свете ей хотелось бросить красивые подвески на пол и наступить каблуком так, чтобы смялся металл, а камни брызнули во все стороны. Девушка опасливо взглянула на дверь. Нет, нужно держать себя в руках. И за что такое наказание? Почему именно ее сватают в жены старшему сыну барона? Или мало девушек на выданье? Конечно, она понимает, что семья цыганского барона не захочет породниться абы с кем, а ее род довольно старый, но не слишком богатый. Большую часть своей недолгой пятнадцатилетней жизни Шанита провела в Ярославле. Мужчины ее семьи в основном трудятся на коневодческой ферме в окрестностях города и неплохо зарабатывают. Женщины с детьми живут в просторном доме там же, рядом с фермой. Они не кочевали уже несколько поколений, дядя вообще женился на русской, и Шани в детстве подолгу жила в доме тетки в городе. Она ходила в школу, училась вполне прилично, хотела поступить в колледж или попроситься в театр, потому что даже цыганская родня признавала, что голос у нее роскошный. Она выступала пару раз с цыганским хором, подменяя заболевших, или когда в городе был фестиваль, понаехала куча народу и цыганский ансамбль получил столько заказов, что не пели только совсем уж безголосые.

А еще Шани влюбилась. Сын хозяина конезавода учился в городе, но каждое лето проводил на ферме. Сперва русские и цыганские ребятишки просто бегали и играли все вместе, одной чумазо-пестрой ватагой, потом появилась некая дистанция, а в прошлом году он смотрел на нее безумными глазами, и они целовались в конюшне, спрятавшись в стойле, где пахло опилками и лошадьми… Павлу исполнилось семнадцать и на следующий год, сразу после выпускных, отец собирается отправить его учиться в Англию. Поближе к Европе, подальше от армии.

Против Англии Павел не возражал, пока не осознал, что тогда не сможет видеть Шани. Даже сейчас, в пятнадцать лет, когда большинство девочек ее возраста мучается прыщами и комплексами, Шанита выглядит иллюстрацией сказки про цыганочку: стройная, со вполне сложившейся и весьма женственной фигурой, нежной кожей, карими глазами в обрамлении длинных ресниц и ровными зубками. Темные волосы вьются крупными завитками, волной падая на плечи; и после того как Павел первый раз зарылся лицом в их темную, терпко пахнущую нежность, он понял, что ради Шани готов на все. У обоих хватило ума скрывать свои чувства.

Потом прозвучал первый тревожный сигнал: родня Шаниты настояла на создании ролика невесты. Так принято: если семья хочет выдать замуж девушку, которая не сговорена с раннего детства, то снимается специальный ролик, где невеста демонстрирует свои достоинства и потенциал будущей жены. Сценарий варьировался минимально и двое соплеменников, получивших вполне приличное образование на операторском факультете московского колледжа, разъезжали по всей стране, штампуя ролики, а через некоторое время они же запечатлевали свадьбу. Ролик невесты выкладывается в интернет или рассылается по семьям, и каждый, кому девушка понравилась, волен засылать сватов.

Услышав новость, Павел удивился:

– Тебе всего пятнадцать!

– Для нас это много… Девочек выдают замуж с тринадцати лет.

– Но как же расписывают? Это противозаконно!

– Ты про ЗАГС? – она пожала плечами. – Для цыган важна своя свадьба, а в загс ходят не все.

– Ты не сможешь выпросить еще год? – поразмыслив, спросил Павел. – Мне будет восемнадцать, тебе шестнадцать… Может, удастся расписаться в соседней области? Отец, конечно, взбесится, но против официального брака, если хотя бы один супруг совершеннолетний, трудно что-то сделать, я узнавал у знакомого парня. Он учится на адвоката…

Шанита бросилась в ноги к отцу, умоляя его не спешить. Тот быстро сообразил, что девчонка положила на кого-то глаз, но, услышав имя избранника, лишь рассмеялся ей в лицо: хозяин богатый человек, он никогда не позволит сыну жениться на цыганке. Да и у мальчишки эта дурь пройдет.

– Он сказал, что это дурь, – они как всегда прятались в конюшне, и в полумраке стойла Павел видел лихорадочный блеск ее глаз. – Сказал, всем нравятся цыганки, но никто на них… на нас не женится…

– Я женюсь на тебе! – твердо отозвался Павел. – Если ты согласна и любишь меня, мне плевать, кто что говорит.

Где-то поблизости загремели ведрами конюхи, собираясь поить лошадей, и молодые люди торопливо распрощались. А на следующий день пожаловали первые сваты. Шаниту заперли в доме, и она изнывала от любопытства и страха, пытаясь понять, от кого приехали сваты и насколько серьезны их намерения.

Ответы принесла ей сестренка Лола, прыгавшая под окном, зажав в горсти привезенные гостями конфеты.

– Шани, Шани, знаешь, за кого тебя сватают?

– За кого?

Окна первого этажа забраны решетками, и девушка смотрит сквозь них как узник, но Лоле смешно – она кидает в открытое окно конфету, хихикает и кривляется.

– Лолка, говори быстро, а то я надеру тебе уши, когда выйду.

Сестренка показывает язык и опять кидается конфетами. Шанита закрывает лицо руками и делает вид, что плачет. Восьмилетней Лоле сразу делается ее жалко, и она выпаливает:

– Тебя сватают за сына барона.

От неожиданности девушка не нашлась что сказать. Но для нее это плохо, очень плохо, потому что такой брак почетен, и отец не станет ее слушать…

Лола меж тем жевала конфеты и продолжала болтать:

– Они говорят, барон решил его женить, потому что уже пора… и жена будет ему помогать … а то, что он однорукий, так это ничего… дядя Миша так и говорит, для мужчины руки не главное…

– Как – однорукий? – Шани растерялась. – Ты про кого говоришь?

– Про баронского сына, твоего жениха. Его Ромиль зовут, – пояснила Лола, отправляя в рот очередную шоколадку.

У девушки подкосились ноги. Сплетни – неотъемлемая часть всякого общества, и все живущие в средней полосе цыганские семьи уже знали о случившемся со старшим сыном барона несчастье. Новость быстро обросла невероятными деталями и подробностями, и теперь Шанита отчетливо услышала пронзительный голос Любы, которая приезжала в прошлом месяце и рассказывала, как на сына барона напал демон. Люба городская цыганка, промышляет на вокзалах и в поездах, имеет пятерых детей, золотые зубы и неистребимую привычку говорить нараспев. Пахнет от нее поездом и еще чем-то не сильно приятным, но все равно все обитатели дома собрались вокруг и, открыв рот, слушали рассказ о невероятном происшествии со старшим сыном барона. Красавец юноша боролся как лев и не дал ашрайе убить себя, но тот изуродовал ему руку и, похоже, съел его мозг, потому что теперь сын барона только воет и рычит как зверь, а говорить совсем не может…

Тем же вечером Шанита заявила отцу, что если он выдаст ее замуж за безумного урода, она перед свадьбой покончит с собой.

Никакие слова и уговоры не действовали, отец напрасно пытался объяснить, что жених вполне нормален. В конце концов он просто схватил бьющуюся в истерике дочь в охапку, затолкал ее в комнату и запер дверь.

– Будешь сидеть здесь до свадьбы! – рявкнул он.

Ах, как она плакала, как жалела, что не переспала с Павлом. Тот благородно заявил, что все случится, когда она сама захочет. А Шани мечталось о чем-то красивом, неземном: яхта или роскошная кровать в особняке, кружева и шелк, и чтобы горели свечи и все как в кино… Если бы оказалось, что она не девственница, отец, может, и отступил бы, побоявшись опозориться перед семьей барона, а теперь…

Выплакав все слезы, Шанита разбила зеркало и некоторое время крутила в руках острый осколок. Потом решила, что умереть она еще успеет, завернула его в платок и спрятала в карман. Собралась с силами и попыталась найти другой выход. Нужно выбраться из дома, а для этого придется притвориться покорной дочерью. Сделать вид, что она согласилась на замужество.

На следующий день пришли женщины из семьи барона и принесли подарки. Отец вошел в комнату вместе с ними и из-за спины показал дочери рукоятку хлыста. И Шанита заставила себя улыбнуться, примерила серьги и платье и согласилась завтра же ехать в город выбирать свадебное платье. Таков обычай – платье должна выбрать и оплатить свекровь, но мать Ромиля давно умерла, и теперь этим будут заниматься его тетки.

Весь следующий день она ходила по магазинам, послушно мерила вещи и украшения, и искала, искала способ убежать. Однако ее ни на минуту не оставляли одну, даже в туалет она ходила с эскортом.

И все же день не прошел зря – изловчившись, Шани украла у одной из цыганок мобильник. И вечером, после того как ее опять заперли в комнате, она набрала номер Павла.

На следующий день Шаниту должны везти в Москву, вернее, в Подмосковье, где решено было праздновать свадьбу. Сегодняшняя ночь – их с Павлом последний шанс. Теперь ей все равно, что скажет родня. Раз отец готов продать ее, красавицу Шани, сумасшедшему калеке, то она не станет покорно ждать своей участи. Только бы Павел смог что-нибудь придумать! Только бы вырваться из дома!

Девушка сидела в запертой темной комнате, вслушиваясь в ночные звуки. Вот под окном хрустнул гравий, и темная тень заслонила лунный свет. Шани кошкой метнулась к окну, протянула сквозь решетку руки:

– Паша, ты? Милый, забери меня отсюда…

– Т-с-с! – он торопливо поцеловал ее ладонь. – Я посмотрел, решетки заварены, так что окно не открыть. Мы пойдем в дом. Стой у двери и не шуми.

– Ты не один?

– Ваня со мной.

Девушка молитвенно сложила руки на груди. Господи, хоть бы у них все получилось! Хорошо, что Ваня согласился помочь. Он живет в городе и приходится ей сколько-там-юродным братом. Но не это важно, а важно, что с самого детства Ваня умел обращаться с железками и мог открыть любой замок, начиная от простенького запора в кабинете директора школы и заканчивая хитроумным устройством немецкого производства, установленным в бронированной двери владельца сети автосервисов. Шани метнулась к двери и замерла, прислушиваясь. Наконец она различила крадущиеся шаги, еще через минуту замок тихо щелкнул, дверь, скрипнув, открылась – и девушка бросилась на шею любимому.

Они почти беззвучно пробирались по темному коридору, как вдруг дверь одной из комнат распахнулась, вспыхнул свет и один из ее братьев, не веря своим глазам, уставился на замершую подле дверей троицу. Брат открыл рот, чтобы закричать, Павел бросился на него, все еще надеясь обойтись без шума, оглушить, связать столь некстати появившегося свидетеля. Мужчины покатились по полу, врубаясь в стены и двери, и вот уже гремят по лестницам шаги многих людей. Павла и Ваню схватили и выволокли во двор. Шани кинулась следом, цепляясь за мужчин, умоляя отпустить незваных пришельцев, но те лишь стряхивали ее, как надоедливую собачонку. Видя, как братья и дядья бьют ее любимого ногами, девушка закричала. И что-то было в ее голосе, что заставило мужчин остановиться и оглянуться. Она стояла посреди темного двора, держа руки у горла.

– Пошла в дом, девка! – крикнул отец.

– Отпусти его, или я убью себя! – в руках девушки блеснул острый осколок.

– Нет, Шани, нет! – Павел, с разбитыми в кровь губами и сломанными ребрами, пытался встать.

– Я сказала: отпустите их!

Но что значат для мужчин слова глупой влюбленной девчонки? Один из братьев, ругаясь, бросился к ней, отобрал стекло. К этому времени включили свет на крыльце, цыгане узнали сына хозяина конезавода, бить его больше не стали, просто вышвырнули за ворота. Отец отхлестал Шани по щекам и опять запер в спальне, пообещав, что завтра глаз с нее не спустит и даже если придется волоком за волосы тащить – все равно на свадьбу она прибудет вовремя.

Шанита хотела дождаться утра, но побоялась, что за ней могут прийти рано. Поэтому, выждав совсем немного, девушка вытащила из щели под окном второй припрятанный осколок, постояла недолго перед зеркалом. Еще раз пожалела, что не успели они с Павлом любить друг друга как муж и жена… А потом твердой рукой полоснула по шее – там, где бешено бился пульс.

5

Ромиль проснулся и вспомнил, что два дня назад ему исполнилось двадцать лет. Больше года прошло с тех пор, как он встретил демона, и жизнь его круто переменилась. Впрочем, у молодого человека не было чувства перемен. Для него жизнь не изменилась – она просто кончилась. Ромиль лежал и смотрел в потолок. Странно, что он вспомнил о своем дне рождения сегодня. Почему не позавчера? Ах да, позавчера ему привезли новую порцию таблеток и он, кажется, перебрал. Но это было хорошо… рука не болела, он словно забыл про нее. Зато ему хотелось рисовать… Ромиль со стоном потянулся и слепо нашарил стакан с водой на полу рядом с кроватью. Голова гудела, внутри словно все спеклось… Однако он все же сел, спустив ноги на пол. Выпил воду и уронил стакан на пол. Оглядел комнату. Вот уже некоторое время он живет в этом доме. На улицу почти не выходит – зачем? Какие-то люди обслуживают его, приносят еду, готовят ванны, кладут свежую одежду… Иногда он видит их, но совершенно не запоминает лиц. И вообще – может, это другой дом? Вроде прошлый раз окна были с другой стороны? И света было меньше?

Ромиль смотрел на окно и с ленивой растерянностью думал о том, что за ним. Двор? Улица? Деревья? И есть ли листва на деревьях? Или земля укрыта снегом, как белым саваном? Или грязь чавкает под ногами? Облачное небо дразнило его, но ответа не давало. Он окинул взглядом комнату. Кроме кровати, на которой он сидит, единственный предмет мебели, – мольберт и простой деревянный столик возле мольберта. На столике краски и кисти, и пахнет в комнате привычно – красками и растворителями… На полу подле окна сложена стопка листов. Наверное, это я рисовал, а потом отшвыривал очередной лист и хватал следующий. А потом кто-то собрал их и сложил стопочкой. Это картон, не холст. А мольберт пустой. Но на столе – стопка чистых листов.

Ромиль встал с твердым намерением подойти к окну и все же выяснить: какое там, черт возьми, время года? Его качнуло, комната поплыла перед глазами, но он все же удержал равновесие, шагнул вперед. Что-то хрустнуло под ногой, и тело наполнилось странным ощущением чужеродности. Ромиль опустил глаза и некоторое время с любопытством разглядывал собственную босую ногу в окружении блестящего стекла. Он пошевелил ступней, почувствовал тупую боль, и на досках пола появился кровавый след. Тогда он сел обратно на кровать и поднял ногу, разглядывая ступню. В нее вонзилось два осколка: один неправильной формы и такой большой, что в нем еще угадывалась округлость формы. Он лениво вытащил его и отшвырнул прочь. Второй осколок был меньше – совсем небольшой треугольник, матовый и тускло-красный. Ромиль окунул палец левой руки в кровь и задумчиво провел им по белой простыне. Потом равнодушно поставил ногу обратно на пол, не заметив, как тело его передернулось от боли и, протянув руку, поднял еще один осколок.

Он крутил его в пальцах, смотрел на неровный край и думал, что вполне может сделать из него витраж. Если окунуть его в кровь… нет, не просто окунуть! Нужно погрузить его в тело, чтобы из раны выходили сгустки крови. Тогда она быстро потемнеет и застынет. И стекло будет похоже на старинный, грубо сделанный витраж. Интересно, будет ли сквозь него видно солнце?

Солнце… его взгляд равнодушно скользнул по пачке исписанного картона, лежащей у окна. Нет смысла смотреть, что там. Сколько раз он жег эти листы, рвал, топтал ногами, резал… Но стоит ему впасть в забытье, перестать контролировать свой мозг, и он рисует только цветные кляксы, которые расползаются по листам, словно осьминоги, которых пытают током. Темные, злые краски, судорожные движения, скручивание и стон… это его боль, и какой смысл рисовать ее, если скоро она вернется снова? Иногда в темной мешанине жгутов и щупалец проступали смутные контуры лиц, и у лиц этих были темные, без блеска, глаза.

Ромиль вспомнил, как Мито однажды взял такой лист в руки. Он держал его, как змею, как гадюку, которая может укусить… Ему было страшно и противно. Теперь он, Ромиль, и сам стал таким – страшным и противным. Ни отец, ни брат давно не навещают его. Впрочем, может, кто и приезжал, пока он был под кайфом. Но никто не пожелал говорить с ним… Они боятся его, как зачумленного. Ромиль повернул неживую руку и задумчиво уставился на тонкие голубые полоски вен, сквозившие под кожей. Кожа, восстановившаяся после ожога, выглядела грубой и неровной. И на ощупь она шершавая, как у лягушки. Но там, внутри, все равно течет кровь. И ничто не может помешать ему разорвать эту чужую кожу и выпустить свою жизнь на свободу. Сделать из стекла витраж…

Он повернул осколок, и тот блеснул белой яркостью на изломе. Юноша с некоторым удивлением перевел взгляд на окно. Солнце проглянуло меж толстеньких и мягких перистых облаков и попало в комнату. Ничто в ней не стало светлее или ярче, только этот осколок.

И вдруг Ромиль вспомнил, как ездил с отцом в Польшу. Его единственная поездка за границу. Было ему тогда лет тринадцать, и, как наследника, отец взял его с собой на встречу баронов. Один из них женил сына, кто-то не так давно умер и предполагался некоторый передел сфер влияния, так что поводов для встречи было больше чем достаточно… Ромиль помнил все очень четко. Он знал, что должен наследовать отцу, и потому внимательно слушал разговоры старших, примечал, как отношения людей проглядывают в их речи и взглядах. Ему смешно было слушать непонятно-шипящую польскую речь.

Молодоженов поженили по цыганскому обычаю, а затем, чтобы не возникло вопросов при наследовании имущества, они расписались в местной мэрии. Само собой мэрия располагалась на центральной площади аккурат напротив костела святой Ядвиги. Довольно строгое сооружение из серого камня с высоким шпилем и сдержанными формами построено было в начале семнадцатого века, но тяготело скорее к романскому, чем к готическому стилю. Бог знает, зачем Ромиля занесло внутрь костела. Толстые стены и тяжелая деревянная дверь мигом отрезали его от шума, праздника и холодного ветра. Здесь пахло пылью и свечами, которые горели в лампадках и на специальном поставце. Посередине стояли ряды темных лавок, и мальчик с удовольствием пристроился на жестком сидении. В храме было пусто, и он оглядывался с детским любопытством, которое не нужно прятать: ведь никто не смотрит. Серые стены и колонны уходили вверх и вверх, и там смыкались летящими серыми арками. Их ажурность наводила на мысли о материале гораздо более легком, чем камень. Это скорее складки материи, нет, это крылья, сложенные крылья дракона. Свет ударил мальчику в глаза, и он зажмурился. А потом увидел витражи. Там, на цветных стеклах окон имелись какие-то картинки и надписи, но дело было вовсе не в них. Главным оказался свет, и его способность пронизать твердую вещественность стекла, укрепленную свинцовыми переплетами. Цвет и свет дробились, а потом восстанавливали поток и наполняли воздух в чреве храма чем-то волшебно-многоцветным.

Ромиль смотрел на окрасившееся кровью стекло, которое медленно погружал в собственную плоть. С замиранием сердца он ждал того же чуда, волшебства превращения света в цвет. Однако случилось другое: его витраж потускнел, солнце словно споткнулось об него, и он стал мутным и некрасивым. Губы молодого человека скривились в жалобной гримасе. Как же так? Выходит, он все испортил?

Ромиль словно очнулся от дурного сна. Он увидел кровь на полу и на кровати. Темная струйка текла по его неподвижной руке, лакируя шершавую кожу. Он встал, вскрикнул от боли в ноге и позвал Мито. Но в доме было тихо. Тогда он дохромал до окна, несколько секунд напрасно дергал шпингалет, не понимая уже, что с ним делать. Оглянувшись, схватил мольберт и высадил им стекло. Захлебнулся от хлынувшего в комнату холодного воздуха и сразу понял, что там, на улице, там весна! Какой же он дурак, ведь у него день рождения в марте, а он и не сообразил! По лестнице топали шаги, кто-то метался по двору. Ромиль вдруг вспомнил девочку, которую прочили ему в жены и которая покончила с собой. Да, ему рассказал об этом брат, кусая губы и глядя в сторону. Глупая девчонка была влюблена в какого-то местного мальчишку, не оценила своего счастья… Они найдут другую. Но Ромиль тогда все понял. Его считают проклятым, и бедная девочка не захотела жить с уродом. Он решительно сказал, что передумал жениться, и никто не стал настаивать. Как же ее звали, ту девочку? Шани? На секунду ему примерещились блестящие темные глаза, вьющиеся крупными завитками волосы. Он сделал шаг к окну. Может, им все же суждено быть вместе? Но она не звала его. Наоборот, брови девушки хмурились, и в следующую секунду глаза ее потухли, и Ромиль понял, что сквозь тусклую тьму на него смотрит аштрайа, и только он ждет его там, за гранью. За спиной распахнулась дверь и, падая на руки Мито, он успел сказать:

– Не давай мне больше таблеток, слышишь? Я не хочу умереть.

6

Ромиль очнулся в клинике. Дорогая частная больница, где приводят в норму перебравших дури наркоманов и «подшивают» сорвавшихся алкоголиков. При том условии, что у них есть деньги, конечно. Мито, как верный пес, дремал подле кровати. Потянулись дни, наполненные капельницами, процедурами, игрой в карты и просмотром фильмов по телевизору. Через некоторое время Ромилю стало значительно лучше. Врачи очистили его организм от безумных доз препаратов, которые принимал молодой человек, грамотно подобрали болеутоляющие. Лекарства немного туманили реальность, но не приводили к таким провалам во времени и сознании, какие Ромиль испытывал прежде. Подходило время выписки, и молодой человек с ужасом осознал вдруг, что не знает, куда идти. Дни в больнице наполнены были смыслом и делами: процедуры, анализы, физиотерапия. Симпатичная медсестричка… Что он станет делать, вернувшись домой? Отец ни разу не навестил его, и Ромиль понимал, что это дурной знак, его не допустят к делам. Да и дела эти, отнимавшие раньше так много времени и казавшиеся смыслом жизни, вдруг показались не столь уж важными и интересными.

Опять накатилась тоска. Разболелась рука, он не смог заснуть, метался, потом начал выть, и сестра сделала ему обезболивающий укол, после которого навалилось тупое свинцовое равнодушие, когда тело и мозг словно погружаются в вязкий туман и ничто больше не важно, и нет ни времени, ни желаний.

Врач Герман Львович, наблюдавший Ромиля и готовивший его к выписке, удивился. Еще раз просмотрел анализы, записи процедур. Записи бесед с психоаналитиком. Вечером он зашел в палату. В одной комнате Мито смотрел телевизор, в другой Ромиль беспокойно ерзал на кровати, потому что рука опять ныла. Если бы под рукой у него были таблетки, он бы сорвался и проглотил пару лишних. Но здесь лекарство выдавалось строго по часам, и даже сговорчивая и ласковая Светочка переставала быть сговорчивой, когда он просил раздобыть еще пару таблеток. Нет-нет, этого нельзя. Массаж, секс, что угодно, но не это!

Герман Львович присел на край кровати и, выслушав ничего не значащие ответы на пару дежурных вопросов, спросил вдруг:

– Почему вы боитесь вернуться домой?

– Я? – Ромиль сел на кровати и захлопал глазами. – Не говорите глупостей, доктор!

– Послушайте меня, молодой человек, – Герману Львовичу еще не было и сорока, но, во-первых, он чувствовал себя мудрым, а во-вторых, довольно давно выяснил, что пациенты больше доверяют врачу, который обращается с ними как с детьми. – Как только дело подошло к выписке, ваше состояние ухудшилось. Я не вижу для этого объективных показателей, а значит, дело в психике или эмоциональном состоянии. Я могу продлить ваше пребывание здесь на неделю. Но я на 99 процентов уверен, что за день до выписки вновь наступит ухудшение. Вы просто не хотите возвращаться домой.

– Если и так, что с того? Все равно придется.

– Почему?

– Что почему?

– Зачем вам возвращаться? Как я понимаю, у вас нет семьи, которую надо содержать, и бизнеса, за которым необходимо присматривать. Поэтому если не хотите – не возвращайтесь.

– Куда же мне деваться? – от растерянности вопрос прозвучал совершенно по-детски.

– Ну, не знаю… Самый очевидный ответ: езжайте путешествовать. Мир велик, и в нем довольно много всего интересного. У вас есть хобби, – врач кивнул на стопку картонных листов в углу. – Думаю, поездка позволит вам сделать сюжеты ваших … картин менее мрачными и … однородными. Кроме того, нельзя не признать, что зависимость от болеутоляющих является проблемой. Поэтому я посоветовал бы вам начать с хорошей клиники в Швейцарии или Германии. Там накоплен огромный опыт борьбы с подобными состояниями. Да и физиотерапия у них отличная. Чудес не бывает, и работать вы этой рукой не сможете, но она вполне может перестать болеть.

– Уехать? – пробормотал Ромиль, не зная, с какой стороны подступиться к этой мысли.

– Честно сказать, мне этот выбор представляется наилучшим, – твердо заявил врач. – Давайте взглянем правде в глаза. Вернувшись домой, в привычную обстановку, вы начнете решать проблему привычными методами, т. е. очень быстро превысите предписанную вам дозу лекарства, затем пересядете на более сильнодействующие препараты, потом опять «детокс» и новый виток. И с каждым разом паузы между попаданиями в клинику будут становиться короче… потом родные решат, что проще оставить вас в специализированном учреждении, чем разбираться с проблемами, которые создает невменяемый наркоман. Так что закончите вы в «дурке». Если не переберете так, что не откачают.

Улыбнувшись растерянно взирающему на него Ромилю, Герман Львович встал и направился к выходу. Задержавшись в дверях сказал:

– Откладываю выписку на неделю. За это время решите, чего именно вы хотите.

7

Ромиль буквально влюбился в Швейцарию. Нет, ему были глубоко безразличны архитектура, стиль жизни, чистота и аккуратность, «скромное обаяние буржуазии». Женева, куда прилетели Ромиль и Мито, не произвела на цыгана большого впечатления. Да, богатый город, ну и что? Но клиника, куда порекомендовал обратиться Герман Львович, располагалась в Альпах, и как только такси углубилось в горы, Ромиль встрепенулся. Словно зачарованный, скользил взглядом по вершинам, близким и дальним, изломам породы и теням, причудливо расчерчивающим скалы.

Несомненно талантливый архитектор вписал здания санатория в окружающий ландшафт. Разноуровневые корпуса, крыши в стиле шале, отделка местным природным камнем; все говорило о вкусе и немалых деньгах, потраченных на воплощение изысканного и в то же время функционального проекта.

Ромиля приняли, разместили, поселив рядом верного Мито, и потекла неспешная жизнь, умело организованная так, что при отсутствии видимого напряжения не оставалось времени на раздумья и беспокойство. С самого начала Ромиль понял, что его убогий английский – это большая проблема. Он попросил организовать для него уроки – и через два дня появился учитель, преподаватель местного лицея, который приезжал из соседнего городка.

Но у цыгана имелись свои представления о том, как нужно учиться общению, и он пошел проверенным путем: для дополнительных занятий нашел симпатичную медсестру, и она охотно исправляла его ошибки, болтала о том о сем и была весьма опытна и мила в постели. Врач прописал Ромилю прогулки на свежем воздухе, и он днями бродил вместе с Мито по альпийским лугам, карабкался на склоны и жадно разглядывал горы, которые теперь окружали его со всех сторон.

Мито все эти альпинистские и пешеходные экзерсисы не слишком нравились. Оказалось, что он не то чтобы боится высоты… но к краю скалы он старался не подходить, всегда охотнее спускался вниз, а не карабкался вверх и совершенно не понимал, что Ромиля носит по козьим тропам и осыпающимся склонам. Он отводил душу только на конюшне, где держали несколько смирных лошадок для пациентов. Конюх охотно принимал его помощь, а в благодарность порой подносил стаканчик-другой крепчайшего пойла, которое пахло шишками. Как Мито понял из объяснений на смеси английского и немецкого, эту местную достопримечательность гнал кто-то из родных конюха в одной из деревень неподалеку.

Периодически Ромиль пытался перенести на картон или бумагу свои впечатления от гор, но умения ему не хватало, и он приходил в бешенство: рвал листы и разражался бешеной руганью. После особенно бурной вспышки к нему заглянул врач. Доктор Вейнберг, невысокий, в очках, с ухоженной бородкой и внимательными голубыми глазами, был штатным психиатром санатория, жил здесь же и никогда не носил халат. Просто все и так знали, что это – доктор. Поздоровавшись, он поинтересовался, что происходит. Ромиль нахохлился и объяснять ничего не желал, но разгром в комнатах, разбросанные листы и обрывки бумаги говорили сами за себя. Врач поднял один лист, другой, внимательно взглянул на молодого человека, который с отрешенным видом смотрел в окно, а затем сказал:

– Идемте, мистер Максименко, я хочу вас кое с кем познакомить.

– А если у меня нет настроения знакомиться?

– Поверьте, вам это пойдет на пользу. Особенно если вы найдете к старику подход.

Но Ромиль уперся – он не желает никого видеть. Доктор Вейнберг пожал плечами и ушел, прихватив пару листов с набросками. На следующий день, когда Ромиль завтракал в местном ресторане, к его столику подошел высокий благообразный старик и спросил:

– Могу я присесть, юноша?

Говорил он по-русски, чего Ромиль никак не ожидал и от растерянности кивнул. Старик опустился на стул, пристроил рядом с собой трость и сказал:

– Меня зовут Владис Ремиш, и я буду учить вас рисовать.

– Не надо меня учить, – ощетинился цыган.

– Надо, юноша, – спокойно отозвался старик. – Вы талантливы, но вот знаний вам катастрофически не хватает.

Теперь, прислушавшись, Ромиль уловил в речи собеседника жестковатый акцент, свойственный выходцам из Прибалтики или людям, долгое время прожившим за границей и лишенным возможности общаться на родном языке. Инстинктивно, Ромиль уже понял, что самая большая проблема для любого человека, не занятого выживанием или любимым делом, это пустота и скука, а потому цеплялся теперь за всякое новшество и даже самое маленькое развлечение. И он согласился брать уроки у пана Ремиша.

8

Старик Ромилю не нравился. Во-первых, он был явно сумасшедший, а во-вторых, он был сумасшедший с манией величия. «Мои полотна», – говорил он, воздевая костлявые и чуть дрожащие руки и шевеля неприятно суставчатыми пальцами. – «Мои великие творения…» В санатории ему было скучновато, и он с радостью, почти с восторгом ухватился за возможность стать наставником.

Как по волшебству явились откуда-то кисти – дорогие, краски и полотна – от лучших магазинов («Никогда не экономь на составляющих, мой мальчик, качество ингредиентов – пятьдесят процентов успеха»). Пан Ремиш очень быстро привел в систему те скудные знания о перспективе и прочие технические приемы, которыми владел Ромиль, ужаснулся ограниченности его познаний и принялся обучать неофита. Знал старик много, но раздражал молодого человека до зубовного скрежета, ибо не обладал ни тактом, ни талантом учителя.

Пытаясь отвертеться от уроков, Ромиль с самого утра сбегал из санатория, полдня бродил по горам, но стило ему появиться в зоне видимости санатория, и в любую минуту можно было ожидать появления наставника. Тяжело опираясь на трость, хрипя и кашляя, старик шел навстречу беглому ученику, таща на плече этюдник.

В конце концов он вывел Ромиля из себя, и тот недвусмысленно заявил, что не хочет учиться рисовать, не желает быть художником и мечтает увидеть старого маразматика и гробу.

Пан Ремиш захихикал и, блестя старческими, со слезой, глазами, сказал:

– Вот тут молодой человек, вы и попались! Вся штука в том, что от вашего желания мало, что зависит. Вы художник и всегда им были… просто вы еще не умеете рисовать. А вот когда вы станете мастером… тогда и придет время решать – быть или не быть. А пока, знаете ли, вас никто и не спрашивает… – Старик перевел дыхание и со всё возрастающим злорадством продолжал: – А что касается маразматика… Ведь вы, дружок, сюда тоже не в гости приехали, не правда ли? Так что уж давайте не будем меряться душевным здоровьем… неизвестно еще, у кого с этим хуже. – Старик умолк, отвел глаза, а потом вдруг сунулся поближе к Ромилю и быстрым шепотом спросил:

– Оно ведь вас тоже достало, да?

Ромиль растерялся. Он чувствовал запах одеколона и еще какой-то неуловимый и своеобразный запах, которым всегда пахло от пана, то ли что-то от моли, то ли просто многолетняя жизнь придает каждому человеку неповторимый оттенок запаха… Совсем близко перед ним застыло в ожидании ответа морщинистое лицо с обветренной кожей, мокрый след в углах губ; испуганные и в то же время любопытные глаза.

– Вы сумасшедший, – пробормотал Ромиль и ушел. Да что там, он почти убежал. Слышал за спиной хихиканье и не знал, что думать.

* * *

Тем вечером Ромиль долго лежал без сна и все пытался понять, почему старик так сказал? «Оно ведь вас тоже достало…» Здесь, в Швейцарии, он ни единой живой душе не рассказывал об аштрайе. Еще в Москве молодой человек понял, что никто, кроме цыган, не верит рассказам о женщине-демоне. Устав беседовать с психиатрами, он стал придерживаться менее экзотической версии: «Была драка, кто-то бросился на меня с такой штукой, типа шокера, я закрылся рукой, он ткнул в меня, и была такая боль, что я потерял сознание. Очнулся в больнице».

Ромиль и сам внутренне готов был поверить в этот нехитрый рассказ, в обыденную и простую историю. Но в Москве никто из соплеменников не дал бы ему ни единого шанса забыть, что пострадал он не в обычной драке, где люди получали и более тяжелые увечья. Нет, все сторонились его, словно удар, нанесенный демоном, запятнал, осквернил молодого цыгана. Есть в цыганской культуре такое понятие как «скверна». Само собой это пережиток древних времен, такой же, как кочевой образ жизни или попрошайничество. Но все же старые традиции порой удивительно упорно цепляются за жизнь и умы людей. Со «скверной» связаны смерть и рождение. Носителем «скверны» может быть и гаджо: бомж, преступник, алкоголик, заразно больной.

У некоторых цыган к «осквернению» могут приговорить за плохой поступок: предательство или обман товарищей по табору, например. Такая «скверна» держится до тех пор, пока цыганское сообщество не простит вину оступившегося.

Но он, Ромиль, не чувствовал себя виноватым, не видел причины быть оскверненным. Его тело изувечено, но ведь он не заразен!

Однако когда он решил уехать за границу, то не мог не заметить, с каким облегчением родственники и все остальные восприняли эту новость. И если бы он не был цыган и сын барона, то признал бы, что это обидно до слез. Почему? За что? Что дурного он сделал?

Но здесь, в Швейцарии, ему почти удалось освободиться от темной тени ашрайи, которая словно туманом застилала его мозг, мешала прийти в себя и жить дальше. Горы, воздух, физические нагрузки и грамотно подобранные препараты помогли молодому и сильному организму начать восстановление. И вот теперь этот безумный старик с его загадочными словами и непристойно-любопытным взглядом слезящихся голубых глаз. Он словно зачерпнул ил со дна пруда, и все темные страхи и воспоминания опять наполнили душу и разум Ромиля…

Что он знает? Может, Мито что-то рассказал? Ромиль бросил взгляд в сторону комнаты, где на кушетке спал верный Мито, распространяя алкогольные пары и запах можжевельника. Нет, немыслимо представить, чтобы тот откровенничал со старым польским аристократом, высокомерным и язвительным, желчным и непьющим, к тому же…

Вообще старик сумасшедший и не стоит принимать в расчет его слова. Как он сегодня сказал: «Вы художник, и всегда им были… просто вы еще не умеете рисовать …» Это же надо! Он, Ромиль, гордый и свободный цыган, и никто не может указывать ему, что нужно делать. С этой утешительной мыслью он и уснул.

Утром Ромиль проснулся, как обычно, ни свет ни заря. Выпил чаю и, растолкав Мито, потащил его на прогулку. Они шли не слишком долго, что-то около часа. Тропинка была знакомой, и даже Мито не очень нервничал, ступая по камням, хоть и старался не глядеть в открывающуюся в стороне пропасть. Здесь пахло ветром и травой, а иногда с соседней фермы долетал весьма ощутимый навозный дух. Тропинка шла меж сосен, и их корявые корневища сонными змеями вились среди камней. Какой-то час подъема – и они на плато. Отсюда видны долины, окрестные горы и далеко внизу – озеро. Ромиль сел на траву, растер в ладонях терпко пахнущие листочки. Он смотрел на величественный ландшафт, расстилавшийся у его ног, и вдруг понял, что хочет уметь рисовать. Что ужас и тьму, затаившиеся в дальнем уголке души, можно изгнать, выплеснув вовне. И, может быть, есть надежда получить исцеление, если в один прекрасный день он сможет передать, изобразить на холсте не тьму, но красоту и радость.

Вечером Ромиль спросил доктора Вейнберга:

– Скажите, если пан Ремиш такой великий художник, где можно увидеть его картины? И почему он здесь ничего не рисует?

Врач помолчал, потом осторожно сказал:

– Давайте начнем с первого вопроса. Его работы есть в нескольких музеях, в частных коллекциях и, возможно, в каких-нибудь галереях. Но проще всего, конечно, заглянуть в интернет.

Ромиль поморщился. Он умел обращаться с компьютером, но поисковики на английском или немецком довольно быстро ставили его в тупик.

– Знаете, когда пан Ремиш стал нашим постояльцем, я счел необходимым взглянуть на его работы, – продолжал доктор. – Довольно много времени посвятил изучению его биографии и творчества. Вам нет нужды повторять тот же путь, что проделал я. Хотите, я пришлю вам информацию на компьютер?

– Да, спасибо, – кивнул Ромиль.

Доктор Вейнберг подождал пару секунд, но молодой человек по-прежнему сидел перед ним.

– Что-то еще?

– Да. Мой второй вопрос. Почему он ничего не рисует сейчас?

– На этот вопрос я ответить не смогу, – помедлив, сказал доктор. – Но уверен, как только пан Ремиш почувствует к вам душевное расположение, он сам все расскажет.

Когда Ромиль уже лежал в кровати, тихонько звякнул сигнал электронной почты. Вставать было лень, но Мито где-то шлялся, и молодому человеку пришлось подняться и подойти к столу.

Так, что тут у нас? Меню на завтра с просьбой отметить предпочтительные блюда, расписание процедур, прогноз погоды, расписание культурно-развлекательных мероприятий: бридж, уроки танцев, занятия в студии лепки, специально для него – английский и т. д. Ага, вот и письмо от доктора.

Компьютер не спеша подцепил файл, и на экране в режиме слайд-шоу поплыли изображения.

Если бы Ромиль хоть что-то знал об истории искусства, он мог бы определить, что в развитии художника Ремиша отразились почти все стадии развития живописи в целом. Как зародыш в чреве матери, повторяет путь от простейшего многоклеточного образования, через рыбообразное существо, головастика и до человечка, так и Владис Ремиш прошел на своем пути разные этапы.

Первые его работы полнились красками и эмоциями, но не отличались тонкостью. Это можно было назвать этапом примитивизма. Затем молодой еще выпускник Академии искусств шлифовал свое мастерство, выписывая детали предметов и оттенки цвета, и в его работах торжествовал академизм. Филигранно выписанные подробности сменились нарочито грубоватыми, но очень узнаваемыми формами реализма: краснощекие девушки, мужественные спасатели, трогательные дети, широкие улицы, победный блеск глаз и стали.

Затем наступил период многоцветья импрессионистских мазков. Вблизи – сумятица цвета и фактур, видимые слои краски. Но стоит сделать шаг назад – и перед глазами предстает пейзаж, дрожащий в лучах полуденного солнца, стены средневекового города, затуманенные дымом костра путников, которые не успели попасть внутрь до закрытия городских ворот и вынуждены ночевать под стенами и с любопытством взирать на башни и шпили, возвышающиеся над бастионами и мерцающие в предвечернем тумане.

А затем в творчестве художника произошел очередной поворот, словно пан Ремиш вдруг открыл дверь в другой мир и мир этот оказался причудлив и удивителен. Ромилю необыкновенно понравились работы, изображавшие отражения. Чаще всего это бывали отражения одних зданий в других. Так бывает в городах, где старая застройка смешана с новой, например в Берлине.

Одна из работ так и называлась «Церковь Фридрихшвердерше в Берлине». Ромиль увеличил изображение как смог и жадно разглядывал картинку на экране. Кусок улицы, застроенной современными домами. Большую часть видимого пространства занимает бизнесцентр, весь фасад которого – сплошь стеклянные панели. И в них причудливо отражается храм, который – это очевидно, хоть и неясно почему – находится напротив и чуть дальше по улице. Красный кирпичный храм, выстроенный в стиле «немецкой краснокирпичной готики», дробится и искажается в чистейших стеклянных плоскостях. И окружает его небо, рассеченное стеклом. Ничего подобного Ромиль прежде не видел. Ему понравились почти все работы мастера. В них чувствовалось мастерство, даже талант… но в серии «отражений» появилось нечто большее: сила, которая делает полотна бессмертными.

Насмотревшись, Ромиль двинул курсор дальше и с изумлением обнаружил, что файл кончился. Это были последние картины, созданные паном Ремишем.

– Нет-нет, – пробормотал обескураженный молодой человек. – Так же нельзя…

Как же… он же только начал!

Его наполнило чувство почти детской обиды: сказка кончилась на самом интересном месте, свет выключили на самом захватывающим дух кадре, девушка вдруг встала, застегнула блузку и ушла…

Кроме картин, в файле, присланном доктором, нашлась еще и биография пана Ремиша. Ромиль пробежал ее глазами; только официальные сведения, ничего интересного. Родился пан Владис еще до Второй мировой войны в Польше в семье врача. Талант живописца проявился у него рано, и семья всячески поддерживала мальчика в стремлении стать художником. Женился он по любви, имеет дочь и внучку. Картины его всегда охотно выставлялись и хорошо покупались. Благополучная и достойная жизнь.

* * *

Утром Ромиль явился к завтраку одним из первых и в нетерпении крошил кекс на фарфоровое, украшенное узором из альпийский цветов, блюдце, дожидаясь, пока появится пан Ремиш. Едва старик успел сесть за стол, Ромиль уже стоял над ним, хмуря брови и сгорая от нетерпения.

– Я вчера видел ваши картины, – сказал он. – «Отражения» – это нечто невероятное… Но где же остальное?

Старик вдруг испуганно оглянулся.

– Вы рехнулись, милейший, – голос его звучал хрипло и походил скорее на карканье, чем на речь. – Больше ничего нет…

– Но почему? – обиженно воскликнул Ромиль. – Ведь это было так… так невероятно! Как вы могли остановиться?

Кто-то тронул его за плечо. Молодой человек резко обернулся. Подле стола стоял доктор Вейнберг.

– Мистер Максименко, не стоит мешать пану Ремишу завтракать. Да и другим гостям тоже… Они могут подумать, что вы ссоритесь, и это испортит им настроение на целый день.

– Нет, мы не ссоримся, – отмахнулся Ромиль. – Я просто хотел…

– Завтрак! – решительно прервал его врач. – Давайте я составлю вам компанию. По крайней мере на кофе. – И, подхватив молодого человека под руку, повлек его прочь от пана Ремиша, на лице которого читалось нескрываемое облегчение.

Теперь роли переменились: цыган преследовал старика, который всячески от него прятался и пытался избежать разговора. Конечно, Ромиль – с помощью вооруженного биноклем Мито – выследил пана Ремиша довольно быстро и возник на его пути, когда тот пробирался в бальнеологический корпус.

– Я не желаю об этом разговаривать! – взвизгнул старик, прежде чем Ромиль вообще успел открыть рот. – Слышите, не желаю!

Ромиль удивился, но он не был глуп и, вспомнив замечание доктора о «душевном расположении», решил не форсировать события. Поэтому он просто прижал руку к сердцу и торопливо сказал:

– Я только хотел высказать свое восхищение… и попросить вас, если вы еще не передумали, быть моим учителем.

Старик смотрел на него молча. За последние два дня он как-то съежился, ссутулился, чуть дальше вниз оттянулись уголки рта, глаза беспокойно метались, словно он пытался смотреть во все стороны одновременно. Сейчас он боролся, боролся с искушением. И проиграл.

– Хорошо, – сказал пан Ремиш. – Я буду вас учить. Только пообещайте, что мы не станем говорить о прошлом, и вы не будете ничего спрашивать.

– Обещаю, – торжественно заявил Ромиль, мысленно пожав плечами.

– Ну, тогда… что ж, приходите в мастерскую для лепки после обеда. Там есть хороший свет и окна.

9

Так началось ученичество. Труднее всего приходилось пану Ремишу. Старик быстро уставал, а Ромиль готов был сутками стоять за мольбертом. Учитель хвалил его, а через минуту впадал в ярость, не понимая, как можно не знать таких простых вещей.

– Смотрите, здесь мог бы получиться эффект сфумато, как на полотнах итальянцев. Что вы на меня смотрите как баран, милейший? Сфумато – это дымка между зрителем и изображенным предметом, которая смягчает цветовые контрасты и линии. Ее создал великий Леонардо и итальянские художники Возрождения, ну же, вспоминайте!

– Возрождения после чего?

– Что значит после чего? – пан Ремиш растерялся. – Вы что же… вы вообще историю в школе учили?

– Ну да, – цыган равнодушно пожимал плечами. – Но при чем здесь история?

– История, молодой человек, основа всего! Нет народа, если нет истории. Память – величайшее сокровище рода человеческого.

– Ну не скажите, – лицо Ромиля исказилось, зубы ощерились в хищном оскале; как дорого он дал бы за то, чтобы забыть и чтобы его соплеменники забыли. Так ведь нет!

Старик испуганно взглянул на своего ученика. Потом оглянулся через плечо и шепотом спросил:

– Как оно вас достало?

– Что оно? – хмуро отозвался Ромиль. Вот черт, мгновенно заныла рука, и он неловко принялся ее растирать.

– Вы… кем вы были там, до приезда сюда?

– Сыном цыганского барона. Я должен был наследовать ему….

– И что случилось?

– Драка случилась. Покалеченный, я никому не нужен.

Старик взглянул на него с сомнением, пожевал бесцветными губами. Перевел взгляд на работу, которую за ночь набросал Ромиль и которую пан Ремиш раскритиковал с большим удовольствием в самом начале урока. На листе картона вздымались горы. Тени были нарисованы неверно… и свет тоже, и от этого совершенно неясно – утро это или вечер; то есть утренний или вечерний сумрак окутывает подножия гор и заливает долины… Только самые пики хоть немного освободились от мглы, которая плещется внизу. И почему-то неприятно смотреть на эту тьму, словно там прячется кто-то и, затаившись, ждет…

Художник с сомнением покачал головой, потом тяжело поднялся.

– Исправьте этот этюд, – он протянул Ромилю вчерашний набросок головы Мито. – А я принесу вам альбом, у меня есть в комнате… И расскажу о художниках Возрождения.

Ромиль слушал рассказы и лекции старика как ребенок слушает сказки: с интересом, но не придавая им большого значения. Куда прилежней разглядывал он альбомы и третировал художника, чтобы тот объяснил, как добиться того или иного эффекта. В этом он был хорош, улавливал все на лету, перенимал, до чего-то доходил сам.

Доктор Вейнберг порой заглядывал в мастерскую. Сперва им двигал чисто профессиональный интерес. Будучи психиатром, он знал, что больной рассудок стремится выразить себя по-разному и картины служат отражением процессов, проходящих в сознании пациента. Так же, как и пан Ремиш, он не слишком поверил истории про драку, которая стала причиной травмы. Трудно представить, чтобы физическое увечье так подействовало на молодого и богатого человека. Нет, совершенно очевидно, что с травмой связан некий психологический аспект. Или здоровье и физическое совершенство молодого человека, имели для семьи принципиальное значение, что было бы странно. Или его травма получена при более сложных обстоятельствах.

Доктор Вейнберг поймал за хвост дурацкую мысль о языческих ритуалах, мести и многовековой вражде, удивился полету собственной фантазии, привычно проанализировал причины не свойственного ему всплеска воображения и решил, что всему виной кино и тот роман, что Сьюзан пересказывала ему недавно. Точно, он слушал невнимательно, но там что-то было про наследника древнего рода, которого какие-то нехорошие люди пытались принести в жертву… Как глупо, смешивать реальность с фантазиями, да еще чужими!

Призвав таким образом к порядку собственный разум, доктор поставил себе за правило просматривать все работы Ромиля, какие попадались ему на глаза. Все, что молодой человек пытался изобразить, указывало, с точки зрения психиатра, на глубокую травму, даже на шок, последствия которого весьма сильны и продолжают доминировать над внутренней жизнью пострадавшего.

Как-то доктор беседовал с паном Ремишем и пришел к выводу, что старик сильно сдал за последнее время и заметно нервничает.

– Думаю, мысль предложить вам шефство над молодым человеком пришла мне не в добрый час, – покаянно заметил доктор Вейнберг.

Пан Ремиш помолчал, но потом, усмехнувшись, покачал головой.

– Не казните себя. Ромиль, конечно, странный парень и, честно сказать, далеко не приятный… хоть и может быть очень обаятельным, когда хочет. Однако я рад, что смог хоть так вернуться к любимому ремеслу… Когда привезли краски, – негромко продолжал старик, – я опьянел от одного запаха, мне казалось, что я снова могу рисовать… Вы не представляете себе, что я испытал! Я гладил бумагу и холст, словно это была кожа женщины! И чуть не плакал, когда подумал, чего лишился.

Доктор Вейнберг молчал, и художник, вздохнув, продолжал:

– Мальчик очень талантлив, очень… и потому за него особенно страшно. Я бы сказал, что его ждет великое будущее, если бы не знал, каково это – быть великим в нашем мире. Впрочем, может быть, у него есть время, ведь у каждого свой срок. И я вполне допускаю, что он успеет прославиться и внести свой вклад в этот мир, в его искусство. И лишь потом его настигнет неизбежное…

– Вы полагаете, он настолько хорош, что его картины будут продаваться? – удивленно спросил доктор.

– Конечно! Уже сейчас кое-что можно выставить, и я уверен, критики найдут что сказать. Обругают, скорее всего, но равнодушными не останутся, а это главное.

– Не знаю, – в сомнении протянул доктор Вейнберг. – Я бы не хотел, чтобы одно из его полотен украсило мою гостиную. Очень уж мрачно. Эти вечные тени…

– Тени, да… Что-то его преследует, он уже столкнулся с чем-то, что изувечило его душу, – пробормотал старик. – Но где вы видели здорового гения? А что до мрачности: вспомните Босха, ведь там столько ужаса. Вспомните о чудовищах Гойи. Никогда болезненность фантазий художника не отталкивала клиентов. Всегда найдется кто-то, кому нравится щекотать нервы… Думаю, Ромиль скоро найдет выход из своих теней. Я предложил ему написать то, что он видит: цветы, травы, людей, горы.

– Горы он пишет с удовольствием.

– Конечно! И не мне вам объяснять почему.

– Горы олицетворяют стихию, с которой он не может справиться. Величие вечности.

После этого разговора доктор еще внимательнее следил за работой молодого человека и время от времени откладывал кое-что из его наименее пугающих работ в папку, которую держал в чулане. Кто знает, если старик прав, со временем эти рисунки и эскизы смогут принести ему весьма неплохие деньги.

10

Прошел год. Весна в горах – это трогательное и прекрасное зрелище. Свежесть ветра, запахи, тонкие и хрупкие побеги, обнимающие древние камни в приступе вечной страсти. Ромиль работал как одержимый всю ночь, лишь под утро забылся на пару часов и прибежал к завтраку одним из первых, надеясь, что старик сегодня выйдет. Последнее время учитель прихварывал и часто ел у себя. Но столик пана Ремиша опять пустовал и, наспех проглотив кофе и круассан, молодой человек направился в комнаты художника.

Старик сидел в кресле у окна, завернутый в клетчатый плед. Из приоткрытой рамы тянуло холодком и сыровато-весенним утренним запахом, в сложную симфонию которого время от времени вплеталась яркая и жизнеутверждающая нотка коровника из соседней деревни. Проще сказать, ощутимо тянуло навозом.

– Пан Владис, взгляните, – Ромиль уселся на пол подле кресла и пристроил на коленях свою работу.

Некоторое время учитель рассматривал ее, затем кивнул и обратил взгляд обратно за окно.

– Плохо? – упавшим голосом спросил Ромиль.

– Хорошо, мой мальчик, очень хорошо. Просто я сегодня такой эгоист, что думать могу только о себе. Вы уж меня простите.

– Ничего, – Ромиль передернул плечами. – Я могу попозже зайти или завтра.

Старик засмеялся – хрипло, словно старая птица закаркала.

– Нет уж, дружок, подождите, – просипел он, когда молодой человек был уже у двери. – Вы удивительно эгоистичны и слепы. Впрочем, это, наверное, неплохо. Позволяет вам избежать лишних проблем.

Цыган молчал, не слишком понимая, что именно болтает старик.

– Идите сюда и посидите со мной. Я буду говорить на понятном вам языке и о том, что интересует вас больше всего. То есть о вас.

Повисла пауза. Ромиль молчал. Он не считал нужным оправдываться, потому что все сказанное, относилось к нему в полной мере, и он не видел в том ничего дурного. Пан Ремиш опять усмехнулся, покачал головой и продолжал негромко:

– Дело в том, что для меня может и не быть завтра… – сделал паузу и рассердился на себя. Опять он ждал простой человеческой реакции. Что положено говорить в ответ на такие слова? «Ну что вы, вы не так уж плохо выглядите. Весна всех отогреет, и буквально через недельку придете в себя», и тому подобную чепуху. Но цыган вместо цивилизованно-утешительного ответа окинул старика внимательным взглядом и кивнул. Да, он тоже понял, что это последняя весна. И лето для пана Ремиша, скорее всего, уже не наступит.

– Так вот, – насупившись, продолжал старик. – Я хочу рассказать вам о том, что произошло со мной… и почему я не работал и не написал то, что хотел. Возможно, моя история послужит вам предостережением, или чем-то дополнит вашу собственную, – не удержавшись, старик бросил быстрый взгляд на покалеченную руку цыгана, и тот нахмурился.

Пан Ремиш вздохнул и начал рассказывать. Ромиль понял не все. Он старался, но слова «энтропия вселенной» и «гомеостазис мироздания» были для него пустым звуком. Однако общий смысл он уловил и, подводя итог сказанному, переспросил:

– То есть вы считаете, что какая-то сила препятствовала тому, чтобы вы продолжали создавать свои работы?

– Да.

– Это был демон?

– Нет-нет, демон – это все же персоналия, пусть и злой, но разум. А ужас как раз в том, что сила эта слепа. Это просто природное явление. Природа, сама вселенная, некоторым образом стремится сохранить сою структуру и баланс. А любой талант, любая выдающаяся деятельность она как бы перетягивает… утяжеляет одну сторону бытия, и баланс нарушается.

– Но тогда… – Ромиль сморщился и пытался осознать сказанное. Его практический ум не желал устремляться в высоты обобщения, синтеза и анализа, зато он сразу заметил логическую погрешность. – Если рассуждать так, как вы, то гениев вообще не должно быть.

– А вот и нет, молодой человек! – пан Ремиш вскинул тощий палец, обтянутый сморщенной кожей и торжествующе затряс им в воздухе. – Если где-то родился светлый гений и творческий его путь не прерывается некоторое время, это значит, что где-то в другом месте нашего мира происходит что-то ужасное. Свирепствует чума, война или правит тиран. Баланс, понимаете? Задача природного явления, сам принцип его функционирования – в поддержании равновесия, а остальное для природы не так и важно… Но с нашей с вами точки зрения, с точки зрения гениев, самое ужасное то, что противиться ей бессмысленно… и еще то… – губы пана посерели, а из уголка глаза по морщинистой коже побежала слеза. – Сила эта бездушна и безжалостна. Она не разбирает мишени и, пытаясь остановить гения, попадает и по его ближним, и просто по окружающим. Моя жена умерла, дочка чудом выжила после аварии, и когда я узнал, что у внучки в школе случился пожар… Я понял, что мишенью являюсь я. Осознал, что сопротивление бесполезно. Что не поможет никто: ни Господь бог, ни влиятельные друзья. Я остался один на один с выбором. И я поклялся ничего и никогда больше не писать. И сжег свои последние работы.

– Последние работы? – молодой человек встрепенулся. – Значит, после «Отражений» было что-то еще?

– Да. Но этого никто не видел, кроме меня.

Они помолчали. Один, погруженный в воспоминания. Второй – не испытывая ничего, кроме досады.

– Вы поняли, что я хочу сказать? – настойчиво продолжал старик. – Трудности, которые встают на пути гениев, не случайны. Черный человек, который приходил к Моцарту… Думаю, великий композитор тоже понял, что его ждет. Пушкин, чья жизнь оборвалась так рано… И менее известные широкой публике, но не менее великие имена – Галуа, например.

Ромиль молчал, так и этак поворачивая в уме услышанное и пытаясь соотнести рассказ старика со своей судьбой. Потом покачал головой.

– Не знаю насчет других, – сказал он наконец. – Но меня ашрайа погубил до того, как я успел что-то сделать. Я должен был встать во главе семьи, я хотел быть бароном… А он даже сказал, что я смогу рисовать… – с горькой обидой добавил цыган.

– Кто такой ашрайа? – глаза старика заблестели от любопытства. – Это ваш черный человек?

– Ашрайа – демон. – И Ромиль поведал старику свою историю, подивившись тому, как далеко осталось все случившееся в России, и как нелепо и неправдоподобно звучит его рассказ в этой комнате, где на стене висит плазменная панель телевизора, а за окном Мито помогает фермеру разгружать бидоны с молоком, и весело перекликаются постояльцы, собираясь на конную прогулку.

– То есть получается, что этот ваш демон может подтолкнуть человека к чему-то важному? Направить его? – удивленно протянул пан Валдис. – Это напоминает мне теорию одного профессора из Америки. Он считается крупнейшим специалистом по демонам и прочим сущностям… Я читал его книгу. Он утверждает, что демон может даже помочь человеку, если найти к нему правильный подход.

– Век бы не видать такой помощи! – Ромиль скрипнул зубами и потер занывшую руку. – Все старики говорят, что аштрайе плевать на людей. У него свои заботы.

– Вот-вот, свои заботы! А в чем они состоят? Возможно, он один из воплощений, так сказать, действующих агентов мироздания… – забормотал старик. – В принципе то, что вы рассказали, лишь подтверждает мою теорию. Впрочем, нет, я не могу приписывать себе чужую славу, это не моя теория. Был, знаете ли, такой человек – Вечеровский[1]… – пан Ремиш вопросительно взглянул на своего собеседника, но цыган лишь передернул плечами и старик, вздохнув, продолжал: – Так вот именно ему принадлежит понятие «гомеостатического мироздания». И, возможно, ваш талант, ваша сила как художника была востребована демоном, чтобы, так сказать, склонить некую чашу весов. И тогда этот ваш демон – действительно агент, своего рода вектор, хотя, возможно, и пассивный…

Ромилю стало скучно. Ему не хотелось говорить о демонах. Хотелось пойти на двор и поболтать с Мито, что-то он последнее время где-то пропадает, совсем от рук отбился… и если взять альпеншток, то можно уйти в горы, на плато, там уже сошел лед и не опасно… Да и сестричка новенькая так мило ему вчера улыбалась, хорошо бы узнать, как ее зовут.

Он поднялся и, обронив «до свидания», пошел к двери. Старик испуганно замолчал; ему казалось, что он говорит с собеседником, а оказалось – опять сам с собой.

Бесцеремонность и равнодушие ученика уязвили его и, когда за молодым человеком захлопнулась дверь, старик осторожно выбрался из кресла и побрел в мастерскую.

– Ничего, ничего, – бормотал он. – Я еще жив. Маричка уже взрослая, и я очень далеко от них… Я тебе, молокосос, покажу, что значит пан Ремиш…

Добравшись до мастерской, художник осознал, что сил у него осталось меньше, чем он предполагал. Некоторое время он просто сидел на стуле подле двери, восстанавливая дыхание и давая отдых ногам. Однако, встав перед холстом, загрунтованным и готовым к работе, он взял в руки кисть и позабыл про усталость. Пан Ремиш понял, что ничего не забыл. Его последняя картина стояла перед глазами, вся, от первой разметки до последнего мазка кистью. Последняя картина это всегда та, которая еще не написана, которую ты видишь только мысленным взором и носишь в себе как мать дитя, прислушиваясь к переменам и желая, чтобы они были во благо.

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию.

Примечания

1

Вечеровский – персонаж романа братьев Стругацких «За миллиард лет до конца света», 1974 г. В этом же романе изложена теория «гомеостатического мироздания».