Кэти Кэссиди

Черри влюбилась

Приветики!

Говорят, писать нужно о том, что любишь, а едва ли не больше всего на свете я люблю шоколад. Несколько лет назад подруга рассказала мне, что её мама делает шоколадные конфеты. Представляете, как здорово? Тогда-то у меня и возник замысел «Девочек-конфеток».

Мои читатели давно просили серию книг, связанных между собой, чтобы поближе познакомиться с героями и следить за развитием событий в их жизни. Я и подумала: «шоколадная» серия – что может быть лучше? А сколько всего нового предстоит узнать! Разбираться в шоколаде – нелёгкая задача, но кто-то ведь должен это делать.

Я решила выстроить сюжет вокруг новоиспечённой семьи из пяти сводных сестёр и мамы с папой, которые занимаются шоколадным бизнесом. Пять сестёр – пять книг, по одной от лица каждой. Начнём мы с Черри, вечной фантазёрки и «белой вороны». В судьбе Черри неожиданные перемены: она переезжает в графство Сомерсет и становится частью невероятной семьи Танберри, большой и шумной. Теперь Черри живёт в чудесном старом доме на вершине утёса, и всё складывается замечательно, пока она не влюбляется в парня одной из своих сестёр. Ситуация грозит разрушить недавно обретённое благополучие…

Надеюсь, вам понравится «Черри влюбилась» – первая книга из серии о «Девочках-конфетках». Это повесть о правде и лжи, о поступках «на грани фола» и неудачной влюблённости. Чего же вы ждёте? Запаситесь шоколадкой, устраивайтесь поудобнее и попробуйте на вкус историю Черри. Вы не разочаруетесь!

Благодарности

Как всегда, спасибо Лиаму, Кэлу и Кейтлин за любовь, шутки и за то, что терпят меня. Спасибо маме, Джоан, Энди, Лори и всем моим потрясающим родственникам – тем, кто рядом и кто далеко. Шлю благодарности моим прекрасным подругам: Хелен, Шине, Фионе, Мэри-Джейн, Мэгги, Джесси и всем остальным за откровенные разговоры, переписку по электронной почте, вечеринки, пирожные и дружескую поддержку. Девочки, без вас я бы не справилась.

Спасибо Катрионе, лучшему на свете секретарю; Мартину – за дополнения; Дарли и его ангелам – за неоценимую помощь. Особые благодарности Аманде, моему прекрасному редактору, – именно она помогла мне ясно представить историю, которую я собиралась написать, и Саре, талантливейшей художнице. Спасибо Адели, Франческе, Эмили, Тане, Саре, Кёрстен, Дженни, Джейд, Лизе и всей великолепной команде издательства Puffin – здесь, в Британии, и за океаном.

Спасибо Софи, чьи рассказы о маме-шоколатье заронили во мне искру вдохновения, и Кейтлин, чья любовь к Японии и всему японскому помогла сделать эту историю более яркой.

И всё же главную благодарность я выражаю моим читателям – за то, что дали мне цель. Вы просили серию, и вот, пожалуйста. Надеюсь, вам понравится.

I

Я буду скучать по школе Клайд – по макаронам с чипсами в сырной заливке, пудингу с патокой и сладким соусом, по затылку Райана Клегга у меня перед глазами на уроках рисования… А есть и такое, с чем я расстанусь без сожалений, – например, контрольные по математике, мясное рагу и Кёрсти Макрэй. Да уж, по Кёрсти я точно скучать не стану. Она и её подружки меня просто бесят.

Они такие «звёздные» – роскошные волосы с модными высветленными прядями, школьная форма из стильного магазина на Бьюкенен-стрит. Получают хорошие отметки, ходят в любимчиках у учителей, и все-то хотят с ними дружить, ну а мальчики – те вообще млеют.

Остальные девчонки мечтают походить на них. Все, кроме меня. Я не похожа на Кёрсти Макрэй, ни капельки. Волосы идеальными не назовёшь, форма старенькая, да еще и липкое пятно на юбке от тоста с джемом, который я уронила на себя сегодня утром. Оценки мои хромают – в основном из-за того, что домашние задания я делаю в автобусе, по дороге в школу, – и преподаватели меня не любят… за исключением учительницы английского, которая говорит, что у меня «богатое воображение». Сомневаюсь, правда, комплимент ли это.

И что все находят в этой Кёрсти? Она настоящая злючка. В семь лет я пригласила её к нам на чай, так за столом она начала привередничать – видите ли, бутерброды с грудинкой ей не нравятся, – а потом спросила, отчего это у нашей золотой рыбки собачья кличка. Тогда я не знала, что Пират – это собачья кличка. Видимо, папа так пошутил. Кёрсти поинтересовалась, где моя мама, и я ответила, что мамы у меня нет. «Глупости! – заявила Кёрсти. – Так не бывает. Кто у вас в семье готовит, стирает и гладит?» «Папа, конечно», – сказала я, хотя, вообще-то, он никогда не гладил одежду, а просто хорошенько встряхивал и со смехом говорил, что несколько морщинок на платье – не беда. «Твои родители развелись? – страшным шёпотом спросила Кёрсти. – Или мама вас бросила?» «Вот ещё!» – вспыхнула я. «А может, тебя удочерили? – Кёрсти с подозрением прищурилась. – На отца ты что-то не похожа. Выглядишь как… гм… китаянка или японка какая-нибудь». «Я шотландка, как и папа!» – возмутилась я. «Вовсе он тебе и не папа», – заключила Кёрсти и ухмыльнулась, увидев в моих глазах слёзы. Когда в понедельник я пришла в школу, она уже успела раззвонить, что меня взяли из приюта и что мой отец метёт полы на шоколадной фабрике Макбина. Иногда папа на самом деле брался за эту работу, но всё равно эти слова прозвучали очень гаденько.

Нет, я определённо не буду скучать по Кёрсти Макрэй.

А вот и она: вплывает в столовую вместе со своей свитой. Протиснувшись вперёд всей очереди, Кёрсти и её подружки берут тарелки и направляются к столику, за которым я в одиночестве ем макароны с чипсами в сырной заливке. Меня эти гусыни будто не замечают. Плюхаются рядом, ставят на стол свои салатики, поправляют причёски, подновляют блеск на губах и болтают о парнях, свиданиях и лаке для ногтей.

– Эй, Сорша, а ну-ка брось в мисс Жардин чипсину, – командует Кёрсти. – Давай, кому говорю!

Сорша берёт с моей тарелки ломтик хрустящего картофеля и выполняет приказ. Золотистый лепесток пролетает по воздуху, ударяется в обтянутое твидом плечо директрисы и падает на пол. Мисс Жардин поворачивает голову; её суровый взгляд останавливается на мне. Вилка в моей руке застывает на полпути ко рту. Взор мисс Жардин грозен, однако доказательств нет, и она возвращается к еде. Кёрсти сгибается от смеха. Я сердито зыркаю на неё.

– Эй, на что пялишься? – вскидывается она.

– Ни на что, – отвечаю я, невольно улыбаясь. Кёрсти для меня и есть это самое «ничто».

– И не смей ухмыляться! Ты вообще «с приветом», Черри Костелло, ясно тебе?

Кёрсти смотрит на меня будто на скользкого червяка, приставшего к листику салата на её тарелке, но в этот раз я не отвожу взгляд и продолжаю улыбаться, чуть вздёрнув подбородок. Кёрсти перекашивает от злости, она оборачивается к подружкам.

– Представляете, мама Черри так разочаровалась в своей горе-доченьке, что сбежала от неё на другой конец света. Расскажи нам, Черри, каково это, когда родная мамочка на пушечный выстрел к тебе приближаться не хочет?

– Ты ничего не знаешь о моей маме, – тихо говорю я.

– Ещё как знаю, – ехидно улыбается Кёрсти. – Мы с тобой вместе учились в начальной школе, верно? Кажется, твоя мама – голливудская кинозвезда? Так ты говорила в пятом классе. Или дизайнер модной одежды в Нью-Йорке? Эту версию ты выдала в шестом. Дай-ка вспомнить, что там еще было. Модель, певица, балерина… Токио, Сидней, Внешняя Монголия. Черри Костелло, ты – жуткая ЛГУНЬЯ!

Кёрсти заливается хохотом, а во мне вскипает гнев. Ненавижу её!

– Кёрсти, хватит, – вмешивается Кара, но Кёрсти не понимает, когда нужно остановиться. Она будет ковырять и колупать, пока не доберётся до «мяса».

– Твоя мама никакая не актриса, так ведь, Черри? – злорадно произносит она. Все остальные, включая Кару и Соршу, хихикают.

– Нет, – шепчу я, заливаясь краской.

– Не дизайнер одежды, не модель, не балерина?

– Нет…

У меня ощущение, что в столовой воцарилась тишина. Все жаждут послушать Кёрсти, посмотреть, как она меня унизит.

– Ты всё выдумала, чтобы привлечь к себе внимание, да? Только ничего у тебя не вышло, потому что ты никому не интересна, как и твоя мама!

Внутри меня разливается боль, стыд жжёт нестерпимым огнём. Я пытаюсь выдавить ответ, отбрить Кёрсти колкой фразой, но не нахожу слов. Воображение иссякло, а все мои чудесные фантазии обозвали ложью. Может, так оно и есть, но ведь когда-то я сама отчасти в них верила.

– Наверняка твоя мама – такое же пустое место, как и ты! – едко бросает Кёрсти.

Я резко отодвигаю стул, встаю и забираю свою тарелку. Колени подкашиваются, руки дрожат. Сейчас нужно просто отойти, сесть за самый дальний столик, где Кёрсти и её компания меня не достанут. Да, так и надо поступить. С другой стороны, не пора ли высказать этой Макрэй всё, что я о ней думаю? В конце концов, терять мне нечего.

Я нахлобучиваю тарелку с макаронами на голову Кёрсти и смотрю, как густой сырный соус стекает по её идеально мелированным волосам. Россыпь чипсов оставляет на белой блузке жирные следы, а пятна кетчупа на нежной сливочной коже лица – точь-в-точь кровь.

– Ни. Фига. Себе – потрясённо шепчет Сорша.

Медленно, поначалу робко, все посетители столовой начинают аплодировать. Слышится одобрительный свист.

II

Мисс Жардин, само собой, не впечатлена. Мой поступок она расценивает не как проявление смелости, а скорее как «жестокое, заранее спланированное нападение на одноклассницу», хотя, по-моему, это уже перебор. Если бы я и в самом деле спланировала всё заранее, то выбрала бы день, когда в столовой дают что-нибудь другое – например, рагу. Макароны в сырной заливке – одно из моих любимых блюд.

Так или иначе, мисс Жардин разгневана: её губы вытянулись в тонкую, едва заметную ниточку.

– Бедняжке Кёрсти оказывают первую помощь в медкабинете, – сообщает она. – Тебе ещё повезло, что обошлось без ожогов и нервного шока!

Я недоверчиво изгибаю бровь. «Бедняжка Кёрсти»? Ага, как же. Нервный шок пошёл бы ей на пользу. Вдруг после этого она навсегда забыла бы, что вела себя как злобная ехидна? Вариант маловероятный, но возможный.

– Черри, твоё поведение совершенно недопустимо, – шипит мисс Жардин. – Что плохого сделала тебе Кёрсти Макрэй?

Я задумываюсь. С чего начать? С того случая, когда она ради шутки спустила мои спортивные носки в унитаз? Или когда всем рассказывала, будто видела, как мой папа, наряженный шоколадкой, раздавал на Сокихолл-стрит батончики «Вкусняшки» с фабрики Макбина?

Поделиться с мисс Жардин, что Кёрсти вытворяет по отношению к другим ребятам – тем, кого действительно терпеть не может? В прошлом месяце на уроке рисования она отчекрыжила кончик шикарной косы Джанет Макналли резаком для бумаги, и это сошло ей с рук! Кёрсти заявила, что и близко не подходила к резаку; в итоге виноватой оказалась сама Джанет. Чокнутая Макрэй.

– Мисс, она обозвала меня лгуньей, – еле слышно говорю я.

Мисс Жардин смотрит на меня из-под очков.

– Лгуньей? Гм, это и вправду резкое высказывание, хотя… Я неоднократно слышала и от учеников, и от преподавателей о твоей способности… приукрашивать правду, скажем так.

Я растерянно моргаю. Кажется, директор моей родной школы только что обвинила меня во лжи.

– Черри, вполне очевидно, что ты пока не входишь в число лучших учениц школы Клайд, – продолжает мисс Жардин. – Должна сказать, я обеспокоена. Знаю, у тебя было непростое детство, однако это не оправдание твоим выдумкам. Если не ошибаюсь, на прошлой неделе ты не сдала мисс Мерсьер домашнее задание по рисованию – твой рисунок якобы сжевала коза. Коза! У нас в Глазго! Черри, и ты считаешь, мы тебе поверим?

Ну да, ведь так и было. На выходных мы ездили в Приграничье к папиным друзьям по художественному колледжу. На карандашный эскиз папиной скрипки у меня ушло больше часа – я сделала его, сидя на солнышке. Рисунок вышел что надо. А потом, пока мы обедали, в сад забрела соседская коза. Она успела слопать эскиз, изжевать уголок скатерти и перекусить пополам мои солнцезащитные очки. Чтоб у неё заворот кишок приключился!

– Черри, если ты постоянно будешь обманывать по мелочам, придёт день, когда люди перестанут тебе верить, – наставительно говорит мисс Жардин. – Помнишь мальчика, который кричал «Волки! Волки!»?

– Да, мисс, – вздыхаю я.

Директриса всё равно повторяет до зевоты скучную историю про маленького вруна. Мальчик несколько раз поднимал ложную тревогу, а потом взаправду увидел волков и попытался предупредить родных, но ему никто не поверил. Короче, хищники всех сожрали. Мораль ясна: если продолжу сочинять, меня съедят волки, и поделом мне.

– Прекращай свои выдумки, пока не случилось беды, – настаивает мисс Жардин. – А после летних каникул раз в неделю будешь беседовать со школьным психологом. Сегодняшняя выходка для тебя не типична, однако спускать с рук такое поведение нельзя. Черри, мы хотим тебе помочь, и это касается не только твоей патологической лжи, но и приступов агрессии.

Щёки мои краснеют. Патологическая ложь? Приступы агрессии? К чему она клонит?

– Мисс, после каникул меня здесь не будет, – как можно вежливее сообщаю я. – Мой папа влюбился и теперь собирается всё бросить и переехать к своей новой подружке в Сомерсет. Мы будем жить одной семьёй в большом доме на вершине утёса. Станем делать органический шоколад премиум-класса и сколотим огромное состояние!

Мисс Жардин глядит на меня с жалостью.

– Да-да, Черри, именно это я и имела в виду, – поджимает она губы. – Сомерсет, дом на вершине утёса – ну что ты такое говоришь? Твой папа работает на шоколадной фабрике Макбина, сортирует «некондицию». Сама подумай, какой органический шоколад, какое состояние? И откуда только у тебя эти бредни?

– Но, мисс…

– Твой папа уведомил бы администрацию школы, если бы вы уезжали, верно?

Пальцы мои нащупывают в сумке конверт – за пять дней он порядком измялся. Папино письмо к мисс Жардин. На конверте жёлтое пятно от апельсиновой газировки, которая вчера пролилась в сумке, и след от размазанных чернил – это у меня потекла шариковая ручка. Теперь, когда мисс Жардин сочла всю историю с переездом в Сомерсет выдумкой от первого до последнего слова, я вообще не вижу смысла отдавать письмо…

Да, папа действительно работает на шоколадной фабрике Макбина. То есть проработает ещё две недели, а потом повесит фартук на гвоздь и уйдёт, в последний раз получив зарплату и бонус – пакет с бракованными «Вкусняшками», которым отчего-то не досталось положенного слоя песочного теста, завитушки белого шоколада или которые вышли бесформенными кучками. Мне будет не хватать этих батончиков.

Потом мы начнём укладывать вещи: разбирать нашу жизнь по частям и упаковывать в картонные коробки и мешки для мусора. Всё это мы погрузим в красный папин минивэн и уедем в закат. Ну, не совсем в закат, поскольку папа планирует выехать с утра, но вы поняли, о чём я.

Мы и вправду будем жить на вершине утёса в Сомерсете. Мисс Жардин просто не представляет, до чего чудная у меня жизнь.

– Черри, больше никаких выдумок, договорились? – говорит директриса.

– Э-э… да, мисс.

– И, разумеется, ты попросишь прощения у Кёрсти Макрэй.

– Хорошо, – сквозь зубы цежу я.

Мисс Жардин ведёт меня в медицинский кабинет, где Кёрсти преспокойно сидит в мягком кресле, потягивает лимонад и закусывает печеньками.

– Печенье хорошо помогает от нервного шока, – ухмыляется она.

Я пропускаю её слова мимо ушей. В золотисто-русых волосах Кёрсти виднеются следы сырного соуса, от неё слегка попахивает кислым. Мне достаточно и этого.

– Кёрсти, Черри хочет тебе что-то сказать, – объявляет мисс Жардин.

Кёрсти расплывается в довольной улыбке, глаза победно сверкают.

– П-прости, мне… очень жаль, – запинаясь, выдавливаю я.

На самом деле я ничуточки не раскаиваюсь. Не хочет же директриса, чтобы я соврала? Мы ведь договорились, что я начинаю с чистого листа, говорю правду и только правду. Больше никаких выдумок.

Я в упор смотрю на Кёрсти Макрэй.

– Мне очень, очень жаль… что ты такая мерзкая, противная, мстительная МАЛЕНЬКАЯ ГАДИНА!

Тут мисс Жардин сообщает, что на меня будет наложено дисциплинарное взыскание, что я отстранена от учёбы и задержана после уроков – видимо, до скончания дней.

III

Директриса, конечно, звонит папе и обо всём ему докладывает. Телефонный звонок раздаётся как раз в ту минуту, когда папа пришёл с работы и ещё даже не успел переодеться. О да, мои преступления настолько чудовищны, что о них нужно известить немедля. Я прячусь за кухонной дверью и подслушиваю.

Держа трубку возле уха, папа старается пригладить растрепанные волосы, торопливо сбрасывает рабочую одежду и усиленно изображает серьёзность: мисс Жардин всегда производит такой эффект на людей. На этом конце провода сплошь длинные паузы и вздохи. Время от времени слышится папино удручённое «Понимаю…». Что там директриса ему втирает? Что я нуждаюсь в психологе? Что я буйная, агрессивная и не отличаю реальность от вымысла? Как по мне, это у мисс Жардин воспалённое воображение.

Папа включает канал МТV, мы усаживаемся на диван и трескаем фасоль с тостами, а на десерт – бракованные «Вкусняшки». Так и сидим, прямо в уличной обуви.

– Мисс Жардин говорит, ты опять что-то там насочиняла, – произносит папа, жуя хлеб. – Судя по всему, моего письма насчёт переезда она не получила?

Я закусываю губу, потом признаюсь:

– Я испачкала конверт чернилами. И газировкой. Пришлось объяснять на словах. Мисс Жардин мне не поверила и сказала, что я витаю в мире фантазий.

– А это не так?

Я прячу улыбку. Папа не любит слово «ложь». Как только кто-нибудь из учителей произносит его – а за годы моей учёбы такое случалось бессчётное количество раз, – он сразу же поправляет, что его дочь не лгунья, а талантливая рассказчица с богатым творческим потенциалом, и если они этого не видят, то им стоило бы показаться на приём к офтальмологу.

От этого мне всегда становится смешно, однако в последнее время я делаю всё, чтобы папа не появлялся на родительских собраниях. Так, на всякий пожарный случай.

Здорово иметь папу, который в тебя верит, поддерживает, защищает от сердитых учителей, считает талантливой и наделённой творческим потенциалом. И всё-таки тоненький голосок где-то внутри меня время от времени интересуется, не проще ли иногда говорить правду.

Фантазии приходят ко мне сами собой, вот в чём штука. Если учительница спрашивает, где моё домашнее задание по истории, в голове у меня моментально возникает красочная история о том, как вчера ночью нас обворовали, а тетрадь с выполненным заданием полицейские забрали в качестве улики. Она понадобилась им, чтобы взять отпечатки пальцев и образцы ДНК преступников. Однажды я забыла спортивную форму и поведала учителю по физкультуре, что наша стиральная машинка внезапно развалилась на мелкие кусочки, причём вода затопила всю кухню и в придачу залила потолок соседям снизу.

Согласитесь, это ведь гораздо интереснее и увлекательнее, чем просто сказать: «Я забыла форму дома». Единственная сложность: учителя с моим подходом не согласны. Они предпочитают правду, пусть даже сухую и скучную. Неужели богатое воображение – такой уж страшный грех?

– Я всё объяснил, – продолжает папа. – Мисс Жардин считает, в школе Клайд ты не очень хорошо освоилась. Она надеется, что на новом месте у тебя всё сложится удачнее.

Я задыхаюсь от возмущения.

– Я отлично освоилась!

– Может, это я не освоился… но я ведь делал, что мог, правда? По-моему, мисс Жардин преувеличивает, и всё далеко не так серьезно. А если бы не эта девочка…

– Кёрсти Макрэй получила по заслугам, – твердо говорю я.

Папа морщит лоб.

– Не та ли это Кёрсти, что приходила в гости, когда вам было по семь лет, съела все шоколадные батончики и довела тебя до слёз?

– Она самая.

– Тогда… пожалуй, ты права, – вздыхает он. Тот давний визит Кёрсти доставил мне уйму неприятностей, но, как ни странно, в чём-то я была ей даже благодарна. Она натолкнула меня на вопросы, которые прежде не приходили мне в голову.

В свои семь лет я ни разу не задумывалась, где моя мама и почему я так сильно внешне отличаюсь от папы и других детей в школе.

«Меня взяли из приюта?» – спросила я папу пару дней спустя. Он закатил глаза, крепко обнял меня, промокнул мои слёзы и показал фотографию мамы. Молодая, смеющаяся и прекрасная, она стояла на берегу моря в Ларгсе, и её чёрные как вороново крыло волосы развевались на ветру. Мне было всего семь, но уже тогда я знала, что стану похожей на неё. Тёмные миндалевидные глаза, высокие скулы, кожа цвета кофе со сливками… Маму звали Кико, и она была родом из Японии. А я, как выяснилось, японка наполовину.

Я не тосковала по маме, пока не увидела эту фотографию, честное слово. А потом только о ней и думала. Набрала в библиотеке книжек про Японию, бесконечно рисовала фломастерами темноволосых девушек в кимоно с бамбуковыми зонтиками в руках, хотя на фотокарточке мама одета в джинсы и свитер. Я представляла себе пагоды, цветущую сакуру и храбрых самураев…

– Мы правда уезжаем из Глазго? – спрашиваю я папу.

– Правда. Прощайте мисс Жардин и Кёрсти Макрэй.

Я радостно смеюсь. Мы чокаемся банками с колой и пьём за наше будущее. Папа хочет переключить телевизор на футбол, между нами завязывается борьба за пульт. Завладев пультом, я швыряю его через всю комнату, и он со звонким «бульк!» оказывается на дне аквариума. Пират хмуро косится на посторонний предмет.

Мало-помалу мы приступаем к сборам. В первую неделю каникул я навожу порядок в своей комнате. На помойку отправляется целая гора поломанных пластмассовых игрушек, заросших паутиной комиксов и рваных детских кед. Сумка с книгами, два пакета с настольными играми и плюшевыми зверюшками, а также большой мешок одежды, из которой я выросла, поедут в благотворительную лавку, где принимают подержанные вещи. Добавив кое-что своё, папа грузит всё ненужное в багажник минивэна и везёт на свалку, завернув по дороге в благотворительный «секонд-хэнд».

И вот наступает последний папин рабочий день на фабрике. К этому времени наша квартира приобретает жутковато-голый вид. Даже мои сокровища – кимоно, бумажный зонтик, веер и фотография мамы – тщательно упакованы в большую коробку из-под шоколадных батончиков с фабрики Макбина. Как-то странно и неправильно – страшно! – убирать с глаз самые дорогие сердцу вещи. Чувствую себя почти предательницей.

«Девочке нужна мать, – говаривала наша старая соседка, миссис Макки. – Пэдди старается, но…» – она горестно смолкала. Я убеждала миссис Макки, что некоторые девочки чудесно обходятся без матери, взять хотя бы меня и папу, только она мне не верила, и правильно. Миссис Макки видела меня насквозь. Конечно же, я мечтаю, чтобы мама была рядом, говорила и делала всё, что мамам положено говорить и делать, когда их дочери вступают в переходный возраст. От старой фотокарточки мало толку, если хочешь спросить насчёт месячных, лифчиков и парней… или узнать, почему тебе никак не удаётся завести настоящих подруг. Не со всеми вопросами подойдешь к папе.

Не скрою, порой я размышляла, что будет, если папа встретит другую женщину. Я представляла себе то модную красотку, с которой мы будем делить женские секреты и покупать платья и туфли, то милую толстушку, мастерицу по части яблочных пирогов, готовую утешить и приласкать меня в трудную минуту. Воображение рисовало мне десятки различных версий новой мамы, и перед Кёрсти Макрэй я притворялась, что все они реальны. В маме я нуждалась больше всего на свете, но даже подумать не могла, что она появится с «набором дополнительных опций».

IV

Шарлотту Танберри папа нашёл на одном из интернет-сайтов, где старинные приятели встречаются по новой и вовсю навёрстывают упущенное. С Шарлоттой папа был знаком ещё со времён художественного колледжа, задолго до мамы.

Тогда у папы в голове бурлили идеи: он хотел изменить мир, хотел рисовать яркие, диковинные картины во всю стену. Он показывал мне фотографии худенького парнишки с торчащими волосами и пальцами, перемазанными краской, – юноши с большими мечтами.

А Шарлотта… Шарлотта училась на графического дизайнера. Как и папа, особых успехов в жизни она не достигла, развелась с мужем, жила в Сомерсете и, чтобы свести концы с концами, держала домашнюю мини-гостиницу типа «ночлег и завтрак».

Вскоре папа с Шарлоттой уже не вылезали из чатов, вспоминая прежние деньки. Каждый вечер папа приклеивался к экрану лэптопа, строчил сообщения, флиртовал и постепенно влюблялся.

Шарлотта оказалась симпатичной блондинкой и, что важнее, выглядела доброй и весёлой, совсем как реальная мама.

«Она мне нравится», – вынесла я вердикт. Папа просиял и признался, что тоже очарован Шарлоттой. Они начали встречаться, проводить романтические уик-энды, мечтать и строить совместные планы на будущее. Я в это время сидела у миссис Макки и от всего сердца молилась за них. Это был современный роман, волшебная интернет-сказка.

«Ты никогда не задумывалась, что твоя жизнь проходит стороной, хотя могла бы быть гораздо интереснее?» – спросил меня папа как-то вечером, окинув взглядом нашу убогую квартирку. «Вообще-то нет», – озадаченно нахмурилась я. Однако перемены уже близились, пусть даже я об этом пока не подозревала.

Папа работал на шоколадной фабрике Макбина – график смен там удачно совпадал с моим школьным расписанием. Насмотревшись на Джонни Деппа в фильме «Чарли и шоколадная фабрика», я считала, что это здорово, только у Макбина всё было по-другому – никаких тебе шоколадных рек и нескончаемых карамельных леденцов. Вместо бархатного фрака и цилиндра папе полагался пластиковый фартук, сетка для волос и уродливые резиновые перчатки, а работа была такой монотонной и скучной, что у него сводило зубы.

Однажды я пришла из школы и обнаружила, что папа лепит на кухонном столе шоколадные трюфели, растопив на водяной бане молочные шоколадки с фабрики.

«Разве тебе мало этого добра на работе?» – поинтересовалась я. «Не смейся, – ответил он. – Шоколад – это золотое дно. Если уж старомодные батончики вроде «Вкусняшек» до сих пор продаются на ура, представь, чего можно достичь в верхнем сегменте рынка. Органические шоколадные трюфели ручной работы в изящной обёртке… Да мы станем миллионерами!»

Я с сомнением посмотрела на густую жижу в кастрюльке, но потом выяснилось, что, в отличие от внешнего вида, на вкус папины конфеты просто замечательные.

На следующий день он сделал новую партию трюфелей, уложил их в картонную коробочку, которую сам склеил, разрисовал и выстелил золотистой папиросной бумагой. Перевязав коробочку лентой, папа отправил её по почте Шарлотте.

Та похвалила конфеты, но папа сказал, что способен на большее. Теперь он растапливал не молочный шоколад Макбина, а какой-то более дорогой сорт, отчего качество домашних трюфелей заметно повысилось. Некоторые вообще были шедеврами, например те, что с начинкой из свежей клубники со сливками или крохотными кусочками ананаса и манго.

Шарлотта получала на пробу образцы из каждой партии. У неё с папой выходила любовь на расстоянии, щедро сдобренная шоколадом. И кто бы устоял против такого?

Шарлотта приехала в Глазго, и мы втроём отправились на свидание – в парк, музей и японский ресторан. Папа надел новый пиджак с футболкой и даже попытался укротить свою непослушную шевелюру – намазался гелем для укладки. Я была в восторге: мой милый, добрый, не слишком аккуратный папа с лохматой копной тёмно-русых волос и смеющимися голубыми глазами, в пиджаке и древних протекающих «мартинсах» выглядел великолепно! Кажется, Шарлотта разделила моё мнение.

Она часто смеялась, а когда в японском ресторане не смогла управиться с палочками, то воткнула их себе в причёску. Дома мы ещё долго не ложились спать; втиснувшись на диван, все вместе пили детские коктейли, приготовленные по рецептам Шарлотты, – к примеру, из персикового сока и газировки с ломтиками ананаса. Утром на вокзале она крепко обняла меня, велела приглядывать за Пэдди и сказала, что будет по мне скучать. От счастья я едва не летала.

Папа влюбился? Ну и что, я тоже.

«Черри, как ты смотришь на то, чтобы уехать из Глазго? – осторожно спросил он. – Перебраться в Англию, к Шарлотте? Будем помогать ей с гостиницей, запустим наконец наш шоколадный бизнес и… снова станем настоящей семьёй…»

Как я на это смотрела? Как будто все мои дни рождения и рождественские праздники случились одновременно! Только вот теперь, когда переезд на носу, мне отчего-то не по себе. Что, если всё выйдет не так, как я представляла? Что, если играть в «счастливое семейство» куда труднее, чем кажется?

Папа уже рассчитался с фабрики, так что последние сборы не занимают много времени. Куча коробок и полиэтиленовых мешков у двери растёт и растёт. Перед выходными приходит миссис Макки, вооруженная полиролью для мебели, тряпками, шваброй и ведром мыльной воды. Соседка заставляет нас взяться за дело: мы моем, чистим и полируем квартиру от пола до потолка.

– Буду по вам скучать, – ворчливо говорит миссис Макки, пока папа усердно оттирает раковину, а я до блеска надраиваю краны. – Таких хороших соседей днём с огнём не найдёшь.

– Мы тоже будем по вам скучать, миссис Макки, – отвечает папа.

Сколько раз она отводила меня в школу, когда папа работал в утреннюю смену, сколько раз я «куковала» у неё в квартире – грызла песочное печенье и смотрела детские передачи по телеку, дожидаясь папиного возвращения.

Миссис Макки трясёт папе руку, вкладывает мне в ладошку тёплую монету в пятьдесят пенсов и велит быть хорошей девочкой. Меня вдруг охватывает горечь сожаления. Хочется сильно-сильно обнять нашу старенькую соседку и расплакаться на её плече… Я сдерживаю себя, ведь мне нужно быть храброй. В конце концов, я получаю именно то, о чём мечтала: маму, будущее, шанс обрести семью, стать похожей на остальных девочек – всех Кёрсти этого мира. И сейчас это настолько реально, что мне даже страшно…

Мы на ногах с шести утра, грузим вещи в машину, таскаемся туда-сюда по лестнице, сперва вверх, потом вниз, под косые струи проливного дождя. Весь наш скарб вплоть до последнего чемодана и мусорного мешка запихан в багажник. Появляется миссис Макки в нейлоновом домашнем халате и клетчатых тапочках; она даёт нам в дорогу сандвичи с плавленым сыром, нарезанные треугольниками, и несколько кусочков фруктового пирога. Мои глаза увлажняются.

Мы оставляем в квартире диван, обитый коричневым вельветом, бросаем ключи в почтовый ящик – их потом заберёт домовладелец, и в девять часов мы уже в пути.

– По дождю я скучать не буду, – шутит папа, пытаясь держаться бодрячком.

Я считаю иначе: по-моему, дождь плачет по нам, ведь мы покидаем эти места, и городу жаль с нами расставаться.

К одиннадцати мы проехали больше ста миль, а дождь никак не унимается. Ливень уже не похож на тихий прощальный плач, скорее он предвещает что-то очень и очень недоброе. А вдруг вся эта затея с переездом на юг и новой семьёй провалится?

Я съёживаюсь на пассажирском сиденье. В руках у меня аквариум с золотой рыбкой, у ног – коробка с «сокровищами». Я прижимаюсь щекой к окошку, и капли дождя снаружи катятся по стеклу, будто слёзы.

– Ну и лето… Что ж, будем считать его испытанием, – говорит папа. – Посмотрим, что вый дет. Думаю, мы справимся, но в любом случае знай: ты для меня важнее всего. Если тебе будет плохо или неуютно, мы всё перерешим. Черри, ты навсегда моя девочка номер один, и ты это знаешь.

– Знаю, – эхом отзываюсь я, хотя уже не уверена, так ли это и как долго ещё продлится.

Шарлотта Танберри – замечательная женщина. Она часто смеётся, втыкает в волосы деревянные палочки, только… одна малюсенькая проблема. Шарлотте не нужна новая семья, потому что у неё есть старая: четыре красавицы-дочки.

Я продолжаю глядеть в окошко. Наш маленький автомобиль направляется на юг, оставляя Шотландию и мою прежнюю жизнь позади.

V

К северу от Престона дождь прекращается, из-за туч выглядывает солнышко и над шоссе выгибается огромная яркая радуга. Мы делаем остановку на станции техобслуживания, покупаем кофе и молочный коктейль и втихаря жуём сандвичи с плавленым сыром, пряча их под столиком станционного кафе.

Я выуживаю из сумки письма от дочерей Шарлотты – Скай, Саммер и Коко, – в которых девочки заочно знакомятся со мной.

Письмо Скай написано серебристой гелевой ручкой на чёрной бумаге и усеяно серебряными звёздочками. Она пишет кучу всего про гороскопы и историю, а также про свою слабость к подержанным платьям с благотворительных распродаж. Гм, странно.

Саммер написала своё письмо лиловой ручкой на листе бледно-розового цвета. Оно целиком посвящено балету: Саммер мечтает сделаться знаменитой балериной.

Последнее письмо – от Коко – накарябано простым карандашом на клочке бумаги, который, судя по виду, побывал в луже или в пасти у собаки, если не там и там сразу. Коко обожает лазать по деревьям, а ещё без ума от животных и собирается завести домашних любимцев: ламу, ослика и попугая.

Что-то эти письма меня не успокоили… Папа, разумеется, встречался с девочками, когда приезжал к Шарлотте, но ездил он в свои выходные, а значит, посреди недели, и я оставалась в Глазго с миссис Макки. Надо было мне хоть разочек попроситься вместе с ним.

По рассказам папы, Коко – неугомонный бесёнок, а Скай и Саммер – близнецы годом моложе меня. Есть и четвёртая сестра, Ханни, она старше, чем я, на целых полгода.

– Шарлотта сказала, у Ханни не нашлось времени на письмо, – объясняет папа. – Она в этом году заканчивает девятый класс старшей школы. Если всё сложится, ты будешь учиться на класс младше. Коко и близнецы учатся в среднем звене – ну, так устроена школьная система в Сомерсете. Ханни нужно готовиться к экзаменам за семестр, но, можешь не сомневаться, она ждёт-не дождется знакомства с тобой. Она очень красивая, умная и уверенная в себе. Вы обязательно подружитесь!

– Угу, – отвечаю я.

– В английской школе каникулы только начались, – напоминает папа. – У тебя масса времени, чтобы освоиться и поближе узнать девочек. Продлённые каникулы – это же великолепно, да?

– Великолепно…

Я закусываю губу. Папа не понимает! Для меня «освоиться», подружиться с кем-то – большая проблема. В отличие от всех четырёх дочек Шарлотты, я не умная, не красивая и не уверенная в себе. Оказывается, войти в новую семью не просто. Я и понятия не имела, что к сделке прилагаются сёстры, к тому же все из себя такие богемные. Чего стоят одни только их выпендрёжные имена! Видимо, в этой коробке премиального шоколада мне суждено быть бесформенным «некондиционным» батончиком. Простецкая «вкусняшка» среди элитных «девочек-конфеток»…

Проходит несколько долгих часов, прежде чем мы сворачиваем с трассы М4 на ухабистые дороги Эксмура – западной части графства Сомерсет. У меня затекла спина, я устала, издёргалась, и даже Пирата, по-моему, уже слегка мутит.

Мы проезжаем симпатичную деревушку Китнор. Вдоль обочин с обеих сторон тянутся аккуратные белёные домики, крытые соломой и камышом. Вовсю светит солнышко, как будто здесь это в порядке вещей.

– Почти приехали, – сообщает папа, и моё сердце сжимается от страха.

Что, если меня ждёт разочарование? Так бывает, когда открываешь свёрток с долгожданным рождественским подарком и видишь вязаный джемпер болотного цвета, мешковатый и чуть растянутый.

У меня как раз есть парочка таких джемперов. Папа – большой любитель «модных» вещичек с благотворительных распродаж. Я далеко не сразу подобрала свой стиль, отказалась от балахонистых кофт и нашла утешение в однотонных узких джинсах, облегающих футболках с принтами из мультиков и пластмассовых браслетах – дёшево и сердито. Образ «девочки в оборочках» – это не моё, но выгляжу я отлично, если только не обляпаюсь джемом и не влезу кроссовками в самую грязь.

Блеснув матовым серебром, на горизонте мелькает море, а потом мы въезжаем на крутой холм, густо поросший лесом. Из зарослей выглядывает указатель с надписью: «Мини-гостиница Танглвуд-хаус. Ночлег и завтрак». Папа рулит по извилистой подъездной дорожке, обрамлённой гибкими деревцами, и вот наконец мы на месте.

При виде Танглвуд-хауса у меня захватывает дух от восторга. Это большое старинное красивое здание из бледно-желтого камня с маленькими арочными окнами и волнистой шиферной кровлей. Есть даже башенка с изящной круглой комнатой над третьим этажом; башенку венчает остроконечная крыша. Дом просто огромный, он словно сказочный замок принцессы. По мне ли такое жильё? На ветру полощется матерчатый транспарант, растянутый между окошком второго этажа и деревом. На нём от руки выведено: «Пэдди и Черри, добро пожаловать в Танглвуд!»

Папино лицо озаряет улыбка.

– Погляди, разве не здорово?

Внезапно лобовое стекло исчезает в волнах радужной ткани. Папа резко ударяет по тормозам, взметнув из-под колёс фонтанчики гравия.

– Ко ко! – раздаётся негодующий вопль. – Что ты наделала? Ты же его уронила!

Вслед за папой я выхожу из машины, прижимая к груди аквариум с Пиратом. Девочка с волосами цвета светлого речного песка в широкополой зелёной шляпе свешивается из окна второго этажа. Один конец транспаранта у неё в руках, вторым накрыло наш минивэн.

– Привет, Скай! – расцветает папа. – Ты сама это нарисовала? Вышло потрясающе!

– Я только-только закончила, – сокрушается Скай. – Коко должна была помочь мне закрепить перетяжку, а не ронять её вам на головы!

Вторая из сестёр, худощавая девочка лет десяти-одиннадцати в мятой школьной форме, спрыгивает с нашеста, устроенного в ветвях дерева, и приземляется справа от меня.

– Что поделаешь, тесёмка лопнула! – бросает она, сплошь веснушки и хулиганистая улыбка, и уносится вглубь сада с криками: «Приехали! Приехали!»

Обладательница зелёной бархатной шляпы скрывается в окне. Транспарант она бросила, и материя соскальзывает вниз цветным ворохом.

– Пэдди!

С чёрного хода выбегает Шарлотта. Белокурые волосы развеваются за плечами, она хохочет и кидается папе на шею. Он подхватывает её на руки и начинает кружить. Оба счастливо смеются, не замечая никого в целом свете, кроме друг друга, – по крайней мере, в эту минуту. У меня щемит сердце.

Девочка в шляпе выходит из дверей, сурово скрестив на груди руки. На ней линялое длинное платье, подол которого волочится по земле – такое ощущение, будто наряд достали из древнего сундука, – и нелепые туфли на завязках, судя по всему, тоже столетней давности. Из вежливости я стараюсь не таращиться.

– Ма-ам! – повелительно произносит она, и Шарлотта, со смехом отстранившись от папы, стискивает в объятьях меня.

– Черри! – Тёплые руки сжимают мои пальцы, зелёные глаза светятся радостью. – Прямо не верится, что вы здесь! Этот дом теперь и ваш, чувствуйте себя свободно. Вижу, со Скай вы уже познакомились. Саммер, Коко и Ханни тоже с нетерпением ждут встречи. Мы тут запланировали небольшую вечеринку в саду, так, ничего особенного, будет только семья, несколько близких друзей и парочка постояльцев.

Шарлотта нагибается и поднимает свалившуюся растяжку.

– Кажется, мы не успели полностью подготовиться, – смеётся она. – Ну, ничего страшного. Пэдди, помоги мне повесить транспарант в саду, ладно? Вон там, у стены, стремянка. Скай, а вы с Черри проверьте, готово ли угощение, и несите тарелки. Все за дело!

Пожав плечами, папа берёт стремянку и следует за Шарлоттой в сад. Я растерянно стою на подъездной дорожке, по-прежнему прижимая к груди аквариум. Скай забирает его у меня и направляется в дом, я – за ней.

– У нас раньше не было золотой рыбки, – говорит она, – зато есть собака и утки!

Я вхожу в нагретую кухню, где пахнет жареными сосисками и выпечкой. На большом столе много всего: политый глазурью шоколадный торт, пропитанный вином бисквит с заварным кремом и взбитыми сливками, пирожные-корзиночки, открытые пирожки с клубникой. В обшарпанном синем буфете полно разномастного фарфора, а на доске для рецептов, сделанной, кстати, из винных пробок, пришпилена уйма открыток и разных полезных записочек; есть даже наше с папой фото, снятое Шарлоттой в один из приездов в Глазго. Я гляжу на фотографию, и рот мой растягивается в улыбке.

Скай ставит аквариум с Пиратом на буфет и топает прямиком к массивной старомодной плите молочного оттенка. Из недр духовки она извлекает противни с маленькими колбасками и два румяных лоранских пирога, источающих безумно аппетитный запах.

– Держи. – Скай достаёт из буфета упаковку коктейльных шпажек и вручает их мне. – Насаживай колбаски, а я пока приготовлю шашлычки из сыра и помидоров – наша Коко, видите ли, увлеклась вегетарианством. Есть хочешь?

– Голодна как волк, – признаюсь я.

– Съешь колбаску или пирожное. Не бойся, никто не узнает. Честно говоря, я думала, мне уже хватит сестёр, но… знаешь, я рада, что ты теперь с нами!

– Я тоже рада, – говорю я и с удивлением понимаю, что это не слова. – Всё просто… идеально!

– Далеко не идеально, – смеётся Скай, – скоро сама увидишь. И вообще, идеал – это скучно!

Шоколадный торт она щедро посыпает по краям засахаренной вишней.

– Мы испекли его специально для тебя, – объявляет Скай. – Это особенный шоколадный торт с вишней и орехом кола. Рецепт тоже наш собственный.

– Спасибо! – искренне говорю я. – Звучит потрясающе.

Скай ставит торт, бисквиты и другие сладости на широкий поднос. Прочую снедь – колбаски, вегетарианские шашлычки и лоранские пироги – я сгрузила на другой поднос и теперь пытаюсь удержать его в руках.

– Привыкнешь, – кивает Скай. – Иногда нам приходится помогать маме с сервировкой завтраков для постояльцев.

Скай выводит меня в сад через заднюю дверь. На деревьях развешаны гирлянды китайских фонариков, слышны ритмичные звуки старой дискотечной композиции, над пологой лужайкой тянет дымком. Я вижу группу людей, собравшихся вокруг костра; они общаются, смеются, едят. Ну, если это «небольшая» вечеринка, то как же выглядит большая?

Столы на козлах, накрытые цветистыми скатертями, ломятся от еды и напитков, на травке расставлены шезлонги, там и сям разбросаны подушки и лоскутные одеяла для пикника. Стоя на шаткой стремянке, кто-то привязывает приветственный транспарант к ветке. Папа.

Я аккуратно ступаю по траве, стараясь держать поднос ровно, как вдруг справа улавливаю боковым зрением нечто невообразимое. На газоне, окружённом маленькой рощицей, стоит фантастическая цыганская кибитка с гнутым верхом. Она словно сошла со страниц волшебной книги – блестящие дуги, сочные цвета – алый, жёлтый, зелёный… В открытом окошечке ветерок шевелит хлопчатобумажную занавеску в красно-белую клетку. За кибиткой поблёскивает ручей, петляет в высокой траве серебристой змейкой.

– Кто там живёт? – обращаюсь я к Скай.

– В старой кибитке? Никто. Мы иногда играли там, когда были поменьше.

Скай идёт дальше, а я застываю на месте, не в силах оторвать взгляд от чуда. В детстве я однажды видела похожую кибитку, когда мы с папой гостили в Приграничье у его друзей по художественному колледжу. Повозка стояла у обочины, а её обитатели сидели кружком у огня, кипятили воду в котле и ели хлеб с сыром. Смуглые, жилистые, они выглядели грязными и оборванными, а в длинные нечёсаные волосы молоденькой цыганки были вплетены бесчисленные разноцветные ленточки. Чубарая лошадка с мохнатыми копытами, привязанная неподалёку, щипала траву.

Папа сказал, что кибитка принадлежит «новым кочевникам», хотя ещё совсем недавно в таких передвижных домах жили «ромалэ» – настоящие цыгане, дети свободы, искатели романтики и приключений.

Я решила, что «новые кочевники» очень похожи на детей свободы и искателей приключений, и по возвращении в Глазго рассказала об этом миссис Макки.

«Не удивлюсь, если в твоём роду есть примесь цыганской крови, – хмыкнула соседка. – Уж Пэдди поколесил вволю! Тот год после окончания художественного колледжа, точнее, больше, чем год…» «Как раз тогда он встретил мою маму, – сказала я. – Может, и в ней была цыганская кровь?» Этого миссис Макки не знала, но спела мне старинную песню про девушку, которая убежала с цыганским табором. Песня была красивая и грустная и очень мне понравилась. Порой я даже думала, не сбежала ли и моя мама с цыганами. Почему бы нет? Эта версия существовала на равных с другими моими фантазиями.

А теперь у меня началась новая жизнь, такая чудесная, что даже не верится. Новая мама, целая стайка сестёр, настоящий дом, берег моря… и цыганская кибитка в саду. Я невольно расплываюсь в улыбке. Лучше и быть не может! Или может?..

VI

Пожалуй, может.

Неожиданно из-за деревьев появляется лохматая псина. Она прыгает вокруг меня, обнюхивает, становится на меня лапами.

– Эй, эй, хватит! – со смехом восклицаю я.

Пёс не унимается. Кажется, он выпрашивает лакомство – тычется мокрым носом мне в бедро, в локоть и, конечно, в поднос. Я поднимаю руки повыше, но пёс продолжает возбужденно кружить. Я вдруг наступаю на что-то мягкое, собака взвизгивает, я испуганно охаю, и поднос со всем содержимым подлетает в воздух.

– Осторожно!

Я сама вот-вот шлёпнусь, но кто-то подхватывает меня. Моим спасителем оказывается мальчик, от которого пахнет морем и дымком. Его крепкие руки не дают мне упасть, а в следующее мгновение он отстраняется, и мы растерянно глядим друг на друга в лучах закатного солнца.

– Ты в порядке?

– Э-э… да!

А как же иначе, если меня держит в объятьях загорелый мальчишка с глазами пронзительной морской синевы и волосами цвета пшеницы! Он отлично смотрится в узких джинсах и обтягивающей голубой футболке. Хотя стоит июль, на голове у него чёрная вязаная шапка, лихо сдвинутая на затылок.

Затаив дыхание, я жду, что он вновь прижмёт меня к себе, но этого, конечно, не происходит. Незнакомец просто с улыбкой смотрит на меня долгим взглядом, от которого я буквально таю.

– Ты, наверное, Черри? – говорит он. – А я Шэй Флетчер.

– Шэй… – имя слетает с моих уст, словно магическое заклинание.

Моё внимание отвлекает пёс: бешено виляя хвостом, он уплетает пироги и колбаски, рассыпанные в траве. Не знаю, плакать мне или смеяться.

– Это всё из-за колбасок, – пожимает плечами Шэй, – он по ним с ума сходит. Фред, фу! Плохая собака!

Опустившись на коленки, я принимаюсь собирать посуду.

– Какая же я растяпа! Шарлотта поручила мне принести угощение, а я…

– Можешь свалить вину на Фреда. Он колбасный маньяк, и Шарлотте это известно. На самом деле ничего страшного, от голода никто не умрёт.

Я ставлю тарелки и блюда на поднос и плетусь обратно к дому, оставив Фреда уничтожать улики. Шэй шагает рядом.

– Я собирался принести дров для костра, – объясняет он.

– Понятно. Так ты, значит…

– Я-то? Нет, не родственник, если ты об этом, – смеётся Шэй. – Я живу в деревне, хожу в старшую школу вместе с Ханни… а теперь и с тобой, если верить Шарлотте. С семьёй Танберри я знаком уже тысячу лет.

Через заднюю дверь мы проскальзываем на кухню, я оставляю поднос с посудой возле старенькой керамической мойки.

– Я представлял тебя совсем другой, – признаётся Шэй. – Я видел Пэдди в его прошлый приезд сюда и решил, что ты похожа на отца, но…

– Ну да, у нас с папой ничего общего во внешности. Я пошла в маму, она японка.

– Ого, здорово!

– Только она с нами не живёт… Шэй явно смущён.

– А-а… ясно. Сожалею. В смысле… что-то я не то говорю. Я имел в виду, ты такая милая, у тебя клёвый акцент и… Всё-всё, лучше мне закрыть рот. Не обращай на меня внимание. Принесём дров, ладно?

Мы выходим во двор. Ушам своим не верю: парень только что назвал меня милой. Это я «милая»? Шэй Флетчер – единственный человек на планете, кто так считает.

Сердце колотится в груди. Я миллион раз влюблялась в симпатичных ребят, а вот в меня – никто и никогда. Мальчики предпочитают бойких девчонок, популярных личностей вроде Кёрсти Макрэй. Я для них неинтересная и непривлекательная. Исключение – Скотт Пиклз, бывший сосед снизу, но это не считается, потому что ему всего семь и у него жуткая близорукость.

Шэй – совершенно другой. Я ему совсем-совсем не пара, хотя, уверена, на зрение он не жалуется, и от внимательного взгляда его потрясающих сине-зелёных глаз у меня захватывает дух.

Шэй нагружает меня ветками и сучьями из поленницы, сложенной у торцевой стены дома, а потом осторожно вытаскивает из моих волос застрявшие там сухие травинки.

– Придется тебе рассказать мне всё о себе, – улыбается он. – Всё-всё, от начала до конца. А потом я расскажу свою историю или сыграю для тебя на гитаре. Идёт?

– Идёт, – выдыхаю я.

Я готова делать всё, что скажет Шэй Флетчер, сейчас и в любое время суток. Я понесу ветки, которыми он меня нагрузил, хоть на край света, и каждый день буду втыкать в волосы сухие травинки, лишь бы он вытаскивал их снова и снова.

Набрав охапку поленьев, Шэй спускается по пологому склону к костру и гостям, я иду следом. При нашем появлении люди оборачиваются и встречают нас улыбками – так много улыбок! – и я улыбаюсь в ответ, потому что моё сердце переполняет надежда. Наконец-то я попала туда, где у меня всё будет хорошо.

– Здравствуй, Черри! Добро пожаловать в Китнор. Наслышаны о тебе!

– Рада знакомству!

От толпы незнакомцев отделяется Шарлотта. Она тоже улыбается.

– Черри, этот бессовестный пёс напугал тебя? Он только что пробегал здесь с половиной пирога в зубах!

Мне становится неловко.

– Я наступила ему на лапу и выронила поднос… Простите!

– Ну что ты, Фред – ужасно невоспитанная собака. Надо было предупредить тебя заранее.

Я подхожу к костру. Вечеринка в разгаре, над головой светятся китайские фонарики. Шэй ссыпает поленья на землю, я делаю то же самое, глядя, как на его лице пляшут золотисто-рыжие отблески костра. Он встаёт сзади, его пальцы касаются моей руки, и от этого прикосновения меня будто пронзает электрическим током.

Я вижу перед собой улыбчивых Скай, Коко и третью девочку, точную копию Скай, только более изящную и, разумеется, без широкополой шляпы и нелепого длинного платья. В её наряде не меньше дюжины оттенков розового, и двигается она грациозно, как танцовщица.

Я помню, что Скай и Саммер – близнецы, но никогда не видела двух девочек, одновременно так похожих и непохожих друг на друга.

– Всё в порядке, – смеётся девочка в розовом, глядя на мою озадаченную физиономию. – Я – Саммер. Если запутаешься, кто из нас кто, имей в виду, что я ненавижу шляпы с обвислыми полями и платья с благотворительных распродаж.

Скай закатывает глаза и шлёпает сестру клетчатой салфеткой.

– Значит, тебе осталось познакомиться только с Ханни, – резюмирует она.

Старшая из сестёр Танберри сидит на толстом бревне. Длинные золотые волосы струятся по плечам, рядом стоит лакированная синяя гитара. Ханни оживлённо болтает с группой подростков.

Папа говорил, Ханни всего на полгода старше меня, но с таким же успехом можно считать, что она из другой вселенной. Ханни – красавица, в сто раз красивее Кёрсти Макрэй. В своём коротком васильково-синем платье и с лентой в горошек, повязанной в волосах, она вполне может сойти за модель, певицу или киноактрису, «звезду» молодёжных фильмов. Ханни может стать кем только пожелает.

Я ощущаю лёгкий укол беспокойства: девочки вроде Ханни и Кёрсти не любят меня, как бы я ни старалась им понравиться. Они «звёзды», модные крутые девчонки, я не вписываюсь в их круг. Но ведь Ханни мне не подружка, она теперь – моя семья. Это же всё меняет, так? Очень надеюсь.

Ханни Танберри поднимает взгляд, и её улыбка меркнет. Она медленно встаёт, фиалковые глаза равнодушно окидывают меня вверх-вниз. Я не понимаю, чем вызвала такую холодность, однако мне это определённо не кажется. Когда губы Ханни изгибаются в улыбке, у меня по спине пробегает дрожь.

Шэй отпускает мой локоть и шарахается в сторону, будто от заразной.

– Я Ханни. – Её рука змеёй обвивается вокруг талии Шэя. Моя сводная сестра крепко притягивает его к себе и уже не отпускает. – Вижу, ты уже знакома с моим парнем?

Я смотрю на Шэя, он виновато отводит глаза. Я снова превращаюсь в невидимку.

– Похоже, что да.

– Вот и славно. – От взгляда Ханни веет стужей.

Все мои мечты о семье, дружбе и любви внезапно разбиваются вдребезги, рассыпаются сотней мелких, острых, колючих осколков.

VII

Я прячусь от мира под стёганым одеялом. Накрахмаленный, выглаженный пододеяльник пахнет кондиционером. Дома-то одеяло было не такое – всё в катышках, комковатое и вечно засыпанное хлебными крошками. Под головой у меня мягкая пуховая подушка; матрас упругий, в нём ни одной вылезшей пружины, которая норовит въехать в бок посреди ночи. Мне бы радоваться, только какая тут радость…

Я здесь чужая. Мои надежды рухнули в ту самую минуту, когда я увидела Ханни Танберри, когда Шэй Флетчер притворился, будто меня не существует. Мне пришлось стиснуть зубы, весь вечер улыбаться и врать, врать: «Ох, я так рада, что переехала сюда!.. Да-да, спасибо за гостеприимство! Горю нетерпением познакомиться со всеми вами получше!»

Вполне ожидаемо, Ханни и Шэй избегали меня весь вечер. Эти двое ходили в обнимочку, смеялись и ворковали между собой. В конце концов мне стало от них так тошно, что хоть кричи.

Конечно, я не устроила истерику – это было бы несправедливо по отношению к папе и Шарлотте. Я съела кусочек шоколадного торта с вишней, он оказался на удивление вкусным.

Лицо у меня словно окаменело, но я продолжала вежливо улыбаться, говорить положенные фразы и лучиться позитивом. Саммер и Скай показали мне цыганскую кибитку и серебристый ручей, а Коко провела по крутой тропинке, что спускалась из сада к пляжу. Ноги утопали во влажном песке, я стояла и смотрела на мерцающую океанскую гладь, безмолвную и прекрасную.

После того как стемнело, Шэй Флетчер взял синюю гитару. Папа, разумеется, принёс из машины скрипку, и они вдвоём сыграли несколько печальных песен у костра под звёздным небом. Пожалуй, это была лучшая вечеринка в моей жизни – и одновременно худшая.

В конце праздника, когда гости разошлись и мы возвращались домой, грохнула «бомба»: мне придётся делить комнату с одной из сестёр! Даже в нашей облезлой и неприбранной съёмной квартирке у нас с папой было по отдельной комнате, а уж в таком огромном доме я определённо рассчитывала на личное пространство, но увы… Танглвуд-хаус – это мини-гостиница, и, значит, все члены семьи ютятся в крохотных мансардах, а просторные спальни отданы постояльцам. Угадайте, кого мне определили в соседки? Это не Скай, потому что она делит комнату со своей близняшкой Саммер, и не Коко, в чьей каморке еле помещается одна кровать. Остаётся… Ханни. Ура-ура.

Само собой, её комната – та, что в круглой башенке, ведь она принцесса. А я тогда кто? Сводная сестрица в роли прислуги, Золушка, которая спит на соломе?

Ханни знала обо всём с самого начала. Очевидно, мысль о совместном проживании вызвала у неё ещё меньше восторга, чем у меня. Пока Ханни принимала душ, я отволокла наверх свои вещи, поставила сумку с одеждой и коробку с «сокровищами» в изножье кровати и нырнула под одеяло в футболке и трусиках. Я слышала приглушённые ругательства Ханни, когда та вернулась из ванной, но даже носа не высунула из своего укрытия.

Сейчас, однако, выбора у меня нет. Я не могу прятаться под одеялом вечно, хотя в данную минуту только этого и хочется. В комнате-башенке тихо, а чуть раньше раздавалось сопение, торопливые вздохи, стук выдвигаемых ящиков, шелест и пшиканье. Кажется, Ханни ушла.

Отогнув уголок одеяла, я с опаской выглядываю наружу. На горизонте чисто. Проворно встаю с кровати, беру светло-голубые джинсы, майку, свежее белье и шлёпаю в ванную. В зеркале отражается утомлённая грустная мордочка с взъерошенной чёлкой. Я одеваюсь, потихоньку иду назад в комнату, открываю дверь… и что же вижу? Ханни сидит перед туалетным столиком, вырядившись в шёлковое розовое кимоно из моей коробки с «сокровищами», и красит веки бирюзовыми тенями.

– Тебя стучаться не учили? – говорит она.

Во мне вскипает гнев. Кимоно – одна из немногих вещиц, дорогих моему сердцу, память о маме. Ханни основательно порылась в коробке: японский веер и бумажный зонтик сиротливо лежат поверх её одеяла.

– А тебя не учили спрашивать разрешения, прежде чем копаться в чужих вещах? – парирую я.

– Это моя комната, – огрызается Ханни. – Нечего разбрасывать тут свои шмотки.

– Я не разбрасывала!

Глядя в зеркало, она выгибает безупречную бровь.

– Это не моя идея – делить с тобой комнату!

– Я так и поняла.

Если Ханни и захочет чем-то со мной поделиться, то разве что инфекцией какой-нибудь, свиным гриппом или чумой. Я испытываю то же самое, но при этом понимаю, что кимоно Ханни вовсе не нужно, она нарочно провоцирует меня на ссору. Нет уж, фигушки. Я делаю глубокий вдох.

– Шэй сказал, ты вчера на него вешалась, – бросает Ханни. – Предупреждаю, Черри: держись от него подальше. Тебе до него как до луны.

Я на него вешалась? Ничего себе! Это он пытался ко мне подкатить. Видно, самомнение у парня размером с Диснейленд, если он рассказывает своей подружке, будто я с ним флиртовала. Ладно, допустим, у меня на мгновение закружилась голова, но он парень Ханни, а я не ступаю на запрещённую территорию. К сожалению, прежде чем я узнала эту подробность, Шэй успел разбить моё сердце и мечты.

– Ты, наверное, считаешь, вы очень умные – ты и твой никчёмный папаша, – продолжает Ханни. – Вчера ещё сидели в трущобах Глазго, давились бракованными шоколадками, а сегодня уже в нашем доме, здрасьте пожалуйста!

Я растерянно моргаю. Никчёмный папаша? Трущобы? Будь у меня сейчас под рукой тарелка макарон в сырной заливке, я бы надела её на голову Ханни.

– Ты с ума сошла? – возмущаюсь я. – Мы перевернули свою жизнь вверх дном, бросили всё, чтобы переехать сюда. Думаешь, легко расстаться с друзьями?

Вообще-то, легко, если друзей у тебя нет, однако Ханни этого не знает.

– И, на минуточку, можешь не волноваться насчёт своего бойфренда. У меня в Шотландии остался парень, он в сто раз симпатичнее Шэя Флетчера. Я безумно по нему скучаю!

Ханни усмехается: её не проведешь.

– Парень? И как его зовут?

Я призываю на помощь воображение, но в голову приходит лишь Скотт Пиклз, семилетний мальчуган из квартиры этажом ниже.

– Скотт, – говорю я. – Его зовут Скотт. Между прочим, Ханни, Глазго – лучший город на земле. У нас там огромный пентхаус с… с балконами, винтовой лестницей и садиком на крыше.

Ханни опять скептически изгибает бровь. Я запоздало соображаю, что папа наверняка рассказал семейству Танберри о нашем скромном жилище в Уэст-Энде, а Шарлотта бывала у нас в гостях.

Вторая попытка.

– У папы отличная работа.

– Да, я слыхала – на шоколадной фабрике, – кивает Ханни, подводя нижние веки карандашом.

Мои щёки пылают от стыда. Как же хочется стереть с её физиономии эту ехидную усмешку!

– Именно, – подхватываю я. – На фабрике Макбина он был большим начальником, руководил службой качества и отделом по разработке новой продукции, можно сказать, управлял всем предприятием.

– А теперь он тут, совсем без работы, – фыркает Ханни. – Очень убедительно.

– Не передёргивай, – горячо возражаю я. – Папа намерен помогать Шарлотте с гостиницей, к тому же они вместе откроют новое дело, будут вручную делать премиальный шоколад.

– На чьи деньги? – Ханни вперивает в меня взгляд. – На мамины, да? Если не ошибаюсь, у твоего папочки за душой ни гроша. Признайся, Черри, твой отец – ловкач и аферист и ты вся в него. Нет у вас никакой квартиры, и он не начальник, да и насчёт твоего парня я сильно сомневаюсь. Кого ты хочешь обмануть? Даже не пытайся врать, Черри. Может, вам и удалось навешать лапши моей маме и сёстрам, но только не мне!

– Я не собираюсь никого обманывать. Все эти годы мы с папой жили вдвоём…

– Рассказывай свои слезливые истории кому-нибудь другому, – перебивает Ханни. – Я вижу тебя насквозь! Молчи и слушай внимательно. Я не нуждаюсь в четвёртой сестре, мне за глаза хватает и трёх, уж поверь. И папочка твой тоже тут лишний. Знаешь почему? Потому что у меня есть папа. Замечательный папа, который любит меня… и маму, если на то пошло. Любит, ясно? Так что даже не рассчитывайте обосноваться в этом доме. Вы тут ненадолго. Однажды мой папа вернётся, и где вы тогда окажетесь? Нигде!

Нигде… Да где угодно, лишь бы как можно дальше от Ханни Танберри. Наши желания исполняются не всегда. И с чего я решила, что будет легко? В каком бы месте я ни оказалась, что бы ни делала, непременно находится противная девчонка, которая создаёт мне кучу проблем и портит нервы.

Что же во мне такого отталкивающего? Не первый год ломаю над этим голову. Журналы для подростков советуют «просто быть собой» и «впустить в свой круг новых друзей», но, судя по всему, они там вообще не в теме. Девочки вроде Кёрсти Макрэй и Ханни Танберри смотрят на меня как на одушевлённую бракованную «Вкусняшку», которая пропустила несколько важных этапов на производственном конвейере жизни.

Я пыталась «покрыть» себя недостающими слоями, рассказывала увлекательные истории о маме, чтобы со стороны моя жизнь выглядела хоть чуточку интереснее. Конечно, это не помогло.

Трясущимися руками я хватаю коробку и прячу туда зонтик и веер.

– Эти вещи для меня особенные, – дрогнувшим голосом говорю я.

Картинно вздохнув, Ханни снимает кимоно, комкает его в тугой шар и бросает в меня.

– Ты же не думаешь, что оно мне действительно понравилось? – шипит она. – Побитые молью тряпки – не мой стиль.

Слёзы застилают мне глаза.

– Ханни, чего ты на меня взъелась? Что плохого я тебе сделала?

– Приехала сюда, – рявкает она. – Ты там, где тебя быть не должно!

Её фиалковые глаза сверкают злобой, губы складываются в холодную усмешку. Она вырывает у меня коробку, распахивает маленькое арочное окошко и вышвыривает все мои «сокровища» прямо в солнечное июльское утро.

– Выметайся отсюда, Черри Костелло, – сквозь зубы цедит Ханни. – Ты здесь никому не нужна!

VIII

Зрелище, надо признать, впечатляющее.

Розовое кимоно зацепилось за ветку соседнего с окном дерева и полощется на ветру точно стяг; японский веер застрял в листве и похож на сказочную птицу; полуоткрытый зонтик слегка подрагивает в траве, а мамино фото упало на подъездную дорожку лицевой стороной вниз. Папа и Шарлотта сурово взирают на эту картину, скрестив руки на груди.

– Ханни! – зовёт Шарлотта, глядя на круглую башенку. – Черри! Что у вас там произошло? Немедленно идите сюда.

Ханни бросает на меня убийственный взгляд и вприпрыжку спускается по лестнице в залитый солнцем двор. Я с ошарашенным видом иду следом.

– Объясните, в чём дело, – требует Шарлотта, когда мы обе появляемся на подъездной дорожке. – Ханни, это из-за тебя?

– Вот ещё, – небрежно бросает она. Так бы и залепила ей пощёчину! – Коробка, наверное, свалилась с подоконника.

Шарлотта переводит взгляд на меня и хмурится.

– Черри? Всё так и было?

Я украдкой кошусь на Ханни. Её брови взлетают вверх, как бы говоря: «Попробуй только подставь меня».

– Видимо, да… – угрюмо бурчу я.

– Вы что, поссорились? – задаёт вопрос папа. – Что-то не поделили?

– Что например? – изображает невинность Ханни.

– Всё нормально, пап, – говорю я.

Он переглядывается с Шарлоттой, и я вижу, как тревога в его глазах тает. Шарлотта обращается к дочери:

– В другой раз будь аккуратнее. Следует с уважением относиться к чужим вещам, если делишь комнату.

Ханни закатывает глаза.

– Мам, пожалуйста, можно я буду жить одна? – хнычет она. – Черри тут ни при чём… Пойми, мы почти взрослые, нам нужно личное пространство!

– Милая, всё не так просто, – вздыхает Шарлотта.

Коко взбирается на дерево за японским веером, Скай хватает кимоно за кончик подола, и оно падает ей в руки. Саммер поднимает с земли бумажный зонтик, слегка вращая его. Я протягиваю руку за фотографией и с огорчением вижу, что стекло в рамке треснуло.

– Купим другую рамку, – утешает меня папа. Он бережно складывает всё в картонную коробку и уносит мои «сокровища» в дом.

Шарлотта уводит Ханни. Та продолжает ныть, что ей нужна отдельная комната, что нечестно давить на неё, когда она и так изо всех сил старается привыкнуть к переменам. Моего мнения никто не спрашивает, но ведь я здесь – пустое место…

– Не принимай близко к сердцу, – советует Саммер. – Ханни – жуткая собственница. Переезжай к нам, а?

– Тесновато будет, но ничего, поместимся, – поддерживает сестру Скай.

– Не хочу причинять неудобство…

– О чём ты! Не обращай внимание на Ханни, – вставляет Ко ко. – Она в последнее время немного… не в духе. Выброси из головы.

– Мама говорит, у неё сейчас сложный период, – пожимает плечами Скай. – Только что-то он подзатянулся.

– Ханни очень ранимая, – добавляет Саммер. – Она болезненно переживает уход папы.

– Пора бы ей уже прийти в себя, – сердито фыркает Скай, – как-никак три года минуло.

Я робко улыбаюсь. Трое из четверых сестёр Танберри настроены ко мне дружелюбно. Это уже кое-что!

– Красивое кимоно, Черри, – замечает Скай. – Откуда оно у тебя?

– Мамино… – тихо говорю я, и все три девочки смотрят на меня с искренним любопытством. Мне удалось завоевать их интерес и симпатию. – Кимоно, зонтик, веер и фото – всё, что от неё осталось.

– Вот это да! – выдыхает Коко.

– Как печально, – качает головой Саммер.

– Коробка и вправду свалилась с подоконника? – интересуется Скай.

Я устало закатываю глаза.

– А вы как думаете?

– Черри, мы знаем, что возникла проблема, – говорит Шарлотта на кухне чуть позже, – и что ты не хочешь обострять ситуацию, но… в последние годы Ханни приходится нелегко. Она очень скучает по отцу.

– Понятно.

– Я полагала, вам обеим пойдет на пользу, если поселить вас вместе, – Шарлотта хмурит лоб, – однако вижу, Ханни пока лучше не трогать.

– Конечно, тебе тоже хотелось бы иметь отдельный уголок, – подхватывает папа, но свободных комнат нет и гостевые спальни постоянно заняты, поэтому…

– Чтобы ты не чувствовала себя обделённой…

– Мы перебрали разные варианты, и…

– Ну что, что? – я начинаю раздражаться.

– В общем… Как ты смотришь на то, чтобы пожить в кибитке? – неуверенно спрашивает Шарлотта.

– То есть в саду?

– Гм, да, сейчас ведь июль, так что не замерзнешь. Проведем туда электричество и отопление и, если хочешь, передвинем кибитку поближе к дому, а если тебе страшновато одной, на ночь будем оставлять собаку…

Я не даю Шарлотте договорить.

– Нет-нет, пускай стоит где стоит. Я имею в виду, просто отлично, что кибитка в саду, и насчёт собаки я не против… Ох, я с удовольствием переберусь туда! Шарлотта, это не шутка? Я могу жить в цыганской кибитке?

Я кидаюсь папе на шею, Шарлотта, радостно смеясь, обнимает нас обоих. Решено, переселяюсь!

Нет худа без добра или, по-другому, у каждой тучки серебряная изнанка. Так вот, у моей тучки изнанка особенно хороша. Я сразу берусь за дело и переношу вещи. Одежду складываю в ящики под кроватью, книги расставляю на полке, аквариум с Пиратом превосходно помещается на серванте, выкрашенном яркой краской. Шарлотта постирала и выгладила шёлковое кимоно, а ещё показала, как при помощи бамбуковой палочки, продетой в рукава, повесить его на стену, задрапировав ткань таким образом, чтобы продемонстрировать узор в виде цветущей сакуры.

Скай помогает мне привести в порядок веер и зонтик; папа съездил в деревню за рамкой, так что теперь фотография мамы как новенькая.

Я бы сказала, что наконец чувствую себя как дома, да только дома в моей комнате царил страшный кавардак, это была мрачная нора, где обои отслаивались от стен, а украшением служили рваные постеры. Пол был завален мусором, грязными тарелками, крошками, обёртками от конфет. Однажды я целых полгода не могла найти в этой помойке затерявшуюся туфлю.

Цыганская кибитка в саду в миллион раз лучше. Светлые выгнутые стены, добротные крепкие шкафчики, разрисованные птицами, которые держат в клювах цветы. На полу – мягкий коврик. Шарлотта проветрила матрас, постелила свежие простыни, принесла из дома моё пуховое одеяло, а на случай холода припасла ещё и стёганое лоскутное покрывало. Папа высверлил отверстие в дверной коробке и протянул провод: теперь китайские фонарики есть не только в саду, но и в моём новом жилище.

– Очень символично, – замечает Шарлотта. – Вишенка-Черри живёт под вишнями.

Только теперь я поднимаю голову и сквозь резные тени листвы вижу, что ветви деревьев над цыганской кибиткой гнутся под тяжестью глянцевитых тёмно-красных ягод. От восторга у меня замирает сердце. Настоящие вишнёвые деревья с настоящими вишнями! В Глазго такое разве увидишь?

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию книги.