Газетчик

Александр Молчанов

1996-й год

Глава 1

Над трассой Москва-Архангельск клубилось жидкое горячее марево. Солнце стояло так высоко, насколько высоко оно вообще забирается в этих широтах. Сержант ГАИ Олег Малышев сидел на капоте желто-синей милицейской «копейки», жевал травинку и смотрел на дорогу. Как человек, родившийся и выросший на севере, он всегда с подозрением относился к солнечным дням. В такой день в любой момент мог подуть ветер со стороны Шиченгского озера и пригнать тучи с дождем. Его отец называл это направление – «гнилой угол». Дожди и снегопады всегда приходили оттуда, из гнилого угла.

Ненадежность и обманчивость солнечного дня нервировала Малышева. Как назло, трасса была пуста уже несколько часов, и найти успокоение в привычной работе у Малышева никак не получалось.

Где-то рядом послышался гул. Как будто подлетал самолет. Малышев лениво взмахнул рукой и поймал толстого желтобрюхого овода. Откусил размусоленный конец травинки, воткнул ее в полосатое брюхо овода и отпустил его на волю. Овод с травинкой в брюхе медленно полетел в сторону трассы и скрылся в мареве.

А навстречу ему из марева так же медленно выехала серебристая «Волга». Малышев встал и отряхнулся. Если бы транспорт двигался в сторону города – поживиться было бы особо нечем, разве что ведром брусники. А машина из города – это скорее всего дачник, а то и браконьер. Как повезет.

Малышев встал на обочине, широко расставив ноги и спокойно смотрел на трассу. Он совершенно не торопился, а когда серебристая «Волга» почти поравнялась с ним, медленно поднял руку с жезлом и показал на обочину – туда, где «Волга» должна была встать. Он ничуть не сомневался, что машина как бы сама собой послушается его жезла.

И действительно, «Волга» снизила скорость и остановилась. Но что-то было не так. Траектория ее движения чуть-чуть не совпала с траекторией движения жезла. Водитель нажал на тормоз чуть позже, чем было нужно, и машина проехала чуть дальше, чем должна была. Всего на несколько метров, но теперь Малышеву нужно было пройти эти несколько метров, чтобы оказаться рядом с машиной.

В этом не было нарушения ПДД, но это было проявление неуважения, которое, хотя и не осознавалось как оскорбление, но все же чувствовалось. Малышев помедлил секунду, как будто ждал, что водитель сдаст назад на эти несколько метров и тем самым инцидент будет исчерпан. Но водитель продолжал сидеть в машине, не оглядываясь. Малышев видел его светлый стриженый затылок.

И Малышев сам подошел к машине. Конечно, он не мог оставить без внимания то, что только что произошло. Поэтому он не сразу подошел к кабине. Он остановился позади машины и наклонился, внимательно разглядывая номера. Не было никакой необходимости наклоняться – номера были отлично видны. А 142 МР 35, номера Волоковецкие, серия А. ГАИ имело четкую инструкцию по поводу этих номеров – их обладателей нельзя было останавливать, и нельзя было штрафовать даже при нарушении ими ПДД. Вот почему машина не остановилась рядом с Малышевым, а проехала дальше. Водитель тем самым дал Малышеву понять свое отношение к тому, что его остановили. Сейчас будет угрожать позвонить его начальству. Малышеву стало скучно.

Он выпрямился, обошел машину со стороны пассажирского места, еще раз остановился и зачем-то пару раз легонько пнул переднее колесо. Возможно, это был поиск путей к отступлению. Он мог сказать этой шишке, которая сидела за рулем, что ему показалось, что спущено колесо. Но, конечно, колесо не было спущено. С колесом было все в порядке.

Малышев поднял глаза и посмотрел на водителя через переднее стекло. И понял, что водитель видит его насквозь. Это был не старый еще мужчина с узким лошадиным лицом и огромными, навыкате глазами. «Лупоглазый» – мелькнуло в голове Малышева слово из недочитанной когда-то книжки.

Малышев понял, что история про спущенное колесо не проканает. Он вляпался. Он подошел к водительской дверце и почти подобострастно наклонился вперед, отдавая честь.

– Сержант Малышев. – сказал он. И только после этого стекло опустилось.

Лупоглазый несколько секунд безо всякого выражения смотрел на Малышева, потом глубоко вздохнул и сказал:

– Ваши документы.

Малышев, как загипнотизированный, достал левой рукой из нагрудного кармана удостоверение и, раскрыл его перед лицом лупоглазого. И тот сделал ошибку – он протянул руку, чтобы взять удостоверение. В этот момент Малышев увидел золотые часы на его правой руке. Блеск золотого браслета вывел его из гипнотического состояния. Он отдернул руку с удостоверением назад. Лупоглазый удивленно посмотрел на него. Лицо Малышева было искажено яростью.

– Посмотрел? – сказал он, задыхаясь от злости, – теперь покажи-ка свои документы. Лупоглазый смотрел прямо в глаза Малышеву.

– Сержант, ты номера видел? – спросил он.

– Видел, – ответил Малышев, и протянул руку, – Права и техпаспорт.

Лупоглазый выдержал паузу, потом покачал головой:

– Совсем люди страх потеряли.

Затем перегнулся через соседнее сиденье и достал из бардачка красное удостоверение с золотым гербовым тиснением.

– Что ты там бормочешь? Права и техпаспорт, я сказал.

Лупоглазый подал удостоверение Малышеву и сказал почти примирительно:

– Сержант, давай не будем усугублять.

В этот момент Малышев еще мог вернуть Лупоглазому его удостоверение, отдать честь и вернуться к созерцанию марева, но, к сожалению, реплика, которую только что сказал Лупоглазый, примирительная по содержанию, была сказана оскорбительно покровительственным тоном.

Буквы плясали у Малышева перед глазами и он едва смог сложить их в слова «помощник депутата Государственной Думы».

Малышев убрал удостоверение в нагрудный карман.

– Откройте багажник, – сказал он. Лупоглазый криво усмехнулся:

– Серьезно?

Вместо ответа Малышев развернулся и двинулся к багажнику.

– Перегрелся сержант, – проворчал Лупоглазый, но протянул руку и нажал нужную кнопку. Крышка багажника щелкнула и приподнялась как раз в тот момент, когда Малышев подошел к ней. Малышев подцепил крышку кончиками пальцев и открыл ее. В багажнике лежала полупрозрачная пластиковая канистра, черные резиновые сапоги и монтировка.

Через секунду Малышев шел к кабине. В руке у него была монтировка, на которой раскачивалась канистра. Монтировка была продета через ручку канистры, как будто Малышев боялся испачкаться. Внутри канистры бултыхало.

Малышев поставил канистру на асфальт, аккуратно вынул монтировку и положил ее рядом с канистрой. Лупоглазый смотрел на него со скучающим выражением лица.

– И что?

– А то, – торжествующе сказал Малышев, – запрещено провозить в багажнике горючие и взрывчатые вещества.

– Слушай, сержант, хватит чудить, – сказал Лупоглазый, – я тороплюсь. Ты уже достаточно накосячил, может, хватит? Покуражился и будет? Верни мои вещи на место и разойдемся миром.

– Провозить в багажнике горючие и взрывчатые вещества запрещено, – упрямо повторил Малышев.

– Мне в Волоковце сказали, что в Шиченге заправка не работает, а до Верховажья полного бака не хватает.

Малышев на секунду задумался.

– Я это изымаю, – кивнул на канистру Малышев.

– Хорошо, – согласился Лупоглазый, – теперь я могу ехать?

– Штраф заплатите и поезжайте.

– Что?

– Что слышал. Штраф. Пятьдесят тысяч.

Лупоглазый поднял стекло и повернул ключ зажигания.

Не нужно ему было этого делать.

Глава 2

Обычно Вера Зуева обедала на работе, в столовой на первом этаже районной администрации, где она работала методистом спортивного комитета. Также она вела по вечерам баскетбольную секцию и это, в сочетании с ее основной работой, давало ей право круглый год ходить в ярко-красном спортивном костюме. Кажется, никто и никогда не оспаривал это ее право, и красное пятно привычно маячило на всех праздниках, митингах и даже слушаниях по бюджету и совещаниях в администрации.

Сегодня в обеденный перерыв Вера зашла домой, благо от администрации до ее квартиры в трехэтажном благоустроенном доме, где с середины восьмидесятых жила почти вся элита поселка, было пять минут спокойным шагом. Вере нужно было забрать кое-какие документы, а кроме того, она хотела проверить кое-что, связанное с ее сыном. Было у нее некоторое подозрение, которое она раньше времени не хотела озвучивать.

Так или иначе, в 13—45, когда сын Веры, десятиклассник Алексей вернулся из школы, Вера была еще дома. Она стояла на кухне с документами в руках, листала их и думала о том, что, в принципе, можно было забрать их и завтра, когда в дверях скрежетнул ключ, потом дернулась дверная ручка и дверь распахнулась.

– Ни фига себе, тут не заперто, – послышался голос Алексея.

– Видимо, кто-то есть дома, – ответил Алексею женский голос. Вера вздохнула с облегчением.

– Или папа с утра забыл дверь запереть, – сказал Алексей и заглянул в кухню, – о, мама, привет.

Алексей был худощавый юноша, черноволосый, с длинной челкой, спадающей на глаза. Глаза у него были мамины, серые, а губы отцовские – тонкие и капризные.

– Ботинки сними, наследишь в коридоре, – сказала Вера, не оборачиваясь.

– А ты что дома? – спросил Алексей, снял ботинки и одним пинком отправил их назад через коридор, к входной двери.

– Что за вопросы? Это мой дом, – сказала Вера и положила документы в черную спортивную сумку, – не забудь пообедать. И Нину покорми, будь гостеприимным хозяином.

За спиной Алексея появилась высокая девушка в темно-зеленом платье. В руках она держала сине-золотой учебник Эккерзли по английскому языку.

– Здравствуйте, Вера Александровна.

– Привет, Нина, – сказала Вера, – как хорошо, что я тебя дождалась. Деньги за август отдам.

Нина пожала плечами.

– Можно было через Алешу. То есть, спасибо, конечно.

Вера достала из сумки кошелек, отсчитала несколько купюр и положила на кухонный стол.

– В августе у вас восемь занятий было, правильно?

Нина стояла возле двери, не отвечая и не подходя к столу. А Алексей, как ни в чем ни бывало, прошел по кухне и по хозяйски заглянул в кастрюлю, стоящую на плите.

– Наверное, – сказала наконец Нина, – я не помню.

– Пообедайте. Там суп и котлеты на сковородке. Что в школе интересного?

– А что там может быть интересного в этой дурацкой школе? – пожал плечами Алексей. – мам, ты нас задерживаешь.

И Алексей и Нина явно ждали, что Вера уйдет. Но она почему-то не уходила. Сама не могла себе объяснить, почему. Вроде все прояснилось. Все ее подозрения в том, что Алексей на самом деле не занимается английским языком с Ниной Шаровой из одиннадцатого «б», а деньги, которые выделяются из семейного бюджета на неправильные глаголы и сложные времена, просто делятся пополам между Алексеем и Ниной – все эти подозрения не подтвердились. Вот Алексей, вот Нина. В руках у Нины учебник Эккерзли. Вроде бы все идет по плану. Но что-то в этой картине тревожило Веру, и она не могла объяснить, что именно.

– Как там Анатолий Аркадьевич Мокин поживает? – Вера упорно пыталась продолжать разговор, который никак не хотел завязываться, – Нина, он у вас тоже преподает?

– Да, Вера Александровна, историю.

– Интересно?

– Ну так. Вчера Ницше нам читал.

– Кого?

– Ницше. Философа.

– Зачем?

Нина пожала плечами.

– Не знаю.

– Интересно?

– Ну да. Про то, что человек – это только переходная ступень между животным и сверхчеловеком.

– И что ты об этом думаешь?

– Ма-ам, – заныл Алексей, – нам заниматься надо, а мне потом вообще-то еще уроки делать. Время тикает.

– Подожди, – отмахнулась Вера, – мне просто интересно, зачем школьникам читать Ницше? Это что, есть в школьной программе?

– Я не знаю. – сказала Нина, – но мне кажется, в этом есть смысл.

– Какой? Насколько я помню, Мокин – историк. Он должен учить вас истории.

– Он говорит, что история никого ничему не учит. И учить ее нет никакого смысла. А вот стремиться стать сверхчеловеком – в этом смысл есть.

– Бред, – решила Вера, – совсем старый дед из ума выжил. Страна летит в пропасть, а он детям фашистскую литературу читает. Я подниму этот вопрос в РОНО.

– Не надо, Вера Александровна, пожалуйста, – попросила Нина, – мы его любим.

– Кого, Ницше? – не поняла Вера.

– Анатолия Аркадьевича.

Алексей взял из рук Нины учебник, отодвинул стул, сел за стол и с деловым видом стал листать учебник, давай понять, что разговор окончен.

– Ладно, занимайтесь, – махнула рукой Вера и вышла из комнаты. Через секунду хлопнула входная дверь.

Вера вышла из дома. В ее душе царило смятение. Читать Ницше школьникам! Это надо же додуматься? Вера никогда не читала Ницше, но в самой этой фамилии было что-то фашистское, что-то пугающее. Понятно, что сегодня такой бардак в стране, что никто ни за что не отвечает. По телевизору ток-шоу о сексе, на прилавках книги, которые много лет были запрещены. Хотя прошли уже годы после начала перестройки, но Вера никак не могла привыкнуть к переменам. Для нее все это произошло слишком быстро. Или, может быть, слишком долго она прожила в мире ограничений и запретов.

Возле дома на скамеечке сидела Алена Игоревна Сторожева, известная всему поселку как Сторожиха.

– Здравствуйте, Алена Игоревна, – сказала Вера, проходя мимо.

– Подь-ка сюды, – строго сказала Сторожиха.

– Алена Игоревна, – я на работу опаздываю, – взмолилась Вера.

– Подь сюды, я сказала!

Вера подчинилась. Сторожиха показала на скамеечку рядом с собой.

– Присядь-ка.

Спорить было бесполезно. Вера села.

– У меня только три минуты, – сказала она и посмотрела на часы. До конца обеденного перерыва оставалось семь минут. Если ей действительно удастся уйти через три минуты, за оставшееся время она быстрым шагом успеет добежать до администрации. Опаздывать Вера не любила.

– Ты видела, Нинка Шарова с твоим Алексеем ходит?

Вера махнула рукой.

– Да при чем тут ходит? Она с ним английским занимается. Леше через год поступать, а он в английском ни «бэ», ни «мэ», ни «кукареку».

– Смотри, Верка, потеряешь парня. Парень у тебя хороший, а Нинка эта – порченная.

– Ой, давайте не будем! – вдруг рассердилась Вера и встала.

– Смотри, мое дело предупредить. Принесет тебе в подоле, что будешь делать?

Вера невольно оглянулась на окно своей кухни на втором этаже. Ей показалось, что на окне колыхнулась занавеска.

– Все, некогда мне, – сказала Вера, развернулась и быстро зашагала в сторону администрации. А Сторожиха смотрела ей вслед, качала головой и долго что-то бормотала про себя.

В это время на кухне в квартире на втором этаже Алексей и Нина быстро раздевались, бросая одежду прямо на пол. Избавившись от одежды, они кинулись друг к другу. Не было ни ласк, ни прикосновений, ни поцелуев. Алексей схватил Нину, подсадил ее на кухонный стол и вошел в нее. Она закусила губу от боли, но не стала просить у него пощады. Они занимались любовью неумело, но изо всех сил.

Открытый учебник Эккерзли лежал на полу, под темно-зеленым платьем Нины.

Глава 3

Лупоглазый повернул ключ зажигания. Двигатель завелся сразу, с пол-оборота. Малышев с красным от ярости лицом подбежал к «Волге», схватил лежащую на асфальте монтировку и с размаху всадил ее в левое переднее колесо машины. Монтировка легко воткнулась в черную резину, колесо коротко пшикнуло и «Волга» слегка накренилась влево.

Лупоглазый втопил в пол педаль газа, машина прыгнула вперед и в сторону и заглохла. Монтировка в колесе крутанулась и отлетела в сторону. Малышев подобрал ее и несколько раз с размаху ударил по капоту. После третьего или четвертого удара монтировка пробила капот и, видимо, задела там внутри какой-то важный проводок, потому что, как Лупоглазый ни крутил ключ зажигания, машина больше не заводилась.

– Вылезай, урод, – хрипло сказал Малышев. Через переднее стекло он видел, что Лупоглазый шарит по бардачку, что-то ищет. Его движения были быстрыми и судорожными, как в немом кино.

Малышев выдернул монтировку из капота и шарахнул ею по боковому стеклу. К его удивлению, стекло выдержало удар. Малышев ударил еще раз. И еще. На стекле не осталось даже царапины.

Черт возьми, это был не триплекс, а самое настоящее пуленепробиваемое стекло.

Малышев огляделся. Он подумал о том, что можно было бы прицепить машину Лупоглазого тросом к его «копейке» и доставить его в Шиченгу, а там ребята помогут выковырять начинку из скорлупы. Правда, у Соловьева могли возникнуть вопросы.

И тут у него возникла идея получше.

– Ладно, паразит, посмотрим, как тебе вот это понравится.

Малышев поднял канистру, открутил крышку и стал поливать «Волгу» бензином. Сначала капот. Потом переднее стекло. Потом крышу. А то, что осталось на дне, плеснул в боковое стекло. Стекло тут же покрылось радужными разводами и Малышев самодовольно ухмыльнулся, увидев сквозь эти радужные разводы по-прежнему ничего не выражающее лицо Лупоглазого. Малышев достал из кармана зажигалку и показал ее Лупоглазому. Тот смотрел на зажигалку, но не двигался с места. Малышев крутанул большим пальцем ребристое колесико зажигалки. В его руке вспыхнул и заплясал маленький огонек.

Дверь «Волги» щелкнула и открылась. Лупоглазый вышел из машины.

– Давно бы так, – удовлетворенно сказал Малышев и убрал зажигалку в карман.

Лупоглазый стоял прямо перед ним.

– А теперь-то что? – спросил он.

Малышев положил ему руку на плечо и развернул лицом к машине.

– Руки на капот, – скомандовал он. Лупоглазый подчинился.

Малышев поднял монтировку и ударил Лупоглазого по затылку. Тот ткнулся лицом в капот и замер.

Несколько секунд Малышев смотрел на Лупоглазого, распластавшегося на капоте. У Малышева был вид человека, который хорошо сделал свою работу и теперь хочет отдохнуть. Однако его работа еще не была закончена.

Первым делом он снял с правой руки Лупоглазого его часы. Это были «Ролексы», настоящие, золотые, тяжелые и красивые. Малышев не удержался и надел их себе на руку. Затем он открыл дверцу «Волги», взял Лупоглазого подмышки и перетащил его с капота в машину. Усадил его на водительское сиденье.

За его спиной послышалось гудение.

– Этого еще только не хватало, – проворчал Малышев.

Со стороны поселка по трассе ехала фура. Усатый водитель в зеркальных очках, восседавший за рулем фуры, покосился на Малышева и спокойно перевел взгляд обратно на трассу. Фура проехала мимо. Малышев посмотрел ей вслед и на всякий случай запомнил номер.

Потом положил руку на дверцу машины и повернулся к Лупоглазому. И замер. Лупоглазый исчез. Секунду или больше Малышев смотрел на пустое водительское сиденье, а потом послышался негромкий звук – нечто среднее между скрипом и шипением. Малышев наклонил голову и увидел, как из его груди вылезло окровавленное острие монтировки.

Лупоглазый, стоящий за спиной Малышева, толкнул его сзади ногой и Малышев упал на водительское сиденье лицом вперед. Монтировка, проткнувшая его насквозь, торчала из его спины. Лупоглазый засунул руку в карман Малышева, достал зажигалку, щелкнул ею и бросил ее на крышу машины. По крыше влево и вправо пробежала синяя волна огня.

Лупоглазый, не оглядываясь, быстро пошел в сторону желто-синей «копейки» Малышева, сел за руль, завел ее и вырулил на трассу. Через секунду он ехал в сторону поселка.

Зашипела рация, прикрепленная к приборной панели и женский голос передал сообщение всем патрулям о том, что в Волоковце угнана серебристая «Волга», государственный номер А 142 МР 35. Лицо Лупоглазого ничего не выражало. Он выключил рацию и посмотрел на свое правое запястье.

Желто-синяя милицейская «копейка» резко затормозила, развернулась и поехала обратно. Она остановилась на пригорке примерно в полукилометре от места встречи Малышева и Лупоглазого. Лупоглазый вышел из машины и встал посреди трассы. Он смотрел на объятую пламенем «Волгу».

В нескольких шагах от нее стоял человек в комбинезоне защитного цвета. В одной руке у человека была корзина, в другой – длинная палка.

Лупоглазый сел в машину, завел двигатель и сдал назад.

Трасса опустела.

Глава 4

Нина проснулась от ужаса. Она не помнила точно, что именно ей приснилось – что-то липкое, клейкое, инопланетное, от чего она пыталась убежать, но, как это бывает во сне, ноги ее не слушались. И когда она проснулась, ее ужас, который она только что пережила во сне, странным образом остался с нею, никуда не ушел.

Нина не сразу поняла, где она находится. За окном было темно. Она была голая и лежала на диване, накрытая одеялом. Рядом спал Алексей. Нина почувствовала боль между ног и все вспомнила – кухню, Эккерзли и то, чем они только что занимались с Алексеем. Она вылезла из-под одеяла и вышла на кухню. Нашла свою одежду и быстро оделась. Взяла учебник и вернулась в комнату. Положила руку на плечо Алексею.

– Леша, просыпайся.

Алексей застонал.

– Сейчас, мам.

– Леша, сейчас твои родители придут с работы.

Алексей открыл заспанные глаза и посмотрел на Нину.

– Сколько времени?

Нина нашла глазами часы на телевизоре.

– Без пятнадцати шесть.

– Да. Сейчас отец придет, – подтвердил Алексей. – хочешь, я тебя провожу?

– Нет, – сказала Нина, – сама дойду.

– Ну ладно, – легко согласился Алексей, – захлопни дверь.

Нина поцеловала его в щеку и вышла из квартиры.

Она шла по вечернему поселку и думала о своем сне. Это был не просто сон, это было предупреждение. Но о чем?

После смерти матери Нина жила со своей тетей в маленьком синем домике на берегу реки. Каждую весну река разливалась, и вода подходила почти к окнам их дома. Нина думала, что когда-нибудь вода поднимется чуть выше, чем обычно, их синий домик оторвется от фундамента и уплывет.

Когда Нина переходила реку по шаткому навесному мосту, она снова почувствовала то, что пережила в своем сне – ощущение чего-то липкого, клейкого и страшного. Как будто за нею кто-то наблюдал. Она остановилась посреди моста и наклонилась вниз, опершись на дощатые перила. Отпустить сейчас руки – секунду будет холодно, еще секунду – больно, а потом все кончится.

Нина резко выпрямилась. Она вспомнила, откуда взялось это ее ощущение. Она думала, что это давно прошло и забыто, но нет – не прошло и не забыто. Оно снова было здесь и если она не сделает что-то прямо сейчас, оно останется с нею навсегда.

Придя домой, Нина первым делом подошла к телефону, стоящему на холодильнике и набрала номер. В трубке послышался недовольный мужской голос.

– Алло?

– Сергей Семенович, это Нина.

– Какая еще Нина?

– Репетитор Алеши. Передайте ему трубку, пожалуйста, я забыла ему сегодня кое-что сказать по домашнему заданию.

– А, сейчас. Ладно. Леха! Эй, двоечник, иди сюда, тебя твоя учительница!

Отец Алеши был простой работяга в коммунальной службе поселка – ремонтировал мостки и копал канавы для водопроводных труб.

– Нина, привет, – послышался в трубке голос бодрый голос Алексея, – что, забыла что-то?

По его слишком бодрой интонации Нина поняла, что отец Алексея стоит рядом. Но это было не важно. Ей нужно было, чтобы Алексей ее услышал. Что он скажет в ответ – было не так важно.

– Слушай меня внимательно, – сказала Нина, – я хочу, чтобы ты кое-что для меня сделал.

Глава 5

Павлу Пшеницыну в начале лета исполнилось двадцать два. Это был очень толстый молодой человек, рыжий, с большим, круглым, густо покрытым веснушками лицом. Он с детства хотел работать в милиции. Собственно, никакие другие варианты он даже не рассматривал. Несмотря на его внушительные габариты, милицейская форма сидела на нем, как вторая кожа. Трудно было представить его в чем-то другом.

Непонятно, как Пшеницыну это удавалось, но он всегда выглядел, как представитель власти и закона. Даже когда пил пиво в пятницу вечером в баре «Улыбка» на берегу реки. Или когда копал грядки. Или когда чинил машину. Или когда перелезал через забор жилого дома на улице Подгорной.

Пшеницын спрыгнул с забора и подошел к дому. Он посмотрел в окно комнаты, приложив ладони к лицу, чтобы не отсвечивало.

– Мать моя женщина, – негромко сказал он и перешел к соседнему окну. Заглянул в него и ничего не сказал. Обошел дом и без стука вошел внутрь.

Его глазам открылась следующая картина: стол был заставлен пустыми бутылками, немытой посудой и завален всякими объедками и огрызками. Рядом лежал опрокинутый стул, а под стулом лежал мужчина в белой рубашке. Рубашка была испачкана кровью, голова мужчины была в крови, и пол вокруг него тоже был залит кровью.

Перед ним стоял на коленях другой мужчина. Он был лохмат, усат и одет в тельняшку с длинными рукавами. Он обнимал себя за плечи и раскачивался из стороны в сторону. Мужчину в тельняшке Пшеницын знал. Это был Валера Шаврин, бездельник, вор и пропойца. Пшеницын подошел к нему ближе. Шафрин поднял глаза на Пшеницына и тихонько зашипел.

– Тихо, тихо, – успокоил его Пшеницын, – сиди где сидишь.

Он медленно обошел Шаврина слева и через открытую дверь вышел в спальню. В спальне из мебели была только широкая двухспальная кровать, стоявшая у стены. Постельного белья на кровати не было, она была покрыта каким-то ворохом тряпья, среди которого можно было разглядеть, скажем, занавески. А поверх этого тряпья лежала голая женщина, бесстыдно раскинув ноги и руки во все стороны. Пшеницын встал над ней и несколько секунд стоял, наклонив голову и смотрел. На вид женщине было лет тридцать-тридцать пять и ее, наверное, можно было бы назвать даже симпатичной, если бы не следы многолетнего употребления некачественного алкоголя на ее лице.

Пшеницын подошел к ней ближе и, протянув руку вперед, потрогал ее грудь. Грудь была твердая и холодная.

– Понятно, – сказал Пшеницын и повернулся к двери. В дверях стоял Шаврин и улыбался.

– Я тебе сказал где сидеть? – спросил Пшеницын, – вернулся на место, живо.

– Я за Любку любого порву, – сказал Шаврин.

Пшеницын взялся за край занавески, выдернул ее из-под лежащей женщины и накрыл ее сверху. Это было не по инструкции, но Пшеницыну сейчас было наплевать на инструкции.

– Ты кто, – сказал Шаврин. Пшеницын подошел к нему и толкнул его в плечо.

– Пошел, давай, – сказал он.

– Сам пошел! – заорал Шаврин и взмахнул рукой. Пшеницын увидел в его руке большой кухонный нож. Он легко перехватил руку с ножом, пару раз стукнул ее о дверной косяк, пальцы Шаврина разжались, нож упал и воткнулся прямо в босую ногу Шаврина. Шаврин заорал, оттолкнул Пшеницына и кинулся к окну.

– Стоять! – крикнул Пшеницын, но Шаврин с разбега нырнул в окно. Стекло с грохотом разлетелось и Шаврин застрял в окне. Его передняя часть туловища оказалась на улице, а ноги остались в комнате.

– Замечательно, – сказал Пшеницын, – просто замечательно.

Пшеницын отвез истекающего кровью Шаврина в районную больницу, а сам поехал в райотдел. Райотдел размещался в большом трехэтажном кирпичном здании на берегу реки. Рядом стоял небольшой деревянный домик – здесь размещался райотдел до восемьдесят шестого года. Говорят, что это было первое здание, построенное в Шиченге в 1936-м году, когда район отделили от Архангельской области и сделали самостоятельной административной единицей. Здание это было примечательно тем, что в конце семидесятых из него сбежали трое заключенных, отбывавших 15 суток. Они ухитрились прорыть тоннель до реки. Конечно, их сразу поймали и добавили всем по два года за побег. И после этого решили построить новое здание, со стальными решетками на окнах и бетонными полами. Отсюда так просто не сбежишь.

– Тебя Соловьев искал, – сказал Пшеницыну дежурный на входе.

– Он еще у себя?

– Вроде да.

Пшеницын поднялся на второй этаж и, пройдя через пустую приемную, вошел в кабинет начальника райотдела Геннадия Сергеевича Соловьева. Кабинет был просторный, в три окна, выходивших на площадь перед универмагом.

– Разрешите?

Соловьев сидел за столом и читал какое-то письмо. Когда вошел Пшеницын, он бросил на него короткий взгляд, неопределенно махнул ему рукой и вернулся к письму.

Пшеницын встал у двери.

– Присядь, не маячь – сказал Соловьев. Пшеницын сел на стул у окна.

Полковник Соловьев был седой, как лунь, хотя ему было совсем немного за пятьдесят. На первый взгляд это был очень спокойный, тихий и осторожный человек. Но это впечатление было обманчивым. Пшеницын знал, что полковник умеет быть разным, и бывают у него настроения, в которые лучше держаться от него подальше. Сейчас было именно такое настроение.

Соловьев дочитал бумагу и отложил ее в сторону.

– Что там на Подгорной случилось? – спросил он, не глядя на Пшеницына. Он смотрел прямо перед собой, погруженный в свои мысли.

– Значит, что там случилось. Докладываю, – начал Пшеницын, – Валерий Шаврин, неработающий, тридцать шесть лет, вместе со своей женой Любовью, возраст тридцать два года, продавщицей ОРСовского магазина, и неустановленным мужчиной примерно сорока лет выпивали на квартире Шавриных по адресу улица Подгорная, дом шесть. Дальше произошло, вероятно, следующее. Шаврин выпил лишнего и заснул. После чего гость поимел его жену. То ли в процессе, то ли после этого Любовь Шаврина скончалась.

– Причина смерти?

– Нужно ждать вскрытия. Видимых повреждений тела нет. Предварительно – алкогольная интоксикация. Затем Шаврин проснулся и нанес гостю один или несколько ударов тяжелым предметом, предположительно, стулом. В результате гость скончался.

– Это тебе Шаврин рассказал?

– Он пока не очень может говорить.

– А что такое? Что он, пьяный, что ли?

– И это тоже.

– Что это значит? Где он сейчас? В допросной?

Пшеницын вздохнул.

– В больнице.

– Что случилось? Ты что?.. Ты его?..

– Нет, что вы! Я его пальцем не тронул! – Пшеницын решил не упоминать про нож, – Шаврин пытался удрать с места происшествия через окно. Ну и… неудачно там все получилось. Порезался слегонца.

Соловьев пожевал губами и передвинул через стол письмо, которое только что читал.

– Прочти.

Пшеницын встал, подошел к столу, наклонился, нависая над столом и, не прикасаясь к листу, прочитал то, что на нем написано. Это было не письмо, а заявление.

– Прочитал? – спросил Соловьев.

– Так точно.

– Что думаешь?

Пшеницын пожал плечами.

– Сложно сказать. Трасса рядом. Если с трассы кто, тогда искать бесполезно.

– Займись.

– А как же Шаврин?

Соловьев поморщился.

– Что Шаврин? Скажи Кустову, пусть съездит в больницу и заберет его.

– А раскрытие кому? – в голосе Пшеницына зазвучали обиженные нотки, но он ничего не мог с собой поделать.

– Тебе, тебе раскрытие, – усмехнулся Соловьев, – давай, не тормози, займись девчонкой. В таких делах обычно первые несколько часов – решающие.

– Слушаюсь, – сказал Пшеницын, – разрешите идти?

– Иди.

Пшеницын вышел из кабинета.

Глава 6

Белая «Нива» ехала по трассе «Москва-Архангельск». За рулем сидел журналист областной газеты «Русский Север» Андрей Розанов. Его правая рука лежала на руле, а в левой он держал сигарету «Мальборо лайт», которой он время от времени затягивался.

Розанов неплохо заработал на только что прошедших президентских выборах. Вместе с несколькими лучшими областными журналистами его пригласили в штаб поддержки Бориса Ельцина и он несколько месяцев сидел в небольшом кабинете на первом этаже областной администрации и писал пресс-релизы для районных газет.

Розанов был совершенно убежден в том, что он делает очень важное и нужное для страны дело. Его совершенно не смущало то, что время от времени ему приходилось нарушать закон. Например, когда его просили передать конверты с деньгами представителям других СМИ. Розанов принял это задание, как само собой разумеющееся. И очень удивился, когда один пожилой редактор из довольно консервативной газеты, вдруг начал упираться.

Разговор происходил в кабинете этого редактора, под портретом Ленина, висевшим над столом.

– Это что, взятка? – спросил редактор.

– Нет, почему, – сказал Андрей, – просто деньги.

– Не бывает «просто денег». Если вы принесли мне конверт с деньгами, значит, я должен сделать что-то взамен.

– Нам бы хотелось, чтобы вы ставили наши материалы, которые мы вам присылаем.

– Когда материалы интересные – мы ставим. Когда нет – мы не ставим.

– Это деньги за те материалы, которые вы поставили.

– То есть, взятка, – уточнил редактор.

– Называйте как хотите, – Андрей начал злиться. Ему нужно было зайти до вечера еще в три редакции.

– Если вы хотите купить у нас рекламу, почему просто не обратиться в рекламный отдел?

Андрей вздохнул. Неужели он должен объяснять очевидные вещи?

– Мы не можем проводить эти деньги официально. И мы не можем допустить, чтобы наши тексты появились в официальной пометкой «реклама».

– Молодой человек, а вы совсем ничего не боитесь?

– А чего я должен бояться? Пусть боятся те, кто не с нами.

Редактор внимательно посмотрел на него.

– Хорошо, я их возьму.

Давно бы так.

Редактор взял лежащий на столе конверт и положил его в стол.

– Но я их отдам в бухгалтерию, пусть они их оприходуют.

– Это ваше дело.

Андрей вышел в коридор, достал из кармана желтую пачку «Мальборо лайт» и закурил. Год назад он курил «Приму».

Деньги брали все. Ни один не отказался. Журналисты купались в деньгах. Ребята, которые еще весной каждый стреляли пару сотен до получки, теперь ездили каждое утро на работу на такси. Некоторым казалось, что теперь так будет вечно. Осенью должны были пойти выборы губернатора и мэра, а в феврале – в законодательное собрание. И все это обещало очень неплохие заработки журналистам. Некоторые друзья Андрея даже увольнялись из своих газет, чтобы освободить руки для приема денег кандидатов.

А Андрей почти сразу понял две вещи. Первое – предвыборные деньги – как вода, которая протекла на верхнем этаже. Жители каждого этажа стараются, чтобы вниз протекло как можно меньше. Если развить эту метафору, журналисты живут в подвале этого дома и те капельки, брызги, что до них долетают – это ничто по сравнению с теми деньгами, что пилят «наверху».

И второе – денежный дождь не будет идти вечно. Те, кто наверху, обязательно найдут способ сделать так, чтобы даже капельки не просочились вниз.

И поэтому он постарался те сорок миллионов рублей, которые были переведены на его счет в июне, не тратить на ерунду, а купить машину – эту самую белую «Ниву», на которой он сейчас ехал. Андрей понимал, что, возможно, больше у него такого шанса не будет, а машина нужна, если он собирался и дальше работать журналистом в «Русском севере» и мотаться по районам, собирая материал для статей. А он собирался. Он понимал также, что предвыборные заработки – это временно, а газета – это надолго, за нее нужно держаться.

После выборов в газете произошли некоторые перестановки. Ушел заместитель главного редактора Раков, который, собственно, и привел Андрея в предвыборный штаб и несколько его ближайших друзей. Они вместе ушли делать независимую радиостанцию. Откуда у них взялись деньги на оборудование, было понятно – по время денежного дождя Раков находился этажом выше Андрея и, если Андрей смог позволить себе после выборов купить машину, Раков смог позволить себе открыть радиостанцию.

То, что Андрей отказался переходить на радио вместе с Раковым, которые в свое время взял его на работу и научил его всему, некоторые его коллеги восприняли как предательство. Но сам Раков, его, кажется, одобрил:

– Делай, как тебе лучше, – сказал он.

Редактор предложил Андрею занять место Ракова, но он отказался. Редакторская карьера его не прельщала. Ему хотелось не сидеть ночами на верстке, а работать «в поле». Однако он не ожидал, что эта работа окажется такой тяжелой. То, что он увидел, приезжая на своей «Ниве» в северные районы, выдержать было не просто. После второй командировки Андрей, никогда особо не прикладывавшийся к спиртному, напился вдребезги.

Но редактору и читателям нравились его репортажи, полные живых деталей и мрачного юмора. И Розанову приходилось снова садиться в свою «Ниву» и ехать в очередной район. На это раз в Шиченгский.

Белая «Нива» остановилась на обочине. Андрей вышел из машины. Сделал несколько шагов в сторону леса и посмотрел на небо. Листья на деревьях давно опали. Небо висело над головой низкое, тяжелое. Андрей почувствовал резкий приступ головной боли. Как будто его виски зажали в тиски и медленно, со скрипом, начали сжимать. Он тихонько заскулил и опустился на одно колено. Ему показалось, что сейчас его вырвет. Если бы вырвало, возможно, это принесло бы облегчение. Но нет. Этого не произошло. В глазах Андрея потемнело. Он подумал, что может умереть прямо сейчас.

Андрей, не глядя, оперся рукой на что-то, черневшее рядом, и поднялся. Головная боль ослабла, но никуда не ушла – она спряталась под черепной коробкой. По лицу Андрея градом катился пот. Андрей смотрел на остов сгоревшей машины. У машины был разворочен капот и боковая дверца, но все стекла сохранились, хотя и были закопчены. Это было странно.

Андрей понял, что эта та самая «Волга», в которой было найдено тело сержанта ГАИ Малышева. Эта машина была угнана у помощника депутата Госдумы, стояла на стоянке обладминистрации в центре Волокоцва. У нее были пуленепробиваемые стекла. Андрей читал об этом случае в сводках и даже хотел съездить, написать об этом репортаж, но редактор вместо этого отправил его в Белозерск, писать репортаж о колонии для смертников, которым заменили расстрел на пожизненное заключение после введенного Россией моратория на смертную казнь.

В этой истории была какая загадка. Никто не знал, как украденная машина оказалась на трассе в ста километрах от Волоковца и никто не знал, как в этой машине оказался Малышев. Ясности не добавляло то, что, после того, как останки Малышева извлекли из сгоревшей машины, в его груди обнаружилась монтировка. Также осталось неясным, куда делась машина самого Малышева – милицейская желто-голубая «копейка», довольно приметная машина.

Андрей провел рукой по лицу, стирая пот. Он забыл про копоть, которой он испачкал руку, когда опирался на капот, и вся эта копоть оказалась у него на лице, превратив его в черную маску.

Глава 7

– Мать-то у нее умерла, а отец неизвестно где. Ее хотели в детский дом отдавать, да я предложила – пусть у меня поживет, что ей в детском доме делать, она уже не ребенок. Двенадцать лет ей было. Вот с тех пор так и живем. Ничего, она девочка послушная, трудолюбивая. Учится хорошо, по дому все делает.

– Давайте ближе к делу. Опишите вчерашний день.

– Утром позавтракала, как обычно, ушла в школу. Обед – ее нет, вечер – ее нет. Я звонить Зуевым – она с их мальчиком английским занимается – они говорят, не приходила. Я Мокину домой, он говорит – в школе ее не было.

Пшеницын слушал сухой и будто надтреснутый голос Шаровой и в сотый раз осматривал комнату Нины. Стол, кровать, шкаф с одеждой. Одежды немного – два платья и спортивная форма. Над столом – книжная полка, на которой несколько книг – «Мастер и Маргарита», учебники, пара дамских романов. Ни записки, ни…

– Она вела дневник?

– Дневник в смысле где оценки?

– Дневник в смысле где люди записывают свои мысли и события дня.

– Нет, кажется, не вела.

– Вы с нею вообще часто разговаривали?

– Часто. Мы всегда разговаривали.

– О чем?

– Обо всем. О погоде. О школе. О политике. Она телевизор почти не смотрела, некогда, так я ей рассказывала.

– А она вам что-нибудь рассказывала?

Тетушка задумалась.

– Говорила, что в школе много нагружают.

– А не говорила, что ей кто-нибудь угрожал?

– Нет, окстись, милой, кто ей может угрожать! Выдумаешь тоже.

– А дружила она с кем?

– Ой не знаю я подружек ее.

– Вспомините. Может, кто-то приходил к ней в гости. Или она упоминала о ком-то?

– А. Дак с Аней Трубниковой дружила.

– Дружила? А вы откуда знаете?

– Знаю!

– Они гуляли вместе или Аня к ней в гости приходила?

– И гуляли. И Аня в гости к ней приходила. И Нина к ней тоже в гости ходила.

– Часто?

– Часто! Чуть ли не каждый день! А почему вы говорили дружила? Вы что, думаете…

– Ничего я не думаю – буркнул Пшеницын, – а парень у нее был?

– Какой парень, она ведь еще школьница!

– Не знаете вы нынешних школьниц, – сказал сквозь зубы Пшеницын, думая о своем.

– Нет, парня у нее не было. Я в этом уверена.

«Как же, уверена она. Сидит, небось, уткнувшись с утра до вечера в телевизор и света белого не видит, не то, чтобы увидеть, что рядом с ней с человеком творится».

– А на трассу она не ходила?

– Зачем ей на трассу ходить?

– Не знаю, может, продавать что-нибудь?

Старуха посмотрела на него сердито.

– Павлик, ты на что намекаешь?

– Ни на что я не намекаю. Просто выясняю, что да как.

– А ты не выясняй, а иди девочку мою ищи.

– Пойду, куда ж я денусь.

Только зря время потерял. Хотя нет, не зря. Нужно поговорить с Трубниковой, может, она что-нибудь знает. Пшеницын посмотрел на свои «Командирские» часы, вышел из синего домика на берегу реки и направился к школе.

Через несколько минут после того, как он ушел от Шаровой, в ее дверь позвонили. Шарова открыла дверь. На пороге стоял Лупоглазый.

Глава 8

Павлик Пшеницын вошел в школу. Это было длинное трехэтажное здание напротив районной администрации. Сколько же лет он здесь не был? Со дня выпускного – ни разу. Он сразу учуял знакомый запах – смесь запахов краски, чистящих средств, пота, бумаги и чего-то еще. Как и не было этих пяти лет. Павлик снова почувствовал себя школьником, который опоздал на урок.

Внизу, в холле, висело расписание, а напротив стояла скамейка и на ней сидел дежурный. Его задачей было подавать звонки, нажимая на кнопку на стене. Дежурным был бледный подросток, читавший книгу Германа Гессе «Под колесами».

Пшеницын подошел к расписанию, несколько секунд тупо смотрел на него, потом поднялся по лестнице на второй этаж. В школе было две лестницы. Одна была рядом со входом, вторая – в другом конце здания. В школе было нелепое правило, по которому по лестнице рядом с дверью можно было только спускаться, а по дальней лестнице – только подниматься. За соблюдением этого правила на переменах следили дежурные в повязках, стоявшие на каждой лестничной площадке.

Пшеницына и его одноклассников дико бесило это правило. Они то и дело шли на прорыв, стараясь спуститься по лестнице для подъема или подняться по лестнице для спуска. Особенно им это нравилось, когда дежурными были девочки из старших классов. В процессе прорыва всегда можно было дать волю рукам, причем девчонкам это, кажется, тоже нравилось.

Поднявшись на второй этаж, Павлик постучался в дверь и вошел в учительскую. Когда-то этот кабинет вызывал у него священный трепет. А теперь он видел, что это просто небольшая комната с двумя столами, шкафом для методических пособий и телевизором в углу. За столом сидела молодая женщина.

– Здравствуйте, – сказал Пшеницын, – Сержант Пшеницын. Подскажите, пожалуйста, в каком классе учится Анна Трубникова?

– В десятом «Б», – ответила женщина, – а что случилось? Она что-то натворила?

– Нет, мне просто нужно с ней поговорить. Какой у нее сейчас урок?

– Расписание у вас за спиной.

– Точно. Спасибо.

В школе всегда было два расписания. Одно для учеников – на первом этаже, второе для учителей – в учительской.

Пшеницын подошел к расписанию и быстро нашел нужную строчку. Расписание было, как и в его времена, заполнено вручную, синей шариковой ручкой.

– География. Четырнадцатый кабинет, – сказал он, – спасибо.

И повернулся к женщине.

– А вы, простите, кто?

– Меня зовут Ольга Николаевна, я преподаю литературу.

– Я вас раньше здесь не видел.

– Я приехала два года назад. Вместе с мужем.

– А откуда вы, если не секрет?

– Из Волоковца.

Лицо Ольги Николаевны залилось румянцем. Ее явно смущал настырный милиционер.

– И как вам у нас, нравится?

Ольга Николаевна задумалась.

– Здесь тихо.

– Да, – согласился Пшеницын, – здесь тихо.

И тут у него возникла еще одна идея.

– Мне нужно будет где-то поговорить с… этой девочкой, Аней….

– Трубниковой, – напомнила Ольга Николаевна.

– Да, Трубниковой. Есть сейчас свободные кабинеты?

Ольга Николаевна встала и подошла к стойке, на которой висели ключи.

– Спортзал свободен. Сейчас сдвоенное занятие на стадионе.

– И долго он будет свободен?

– До часу.

Пшеницын взял ключи, поблагодарил Ольгу Николаевну и вышел.

Проходя по коридору второго этажа, Пшеницын зашел в туалет. Здесь ничего не изменилось за эти пять лет. Те же надписи на стенах и черные круги от сгоревших спичек на потолке. Дурацкая забава – послюнявить конец спички, собрать на него штукатурку со стены, поджечь и бросить в потолок. Спичка прилипает к потолку, прогорает до конца и на потолке остается черный кружок копоти.

Пшеницын сделал свои дела, ополоснул руки в раковине и огляделся в поисках полотенца. Разумеется, никакого полотенца здесь не было и в помине, железный ящик, где по идее, должны были бы лежать салфетки, был пуст, а сушилка для рук была сломана, кажется, еще до того, как Пшеницын пришел учиться в школу. Поэтому Пшеницын просто помахал в воздухе руками, стряхивая воду на пол. Выходя, он увидел на раковине нацарапанную циркулем надпись «Пшеницын – чмо» и его настроение заметно испортилось. Он помнил эту надпись, но не знал, что она до сих пор здесь.

Пшеницын постучал в дверь кабинета. Приоткрыл дверь. У доски стоял высокий худощавый мужчина в очках, внешне чем-то немного похожий на телеведущего Николая Парфенова. Это был Николай Кораблев. Он что-то рассказывал классу о природе Северной Америки.

Пшеницын тихонько кашлянул. Кораблев повернулся к нему и сделал вопросительное лицо. Пшеницын поманил его рукой. Кораблев поморщился, но подошел к двери.

– Что случилось? У нас урок, – сказал он.

– Мне нужно поговорить с Аней Трубниковой. Она в классе?

– А это не может подождать до конца урока?

– Не может.

Кораблев повернулся к классу.

– Аня Трубникова, выйди из класса. С тобой хотят поговорить.

Девочка, сидевшая на первой парте в правом крайнем ряду встала, сложила учебники в портфель и вышла из класса, провожаемая взглядами одноклассников.

– Пойдем в спортзал, – сказал ей Пшеницын, – я взял в учительской ключи.

Пшеницын и Аня молча прошли через всю школу и спустились в спортзал. Когда-то спортзал казался Пшеницыну огромным. Но сейчас он видел, что это не очень большое помещение с тремя окнами, забранными сеткой – чтобы не разбить мячом. Вдоль стены стояли скамейки для зрителей, а в углу были свалены маты.

Аня бросила портфель на маты, повернулась к Пшеницыну, положила ему руки на плечи и улыбнулась.

– Это ты здорово придумал, – сказала она, – ненавижу географию. Что толку изучать страны, в которых никогда не сможешь побывать.

– Я пришел по делу.

– Конечно по делу, – согласилась Аня, – знаю я твои дела. Иди сюда.

И Аня потянула Пшеницына на себя – в сторону матов.

– Ты что делаешь? – рассердился Пшеницын, – мы вообще-то в школе.

– Ну и что? Какая разница? Дверь же заперта. Чего ты боишься?

– Если нас здесь застукают, мне крышка.

– Раньше ты так не боялся.

– Сейчас другая ситуация.

– Какая еще другая. Ну давай! Я так хочу заняться этим в школе! Это так возбуждает.

Аня провела рукой по ширинке Пшеницына.

– Я же вижу, что ты тоже хочешь.

– Подожди! Нам надо поговорить.

– Ненавижу разговоры!

– Да стой же ты!

Пшеницын оттолкнул Аню от себя. Она обиженно смотрела на него.

– Ты чего толкаешься?

– Сядь, – сказал он. Аня не двинулась с места.

– Сядь, я сказал.

Пшеницын подошел к Ане, взял ее за руку и усадил на скамейку. Сам встал прямо перед ней.

– Меня интересует твоя подруга, Нина Шарова.

– Ах, вот оно что, – разочарованно протянула Аня, – она мне не подруга.

– Ее тетка говорит, что вы общались.

– Нет, мы не общались.

– В смысле?

– Чего тебе не понятно? Мы не подруги.

– Тетка сказала, что вы все время вместе зависали.

– Не было такого.

– Ничего не понимаю.

– Не было такого, я же говорю. Мы не зависали. Ни разу от слова «никогда».

– Тетка врет что ли, получается?

– А что случилось?

– Шарова исчезла.

– Сбежала, что ли?

– Не знаю. Может, сбежала. Или чего похуже.

– В смысле похуже?

– Ну например, если ее похитили.

– Кто?

– Трасса рядом. Мало ли уродов ездит. Засунули в машину, изнасиловали, а потом задушили. и выбросили где-нибудь в лесу.

– Что ты такое говоришь?

– Аня, не забывай, в каком мире мы живем. Это не добрый мир. Это очень злой мир.

– Ладно. А от меня-то чего надо?

– Во-первых, держи язык за зубами.

– По поводу?

– По поводу нас.

– Чего я, больная что ли? Естественно я держу.

– Ни одна живая душа не должна узнать о том, что мы встречались. Сейчас к школе будет большое внимание. Нужно быть очень осторожными.

– Да, то, что ты приперся в школу посреди урока – это очень осторожно.

– Я торопился тебя предупредить. Поэтому приходится рисковать. К тому же на самые очевидные вещи обычно люди обращают меньше внимания.

В это время в учительской Ольга Николаевна рассказывала завучу школы, седой и строгой женщине по фамилии Пергамент о том, что пришел человек из милиции, что он хотел поговорить с Аней Трубниковой, и что она дала ему ключ от спортзала. Пергамент выслушала рассказ Ольги Николаевны и, никак его не комментируя, вышла из учительской и направилась к спортзалу.

Пшеницын никак не мог осознать то, что ему говорила Аня.

– Давай вернемся к твоей подруге.

– Да что ты все «подруга» да «подруга». Я же тебе говорю, что мы вообще не общались.

– Кто-то из вас врет. Или ты или тетка Шарова.

– Ага. Или Нинка своей тетке врала про то, что мы с ней подруги.

– А ей-то зачем врать?

– А сам-то не понимаешь?

– Нет. Не понимаю.

– Если она говорила своей тетке, что уходила тусить со мной. А на самом деле она со мной не тусила, какой напрашивается вывод?

– Какой?

– Блин, Пшеницын, какой же ты тупой! Напрашивается вывод, что Нинка тусила с кем-то другим.

– С кем?

– Скорее всего с парнем каким-нибудь. Поэтому и не хотела, чтобы тетка знала.

– С парнем? – Пшеницын почесал затылок.

Пергамент подошла в двери спортзала и дернула дверную ручку. Заперто. Пергамент кулаком постучала в дверь.

– Немедленно откройте.

В двери повернулся ключ и дверь открылась. За дверью стоял Пшеницын и с удивлением смотрел на Пергамент. Она заглянула за его плечо и увидела, что Аня сидит на скамеечке, а ее портфель стоят рядом.

– Что вы здесь делаете?

– Веду опрос свидетеля. А вот что вы здесь делаете?

Пергамент вспыхнула. Что себе позволяет этот мальчишка!

– Вы не имеете права ее допрашивать!

– Еще как имею.

– Павлик… – голос Пергамент поднялся до визга. Но Пшеницын спокойно, и кажется, даже насмешливо смотрел на нее.

– Я вам не Павлик, а Павел Сергеевич. Или на худой конец, сержант Пшеницын. И я нахожусь при исполнении. Будете повышать на меня голос – привлеку к административной ответственности.

Пергамент молча открывала и закрывала рот.

– Можете быть свободны, – сказал Пшеницын.

Пергамент развернулась и молча вышла из спортзала.

– Мощно, – сказала Аня. Пшеницын пожал плечами.

– Ты чего, ее совсем не боишься?

– А что она мне может сделать? Я при исполнении.

– Вот поэтому я в тебя и влюбилась, – Аня встала, взяла Пшеницына за руку и прижалась к нему всем телом, – ну давай, а?..

– Нет, – сказал Пшеницын, – мы же договорились. Пока с этими делами завязываем.

– Что и в баню ко мне больше не придешь?

– Посмотрим. Может и приду. Как вести себя будешь.

– Я плохая девчонка, товарищ милиционер, я плохо себя вела, отшлепайте меня.

– Ладно, хватит уже. Ты можешь узнать, с кем встречалась Шарова?

– А чего узнавать, я и так знаю. С Лешкой Зуевым из десятого «б».

– Ты уверена?

– Конечно, уверена. Она с ним английским занималась, готовила его к экзаменам. Только они там не английским занимались.

– Ты это точно знаешь?

– Куда уж точнее.

– Она тебе сама об этом говорила? Или это просто сплетня?

– Пшеницын, вот ты представитель власти, а сердце женщины не понимаешь. Мы такие вещи сердцем чувствуем. Конечно, они трахались. Это всегда видно со стороны.

На краю сознания Пшеницына зародилась какая-то тревожная мысль. Он старался ее удержать.

– Подожди-ка. А что касается нас с тобой. Это тоже видно со стороны?

Аня задумалась.

– Я думаю, видно.

– То есть ты думаешь, что Пергамент про нас все поняла?

– Может быть и поняла.

– Фак.

– Она ничего не докажет.

– А ей и не надо ничего доказывать.

– Ладно, все, расходимся. Это была глупая идея – прийти сюда.

– А я тебе что говорила?

Пшеницын махнул рукой и вышел из спортзала.

Он вошел в учительскую и положил ключ перед Ольгой Николаевной. Пергамент сидела за столом у окна, погрузившись в какие-то бумаги. Но было видно, что ни черта она в этих бумагах сейчас не видит. У нее были красные уши, и вся она кипела. Нужно было срочно залить этот пожар, пока не рвануло.

Пшеницын наклонился к Ольге Николаевне и негромко сказал:

– Дайте нам пару минут.

И показал глазами в сторону Пергамент. Ольга Николаевна кивнула и тихонько выскользнула из кабинета. Пшеницын подошел к Пергамент, взял стул, с грохотом пододвинул его к столу и сел напротив Пергамент. Она вздрогнула, но не подняла на него глаза.

– Людмила Ивановна, я прошу прощения за то, что я сегодня…

– Не нужно этого, – оборвала его Пергамент, – вы делаете свою работу, я – свою.

– Вот об этом я и хотел поговорить.

Пергамент наконец посмотрела на него.

– Говорю сейчас неофициально, – начал он и замолчал. Пауза длилась.

– Слушаю, – сказала Пергамент.

– Еще раз подчеркиваю, – говорю совершенно неофициально. Более того, если вы кому-то передадите мои слова, я скажу, что этого разговора никогда не было.

И снова замолчал, глядя прямо в маленькие черные глаза Пергамент.

– Хорошо, – сказала она, тем самым принимая его условия.

– Пропала Нина Шарова.

Лицо Пергамент ничего не выражало.

– Об этом будет официально объявлено в течение нескольких часов. Будет розыск, ориентировки и так далее. Вот об этом я и говорил с Аней Трубниковой. Мне нужно было кое-что узнать.

– Узнали?

– Да. То есть нет.

– Как это?

– Пропала молодая, симпатичная девушка. Какие могут быть версии?

– Ее похитили, изнасиловали и убили, – уверенно сказала Пергамент, как будто было совершенно обычное дело.

– Все правильно.

– У вас есть подозреваемый?

– На этот вопрос я вам не отвечу. Но вместо этого я задам вам один вопрос.

– Спрашивайте.

– У вас ведь работает учитель географии Кораблев…

– Он еще преподает асторономию.

– Окей. Пусть будет астрономию. Мне это фиолетово. Я слышал, он недавно развелся с женой? И живет один?

– Да. Его жена вышла замуж за Бокова.

– А вот этого я не знал. Давно?

– На прошлой неделе.

– У Кораблевых был ребенок?

– Да, мальчик. Три года. Боков собирается его усыновить.

– Очень интересно, – Пшеницын встал, – спасибо вам за помощь. Прошу вас о моем визите и нашем с вами разговоре никому не рассказывать.

– Это все, что вы хотели мне рассказать?

– Я и так уже слишком много рассказал, Людмила Ивановна. Надеюсь, дальше этих стен наш разговор не уйдет.

– Можете не сомневаться, Павел Сергеевич.

Выйдя из учительской, Пшеницын двинулся было к выходу, но потом развернулся и зашел в туалет. Войдя в помещение, он уперся спиной в дверь, а ногой с размаху ударил по раковине. Край раковины, на котором было нацарапано «Пшеницын – чмо» откололся. Пшеницын поднял его и выбросил в открытую форточку. Когда Пшеницын вышел из туалета, он чуть заметно улыбался.

Когда он спустился вниз по лестнице, которая была предназначена для подъема, прозвенел звонок. Все двери кабинетов открылись разом. Из дверей выбегали школьники и бежали в столовую, бросая портфели на ходу. Школа наполнилась криками и разговорами.

Пшеницын был уверен, что его план по отвлечению внимания Пергамент от него и Ани сработает. Но даже не подозревал, к каким последствиям он приведет.

Глава 9

Пшеницын вернулся в райотдел и сразу поднялся к Соловьеву. Он собирался рассказать ему о том, что пропавшая Нина встречалась с Алексеем Зуевым. Но начальник не дал ему и рта раскрыть.

– Сегодня в Шиченгу приехал журналист из «Русского севера». Будет писать про это дело. Я эту газету знаю. Они не ограничатся официальной информацией. Этот газетчик будет копать и наверняка постарается найти какую-нибудь гадость про нас или администрацию. Я их манеру знаю. Они всегда стараются привлечь читателей за счет того, что ругают власть.

– У нас свобода слова, – неопределенно сказал Пшеницын.

– Свобода не должна превращаться во вседозволенность, – поучительно сказал Соловьев, – нужно сразу поставить этого журналиста в рамки.

– Это как? В камере его закрыть?

Соловьев удивленно посмотрел на него.

– Ты почему так со мной разговариваешь? Ты забыл, где работаешь?

– Николай Иванович, сейчас другое время. Журналисту нельзя просто приказать писать о чем-то или не писать. Он все равно напишет то, что захочет.

– Время всегда одинаковое. Всегда можно найти способ…

– Я могу с ним встретиться и предложить делиться информацией. И надеяться на то, что журналист окажется ленивым и нелюбопытным, чтобы этой информацией воспользоваться.

Соловьев помолчал.

– Ты неглупый парень, Павлик.

Пшеницын посмотрел на начальника ясными и ничего не выражающими глазами.

– Разрешите выполнять?

– Выполняй.

Пшеницын вышел из кабинета начальника в состоянии крайнего раздражения. Соловьев, проживший всю свою жизнь при тоталитаризме, не понимал новых неписанных правил. Одно из этих правил гласило – нельзя ссориться с прессой. После президентских выборов четвертая власть стала реальной силой в стране. Если в газете появлялась публикация о деятельности какой-то официальной структуры – необходимо было на эту публикацию отреагировать. Провести расследование и доложить о том, какие меры приняты.

Если милиция попытается нажать на журналиста – это будет скандал до небес. И виноватым будет он, Пшеницын.

Гостиница «Северная», двухэтажное деревянное здание, стояла рядом с райбольницей. Возле входа стояла белая «Нива» забрызганная грязью. В холле было полутемно. На стойке стояла большая лампа с зеленым абажуром, а под ней сидел пожилой мужчина и читал книгу. Мужчина этот был отставной военный, служил он где-то на Чукотке, а в Шиченгу переехал года три назад, у него здесь вроде бы жили какие-то родственники. Пшеницын чуть напряг память и вспомнил его фамилию – Ситников.

– Здравствуйте, – сказал он, – журналист в каком номере?

Ситников поднял голову от книги и посмотрел на Пшеницына. А Пшеницын посмотрел на обложку книги. Плутарх, том второй.

– В седьмом.

– Спасибо.

Пшеницын поднялся на второй этаж и постучал в дверь седьмого номера. Тишина. Пшеницын спустился в холл.

– Его нет в номере.

– Он там, – уверенно сказал Ситников и перевернул страницу.

– Не открывает.

– Может, спит.

– Когда он приехал?

– Сегодня утром.

– Он выходил из номера?

– Нет.

– Дайте запасной ключ.

Ситников задумался.

– Давайте, соображайте быстрее. Вдруг у него там сердечный приступ?

Ситников открыл шкафчик и достал из него ключ.

– Я пойду с вами.

Пшеницын взял ключ у него из руки.

– Сидите здесь.

Ситников не стал спорить.

Пшеницын открыл дверь и вошел в номер. Обстановка в номере была, что называется, спартанская – две кровати по стенам, стол. Потом Пшеницын увидел журналиста и сразу понял, что проблемы будут.

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию книги.