Михаил Яковлевич Черненок

Брызги шампанского

Брызги шампанского

ГЛАВА I

Тихим солнечным утром в кабинет районного прокурора Бирюкова вошел невеселый следователь Петр Лимакин и со вздохом огорченно проговорил:

– Опять ЧП, Антон Игнатьевич…

Бирюков захлопнул папку с текущими бумагами.

Встретившись взглядом со следователем, спросил:

– Что случилось?

– На раздоленских лугах то ли охотник какого-то мужика застрелил, то ли его самого какие-то злодеи замочили.

– Почему такая смутная информация?

– Десяток минут назад дежурному милиции позвонила, судя по голосу, молодая женщина и так вот смутно доложила. Дежурный, разумеется, стал уточнять. Мадам протараторила, что на рассвете с лугов доносилась ружейная пальба, и телефон внезапно отключился.

– Не выяснили, откуда звонок был?

– Видимо, из села Раздольного, поскольку лишь там могут быть слышны выстрелы с лугов.

– Надо было дежурному сразу туда позвонить.

– Звонил. В колхозной конторе ни один номер не отвечает, будто все вымерли. А домашних телефонов там ни у кого нет. Женщина вроде бы по сотовой связи говорила.

Бирюков глянул на перекидной настольный календарь:

– Сегодня с утренней зорьки открылся охотничий сезон на уток. Ружейная пальба на лугах, где множество озер, объяснима, но трудно поверить, что в хиреющем селе у кого-то завелся сотовый телефон. Это же дорогое удовольствие.

– За околицей Раздольного проходит Кузбасская автотрасса. Может, проезжавшие богачи с мобильной радиосвязью завернули в сельскую шашлычную перекусить. Там уже несколько лет функционирует частная харчевня… – Следователь помолчал. – Что будем делать?..

– Собирай оперативную группу. Придется съездить в Раздольное.

Первым из участников опергруппы в прокуратуру заявился располневший не по годам судебно-медицинский эксперт Борис Медников. Буркнув от порога «здрасьте», он провел ладонью по вспотевшей лысине, поставил на пол служебный саквояж с красными крестами по бокам и, усаживаясь в кресло возле прокурорского стола, с напускной ворчливостью заговорил:

– В цивилизованных странах мужики по субботам в гольф играют или виски со льдом через соломинку пьют. А в нашей забавной державе при наших чудаковатых блюстителях закона ни в будни, ни в выходные покоя нет.

Бирюков улыбнулся:

– Не пыхти, доктор. Преступники не считаются с нашими планами. Мы с Лимакиным редко по субботним дням отдыхаем.

– Ну и флаг вам в руки! Хотя гордиться в общем-то нечем. Сами виноваты. В гуманизм играете с мафиозными кланами, а те, распоясавшись, хлещутся напропалую в кровавых разборках. Скоро поедем на дело или будем ждать, пока в трупе опарыши заведутся?

– Соберем оперативников и поедем.

– Пока все соберутся, я от скуки с ума сойду.

Бирюков достал из ящика стола оставленную кем-то из посетителей почти полную пачку «Мальборо» и протянул судмедэксперту:

– Перекури, Боря, успокойся. – Заметив на лице Медникова скептическую усмешку, спросил: – Не нравится мой презент?

– Ничего «брезент», сгодится. Дареного коня, как известно, к стоматологу не водят…

Едва судмедэксперт прикурил сигарету, появились оперуполномоченный уголовного розыска энергичный крепыш Слава Голубев и эксперт-криминалист Тимохина – моложавая стройная шатенка в форме майора милиции.

– Оперативный УАЗ подан к парадному подъезду! – глядя на Бирюкова, громко выпалил Голубев. – Поехали, Игнатьич?..

Медников, мечтательно выпуская к потолку густое облако табачного дыма, поперхнулся:

– По-погоди, сы-сыщик… Чего шустришь, будто черт, выпрыгнувший из табакерки? На свадьбу или к любимой женщине торопишься, что ли?..

Голубев живо глянул на него:

– Кончай, эскулап, дымить, как паровоз. Минздрав России предупреждает: курение опасно для вашего здоровья. Досрочно помереть можешь.

– В России вообще жить опасно, и досрочно гигнуться у нас можно не за понюшку табака. Скажи быстренько, кого ухлопали в Раздольном?

– Приедем – увидишь.

– Ясно. Опер, а ничего не знаешь.

– Не подначивай, Боренька. С божьей помощью все разузнаем…

ГЛАВА II

Основанное почти столетие назад, в период Столыпинской реформы, село Раздольное находилось в тридцати километрах от райцентра. Выбиравшие для него место переселенцы были людьми смекалистыми и обосновались в лесостепной полосе, где условия для крестьянской жизни благодатные. Особенно здесь славились расположенные на заливных лугах сенокосные угодья и выпасы. Осенью на обширных луговых озерах табунились несметные стаи водоплавающей дичи, что привлекало сюда множество охотников из самых разных мест. Поскольку на Руси охота без бутылки – явление редкое, а алкогольная мера – понятие растяжимое, то в чрезмерно разгоряченных у охотничьего костра компаниях, случалось, вспыхивали рукопашные схватки. Бывало, в хмельном угаре особо задиристые и за ружья хватались, однако до убийств обычно пьяные страсти не доходили.

Дрались по пьяной лавочке и в селе Раздольном. К счастью, у сельских драчунов огнестрельного оружия не имелось. Самыми вескими аргументами при выяснении отношений у них были подвернувшиеся под руку палка или обломок кирпича. Одуревшие от алкогольных суррогатов мужики квасили друг другу носы, до крови разбивали лица, били по ребрам, но до смерти никого никогда не забивали. Словом, хмельные конфликты охотников и крестьян обходились без похорон. Лишь несколько лет назад, в самый крутой период антиалкогольной кампании, здесь произошло, как грустно пошутил судмедэксперт Медников, «два летальных исхода от борща». Молодая загульная доярка и ее сожитель-бомж переборщили украденным из колхозного гаража стеклоочистителем и без особых мучений, в беспробудном сне, отдали свои грешные души Господу Богу.

По воспоминаниям старожилов, до революции в Раздольном было более трехсот добротных дворов, и село считалось самым зажиточным в округе. Обеднело оно махом в начале тридцатых годов, когда докатилась до Сибири принудительная коллективизация. Почти три четверти крестьянских семей Раздольного были зачислены в кулацкое сословие и под конвоем отправлены на освоение нарымских урманов. Уцелевшие от раскулачивания немногие середняки да бедняки, выполняя жесткое распоряжение властей, нехотя объединились в колхоз с заманчивым названием «Светлый путь». Чем дольше топали колхозники по этому пути, тем глубже погружались в экономическую трясину. В конце концов забрели бедолаги в такие топкие дебри, через которые умные люди по своей воле никогда не ходят. Окончательно доконали колхозный уклад бесшабашные постперестроечные реформы. Собственно, все реформирование заключалось в том, что колхоз, сохранив прежнее «светлое» название, стал именоваться акционерным обществом. Наиболее трудолюбивые крестьяне сгоряча забрали полагающиеся им земельные паи да инвентарь и создали собственные фермерские хозяйства. Попав под мощный прессинг налоговых поборов, они быстро сникли и, понуро опустив головы, вернулись на общественную барщину, где хотя и редко, но все-таки подбрасывают ничтожные денежные подачки из обнищавшего государственного кармана.

Последний раз прокурор Бирюков был в Раздольном года три назад. По сибирскому обычаю вытянутое одной длинной улицей село за это время, можно сказать, нисколько не изменилось. Разве только изъезженная тракторами дорога стала грязнее, да на покосившемся флагштоке над плоской крышей кирпичной конторы акционерного общества вместо красного флага лениво шевелилось от ветра трехцветное российское полотнище. Тишину безлюдной улицы нарушали доносившиеся с лугов глухие выстрелы.

– Куда ехать, Антон Игнатьевич? – спросил шофер.

– Рули к конторе. Там вроде живая душа видна.

Возле конторского крыльца, прислонив ржавенький велосипед к покосившейся длинной скамейке, белобрысый подросток лет четырнадцати в старых джинсах и в солдатском френче явно с чужого плеча старательно накачивал ручным насосом заднее колесо. Увидев подъехавший милицейский УАЗ, мальчишка прекратил, похоже, бесплодное занятие, провел указательным пальцем под носом, отчего над верхней губой осталась грязная полоса, и с любопытством насторожился. Бирюков обернулся к Голубеву:

– Сходи в контору. Авось, там что-то знают о происшествии.

Голубев, распахнув дверцу, прыжком выскочил из машины. Подойдя к подростку, разглядел эмблемы на петлицах френча и весело поздоровался:

– Привет, танкист!

– Привет от старых щиблет, – отбрил тот. Лукаво прищурив большие серые глаза, улыбнулся: – Чё, в контору хочешь попасть?

– Туда.

– Поворачивай лыжи. Контора на замке.

Слава шутливо вскинул брови:

– Все ушли на фронт?

– Утром ни бухгалтера, ни специалисты не приходили. Щас бани топят. Вечером будут париться да похмелье выгонять.

– У вас вчера был праздник? День крестьянина?

– Суббота сегодня. А вчерашним вечером Капелька аванец выдал акционерам. По пятьдесят тысяч каждому.

– Почему так мало?

– Казна пуста, но танки наши быстры.

– От кого такие секретные сведения узнал?

– От брата, бывшего танкиста.

– Ты и сам вроде как сын танкового полка.

– Братову форму после дембеля донашиваю.

– Понятно. Капелька – это кто?

– Бывший предколхоза, теперешний хозяин акционерного общества «Светлый путь».

– Гусянов Семен Максимович?

– Угу.

– Вот так «капелька»!.. – Голубев засмеялся. – У него ж один живот не меньше центнера весом.

– За брюхатость и прозвище получил.

– Веселый у вас народ.

– Ага, хохотать умеем.

– А работать?..

– Работа дураков любит, но дураки теперь поумнели. Задарма не надсаживаются.

Мальчуган оказался бойким на язык, смешливым и откровенным. За считаные минуты Голубев узнал, что зовут его Ромка, фамилия – Удалой. Нынче пойдет в шестой класс школы, хотя по годам надо бы уже идти в седьмой. Лишний «срок» просидел в первом классе. Бастовал. Приехавшая из города молодая учителка была злая, как овчарка. Учеников называла дебилами и олухами царя небесного. Пришлось обучать ее саму. Вместо ответов на все вопросы Ромка показывал учителке фигу, а та в отместку ставила ему «колы» да «двойки». Забастовку прекратил, когда злючка сбежала из деревни в свой город, а сюда приехала другая – веселая и добрая.

– Как, на твой взгляд, общая обстановка в селе? – спросил Голубев.

– Нормальная. Солярки нету, трактора стоят. Механизаторы в гараже «козла» забивают.

– А председатель о чем думает?

– О себе, любимом. Для собственной техники у Капельки всегда горючки хватает.

– Какая у него техника?

– Два японских джипа. Козырные машины! На «тойоте» сам ездит, на другой сын гоняет. «Мицубиси-паджеро» называется. Председатель у нас богатый. Дворец себе построил, как у американского президента Блина Клинтона. Мужики «Белым домом» его прозвали.

– На чем разбогател?

– На прихватизации. Когда колхоз растаскивали по паям, Капелька хапнул самую лучшую землю и технику, что поновее. При объединении назад в общество вернул всякое ломье, а земельный пай оформил в аренду. Теперь алкаши за бутылку на Капельку батрачат, а он миллионы наживает и на критику плюет с верхней полки.

– Фермеры, значит, обанкротились?

– Все крякнули. Один Богдан Куделькин остался. И тот, говорят, если не нынче, то на будущий год, как Баба-яга на метле, в трубу вылетит… А вы с какой проверкой в Раздольное приехали?

– Хотим посмотреть, что к чему.

– Чё тут смотреть? Серьезных драк давно не было. Воровать нечего. Комбикорм, какой на складе имелся, растащили еще по весне, а зерно нового урожая нынче от комбайнов прямиком на райцентровский элеватор увозят.

– Богатая у тебя информация.

– Я не слепой и не глухой. В контору часто на разнарядки с мужиками хожу. Да и Андрюха, брат мой, после армии с весны до осени на Капельку пахал. На «жигули» хотел заработать, а пузатый хозяин заплатил такие слезы, что и на мотоцикл с люлькой не хватило. Психанул братан и ушел со своим наделом к Куделькину. Богдан – честняга. Компаньонов не обманывает. – Ромка легонько попинал спущенное колесо велосипеда. – Собирался на велике по лугам прошвырнуться, да камера, зараза старая, лопнула. Придется клеить.

– Чего ты на лугах забыл?

– На кошенине подбитых уток хотел поискать. Сегодня в утреннюю зорьку охотники там палили почем зря. Наверняка подранки остались. В прошлом году после открытия охоты я две кряквы и трех чирков нашел.

– Случайно не знаешь, кого там вроде бы убили? – быстро спросил Голубев.

Ромка удивленно округлил глаза:

– Не-е, про убийство не знаю.

– И в селе у вас все живы-здоровы?

– Живы, кажется, все. Насчет здоровья… вряд ли. После вчерашнего аванца кто головой, кто животом мается.

– Неужели все пьют без меры?

– Все не все, но кое-кто при каждой возможности напивается досыта.

– Охотников в Раздольном много?

– Не-е, один дед Егор Ванин постоянно охотится. Мировой старик! Ему годов уже под сто, но стреляет без промашки. Крякву на лету из двустволки как бабахнет! Та сразу – кувырком вниз. В Отечественную войну снайпером был и натренировался стрелять мировецки. Больше и ружей тут ни у кого нет… – Ромка задумался. – Хотя погоди, соврал. У Капельки есть карабин со снайперским прицелом. Сын ему из Кузнецка привез. Хочет зимой лосей стрелять. И еще Богдан Куделькин новую отличную двустволку купил, чтобы от рэкетиров отбиваться.

– Много их в Раздольном?

– Кого?

– Рэкетиров.

– Лично я ни одного не видел. Это Богдан в конторе говорил. Мол, вышел указ, разрешающий фермерам для защиты своего имущества иметь оружие.

– Еще кто из ваших селян вооружен и очень опасен? Ромка хитро улыбнулся:

– Еще у Кеши Упадышева была завалящая одностволка. Так он с другом, с Гриней Замотаевым, из нее конверсию сделал.

– Это как?

– Отпилил курок и ствол в самогонный аппарат приспособил. Говорит, теперь ружье служит на пользу мира.

– Многие занимаются самогоном?

– Ну а как же… Без бутылки в деревне ни туды и ни сюды. Если хочешь, чтоб тебе помогли в чем-нибудь, за любой пустяк – ставь поллитру.

– Меж собой крестьяне не враждуют?

– Не-е. Одного Капельку и за глаза, и в глаза матерят всяко-разно.

– Он в ответ что?..

– Ничего. Гнет свою хамскую политику – и точка. Надеется, Вован не даст в обиду.

– Это кто такой?

– Сына его, Володьку Гусянова, который на «мицубиси-паджеро» гоняет, так дружки зовут. Такой же красномордый и толстый бык, как батька. С моим братом служил танкистом, а теперь форму десантника с голубым беретом напялил. Обстригся круто. В городе Кузнецке живет. Часто сюда приезжает с друзьями, такими же амбалами, как сам.

– Давно последний раз был?

– Вчера, когда после аванца мужики к таверне потянулись за чекушками, он перед ними там выступал: «Земляки! Если кто, не дай бог, бляха-муха, моего батяню обидит, я всех вас урою!»

– Почему блатными замашками играет? В тюрьме сидел?

– Не, ни разу не сидел. В таверне шампанским накачался и в пузырь полез. А когда тверезый, Володька не пузырится. Честь мне отдает и по-солдатски гаркает: «Здравия желаю, товарищ генерал!»

– У вас в селе «таверна» появилась?

Ромка, шмыгнув носом, показал в дальний конец села:

– Шашлычную, что напротив «Белого дома», так назвали и вывеску над дверями присобачили: «Брызги шампанского».

– И кто там «брызгает»?

– Шашлыки жарит Хачик Закарян. Торгует Лизка наша, то есть сеструха моя. Я с ней – в контрах.

– Почему?

– Обзывается. Зашел раз к ней жвачку купить. Она глаза накрашенные вытаращила: «Чего приперся, ефрейтор? Ну-ка, кругом! Шагом марш отседова! Нарядился, как охламон!» И длинным пальчиком покрутила у кудрявого виска, будто я баран туполобый. «Сама ты, бляха, телка комолая!» – ляпнул сгоряча и больше в таверну носа не кажу. Ну их всех на фиг… – Ромка взялся за руль велосипеда. – Ладно, покачу велик домой. Может, успею сегодня камеру заклеить.

ГЛАВА III

– Наговорился, как меду напился? – иронично спросил судмедэксперт Медников, когда Голубев вернулся в машину.

– Оперативную обстановку выяснил. – Слава скороговоркой изложил суть полученной информации и заключил: – Итак, друзья, в Раздольном нам делать нечего. Надо ехать на луга, искать труп.

Бирюков обернулся к нему:

– Там же десятки дорог…

– И все в разные стороны, – будто поддерживая прокурора, добавил судмедэксперт.

Следователь Лимакин недовольно сказал:

– По-моему, кто-то разыграл дежурного милиции, а тот не разобрался.

– Петя, не разводи хандру! Во время того звонка мы с Леной Тимохиной были в дежурке и собственными ушами слышали встревоженный голос женщины. – Голубев посмотрел на Тимохину. – Лен, подтверди…

Эксперт-криминалист улыбнулась:

– Подтверждаю, Славочка.

– Вот так!.. Конечно, что-то странное в том звонке есть, но только не розыгрыш. Мне думается, нам предстоит раскручивать драматическую ситуацию, о которой в свое время писал Антон Павлович Чехов. Помните, если в первом акте пьесы на стене висит ружье…

– То в антракте его непременно украдут, – флегматично вставил Медников, чем вызвал дружный всплеск смеха.

– Боря, если не согласен со мной, предложи сам что-нибудь ценное, – просмеявшись вместе со всеми, сказал Голубев.

– В моем саквояже самое ценное – импортный скальпель из отечественной нержавейки. Предлагаю полезное: всей опергруппой закатиться в сельскую таверну и за прокурорский счет съесть по доброму шашлыку с шампанским.

– Ты, оказывается, халявщик.

– Если у тебя завалялась десятитысячная кредитка, заплати из собственного кармана.

– Глупо, Боренька, считать чужие деньги.

– А свои – интересно. – Медников положил руку на плечо Бирюкова. – Как, прокурор, принимаешь мое предложение насчет таверны?

– Принимаю, доктор. Едем подкрепляться шашлыками, но без шампанского.

– Вино помогает пищеварению…

– Переваришь и без вина.

Голубев подмигнул:

– Облизнулся, эскулап?

– Облизнется тот, кто платить будет.

Над высоким резным крыльцом роскошного дома, построенного в стиле княжеского терема, сияла лазурью большая вывеска с российским орлом. Под золотистой двуглавой птицей небольшими четкими буквами было написано «Таверна» и крупной размашистой вязью – «БРЫЗГИ ШАМПАНСКОГО». Перед таверной пустовала асфальтированная площадка, от которой тянулась накатанная щебеночная дорога к магистральной автотрассе, проходившей в полукилометре за околицей села. Удобные подъезд и стоянка позволяли проезжавшим по трассе автомобилистам при любой погоде завернуть в село, чтобы сытно перекусить на длинном пути.

Рядом располагалась большая усадьба, обнесенная дощатым забором, за которым возвышался обитый рейкой второй этаж продолговатого дома и виднелись шиферные крыши дворовых построек. За постройками стояло высокое сооружение – то ли зерносушилка, то ли мельница. Там же устало притулились старый комбайн «Нива» и тракторишко «Беларусь» с обшарпанной синей кабинкой. На воротах усадьбы зеленела сделанная масляной краской по трафарету надпись: «Фермерское хозяйство “Сов падение” Богдана Куделькина».

На противоположной стороне улицы, наискосок от фермерского хозяйства, за узорной металлической оградой высился величавый двухэтажный коттедж с роскошным мезонином и застекленной лоджией во всю ширину фасада. Сложенный из белого силикатного кирпича дворец на фоне почерневших от времени крестьянских домиков казался чужеродным. Своей праздной вальяжностью он словно бросал вызов практичной скромности усадьбы фермера.

– О-го-го, какой «Белый домина» отгрохал себе председатель акционерного общества господин Гусянов! – глядя на коттедж, удивленно произнес Слава Голубев и перевел взгляд на таверну. – Интересно, а кто хозяин этого терема?..

– Человек с плохим вкусом и явно не патриот России, – не задумываясь, ответил судмедэксперт. – Нет чтобы под всевидящим гордым орлом написать по-расейски: «Трактир» или, скажем, «Кабак», так он по-заморски выщелкнулся: «Таверна». В придачу к этой глупости, вместо обожаемой россиянами водки, еще и шампанским разбрызгался. Дурак, одним словом.

– Осилить строительство и содержать такое заведение дураку, пожалуй, не по карману, – возразил Слава.

Медников усмехнулся:

– У новых русских придурков карманы безразмерные.

Выходившая из машины следом за Медниковым Тимохина легонько тронула его за плечо:

– Посмотри, Боря, какой очаровательный дедуля к нам шагает…

– Ле-е-ена… – с тихим восхищением протянул судмедэксперт. – Это же Микула Селянинович – хлебороб и заступник земли Русской.

Рослый с белой окладистой бородой старик и впрямь походил на былинного богатыря, каким его изображали в детских книгах. Только одет-обут он был по-современному: в пятнистый военного покроя маскировочный комбинезон и резиновые болотники с загнутыми ниже колен широкими раструбами голенищ. Крупную седую голову прикрывала тоже военная, в желто-зеленых пятнах, кепка с длинным козырьком. Тихо поздоровавшись с участниками опергруппы, старик смущенно с просил:

– Извините, граждане, вы не из районной милиции будете?

– Оттуда, – не вдаваясь в подробности, ответил Бирюков.

– Стало быть, по поводу несчастья на наших лугах приехали?

– Да. Что там случилось?

– Возможно, ошибаюсь, но сдается мне, что Володьку Гусянова застрелили. Сына нашего председателя.

– Вы местный житель? – спросил Бирюков.

– Местный, Ванин Егор Захарович. Живу бобылем вон в той избушке на курьих ножках… – старик показал на небольшой ветхий домик по соседству с белокаменным дворцом. – Родился тут и помирать здеся буду. Годов мне набежало – со счета собьешься. Однако, пока не ослеп да руки не трясутся, похаживаю с двустволкой на утиную охоту. С малолетства заражен этой забавой… Вам, случаем, не приходилось бывать на озере Долгом?

– Приходилось. Охотился когда-то на нем.

– Вот и хорошо. Понятнее будет, о каком месте поведу разговор. Значит, прошедшей ночью по случаю открытия сезона притопал я ни свет ни заря в правый конец этого озера, где вчерашним днем заранее оборудовал удобный скрадок. Уселся с собачонкой-утятницей в шалашик и стал ждать рассвета, когда утиный лет начнется. Уток ныне тьма-тьмущая вывелось, а охотников на утреннюю зорьку набралось, как говорится, еще больше. Пальбу открыли в кромешной темноте. К рассвету же загудела такая канонада, будто на фронте перед серьезным наступлением. Вблизи от меня, правда, не стреляли, и кряквы к моему скрадку подсаживались часто. Считай, за полчаса я уложил четырех утей. И тут слышу за кустами, на выкошенном лугу, сердитый спор: вроде бы два мужика заскандалили. Не успел прислушаться, чего скандалисты меж собой не поделили, уже третий мужик злобно вроде приказал: «Вован, мочи козла!» За этим приказом – трах-тарарах! Почти дуплетом грянули два выстрела. Один резкий, как из боевого пистолета, другой – ружейный, кажись, двенадцатого калибра. Трех секунд не минуло – опять, елки-зеленые, ружье бабахнуло. Тотчас кто-то завыл: «У-у-у-у», и грузно затопал по кошенине. Побежал, значит. Чуток погодя мотор легковушки рыкнул. Поурчал недолго, удаляясь, и все затихло.

– Голоса незнакомые были?

– Первых двух я не расслышал, а третий – басовитый, как у генерала, чужаку принадлежал. В нашем селе таких басов нет… – старик, словно собираясь с мыслями, несколько раз кашлянул. – Такое непонятное явление, признаться, крепко встревожило меня. Поднятые канонадой на крыло утки снуют туда-сюда, плюхаются под моим носом, а я замер, как оловянный. Не стреляю. Прислушиваюсь, не продлится ли скандал. Круг солнца наполовину уж всплыл… Проще говоря, кончилась моя охотничья зорька. Тревога тяжким камнем на душу легла. Отпустил с поводка свою утятницу. Собачка мигом перетаскала мне с воды подстреленную дичь. Сложил я добычу в рюкзачок. Закинул ремень ружья за плечо и вышел из приозерных тальников на скошенный луг. У других озер выстрелы раз за разом барабанят, а здесь – тишина. Направился было проторенной дорожкой, где путь до села покороче, но собачонка вместо того, чтобы впереди бежать, как обычно, вильнула к стогу и затявкала. Из интереса пошел за ней. От силы два десятка шагов сделал, вижу: раскинув руки, навзничь лежит здоровенный парнюга в таком же, как у меня, маскировочном костюме. Пригляделся – вылитый Володька Гусянов. Сразу подумалось: не пьяный ли?.. В водке он меры не придерживался. Когда же увидал на груди, против сердца, дырку с большим пятном крови, смикитил: застрелили парня…

– Придется, Егор Захарович, съездить с нами к тому месту, – сказал Бирюков.

– Если надо, то куда денешься.

– Кого здесь можно пригласить в понятые?

Старик пожал широкими плечами:

– Вопрос щекотливый. Вчера горючку для тракторов привезли. Значит, работящие мужики в поле зябь пашут. А лодыри после авансирования теперь уж, опохмелившись, влежку лежат.

Голубев указал взглядом в сторону таверны:

– Игнатьич, вон два полувоенных пахаря пока еще держатся на ногах.

На резном крыльце растерянно стояли только что вышедшие из таверны двое небритых мужчин в одинаковых бледно-зеленых гимнастерках и в пузырившихся на коленках солдатских штанах, заправленных в кирзовые сапоги. Один – низенький, с круглым животом – держал правую руку в оттопыренном кармане и опухшими глазками смотрел на участников оперативной группы с таким удивлением, будто внезапно увидел пришельцев внеземной цивилизации. Другой – на голову выше первого, тощий, со впалыми щеками – задумчиво чесал лохматый затылок.

– Обычное явление, – ухмыльнувшись в седую бороду, сказал Егор Захарович. – Закадычные дружки Кеша Упадышев, прозванный Шариком, и Гриня Замотаев, по прозвищу Фитиль. Либо припозднились ребятки сегодня с похмелкой, либо уже по второму кругу начали лечиться.

Предложение прокурора дружки приняли без энтузиазма.

– Неотложное дело не позволяет нам прямо сейчас ехать с вами, – опустив глаза, тихо проговорил низенький Упадышев.

– Обождите чуток. Мы на минутку домой сбегаем и тогда хоть понятыми, хоть кем выступим, – гнусаво растягивая слова, следом за Кешей предложил Гриня Замотаев.

– Некогда ждать, мужики, – строго сказал Бирюков.

– Чего такое срочное на лугах стряслось? Фермерское сено украли или сожгли?

– Володьку Гусянова, кажись, застрелили, – хмуро вставил Егор Захарович.

Замотаев исподлобья уставился на старика:

– Ты чё-ё, дед Егор, с печки упал?.. Вован вчера до полночи гулял в таверне. Лизку Удалую щекотал да тискал. За компанию нас с Кешей накачал шампанским досыта. А от этой шипучки, скажу тебе, утром башка трещит пуще, чем от самогона.

– Володька, по-моему, и ночевать к Лизке ушел, – добавил Упадышев. – Какая придурь утянула его от бабы на луга? Похмелки там днем с огнем не сыщешь… – Глянув снизу вверх на Замотаева, вздохнул:

– Придется ехать, Гриня, а?..

Тот в ответ мрачно наклонил лохматую голову:

– Придется, Кеша. Смерть – святое дело.

ГЛАВА IV

Когда оперативная группа приехала к месту происшествия, охотничий пыл на лугах, можно сказать, остыл. Лишь периодически вдали то тут, то там возникали непродолжительные вспышки выстрелов. Видимо, одни добивали выплывших из озерных зарослей на чистую воду подранков, другие «добытчики», успев после зорьки пропустить заветный финишный стаканчик, азартно соревновались в стрельбе по пустым бутылкам.

Труп одетого в расстегнутый камуфляжный комбинезон молодого мужчины лежал на подрастающей после укоса луговой отаве возле большого стога сена, над которым в безоблачном ясном небе, распластав неподвижные крылья, широкими кругами парил черный ворон. На полосатой тельняшке, плотно обтягивающей могучую грудь потерпевшего, блестела крупная цепочка с золотым крестом внушительного размера. Пальцы безжизненно откинутой правой руки украшали золотое кольцо и массивный перстень с шестью искрящимися камешками. У коротко стриженной головы валялся круглый, как блин, голубой солдатский берет, вероятно, свалившийся при резком падении тела навзничь. Над щелками приоткрытых глаз и перекошенным ртом суетливо роилась осенняя мошкара, а по загустевшей на груди крови лениво ползала большая навозная муха.

Размер и характерные особенности раны наводили на мысль, что нанесена она дробовым зарядом из ружья с близкого расстояния. Подтверждением этому являлась примятая в нескольких метрах от трупа отава, где, по всей вероятности, стоял стрелявший. С того же самого места, похоже, был сделан еще один ружейный выстрел. Рядом с трупом дробь полосой пропахала траву до земли и отбросила в сторону макаровский пистолет, видимо выпавший из руки убитого. Курок у пистолета был взведен.

Как и старик Ванин, оказавшийся в роли свидетеля, понятые без малейших сомнений признали в потерпевшем своего земляка Владимира Гусянова. Первое время они, словно онемевшие, стояли молча. Потом, когда участники опергруппы начали осмотр места происшествия, потихоньку стали переговариваться. Долговязый Гриня Замотаев, наклонившись к коротышке Упадышеву, гнусаво проговорил:

– Вот, Кеша, жизнь – копейка. Мы с тобой еще не опохмелились после угощения Вована, а его уже тю-тю…

Упадышев пошарил рукой в оттопыренном кармане брюк и вздохнул:

– Жаль Володьку. Не скупердяй был. Совсем не то, что его батька-жмот. У Капельки зимой пригоршню грязного снега не выпросишь, а Володьке, бывало, только заикнись насчет рюмахи, тут же и раскошелится: «Гуляй, земеля, пока я жив!» Теперь хрена с два на дурничку погуляешь.

– Это ему Лизка Удалая вчера смерть накаркала. Помнишь, как она, вихляясь передком, щебетала: «Чё-то ты, Вовчик, развеселился, будто перед смертью…» А Вован – рот до ушей и во всю глотку: «Ха-ха-ха! Лизуха, я могу умереть только у тебя в постели от удовольствия». Ну, помнишь или нет?..

– Я не профессор, чтобы запоминать, чего там блудливая егоза тарахтела.

– Гнилая у тебя память.

– Какая есть… – Упадышев поморщился, – Не зря говорится: человек предполагает, а Бог располагает. Видно, на роду Володьке было написано откинуть коньки не в Лизкиной постели, а на покосе Богдана Куделькина.

Замотаев удивленно посмотрел на стог сена:

– Разве это Богданов зарод?

– А то чей же… Оказывается, Гриня, и твоя память тоже с гнильцой. Забыл, как помогали Богдану метать и после шашлыками почти до первой звезды закусывали?

– Это когда Богдан «Белым орлом» угощал?

– Ну.

– А-а-а… Перебрал я тогда с устатку так, что утром ни тяти, ни мамы не мог вспомнить. Лишь на вторые сутки оклемался. Богдан хороший мужик. Ему помогать – одно удовольствие. Угощением за работу не обижает.

– Конечно, не Капелька, у которого хоть рукавом закусывай… А у Богдана в тот раз ты нажрался до упора. На ногах стоять не мог и, как танцующий алкаш в телевизоре, орал: «Я – белый ор-р-рел!»

– Будто сам никогда не нажираешься. Вспомни, как за один день три раза в райцентровский вытрезвитель попадал.

– Чё старое вспоминать…

Антон Бирюков исподволь присматривался к «закадычным дружкам» и краем уха слушал, о чем они говорят, надеясь уловить хотя бы малую зацепочку, ведущую к разгадке происшествия. Однако разговор был из серии «У кого что болит, тот про то и говорит». А у «дружков» после вчерашнего загула явно болели головы, и они горько досадовали, что вместо облегчающего душу похмелья вынуждены созерцать мертвое тело своего благодетеля, совсем недавно угощавшего их с купеческим размахом. Чем дольше тянулось время, тем заметнее нервничали понятые: переминались с ноги на ногу, бросали косые взгляды на занятых своим делом участников оперативной группы. Наконец, пошушукавшись, они приблизились к Бирюкову.

– Товарищ прокурор, стыдно сознаваться, но малая нужда прижала нас с Гриней так, аж в глазах темно, – шепотом пробормотал Упадышев и скосил взгляд на эксперта-криминалиста Тимохину. – Чтобы не смущать милицейскую дамочку, разрешите на минутку за стог отлучиться?..

Бирюков кивнул:

– Отлучитесь.

Упадышев, придерживая оттопыренный карман, в мгновение ока скрылся за стогом сена. Следом, так же быстро, исчез Замотаев. Через каких-то полминуты из-за стога донесся глухой удар и тотчас послышался испуганный голос Кеши: «Ты чё, Фитиль?.. Ты чё, твою мать, распускаешь руки, как народный депутат?!» «Смотреть же надо, Шарик!» – со злобной обидой прогнусавил в ответ Гриня.

Бирюков торопливо зашел за стог и увидел странную картину. Упадышев, болезненно морщась, старательно тер ладонью лоб, а стоявший перед ним Замотаев, будто не веря собственным глазам, вертел в руках пустую водочную четвертинку. Растерявшись от внезапного появления прокурора, он, словно оправдываясь, виновато сказал:

– Пустая чекушка…

– Что из этого? – не понял Антон.

– Момент назад была полная.

– Нечаянно пролили?

– Если бы… Не успел я, раззява, помочиться, Кешка-проглот, задрав башку, одним махом из горлышка осушил четок до дна. Не заметил, видишь ли…

Стараясь не рассмеяться, Бирюков нахмурил брови и осуждающе покачал головой:

– Оказывается, друзья, вы хитрите. Не нужда вас прижала, а похмелье.

– Ну, почему непременно похмелье… Задумка у нас была святая. Планировали по церковному обычаю помянуть безвинно погибшего земляка. Кешка весь план испортил.

– Я ж не нарочно, – огрызнулся Упадышев.

– Молчи, проглот!

– Кончайте «разборку», – строго сказал Бирюков. – Идите заниматься делом, ради которого вас сюда пригласили…

При осмотре трупа в карманах комбинезона обнаружили девять с половиной миллионов рублей новенькими стотысячными купюрами, запасную обойму с боевыми патро нами к пистолету системы Макарова, черную пачку сигарет «Давидофф» и газовую корейскую зажигалку. Никаких документов у потерпевшего при себе не было.

Осмотр места происшествия затянулся далеко за полдень. Кроме макаровского пистолета с отметинами ударившей по нему дроби, возле трупа нашли войлочные и картонные пыжи двенадцатого калибра да пистолетную гильзу. В обойме «макарова» не хватало одного патрона. Это убедительно говорило о том, что из пистолета успели выстрелить лишь один раз. А вот из ружья, судя по количеству пыжей, стреляли дважды. Обследовав взрытую ружейным выстрелом бороздку земли, Лена Тимохина отыскала в ней несколько крупных дробин. Здесь же, возле бороздки, на траве она обнаружила капельки засохшей крови. Более обильные кровяные капли остались с правой стороны широкой тропы, протоптанной от трупа к луговой дороге. По темному пятну моторного масла из подтекавшего, видимо, картера и по вмятинам от колес можно было предположить, что здесь не меньше часа стояла легковая автомашина. Других автомобильных стоянок или охотничьих привалов поблизости не было. Вся равнина вдоль озера Долгого, протянувшегося почти на километр, зеленела ровным нехоженым ковром с чередой расставленных по нему стогов заготовленного к зиме сена.

Со слов Егора Захаровича, долговский приозерный участок лугов принадлежит фермеру Богдану Куделькину. Из опасения, как бы охотнички не раздергали сенцо на ночные лежанки или не устроили возле стогов кострища, от которых может запросто схватиться пламенем сухое сено, Богдан с ружьем в «москвиче» вчера до сумерек охранял свои покосные угодья, отгоняя от них нагрянувших загодя добытчиков уток.

– Сам Куделькин не охотился в эту зорьку? – спросил Бирюков.

Старик отрицательно повел головой:

– Нет, не охотился. Накануне намеревался по соседству со мной посидеть в скрадке, да беда помешала. У комбайна какая-то шестерня развалилась. Достать ее можно лишь в Новосибирске. Вот Богдан сегодня спозаранку и покатил туда. Жатва в разгаре, время упускать нельзя. А вчерась, когда я скрадок устраивал, попросил меня: мол, утречком присмотри, дед Егор, за сенцом, как бы прошлогодняя история не повторилась. В прошлом годе то ли пьянчуги, то ли вредители спалили у Богдана большой зародище первосортного сена.

– А какая причина могла привести сюда спозаранку Гусянова?

– Моему уму это непостижимо. Сколько знаю, ни отец, ни сын Гусяновы никогда не охотились.

В разговор вмешался завеселевший от «поминального четка» Упадышев. Поглаживая кончиками пальцев вздувшуюся на лбу шишку, он заговорил солидным баском:

– Твои знания, дед Егор, основательно устарели. Знаешь, какую снайперскую винтовку Володька купил? Всей деревне показывал и хвастался, что зимой будет напропалую крушить лосей.

– То зимой, а теперь – осень.

– Ну и чё, что осень? Возле мертвого Володьки боевой наган валялся. Значит, хотел из нагана уток пощелкать.

Егор Захарович усмехнулся:

– Не плети, Кеша. Чего-то ты поехал, как говорится, не в ту степь.

Хмурый Замотаев смерил «закадычного дружка» презрительным взглядом:

– Дурак и не лечишься.

– Я-то, Гриня, уже подлечился, а ты, умный, слюни глотаешь, – мгновенно отпарировал Кеша.

Стоявший рядом с ним Слава Голубев с наигранной серьезностью скомандовал:

– Отставить разговорчики! Райцентровский медвытрезвитель – не за горами. – И обратился к Егору Захаровичу: – У вас с Гусяновым одинаковые камуфляжные комбинезоны, будто в одном войске служили…

– Дак, они и есть из одного и того же войска, – не дал Славе договорить старик. – Это прошлогодней осенью то ли кузбасские, то ли новосибирские военные закупали в Раздольном картошку. Вместо денег расплачивались излишками солдатского обмундирования, начиная от шапок до сапог. Вот и нарядились мы, как солдаты, в одинаковую форму. Школьник Ромка Удалой и тот, подражая взрослым, в мундире щеголяет. Военная держава по-военному и живет.

К Бирюкову подошли судмедэксперт и следователь. Разминая в пальцах сигарету, Медников спросил:

– На каком транспорте, господин прокурор, прикажете доставить мой подшефный груз до морга?

– Скажи шоферу УАЗа, чтобы по рации вызвал из райотдела машину.

– Сам с опергруппой здесь останешься?

– Конечно.

– Жалко, что не посижу с вами в экзотической таверне.

– Не до таверны, Боря, нам будет.

– Хотя перекусить там, видимо, придется, – сказал следователь Лимакин. – Я, Антон Игнатьевич, сейчас с понятыми начну писать протокол осмотра.

– Пиши, а мы с Егором Захаровичем и Голубевым тем временем пройдемся к озеру. Попробуем прикинуть на местности возможные варианты происшествия.

ГЛАВА V

За кустами тальника справа послышалось шумное хлопанье крыльев, и вдоль озера стремительно удалилась стая взлетевших уток. Шедший впереди Егор Захарович показал на сучковатую засохшую березу с обломанной вершиной:

– Вот эта буреломная сухостоина всегда мешает сделать прицельный выстрел по взлетающей утке. Тут при подходе самая пора навскидку стрелять, а она, рогозая, загораживает дорогу выстрелу. Слабонервные охотнички впопыхах много в нее дроби всадили.

– Спилить надо противную, – посоветовал Слава Голубев.

– Можно бы и спилить, да не стоит овчинка выделки.

Узкой тропкой старик провел Бирюкова с Голубевым к своему скрадку. Показал, как он сидел с ружьем наизготовку, где была привязана собачка-утятница, и в каких местах озера подстрелил четырех крякв. Затем стал рассказывать о голосах заскандаливших мужиков и внезапных выстрелах. На вопрос Бирюкова – в какое время это произошло? – пожал плечами:

– Часов при себе я не имею. По солнцу ориентируюсь. В тот момент солнышко еще не взошло. Чуть-чуть рассвет забрезжил. Утки на воде виднелись смутновато.

– А выстрелы, по-вашему, прозвучали одновременно? – уточнил Бирюков.

– Можно сказать, дуплетом. Если говорить подробно, то первым делом я услыхал не стрельбу, а стук по той вон сушине, – Егор Захарович кивнул в сторону засохшей березы. – Резкий такой, как вроде изо всей силы железякой по ней жахнули. Потом уж до моих ушей стрельба донеслась.

Голубев с недоумением посмотрел на Бирюкова:

– Что бы это означало, Игнатьич?..

– Это означает, Слава, что пуля летит быстрее звука, – чуть подумав, ответил Антон.

– Выходит, Егор Захарович вначале услышал удар пули в сухое дерево, до которого здесь рукой подать, затем до него донесся звук выстрелов от стога, докуда добрых метров семьдесят будет. Верно я мыслю?

– Верно.

– Пойдем искать след пули?

– Пойдем. Зови Тимохину с Лимакиным и понятыми.

Входное пулевое отверстие увидели сразу. На белой бересте засохшего березового ствола заметно бросалась в глаза небольшая черная дырочка. Эксперт-криминалист Тимохина быстро извлекла из березы деформированную от удара пистолетную пулю в медной оболочке. Находилась она в дереве на уровне среднего человеческого роста и, судя по срубленным ею вершинкам прибрежных талинок, прилетела от стога, возле которого лежал труп. Учитывая, что траектория полета пули проходила над пятачком примятой травы возле трупа, можно было предположить: смертоносный кусочек металла предназначался убийце Гусянова, но стрелявший из пистолета промахнулся.

После того, как управились с пулей, Бирюков попросил Егора Захаровича подробно вспомнить дальнейшие его действия. Тот с некоторыми уточнениями повторил уже рассказанное при встрече с опергруппой и, показав на тропинку, проторенную по краю кошенины вдоль озера, добавил:

– Отсюда вот собачка позвала меня к стогу. Разглядев убиенного, я этой же дорожкой на всех парах чесанул в Раздольное. По ней до села полторы версты, объездной же дорогой и в пять верст не уложишься.

– Никого здесь не встретили? – спросил Бирюков.

– Нет. Вдали за озером дружно стреляли, а тут тихо было. И на глаза мне никто не попался.

– А в темноте к озеру никто не подходил?

– В темноте… – Егор Захарович смущенно поцарапал заросшую окладистой бородой щеку. Виновато вздохнул: – Ох, склероз, язва его побери. Как это я сразу-то не вспомнил?.. Малость спустя после моего устройства в скрадке какой-то вольный стрелок намеревался пристроиться за сухой березой. Заслышав шорох, я шутливо скомандовал: «Стой! Кто идет?» Он тоже шуткой: «Побереги патроны. Свой». Я говорю: «Свой не свой – разворачивай оглобли и не стой. Все озеро уже заняли раздоленские охотники». Мужик удивился: «Да сколько вас здесь?» – «Сколько есть, все наши». Он сплюнул. Чиркнул спичкой, вроде бы прикурил или на часы глянул и покашливая зашагал к другому озеру, что поближе от Раздольного.

– Сюда не вернулся?

– Не слышно было. Тут вскоре кряквы засновали, и я постреливать начал.

– В Раздольном кому о происшествии рассказали?

– Стариковской рысью дочесал до дому, первым делом сунулся к председательскому дворцу. Железные ворота оказались на запоре. Постучал кулаком по ним. В комнатах трубным басом залаял Банзай. Это у Гусянова здоровенный, будто черно-пестрый теленок, породистый кобель так зовется. Я сильнее забарабанил. Нет, никто из дворца не вышел, вроде вымерли там все.

– Семья у Гусянова большая?

– Сам Семен Максимович, жена Анна Сергеевна да Володька вот еще был…

– Так и не достучались?

– Не достучался. Пришлось трусить до конторы. Торкнулся в дверь – тоже на замке. Вижу, наряженная Лиза Удалая понуро, вроде с неохотой, на работу пошла. Вспомнил, что в харчевне… то есть, извиняюсь, в таверне есть телефонная трубка, по которой шашлычник Хачик Закарян часто и с райцентром, и с дальними городами болтает. Я – ноги в руки и, как говорится, дуй не стой за Лизой. Догнал, когда она уже в таверну вошла. Стал объяснять, дескать, на лугах то ли охотник, то ли бандит какой-то Володьку Гусянова «замочил». Надо, мол, об этом факте сообщить в милицию, чтобы срочно ехали сюда разбираться. Лиза глазенками захлопала и наотрез отказалась браться за телефонную трубку. Говорит: «Дед Егор, не надо ввязываться в мокрое дело. Ты – ничего не видел, а я – ничего не слышала. За такой сигнал в милицию бандиты нас с тобой в упор “замочат”». Пришлось мне идти в атаку: «А если не сообщим о преступлении, то можем, Лизанька, сесть в тюрьму за укрывательство». Кое-как убедил деваху. Взяла трубку, потыкала пальцем по кнопкам и заговорила вроде с милицейским дежурным. Почти моими словами протараторила ему сообщение, и трубка заглохла. Здесь Хачик Закарян из кухни выглянул. Узнав, в чем загвоздка, обследовал переговорное устройство и дал заключение: «Батарейка села». На том я и успокоился. Пошел домой принесенных уток ощипывать да палить. Едва управился с этим нудным занятием, тут как тут вы подкатили…

– А что, Лиза всегда с таким настроением на работу ходит?

– Нет, деваха она разговорчивая, веселая хохотушка. Но сегодня с утра была какая-то квелая… То ли устала, то ли не выспалась.

– Не с похмелья?

– Лиза непьющая и в смысле любовного общения с мужчинами серьезная. Вольностей не допускает.

Бирюков посмотрел вслед понятым, удалявшимся к стогу вместе с Лимакиным и Тимохиной. Чуть подумав, сказал:

– Упадышев с Замотаевым иного мнения о ней.

Старик усмехнулся:

– Этим артистам из погорелого театра на слово верить нельзя. Они на Лизу зуб имеют за то, что не позволяет им выпивать в шашлычной.

– Однако спиртное продает.

– Дак, теперь же запрета на продажу спиртного нет. Продавать – это Лизина работа. Только заядлых пьяниц она сразу выпроваживает за дверь. По такой причине закадычные дружки и попали сегодня впросак с нераспитой четвертинкой.

– Вчера они вроде бы за компанию с Гусяновым пили в таверне шампанское…

– Могут из хвастовства соврать, а возможно, и в самом деле выпивали. Володька как-никак – сын хозяина этого заведения. Против такого авторитета Лизе выступать нельзя. Можно работы лишиться.

– Разве хозяином таверны является председатель акционерного общества? – удивился Антон.

– Да, именно Семен Максимович Гусянов. Если подробно рассказывать, то построил шашлычную Богдан Куделькин. Раньше она так и называлась: «Шашлычная “Совпадение”»…

– Какое-то странное название: «Совпадение», – вмешался в разговор Слава Голубев. – С чем оно совпало?

Егор Захарович помедлил с ответом:

– Это Богдан таким способом замаскировал падение советской власти. В том смысле, что прежние Советы канули в вечность.

– Смотри, какой хитрец! Так искусно зашифровал, что без подсказки ни за что не догадаешься.

– Куделькин не хитрит. Он и при советском режиме резал правду-матку в глаза, и теперь режет. Прямота его, понятно, не всем по нутру. Особенно морщится от справедливой критики наш председатель и при каждом удобном случае тихой сапой мстит Богдану. Борьба между ними идет не на жизнь, а на смерть. Семен Максимович ратует за сохранение колхозного уклада, при котором он был в Раздольном, как говорится, и царь, и бог, и воинский начальник. Куделькин же на своем примере стремится доказать, что лишь частная собственность на землю способна возродить былую славу хлебопашеского труда в России. Собственный земельный пай у Куделькина невелик, с размахом на нем не развернешься. По такой причине Богдан привлек на свою сторону немощных пенсионеров. Многие раздоленские старухи да старики, в том числе и я, отдали ему в аренду выделенные из общества свои наделы земли и покосные угодья. За это Куделькин весной бесплатно пашет нам огороды, доставляет из райцентра купленный там к зиме уголь для топки печей да после жатвы выдает каждому по полнехонькому самосвалу отборной пшеницы, которую при желании можно, опять же за бесплатно, смолоть в муку на его собственной мельнице. А тех, кто содержит скотину, еще и сеном обеспечивает за пустяковую цену.

– Акционеры в обществе таких льгот не имеют? – спросил Бирюков.

– Нет, акционерам за каждую услугу приходится либо платить в общественную кассу, либо за бутылку договариваться, скажем, с шофером или трактористом. У них продолжается колхозная жизнь.

– Как же получилось, что построил шашлычную Куделькин, а хозяином стал Гусянов?

– Вопрос щекотливый. Достоверно ответить на него не могу. Слышал, будто Богдан то ли продал, то ли в счет какого-то долга отдал свое строение со всеми потрохами Семену Максимовичу. Случилось это нынешней весной. Тогда же Володька и новую вывеску привез из Кузнецка.

– Что он за человек был?

– Володька?.. Трезвый – парень как парень. В пьяном же виде становился дурнее паровоза. Любил изображать авторитетного урку. Уголовные песни ему очень нравились, типа: «Я помню тот ванинский порт», «Кондуктор, нажми на тормоза», «Центральная – тюрьма печальная» и так далее. У меня, к месту сказать, есть однорядная гармоника. С молодости по праздникам играю. Вот Володька, бывало, в крепком подпитии забредет ко мне на огонек и со слезами канючит: «Дед Егор, для успокоения души рвани на тальянке мою любимую». Это означало: сыграй, мол, танго «Брызги шампанского». Чтобы поскорее отвязаться от пьяного, приходилось брать в руки однорядку. Только начиналась мелодия, Володька закрывал глаза и во весь голое затягивал на этот мотив блатные слова: «Новый год – порядки новые. Колючей проволокой лагерь обнесен». В конце обязательно поскрипит зубами, трахнет кулаком по своей коленке и вроде как на полном серьезе закончит: «Дед Егор, если тебя кто обидит, скажи мне. Я их тут всех урою!»…

– Такие песни обычно разучивают в местах не столь отдаленных.

– Те места давно по Володьке скучали, но, как председательскому сыну, многое ему сходило с рук. Без разбору нарывался на скандалы. А сегодня, видать, нашла коса на камень.

– С кем из односельчан у него были сложные отношения?

– Наши с ним не связывались. Знали, что при последующем разбирательстве Володька без всяких-яких окажется прав, а они виноваты. Это, так и знай, сегодня он на кого-то из чужих охотников нарвался.

– Но, согласитесь, не случайно же Гусянов спозаранку оказался на лугах, – сказал Бирюков.

– Мог и случайно там оказаться, – спокойно ответил Егор Захарович. – У него по пьяни натурально сумасшедшие заскоки бывали. На прошлой неделе зашел ко мне заказывать «свою любимую». Мне же позарез надо было идти в кузню к Ефиму Одинеке. Договорился с кузнецом, чтобы отковал щеколду для двери в сенях. Володька вроде бы признал причину уважительной. Тупо пяля остекленевшие глаза, покачался. Потом раскинул руки, будто коршун крылья, и с диким криком «А-а-а-а-а» со всех ног кинулся бежать вдоль моего огорода по картофельной ботве. Не поверите, как буйвол на полной скорости, проломил ветхую городьбу и, не умолкая, скрылся в поле. Кеша Упадышев с Гриней Замотаевым по просьбе Семена Максимовича лишь к вечеру нашли Володьку спящим под стогом сена за версту от околицы. Возможно, и в этот раз дурная моча стукнула в его бедовую голову.

– Вчера он к вам не заходил?

– Вчерашний день я провел на лугах. Долго подбирал место для удачливой зорьки. Потом, не торопясь, скрадок мастерил. После, когда охотники в машинах повалили гужом, помогал Богдану Куделькину охранять покос. Домой заявился в потемках. Из распахнутой двери шашлычной слышался громкий хохот подгулявшего Володьки. Чтобы не привлечь его внимание, я не стал включать в избушке электричество. Собрал ружье с боеприпасом, поужинал на скорую руку и прилег покемарить, чтобы на зорьке не клевать носом от бессонницы.

– Не видели, посетителей много было в шашлычной?

– В столь позднюю пору едоки туда не заглядывают. Разве что с трассы кто завернет за бутылкой или за куревом. Но, помнится, какая-то серая легковушка вчера стояла на асфальте возле крыльца.

– Не Гусянова?

– Не его. Володька ездит в иностранном лимузине вороной масти. И у самого Семена Максимовича тоже роскошная машина такой же покраски.

– Насколько знаю, Семен Максимович давно в Раздольном председательствует…

– Тридцать лет с гаком. Совсем молоденьким прибыл к нам по разнарядке райкома партии. Долговязым был, худющим. В кургузом пальтишечке и потертой кроличьей шапчонке, с задрипанным портфельчиком. Лет пять жил холостяком. Скромно квартировал в доме у кузнеца Ефима Одинеки. Потом за счет колхоза построил себе кирпичный домик на четыре комнаты, не считая прихожей да кухни. Купил в личное пользование подержанный «запорожец» и вскорости привез на нем из райцентра молодую супругу Аню. Первый год Аня в колхозной бухгалтерии подбивала на счетах общественные бабки, а как только народился Володька, перешла на домашнюю «должность» председательши и стала величаться Анной Сергеевной. Надо сказать, на первых порах Семен Максимович крутился пуще белки в колесе. И по полям на колхозном «бобике» ежедневно трясся, и на ферме доярок подбадривал, и механизаторам парку поддавал. Строительство в Раздольном поставил на большую ногу. Кирпичную контору шабашники из Армении в одно лето возвели, клуб просторный построили, скотные дворы обновили. Проще говоря, старался мужик вытянуть «Светлый путь» на зажиточную дорогу. И не его вина, что колхозный уклад оказался неподъемным.

– Теперь у Семена Максимовича нет прежнего рвения?

– Надорвался он давно. Еще в ту пору, когда кавказские строители здесь активно шабашничали. Как-то вдруг ни с того ни с сего быстро стал богатеть. Вместо дребезжавшего от износа «запорожца» купил новейшую белую «Волгу». Лакированной заграничной обстановкой и дорогими коврами заполнил весь дом, одежку завел с иголочки. Супруге золотых колец с брильянтами напокупал. Анна Сергеевна каждую зиму стала «выгуливать» новую шубу, одна другой богаче. И сам Семен Максимович из долговязого доходяги незаметно распух в сытого пузана. Тут ему и приклеили насмешливое прозвище Капелька. Богатство, как известно, придает отдельным людям важность, а кое-кому, у кого в голове пустовато, еще и полный короб гонору подбрасывает. Проще говоря, заважничал и загонорился наш председатель до такой степени, что ни с какой стороны к нему не подступиться. Раньше, бывало, вместе с супругой на всех раздоленских свадьбах и на днях рождения гулял. И чарку мог до дна выпить, и крестьянской пищей плотно закусить, и даже задушевную песню в общем хоре на гулянке поддержать. Голос у Семена Максимовича зычный. Любую ноту до конца вытянет. Теперь же песен от председателя мы не слышим. Некоторые по старинке пробовали его приглашать на семейные торжества, но – куда там! Получали один и тот же отказ: «В райкоме партии нас неправильно поймут». Тех райкомов давно уже нет, а Семену Максимовичу все равно не поется…

– А сын Гусяновых чем занимался?

– Трудно сказать… После школы Семен Максимович за счет колхоза устроил его в сельскохозяйственный институт. Володька одну зиму провалял там дурака, и его забрили на армейскую службу. За два года службы повзрослел, в плечах раздался, но ума не накопил. Служивший вместе с ним Андрей Удалой сразу сел на трактор и – в поле. А Володька полное лето по селу воздух пинал да в пьяном кураже хвастался, будто участвовал в чеченских событиях и на танке давил черномазых бандитов, как клопов. Мол, если б не предательское распоряжение высшего руководства о выводе войск из Чечни, хана была бы всем абрекам. На самом же деле, по словам Андрея Удалого, служили они в Омске и запах пороха нюхнули лишь один разок на учебных стрельбах. За такое разоблачение Володька хотел намять Андрею бока, но тот, будучи не хилым парнем, согласно своей фамилии, принародно возле клуба по-удалому уложил Володьку на лопатки.

– Егор Захарович, вы же говорили, что ваши односельчане с Гусяновым не связывались, – сказал Голубев. – А выходит, рукопашные схватки были…

– Дак разве это схватка? Молодые парни всего-то померялись силой. Такое в Раздольном происходит, можно сказать, через день да каждый день. Не так давно, к примеру, самый младший из Удалых, проказник Ромка, в шутливой борьбе подножкой опрокинул на спину долговязого Гриню Замотаева. Ух, как Гриня разбушевался! Уши оторву, дескать, или шею сверну Шустряку! Это у Ромки прозвище такое. Ну и что?.. Сразу-то Ромка, конечно, деру дал. Теперь же как ни в чем не бывало с ушами и исправной шеей гоняет вдоль деревни на своем скрипучем велике, – старик, улыбнувшись, тут же продолжил: – Понятно, Замотаев не Гусянов. Гриня – безо бидный выпивоха, а Володька был обидчив и злопамятен. После принародного позора он быстренько умотался на жительство в Кузнецк и, вполне возможно, затаил на Анд рея злобу. Только Андрей не из тех, кто способен отстаивать свое превосходство до кровавого конца. В работящей семье Удалых он самый спокойный.

– Чем Гусянов в Кузнецке занимался? – снова спросил Бирюков.

– Говорил, что дизельным механиком в коммерческой организации работает. На самом же деле, похоже, бездельничал. Считай, каждую неделю в Раздольное наведывался.

– Один?

– Бывало, и с компанией таких же бугаев, как сам, в голубых беретах, приезжал.

– Что его сюда тянуло?

– Неограниченная выпивка да еще, по моим приметам, Лиза Удалая шибко Володьке нравилась. Он перед ней прямо мелким бесом рассыпался. Лиза же подзадоривала да посмеивалась над его ухаживаниями. Она и с другими прилипчивыми ухажерами так же, как кошка с мышкой, играет.

– Много у нее ухажеров?

– Отбою нет. В основном студенты из наших деревенских, которые на старших курсах учатся.

– Не ревновал Гусянов Лизу?

– К кому?.. Она, как говорится, ни нашим ни вашим не поддавалась. Да и студенты тоже не вспыльчивые азиаты, чтобы из-за девки бойню учинять.

– А «шашлычник» Закарян как?..

– Дословное имя у Закаряна – Хачатур. Для простоты его тут, под одну гребенку со всеми прочими кавказцами, Хачиком окрестили. Ничего, не обижается мужик.

– Давно он здесь?

– С той поры, когда шабашники строительством занимались. Вся бригада, завершив работу, уехала в родную Армению, а Хачик женился на дочке Ефима Одинеки и прижился в Раздольном. Уже троих черноголовых внуков кузнецу настрогал…

Бирюков не торопил разговорчивого Егора Захаровича и сознательно не прерывал его даже в тех случаях, когда старик увлекался рассуждениями и, казалось бы, уходил далеко в сторону от существа вопроса. Чтобы наметить версию, требовалась обширная информация, из которой впоследствии предстояло выудить крупинки истины и фактов, ведущих к раскрытию преступления. В начальной стадии следствия Антон перво-наперво всегда старался узнать характер потерпевшего. Это давало возможность логически объяснить его поступки, завершившиеся в данном случае трагическим исходом. Для разгадки криминальной тайны надо было как можно скорее найти ответ на два первостепенных вопроса: с кем и из-за чего столь круто схлестнулся Владимир Гусянов?

ГЛАВА VI

К вечеру, когда опергруппа вернулась с лугов в Раздольное, село заметно оживилось. Во дворах беспричинно блеяли только что пригнанные с пастбища овцы, мычали перед доением коровы, громким хрюканьем настойчиво требовали кормления свиньи. Хозяйки, бренча ведрами, доставали из колодцев воду и грозными окриками вперемежку с незлобивым матом успокаивали нетерпеливую скотину.

А во дворе большого дома через усадьбу от фермерского хозяйства Богдана Куделькина бушевала в самом разгаре разухабистая гулянка. Под виртуозные переливы гармони и гулкий топот ног звонкоголосая плясунья залихватски сыпала частушку:

Ты пляши да ты пляши,

Ты пляши – ногами ладь!

Овечка топала – пропала,

И тебе не миновать!.. Об-ба-а!..

Частушечную эстафету подхватил басовитый мужской голос:

Меня маменька рожала —

Вся деревня задрожала.

Тятька бегает, орет:

«Какого черта Бог дает?!»

– Ефим Одинека шестидесятилетие справляет. Приглашал меня поиграть на тальянке, но я из опасения, что засижусь на зорьке, отбоярился, – сказал Егор Захарович и прислушался. – На хромке наяривает Андрей Удалой. Отчебучивает припевки сноха Ефимова, а мужчину не могу узнать по голосу. Наверно, из приезжих гостей.

Слава Голубев улыбнулся:

– Вот и верь после этого, что от непродуманной реформы крестьяне стали плохо жить.

– Мы никогда хорошо не жили, но гулять всегда гуляли на полную катушку, – тоже с улыбкой ответил старик. – Так что, никакие причуды реформаторов нам не страшны. Любые напасти перепляшем.

– Ты, дед Егор, в самое яблочко попал! – бодро проговорил Кеша Упадышев. – Нам – была бы водка, а реформы всякие для нас – трын-трава. – И весело подмигнул мрачному Замотаеву. – Не хмурься, Гриня. Щас мы с тобой зайдем к Одинеке. Проздравим Ефима Иваныча с юбилеем. Глядишь, и на душе полегчает, словно сам боженька по ней босиком пробежится.

– Пинком под зад тебя проздравить бы, чтоб ты, проглот, кубарем пробежался, – сердито протянул Замотаев, но взгляд его заметно повеселел.

– Не спешите в бой, друзья. Еще успеете напоздравляться, – сказал Бирюков и спросил Егора Захаровича: – В каком месте у таверны стояла вчерашним вечером серая автомашина?

Егор Захарович показал на асфальте темное пятно возле крыльца:

– Вон, кажись, из нее масло накапало.

Антон повернулся к Тимохиной:

– Лена, возьми пробу на химический анализ. Надо идентифицировать с тем маслом, что обнаружили на луговой дороге.

Видимо, услышав разговор, из двери таверны выглянула синеглазая миловидная блондинка и, словно испугавшись, тотчас исчезла за дверью.

– Лиза! – окликнул старик.

Девушка появилась вновь:

– Что такое?..

– Вот, по нашему сигналу целый взвод милиции во главе с прокурором нагрянул.

На тревожном лице девушки мелькнуло недоумение:

– А я-то здесь с какого боку?.. Это же вы, дед Егор, панику насчет убийства подняли.

– Дак ведь и вправду Володьку Гусянова застрелили.

– Кто?!

– Бог его знает. Убийца не оставил свой паспорт.

– Какой ужас! Ну, теперь начнется тарарам… – девушка, будто спохватившись, прикрыла ладонью накрашенные губки.

– У вас найдется что-нибудь перекусить для нашей бригады? – стараясь сменить тему, спросил Бирюков.

– Только «Сникерсы», кофе да фрукты: яблоки, апельсины, бананы.

– Бананы – пища обезьян, – улыбнулся Голубев. – Нам бы чего-то посущественней, наподобие шашлыков.

– Весь шашлычный запас Хачик с утра сегодня перетаскал к тестю на юбилей. Кузнец всю родню собрал, – девушка скосила взгляд в сторону усадьбы Одинеки. – Слышите, какой сабантуй там творится…

– Если часик-полтора обождете, такую утиную похлебку сготовлю – пальчики оближете, – предложил старик Ванин.

– Спасибо, – отказался Бирюков. – Перебьемся «Сникерсами» с кофе да покорившими Россию бананами.

– Смотрите, а то я мигом ужин сварганю.

– Не беспокойтесь, Егор Захарович. Нам не привыкать…

Отделанный под русскую старину просторный зал таверны покорял безупречной чистотой и своеобразным уютом. На двух широких, тоже в старинном стиле, деревянных столах, вытянувшихся параллельно друг другу, стояли вазы с фруктами и высокие фужеры на тонких ножках. В дальнем конце зала располагался бар, где можно было выпить и перекусить у стойки. Обширные полки бара были заставлены фасонистыми бутылками заморских вин, пирамидками баночного пива и прозрачными пластиковыми пузырями с напитками разных мастей. Одну из нижних полок занимали красочные блоки импортных сигарет, другую – низкорослые шеренги водочных четвертинок, на этикетках которых под фирменной надписью «Столичная» гордо красовался двуглавый орел. На стойке возвышались стационарная кофеварка и миксер для приготовления коктейлей.

– У вас, как в приличном ресторанчике, – рассматривая полки, сказал Бирюков.

Взявшаяся варить кофе Лиза смущенно улыбнулась:

– Стараемся.

– Жаль, что выпивки больше, чем закуски.

– Национальная черта. И при советской власти было так. Водки – хоть залейся, а закусить – чем придется.

– Много посетителей бывает?

– Когда как. Иногда густо, а в другой раз, как сегодня, почти пусто. Всего человек десять с трассы завернули, и тех толком покормить было нечем.

– А свои селяне не заходят?

– Свои лишь хлеб свежей выпечки покупают да водку.

– Хлебопекарню имеете?

– Пекарня у бывшего нашего хозяина, Богдана Куделькина. Мы только продаем.

– Почему сменился хозяин?

– Не знаю. Это его проблемы.

– Кто из хозяев лучше: старый или новый?

– Какая нам разница. Деньги платят, и ладно.

– Много?

– Коммерческая тайна, – на левой щеке Лизы появилась и сразу исчезла кокетливая ямочка. – На жизнь хватает.

– Грабителей с большой дороги не боитесь?

Лиза мгновенно выхватила из-под стойки газовый пистолет:

– Руки вверх!

– Сдаюсь, – шутливо испугался Бирюков и захохотал. Просмеявшись, иронично сказал: – Очень грозное оружие для рэкетиров.

– Настоящие рэкетиры к нам не заглядывают. Не хотят мелочиться. Больше миллиона за день у нас выручки не получается, – словно извиняясь за не совсем удачную шутку, виновато проговорила Лиза и, спрятав пистолет на место, вздохнула: – Но одного заросшего волосатика я этой хлопушкой сбила с копытков. С игрушечным детским автоматом, идиот, на меня буром попер, а я, не будь слабоумной, прямо в ноздри ему пшикнула. Ахнулся об пол так, что сама чуть не до смерти перепугалась. Думала, не очухается. Ничего, отдышался. От стойки до двери на четвереньках полз, а от крыльца драпанул к трассе с такой прытью, аж длинные космы на ветру развевались.

– Вы, оказывается, смелая.

– Как сказать… Инстинкт самосохранения сработал, – потупившись, ответила Лиза и неожиданно предложила: – Хотите, раздобуду для вас по шашлыку?..

– Где их возьмете?

– Хачик оставил в холодильнике полсотни заготовленных шампуров с мясом. На завтрашний день, для своих гостей. Отделю у него немножко.

– Если отделите, не откажемся.

– Сейчас скажу кухарке, чтобы срочно приготовила.

– У вас, кроме Закаряна, кухарка в штате есть?

– У нас, как в Греции, все есть. Не хватает только денег в достаточном количестве.

Лиза улыбнулась и торопливо ушла на кухню. Бирюков присел за стол, где уже расположились остальные участники оперативной группы.

– Шустрая девушка… – сразу сказал Голубев.

– Не зря у нее фамилия Удалая.

– А в синих глазенках – тревога. Заметил?

– Заметил.

– Она, по-моему, вообще не хотела нас кормить, но почему-то вдруг передумала.

– Вероятно, сообразила, что сытые оперативники добрее голодных, – с улыбкой сказал Бирюков и сразу посерьезнел: – Когда поужинаем, я останусь расплачиваться и поговорю с ней с глазу на глаз.

– А нам с Лимакиным чем заняться?

– Попробуйте разыскать Семена Максимовича Гусянова и фермера Куделькина.

Шашлыки из молодой баранины, приготовленные по правилам кавказской кухни, были объемистыми и вкусными. Свежеприготовленный кофе тоже оказался хорош. От «Сникерсов» и фруктов все единогласно отказались. Оставшись один, Бирюков стал расплачиваться за ужин. Лиза, не пересчитывая, сунула деньги в кармашек белого передника и тихо спросила:

– Это правда, что Володьку Гусянова застрелили?

– К сожалению, правда, – ответил Бирюков и попросил девушку присесть.

Чуть отодвинув от стола массивный стул, она села напротив Антона. Потупившись, вздохнула:

– Какой ужас… Не к добру он вчера прямо из кожи лез, веселился. Шампанскими пробками в потолок стрелял – не успевала бутылки подносить. Местных алкашей Упадышева с Замотаевым напоил так, что те, забулдыги, не могли в открытую дверь попасть. Раза три об косяки боками бились.

– Гусянов вместе с ними в таверну пришел?

– Нет, Володька приехал из Кузнецка с другом. Машину оставили у крыльца и сразу – за стол. Взяли по бутылке шампанского. Только наполнили фужеры – Кеша с Гриней нарисовались. Я хотела их вытурить, чтобы не зловонили перегаром, но Володька сказал: «Отстань от мужиков. У меня с ними будет серьезный деловой разговор».

– И о чем же они говорили?

– Не слышала. Я за стойку ушла, да еще Володька попросил включить магнитофон.

– Друг Гусянова участвовал в разговоре?

– Нет, тот молча опустошал фужер за фужером. Иногда что-то буркал, вроде смешил.

– Как он выглядит?

– Здоровый слон. Подстрижен по-крутому. На правой щеке от уха до подбородка заросший шрам, как будто ножом полоснули. Володька называл его Крупа, а он Володьку – Вован. Голос грубый, словно про стуженный.

– На гулянке у Одинеки какой-то бас…

Лиза не дала Антону договорить:

– Нет, это сват кузнеца частушки пел. Высокий бритоголовый здоровяк лет под шестьдесят. Приехал из Новосибирска поохотиться на наших лугах. Вчера утром заходил в таверну. На пару с Хачиком распили чекушку водки под шашлык.

– А сегодня на утренней зорьке он не охотился?

– Может, и охотился. Сабантуй у Одинеки начался с обеда. Теперь прогудят до полночи.

– Сколько Гусянову было лет?

– Двадцать пять. Володька ровесник моему старшему брату Андрею.

Задавая вопрос за вопросом, Бирюков узнал, что самой Лизе недавно пошел двадцать первый год. После школы она уезжала в Кузнецк. Работала там продавщицей в коммерческой палатке. Выходила замуж, но неудачно. Бросила все и вернулась в Раздольное. Здесь купила небольшой домик рядом с усадьбой родителей и живет в нем одна. В шашлычной работает со дня ее открытия. Пригласил Богдан Куделькин. Пока шашлычная принадлежала Богдану, заработок зависел от выручки. Часто получалось до миллиона в месяц. Теперь, когда стала «таверна», Семен Максимович больше пятисот тысяч не платит, хоть разбейся. В таверну перекрестил шашлычную Володька Гусянов. Название, конечно, как корове седло, но с дурака взятки гладки. Причиной для переименования явилось то, что Володьке нравились песня «В таверне веселились моряки» и мелодия танго «Брызги шампанского». Вот он и смешал кислое с пресным. Доволен был этим, как малый ребенок. Нигде, мол, такого названия нет. Главным в таверне считается Хачик. Он ведет учет расходов и доходов. Мясом, продуктами и всем прочим товаром обеспечивает Гусянов-отец, а выручку полностью забирает сын. Вчера Володьк а не брал из кассы ни рубля, а расплачивался за выпивку новенькими стотысячными купюрами. Он строго соблюдал заведенный им же самим железный порядок: бесплатно в таверне ничего не брать. Даже за пустячную жевательную резинку всегда платил.

– Говорят, Гусянов был неравнодушен к вам, – сказал Бирюков.

Лиза поморщилась:

– Ой, знаете, неравнодушных здесь хватает. Только я обожглась с замужеством в Кузнецке. Теперь не клюю ни на какие посулы. Еще прошлую ошибку не забыла. Как вспомню, так вздрогну. А уж связаться с Володькой Гусяновым – это сверхглупость.

– Почему?

– Потому, что такие беспардонные циники и тунеядцы рождаются раз в сто лет.

– Чем он занимался в Кузнецке?

– Насколько поняла из его трепа, официально числился механиком в какой-то липовой конторе. На самом же деле с бандой таких же трутней, как сам, прикрывал кого-то из крутых бизнесменов. Так мне кажется.

– Вам не угрожал?

– За что?..

– За то, что отвергали его ухаживания.

– Из осторожности я не козырилась перед Володькой. Конечно, он понимал, что пустой номер тянет, но обиды не высказывал. Надеялся соблазнить меня богатством. А я однажды уже была «богатой». Второй раз не хочу обжигаться.

– Имеете в виду неудачное замужество?

– Естественно.

– Почему не сложилась семейная жизнь?

Лиза смущенно потупилась:

– Зачем вам знать эту грязь…

– Поверьте, не из любопытства.

– Наверное, думаете, что мой бывший муж из ревности «замочил» Володьку?

– Разве это исключено?

– Стопроцентно. Вскоре после моего дезертирства с семейного фронта муженек скоропостижно отправился в мир иной.

– Умер?

– Киллеры из автомата Калашникова в упор расстреляли.

– За что?

– Слишком богатый был и хотел стать еще богаче.

– Вот как… – Бирюков помолчал. – Может, и Гусянова из-за богатства прикончили?

– Может быть. У крутых ребят кровавые разборки – заурядное дело. Через сорок дней ждите новый труп. Бандиты, обычно, мстят за убийство после сороковин.

– Откуда вам известны бандитские обычаи?

– Хотя и немного, но я пообщалась с бизнесменами. Наслышалась, какие ужасы творятся вокруг больших денег.

– Неужели Гусянов ни словом не обмолвился, зачем он вчера приехал в Раздольное?

Лиза неопределенно дернула плечиками:

– Наверное, за деньгами. Закарян весь вчерашний день занимался подготовкой юбилейного торжества, и, когда Гусянов заявился, его в таверне не было. Перед пьянкой Володька сказал мне: «Передай Хачи-ку, чтобы приготовил пятнадцать “лимонов” на мелкие расходы».

– Он вроде бы намеревался у вас заночевать…

– Кто бы ему это позволил?! – словно испугалась Лиза. – В деревне каждый шаг виден, как под микроскопом. Не скрою, напрашивался хам проводить до дому, но я популярным языком ему объяснила, что в провожатых не нуждаюсь. Сказала: «Сначала протрезвись».

– Куда же после этого Гусянов отправился?

– По-моему, в «Белый дом» своих предков.

– Вместе с другом?

– Нет. Друг остался возле таверны в машине дремать.

– Какая машина была?

– Старая спортивного вида иномарка. Кажется, «Лагуна», что ли… Обычно Володька приезжал на своем лакированном джипе, а в этот раз почему-то друг его привез в зашарпанной машинешке.

– Госномер не приметили?

– Мне и в голову не стукнуло примечать.

На все вопросы Лиза отвечала быстро, почти не задумываясь, но при этом было заметно, что внутренне она напряжена и очень встревожена.

– У вас какая-то большая неприятность? – внезапно спросил Бирюков.

– С чего такое взяли?

– По лицу видно.

– А что мое лицо?.. Просто не выспалась сегодня.

– В вашем возрасте «просто» бессонницей страдать рано. Если не спалось, значит, была какая-то серьезная причина. Гусянов не дал спать?

– Ну вот еще!..

– Тогда расскажите, что случилось ночью?

– Ничего.

– Лиза, вы или в чем-то сами обманываетесь с испугу, или хотите меня обмануть… – спокойно сказал Антон и, сделав паузу, добавил: – Обманываться – нехорошо, а обманывать – еще хуже. Кто вас запугал?

– Я не из пугливых.

– Бывают обстоятельства, когда пугаются не только пугливые. Или, по-вашему, не так?..

– Так, конечно. Бывает, что и ружье само стреляет.

– К Гусянову этот пример не подходит. Гусянова застрелили.

– Я вовсе не о нем сказала.

– А о ком?

– О его друге.

– Вот и давайте поговорим откровенно, без намеков. Поверьте, все тайное со временем становится явным.

Лиза, потупившись, стала рассматривать наманикюренные ноготки. Затем вскинула на Бирюкова синие глаза, опять потупилась и тихо заговорила:

– Если откровенно, сама не понимаю, что произошло. Вчера Гусянов засиделся в таверне до полночи. Кое-как от него избавившись, сразу побежала домой. По пятницам я всегда прибираю в доме. Вчера тоже решила не отступать от заведенного порядка. Пока мыла пол, протирала пыль, потом умывалась да переодевалась, время к трем часам ночи подкатило. Легла в постель – не могу уснуть. То ли устала, то ли от пьяной болтовни Гусянова и накуренного им в таверне дыма голова разболелась. Какие-то сумбурные мысли без конца кружились. Едва кое-как задремала, послышался тихий стук по оконному стеклу. Открыла глаза – уже светает. Приподняла краешек занавески – у окна, зажав левой ладонью пальцы правой руки, Володькин друг Крупа стоит. А из ладони вроде кровь капает. Перепугалась: «Чего тебе?» Он поморщился: «Дай по-быстрому какую-нибудь чистую тряпку, руку забинтовать». – «Что случилось?» – «На охоте стал доставать из машины ружье, а оно выстрелило». – «Само, что ли?» – «Само. Давай скорее тряпку!» Выхватила из платяного шкафа новенькую наволочку и в форточку сунула. Он попросил: «Выйди, помоги завязать». Набросила халатик, выбежала. Когда увидела рану, чуть в обморок не брякнулась. Концы пальцев, как в мясорубке побывали… – Лиза зябко поежилась. – В общем, перевязала ему руку и узел крепко затянула, чтобы кровь хоть немного остановить. Спросила: «Где Володька?» – «На охоте остался». – «Почему тебе не помог?» – «Много будешь знать – быстро старухой станешь. Лучше помоги подлить в движок масла. Давление, будь проклято, как назло стало падать». Когда управились с «давлением», пробасил: «Ты, снегурочка, меня никогда не видела и ничего не знаешь. Понятно?.. Если кому-нибудь болтнешь, устроим в вашем ауле такой тарарам, что всем тошно станет». И укатил.

– В какую сторону поехал? – спросил Бирюков.

– За таверной свернул на трассу. Дальше – не знаю.

– Ружье в машине не видели?

– В багажнике, откуда Крупа доставал канистру с маслом, не было, а в салон я не заглядывала.

– Как он узнал, в каком доме вы живете?

– Однажды с Гусяновым на джипе к моему дому подъезжал. Наверное, с неделю назад.

– Выходит, он не в первый раз появился в Раздольном?

– Дважды здесь его видела.

– Раньше нигде не встречали?

– Нет.

– Какие у Гусянова были отношения с фермером Куделькиным?

– У Володьки – никаких. С Богданом общается Семен Максимович, но мне об их отношениях ничего не известно. Кстати сказать, когда хозяином шашлычной был Куделькин, он содержал большую отару овец. Закарян каждое утро спозаранку свежевал барашков. Шашлыки были – что надо.

– Они и теперь у вас неплохие.

– Хачик старается. Но из мороженой баранины, которую привозит в рефрижераторе Семен Максимович, не тот вкус.

– Что же Гусянов не заведет отару, как Куделькин?

– Говорит, нет смысла. Оно и в самом деле так. Стоимость шашлыков, что из свежего мяса, что из мороженого, одинаковая. Даже с каждым месяцем дорожает…

Бирюков проговорил с Лизой Удалой больше часа. За это время следователь Лимакин узнал у жены Куделькина – невысокой настороженной брюнетки, что Богдан среди ночи уехал на своем «москвиче» в Новосибирск за какой-то шестерней для комбайна. Вернуться домой обещал лишь после того, как раздобудет эту деталь. У Голубева результат оказался вообще нулевым. Сколько он ни стучал в металлические ворота, из «Белого дома» никто не вышел. Оттуда доносился только отрывистый лай, судя по трубному голосу, породистого дога, которого Слава мысленно окрестил собакой Баскервилей.

– Интересно, куда это господа Гусяновы подевались?.. – будто сам себя спросил Бирюков.

Голубев вздохнул:

– Знаешь, Игнатьич, мне показалось, что в одном из окон второго этажа через щелку между шторами за мной кто-то наблюдал. Не могу этого утверждать, но чувствовал на себе пристальный взгляд.

– Придется проверить твою интуицию… – Бирюков, задумавшись, помолчал. – Переночуй, Слава, у Егора Захаровича и завтра утром попробуй узнать у наших понятых, о каком серьезном деле они говорили в таверне с Владимиром Гусяновым. После этого познакомься с бритоголовым сватом кузнеца. Он приехал сюда совместить юбилей родственника с охотой на лугах. Ну и, разумеется, дождись появления в Раздольном Семена Максимовича и Богдана Куделькина. Дальше действуй в зависимости от складывающихся обстоятельств.

– Лизу Удалую можно пощупать?

Бирюков улыбнулся:

– Боюсь, Славочка, что она набьет тебе на лбу шишку покрупнее, чем Замотаев за стогом набил Упадышеву.

– Игнатьич, я ж не в прямом смысле, – засмеялся Голубев. – Имею в виду, официально побеседовать с ней можно, если возникнут вопросы?

– Побеседуй. Однако без особой необходимости язык с Лизой не чеши…

В сгустившихся сумерках село мирно отходило ко сну. Хозяйки перестали бренчать ведрами. Смолкла накормленная и напоенная скотина. Утихла пляска во дворе Ефима Одинеки, но гулянье по традиции продолжалось шумно. В ярко освещенном доме с распахнутыми настежь окнами многоголосый слаженный хор дружно тянул мелодию незабываемой народной песни:

Шумел камыш, деревья гнулись,

А ночка темная была-а-а…

ГЛАВА VII

На рассвете Голубеву приснился странный сон. Сидит будто он в скрадке возле засохшей березы на берегу Долгого озера, а вокруг пьяные охотники, опережая друг друга, лупят по летающим уткам пробками из бутылок, брызгающих густой, как вата, пеной. Проснувшись, Слава открыл глаза и прислушался. С лугов доносились приглушенные расстоянием ружейные выстрелы, похожие и впрямь на хлопки пластмассовых пробок, вылетающих из откупоренных бутылок шампанского. Во дворе испуганно закудахтали куры. Послышался ворчливый голос Егора Захаровича:

– Куда вы, окаянные, под ноги лезете… Кыш-ш, проказницы!..

Быстро одевшись, Голубев вышел на крыльцо и прищурился от яркого утреннего солнца.

Посреди двора на круглой чугунной печке с короткой трубой тихонько дребезжал крышкой закипающий чайник. Старик осторожно поднял его и обернулся к Голубеву:

– Выспался?.. Умывайся под рукомойником, да – к столу. Пожуем сваренную утку с хлебушком. Чайку, настоенного на шиповнике, с сахарком пошвыркаем.

В конце завтрака, за чаем, Слава спросил старика:

– Не слышали, не вернулся ночью в свой дворец Семен Максимович?

Тот отрицательно повел головой:

– Железные ворота не скрипели. Стало быть, еще не приехал домой Капелька. Москвичонка Богдана Куделькина тоже не слышно было.

– А Упадышева с Замотаевым где можно разыскать?

Егор Захарович посмотрел в окно. Усмехнувшись в седую бороду, сказал:

– Вон, за усадьбой Ефима Одинеки, на лавочке возле Кешиной избы, закадычные дружки посиживают. Видать, соображают, где бы сподручнее опохмелиться.

Голубев, обжигаясь, торопливо допил стакан душистого чая и, поблагодарив гостеприимного Егора Захаровича за плотный завтрак, направился к друзьям. Поздоровавшись с ними, присел на край лавочки и начал разговор с беспроигрышного вопроса:

– Ну, как после вчерашнего, мужики?..

– Я-то ничего, а Кеша набрался, – с неизменным прононсом ответил Замотаев.

– Не преувеличивай, Гриня, – обидчиво возразил Упадышев. – По пути до дому ни разу не упал.

– Зато качался, как ванька-встанька.

– Это меня сват Ефима Иваныча накачал.

– Бритоголовый? – уточнил Слава.

– Ну, вылитый Фантомас. Но очень компанейский дядя. Не успеешь закусить, он уже следующую рюмаху наливает: «Будь здоров, Иннокентий!» Не уважить такого человека грешно. Приходилось пить второпях, на скорую руку.

– Что правда, то правда, – поддержал Замотаев. – На третьей рюмке я поперхнулся, говорю: «Притормози, Василь Василич, могу с разбегу захлебнуться». Он сразу не в бровь, а в глаз: «Ты меня уважаешь, Григорий?» – «Уважаю». – «Тяни до дна!»

– Василий Васильевич его зовут? – спросил Голубев.

– Ну.

– А фамилию свою он не говорил?

– Говорил при знакомстве. Чё-то такое из одежного… Кажется, Пиджаков.

Упадышев ехидно хохотнул:

– Ох, Гриня, ты ляпнул, как в лужу дунул. Не Пиджаков, а Кафтанчиков.

– Ты прав, с тебя – пол-литра, – вроде как отшутился Замотаев.

– Про охоту разговора с ним не было? – снова задал вопрос Слава.

– Хвалился Василь Василич, что на утренней зорьке с лету двух кряковых селезней срезал, – ответил Кеша.

– Об убийстве Гусянова не рассказывали ему?

Друзья растерянно переглянулись. Упадышев будто удивился:

– Чё, нельзя было об этом говорить?

– Можно. Я спрашиваю: рассказывали или нет?

– Хотели подробно рассказать, но Ефим Одинека нас одернул: «Не поганьте своим гнусным сообщением мое юбилейное торжество. Собаке – собачья смерть».

– Что это кузнец так нелюбезно отозвался о погибшем?

– А в Раздольном Володьку никто не любил. Тут кому ни скажи о его смерти, все в один голос заявят: «Жил, фулиган, грешно и подох смешно».

Из распахнутого оконца избушки выглянула смуглая молодая женщина с утомленным лицом. Глядя на обернувшегося к ней Упадышева, хмуро спросила:

– Ты, балабон, не забыл, что завтра у меня день рождения?

– Ну и что? – вроде не понял Кеша.

– Надо бы заколоть кабанчика.

– А он-то при чем?

– При том, пень придурочный, что в доме мяса ни кусочка нет! – вспылила женщина.

– Так бы прямо и сказала. Чего в амбицию-то лезть? – обиделся Кеша. – Тебя, Людка, послушать, одна ты – дерево, остальные – пни.

– Кто ж вы есть, алкаши?!

– Кто, кто… Люди!

– Надо же! Люди… хрен на блюде!..

В избе тягуче закатился в плаче, похоже, грудной ребенок. Женщина тут же кинулась его успокаивать.

Упадышев вздохнул:

– Не выспалась баба. Опять Колька всю ночь верещал. Очень неудачный пацан получился. Ни днем ни ночью от его визга покоя нет. И прожорливый к тому же. Кроме Людкиного молока, еще по три чекушки коровьего засасывает ежедневно.

– Это у него нервы слабые, – тоном знатока сказал Замотаев. – Попробуй водкой лечить. Чайную ложку – на четок молока. Перед употреблением взбалтывать. Меня самого в малолетстве, маманя рассказывала, только таким способом избавили от крика и бессонницы.

– Рискованный рецепт, – усомнился Кеша. – Сосунок в люльке может спиться до такой степени, что и ходить никогда не научится.

– Ну я ж научился. И тридцатый год, слава богу, хожу как ни в чем не бывало.

– Наше-то с тобой поколение крепкое, а вот из нынешних желторотиков неизвестно, что получится.

– Не бойся. Желторотики, когда вырастут, могут и нас, крепких, за пояс заткнуть. Говорят, дети идут дальше своих родителей. – Замотаев прислушался к надсадному плачу малыша в избе и вдруг крикнул: – Люда, выкинь ты этого сверчка в крапиву! Кеша тебе нового сделает.

– Заглохни, гундосый! – тотчас донеслось из окна. – Я тебе, фитиль длинный, кочергой по хребтине так сделаю, что всю оставшуюся жизнь икать будешь!

Не ожидавший столь грубого отпора на свою шутку Замотаев смущенно почесал лохматый затылок. С сожалением посмотрев на друга, спросил:

– Как ты с такой тигрой живешь?

– Будто твоя толстая бочка-учетчица не тигра?! – оскорбился Упадышев.

– Моя толстуха намного спокойней. Хотя, что скрывать, тоже не сахар. Теперь вот решила похудеть и стала ездить по полям не в рессорном ходке, а верхом на лошади.

Кеша заинтересовался:

– И какой результат?

– Лошадь похудела килограммов на десять. Даже бока у кобылы ввалились.

Голубев, и до того с трудом сдерживавший смех, на этот раз не удержался. Насмеявшись от души, сказал:

– С вами, ребята, не соскучишься. Замотаев, глядя себе под ноги, огорченно изрек:

– При нынешней жизни, если скучать, можно в одночасье умом рехнуться.

– Чем вам жизнь-то плоха?

– Всем. Колхоз развалили. Придумали дурацкое АО. А что в нем хорошего?.. Настоящих денег с прошлого года не видим. Иной раз Капелька подбросит мелочовку, будто собакам – на драку или курицам – на смех.

– За какие заслуги вам платить? Вчера не работали, сегодня тоже на солнышке греетесь.

– Вчера была суббота, сегодня – воскресенье. Используем законное право на отдых. Зря мы, что ли, за новую Конституцию голосовали?..

– В Конституции еще записано и право на труд.

– А в будние дни мы трудимся.

– Где?

– Куда Капелька пошлет.

– Расплывчатый ответ. Послать ведь можно и… куда подальше.

– Не без этого, конечно. Случается, что и на… хутор бабочек ловить отсылает.

– Понятно. Оказывается, вы из кружка юных натуралистов, – иронично сказал Голубев.

Замотаев иронии не понял:

– Некогда нам ерундой заниматься. Мы с Кешей и раньше ни на политзанятия, ни на вечерние посиделки сельхозкружков не ходили. А теперь, как новая власть настала, вся эта учебная дребедень вообще прекратилась. Насчет «хутора» сказал к тому, что Капелька хамит много. На все справедливые претензии одно твердит: «Не захотели на президентских выборах поддержать того кандидата, которого надо было, вот и мотайте сопли на кулак». Даже обидно становится.

– Что тут обидного? – подзадорил Слава.

– Ну, как «что»… Он же, боров жирный, и при той власти, когда страной управляли те, кому надо было, колхозников за людей не считал. Дурил нашего брата, будто слепых котят.

– Тогда вы помалкивали, а сейчас распустили языки.

– Время нынче такое. Свобода!.. Кого хочешь, того и поливай. А раньше, бывало, не смей пикнуть против начальства. Сразу прогрессивки лишишься или на общем собрании полным дураком представят.

– Слышь, Гриня, а ведь Семен Максимович не на шутку трухнул, когда мы на стол ему заявления положили, – вмешался в разговор Упадышев.

Замотаев усмехнулся:

– Он же, хитрюга, сразу сообразил, что следом за нами и другие акционеры потянутся. Чтобы остановить процесс, сына своего на нас науськал. Вован неспроста в таверне деловой разговор повел.

– О чем? – быстро спросил Голубев.

– О фермерстве.

– Подробнее рассказать можете?

– Фермерство – дело тонкое, без бутылки не разберешься, – деликатно намекнул Кеша.

– У вас, ребята, старомодные принципы. Надо бы, конечно, опохмелить вас, но мне запрещено вести официальную беседу за бутылкой.

– Можно и неофициально по чекушке на брата сообразить. Деньги – на кон, и я тайком сбегаю…

– Не будем торговаться. В милиции с этим делом строго, – отклонил «компромиссное» предложение Слава.

С трудом, но слово по слову он узнал, что измученные постоянным безденежьем друзья решили «окончательно и бесповоротно» отколоться от акционеров и передать свои земельные паи Богдану Куделькину в аренду. Богдан, хотя и неохотно, после долгих уговоров согласился взять землю на условиях выплаты льгот «натурой», как пенсионерам. А за работу, если они будут что-то делать, пообещал сразу расплачиваться наличными. В пятницу утром Упадышев с Замотаевым подали свои заявления Семену Максимовичу, а вечером зашли в таверну, чтобы купить по четвертинке водки и «обмыть» перспективную сделку. Тут их и перехватил Володька Гусянов. Усадив за стол, принялся угощать шампанским. А разговор начал с того, будто, мол, батя, то есть Семен Максимович, пожаловался ему, что толковые мужики Упадышев и Замотаев надумали связаться с Куделькиным, а это большая глупость. Дескать, Богдан по уши увяз в кредитах, и дураку понятно, что долго он не протянет. И куда, мол, вы тогда со своей землей подадитесь? Продать ее нельзя, обрабатывать сами не сможете, а назад, в общество, акционеры из принципа вас не примут.

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию книги.