Вадим Дядик
Перепутье
Перепутье
(Частная хроника времён перестройки)
От автора:
Признаюсь сразу и честно: не смотря на подзаголовок, что это – хроника «лихих девяностых», когда вся страна оказалась на перепутье, Вы не найдёте здесь ни кровавых разборок, ни яростных дебатов о «демократиях», ни громких заказных убийств и мудрёных расследований, ни смачных эротических «картинок», «ментов» и тюрем. Ничего такого здесь нет. Да и сама перестройка упоминается постольку, поскольку в это время живёт простой мужик Чуркин и многие другие простые люди провинции, а политические бури бушевали, в основном, в столицах да «в верхах». Нет, конечно, они тоже спорили и пытались разобраться в мешанине идей, терминов и событий, но их мнение никого не интересовало. Ими – манипулировали. А они – просто жили. В основном трудно, одним словом, выживали. И просто работали. И просто любили. Это – хроника любви двух, в общем-то, романтичных людей, которых в непростые времена перепутья свела судьба. Они тоже оказались на перепутье. На личном перепутье.
«Коряга»
(первая половина октября 1988 года)
Чуркин осторожно постучал в двери с надписью «КБ-2». Никто не ответил. Он робко открыл дверь и заглянул внутрь: людей было не видно, но и тишины не было. Стоял общий гул. Было слышно, как кто-то негромко мурлыкал незатейливый мотивчик. О чём-то бодро шептало радио. Где-то за кульманом двое яростно спорили о «базе»», от которой надо «плясать». Чуркин огляделся и понял, что все инженеры «спрятались» за своими кульманами.
Напротив входа, у окна, конструктор, вдумчиво поглядывая то на пустой лист ватмана на кульмане, то на чертеж на столе, старательно поворачивал кисть руки в разные стороны: приставит руку к кульману ладонью к себе, посмотрит в чертёж, потом осторожно заводит руку за спину, оглядывается и, опять вдумчиво, рассматривает уже тыльную сторону ладони.
Чуркин в растерянности топтался на месте, боясь отвлечь инженеров от «творческого процесса». Наконец, конструктор, только что внимательно рассматривавший ладонь, обратил на Чуркина внимание:
– Вам кого?
– Да, вот… вопрос у меня… по одному приспособлению. – Чуркин протянул конструктору чертёж.
Конструктор мельком взглянул на чертёж:
– И что тут?
– Ошибка тут… По-моему…
– Та-а-аак… Екатерина Дмитриевна! Тут Вашим приспособлением интересуются. Говорят, ошибочка в чертеже имеется.
– Ой! – раздался женский испуганный голос из угла около окна, и из-за кульмана вышла невысокая стройная блондинка. Посмотрела на Чуркина, почему-то смущённо замешкалась, потом стремительно подошла к нему и деловито произнесла:
– Ну-ка, посмотрим, что за ошибочка… – она взяла чертёж, подошла к столу начальника, что располагался у входной двери, развернула чертёж и, взглянув на него, вздохнула:
– Так я и знала – «коряга». И где тут ошибка?
Чуркин показал на два размера:
– Вот и вот. И ещё вот этот уголок…
– Не может быть! Я же их сто раз пересчитывала, проверяла по изделию…
– Да я тоже проверял. Не сходится.
– И на много?
– Изрядно. Этот размер на 3,27, а этот – на 5,33 миллиметра. Если, конечно, этот уголок двенадцать градусов семнадцать минут.
– Ничего себе… А Вы металл уже сделали?
– Не весь. На этих размерах и споткнулся. Сейчас на моей координатке стоит. Мастер сказал, чтобы я сам с Вами разобрался…
– Та-а-ак. – послышался за их спинами голос с хрипотцой, – раз сам Александр Степанович пришёл разбираться, значит, дело сурьёзное.
– Ой, Николай Филиппович! – обрадовалась Катерина. – Что делать? Вот, смотрите…
– Здравствуй, Шурик. – поздоровался с Чуркиным Николай Филиппович. – Ну, и что тут у вас…
И они, склонившись над чертежом, долго обсуждали какие-то «базы», «пуговки» и углы. Наконец, Николай Филиппович пытливо взглянул на Катерину и укоризненно спросил:
– Как же так, Екатерина Дмитриевна?..
– Так, Николай Филиппович, Вы были в отпуске, а Виктор Иванович торопил: давай-давай, сроки поджимают…
– Давай-давай… сроки… – ворчливо заметил начальник, и подытожил: – Значит, так, Екатерина Дмитриевна. Вы сейчас пойдёте с Александром Степановичем в цех и на месте всё уточните. Ещё раз всё внимательно просчитайте и зафиксируйте. Потом напишете техуказание и выпустите извещение. Ясно?
– Конечно, Николай Филиппович.
– А ты, Шурик, подстрахуй её: она у нас девушка талантливая, но торопыга. – И, лукаво улыбнувшись, нарочито погрозил пальцем. – И не обижай её.
– Ага, меня обидишь… – засмеялась Екатерина Дмитриевна.
Они вышли из инженерного корпуса, и какое-то время шли молча. Под ногами шуршали опавшие листья молодых кленов и берёзок, рассаженных по всей территории НИИ. Стоял на удивление погожий, солнечный день октября. Наконец, Чуркин, преодолевая непонятную скованность, спросил:
– Екатерина Дмитриевна, я заметил, что вы все обращаетесь друг к другу по имени-отчеству. Почему?
– Да, это своеобразный этикет – на работе только по имени-отчеству. Александр Степанович, а почему Николай Филиппович назвал Вас Шуриком?
– Во-первых, давайте договоримся: называйте меня просто Шура. Можно – Саша. И – на «ты». А, во-вторых, я же учился у Николая Филипповича в училище. Он у нас преподавал черчение, допуски и посадки, технологию машиностроения… Его все ребята очень уважали.
Мужик он строгий, но справедливый. А, в-третьих, Екатерина Дмитриевна…
– Знаете, Саша, давайте тоже без отчества. Просто – Катерина. Можно ещё – Катя. – И, взглянув на Чуркина, озорно добавила, – или – Катюша. И – на «ты». Хорошо?
Чуркин остановился и, молча, в обалдении рассматривал её всю: правильные черты лица, большие зеленые глаза, задиристо вздёрнутый небольшой носик, по-детски припухлые губы, спадающие на плечи золотистые локоны, ладная фигура. Даже – фигурка…
– Так что вы хотели сказать, в-третьих? – чуть улыбнувшись его изучающему взгляду, спросила Катерина.
– А? А, ну да. Дядька он мне. Если б не он, я бы училища и не закончил. Потом в армию писал часто, после армии устроил сюда. Вот с тех пор и работаю здесь… – Чуркин помолчал и, ухмыльнувшись, добавил: – Он меня всё уговаривал в институт поступить. Мол, из тебя, Шурка, хороший инженер выйдет…(«Тоже же мне – расхвастался…» – мелькнуло в голове.) Да куда ж мне…
– А, в самом деле, Саша, почему не поступили?
– Это длинная история, Екатерина…Катя…
– А всё-таки?
– Женился рано. В десятом классе. Так что, Катерина Митревна, опасный я мужик для девушкав. – Улыбнулся Чуркин. – Николай Филиппович не зря пальчиком погрозил.
– Ой, страшно, аж жуть! – Засмеялась Катерина.
И они пошли дальше.
– Ну, вот. Ваша «коряга», Катерина Митревна, во всей своей красе. – Сказал Чуркин, когда они, наконец, добрались до его станка, что стоял в углу цеха в отгороженном от остальных станков стенами из стеклянных блоков.
Катерина подошла к станку и долго и внимательно рассматривала своё «произведение» со всех сторон.
– Осторожно. Не испачкайтесь. – Предупредил Чуркин и подал Катерине чистый синий халат. – Вот, оденьте.
– Спасибо. – И, не отрывая взгляда от «коряги», Катерина машинально надела халат и тихо сказала:
– Странно…
– Что – странно?
– Понимаете, Саша, каждый раз, когда вижу свои приспособления в металле, всегда удивляюсь: неужели это всё я наворотила?
– А то кто ж? Вот, в чертеже и «хвамель» стоит – Берёзкина. Только тут не понятно – ещё Березкина или уже Берёзкина?
– Берёзкина, Саша, Берёзкина. Ещё Берёзкина. – раздумчиво проговорила она, продолжая рассматривать «корягу». – Так… так… Ага! Ну-ка, Саша, давай ещё раз посмотрим чертёж.
И они дружно склонились над чертежом, разостланным тут же на столе станка, и погрузились в дебри поисков решения: перекидывались техническими терминами, тыкали пальцами то в чертёж, то в приспособление, спорили, соглашались и снова спорили. Наконец, Чуркин оторвался от чертежа и решительно рубанул:
– Да, нет же, Катюша… Простите… – смутился Чуркин.
– Шурик, – улыбнувшись, сказала она, – мы же с тобой договорились…
Чуркин подошёл к письменному столу, что стоял недалеко от станка, достал лист бумаги и микрокалькулятор МК-61, быстрыми движениями нарисовал схему:
– Вот смотри. Вот плоскость, в которой находятся эти «дырки». Она расположена под двумя углами: к основанию под этим углом и ещё под вот этим углом вот к этой плоскости. Кстати, его надо указать: а то размерная линия есть, а размера нет. Вот и вот у нас размеры, которые нам нужны. Так?
– Так.
– Чтобы их найти нам нужно… – Чуркин взял микрокалькулятор и погрузился в вычисления, сопровождая их пояснениями и тут же отмечая результат на схеме, – и получается… Получается разница между указанным тобой вот этим размером и тем, который должен быть, пять и тридцать три сотых миллиметра.
– Ну-ка, ну-ка. Ещё раз, Шурик. – И снова их головы склонились над схемой. И снова посыпались термины из техники, геометрии и тригонометрии. Снова их волосы – золотые локоны Катерины и рыжие вихры Чуркина – касались друг друга, а карандаш то и дело перекочёвывал из рук в руки, причём её рука иногда подозрительно долго задерживалась на его руке…
– Та-а-ак. Воркуем, значит, голубки… – на их плечи легли чьи-то руки, и Катерина с Чуркиным, вздрогнув, дружно обернулись. Катерина решительно убрала чужую руку, Чуркин чертыхнулся, а высокий и поджарый мужчина, засмеявшись, укоризненно сказал Чуркину:
– Ты бы хоть представил меня сеньорите. Или сеньоре?
– А, что, это имеет значение? – хмыкнула Катерина.
– Березкина, Екатерина Дмитриевна. – Растерянно представил Чуркин Катерину.
– Георгий Павлович Кротов. – Галантно поклонившись, представился мужчина, и, нахально, даже нагло, рассматривая Катерину с головы до ног, с улыбкой добавил: – А я иду в здравпункт, вижу, идёт парочка и о чём-то так это интимно и мило беседует. Дай, думаю, зайду, познакомлюсь с очаровательным созданием…
– Ну, и как я Вам? Хороша, правда? – Катерина изящным движением тряхнула головой, волосы взлетели и опустились на плечи струящимся водопадом, в зелени глаз мелькнул ироничный, холодный огонёк.
– Вах, какой дэвушка! А! И што дэлает такой пэрсик сиводня вэчэром? А? – По-кавказки, жестикулируя, пытаясь обнять Катерину за талию, заворковал Кротов.
– Хороша Маша да не ваша! – отрезала Катерина, сняла халат, положила его на стол, и, уже подойдя к двери, обернулась и обратилась к Чуркину: – Александр Степанович, я сейчас у себя всё ещё раз просчитаю, напишу техуказание и после обеда зайду к Вам ещё и всё обговорим…
– Конечно, Екатерина Дмитриевна. – Пробормотал Чуркин.
Катерина вышла, а Кротов проводил её вожделенным взглядом, потом обернулся к Чуркину и с хитрецой спросил:
– И что вы будете обговаривать?
– Слушай, ты, генсекс, голодной куме… шило в штанах?
– Намекаешь? Мол, на чужую кровать рот не раздевать…
– Послушайте, Георгий Палыч, кроме постельных мотивов у Вас есть еще какие-то темы? – ехидно спросил Чуркин.
– Да, ладно тебе, Шурик. Шуток не понимаешь? Или ревнуешь?
– Ещё чего. – Отмахнулся Чуркин и хмуро спросил: – Чего надо-то?
– Да, дело есть. Профкому на одно мероприятие нужна наличность …
– Ага. Щас. Только я, кажется, чековую книжку забыл. На рояли. В филармонии.
– Да, не злись ты, Шурка. Послушай сначала: ты напишешь заявление в профком на материальную помощь 250 рублей. Получишь. Мне отдашь 230. Двадцатка – тебе. Договорились?
– Ладно, шут с тобой. Давай твою бумажку. – Примирительно сказал Чуркин, взял у Кротова бланк, заполнил его, подписал и вернул обратно.
– Завтра после двух зайдёшь в кассу профкома и получишь. Ну, бывай!
– Покеда…
Кротов ушёл, а Чуркин долго ещё сидел за столом весь какой-то взвинченный, а точнее, как говаривала его покойная мать, в «растрёпанных чуйствах».
Он знал Кротова давно. Как никак, учились в одной школе, только в параллельных классах. Уже тогда, в десятом классе, тот считал себя неотразимым, и многие девчонки, в самом деле, по нему тайно вздыхали. А он с ними не церемонился и вёл себя уверенно и напористо. Да и здесь, в НИИ, он не изменил своему амплуа покорителя женских сердец. И тел – тоже: по всему НИИ ползли «шорохи» о его «победах». А когда он стал секретарём партбюро одного из отделов, за ним и закрепилась кличка «генсекс». Правда, у Чуркина была своя версия такого прозвища: как-то в пылу яростного спора Чуркин при людях обозвал его «Георгий-Оргий»… Потом он стал замом председателя профкома НИИ, но кличка к нему прилипла прочно. Не так давно Чуркин спросил его напрямую, мол, скольких женщин тот соблазнил? На что Кротов пространно начал объяснять «тупому и наивному Чуркину», что, мол, не считал, и что они сами к нему льнут, поскольку в нём они видят настоящего мужчину, способного оценить женское очарование и их страсть. А одна, мол, вообще ему сказала, что он единственный в НИИ мужик, на котором брюки сидят, как положено. Чуркин знал, конечно, что Жорка за собой очень даже следит: не дай бог, если он заметит какой-нибудь прыщик на лице или пятнышко на рубашке. Кроме того, очень не любил выглядеть хоть в какой-то степени смешным. Поэтому всегда был предельно подтянут, в меру ироничен и очень обходителен. Во всяком случае, на людях. А по поводу своей фигуры, не без самолюбования, заявил Чуркину, что у него, у Жорки то-бишь, мужская стать, а у Чуркина – комплекция начальника, «а бабы, они, Шурик, не дуры – им самца подавай. Лучшего»…
– Тьфу ты, тоже мне – «самец»… – с досадой пробормотал Чуркин, – дался мне этот Георгий-Оргий…
Он развернул нарисованную им схему, придвинул чертёж и, вздохнув, снова погрузился в хитросплетения расчётов. Когда он их закончил, ещё раз внимательно посматривая в чертёж и схему, тихонько приговаривал: «Так… так… Ну, да… Ага… А здесь?.. Да, нет – всё правильно… Ну-ну…». И, наконец, решительно сказав: «Ну, что ж, Чуркин, в атаку!» – начал настраивать станок, нажимая на кнопки, вращая ручки и переключая рычаги станка. Станок, плотоядно заурчав, ожил и Чуркин, забыв про «растрёпанные чуйства» и Жорку, вдохновенно отдался работе.
Только в столовой, за обедом, он снова вспомнил о нём и решил, что он мужик, в общем-то, ничего и, быстрее всего, умышленно создаёт вокруг себя ореол этакого неотразимого сердцееда: каждому хочется быть значимым и выделиться из общей массы каким-нибудь «выпендриванием». Вот и «выпендривается»…
После обеда Чуркин пару раз звонил Катерине, уточнял некоторые нюансы и снова с головой уходил в работу, не слыша и не замечая ничего вокруг, и чисто машинально то бубнил какой-нибудь стих, то мурлыкал какую-нибудь песенку. Естественно, он не заметил, как в конце смены в его «закутке» появились Катерина, хотела сразу с порога что-то сказать, но, удивлённая, остановилась, придержала входную дверь и тихонько присела на стул возле стола, с затаённой улыбкой прислушивалась к его «художественному чтению» – он как раз читал Маяковского:
– …отсыреет и броня-а-а. Дремлет мир, на Черноморский округ синь-слезищу морем оброня. – выключил станок, обернулся и… замер: – …Оп-па на!!! И давно Вы тут, Катюша?
– Да нет. Минут пять, наверное. А что это ты так проникновенно декламировал?
– У-тю-тю… А подслушивать, Катюша, нехорошо… – смеясь, Чуркин погрозил пальчиком, и – серьёзно: – Маяковский. Со мной такое бывает. Когда очень увлекусь. Хотите кофе? Растворимый.
– Конечно, хочу! – С радостью согласилась Катя и, когда Чуркин вручил ей банку, ахнула: – Ух, ты! Откуда у тебя такой?
– Тсс. Контрабанда. С очень чёрного рынка… – прикладывая палец к губам, таинственным шёпотом произнёс Чуркин, засмеялся и пояснил:
– Так, ведь у меня тёща с женой работают в общепите. Тёща – в центральном ресторане, а жена – в обкомовской столовой.
– Хорошо устроился. А, можно, я с тобой буду дружить?
– А это будем посмотреть на Вашу поведенцию, Катерина Митревна.
– Я буду хорошей девочкой, Шурик! Очень-очень хорошей! И послушной.
– Правда?
– Правда-правда. Честное пионерское!
– Ну, тогда – уговорила.
Они весело засмеялись.
– Но и это ещё не всё… – и Чуркин разложил на столе газету, достал кружки, ложки, сахар, лукаво взглянул на Катерину (знай наших!) и – бутерброды с красной икрой и сервелатом. Катерина всплеснула руками:
– Ничего себе!
– В нашем департаменте тока так. – шутейно-солидно произнёс Чуркин и, перекинув через руку замасляную тряпицу, подобострастно добавил: – Прошу, момзелька! Кушать подано!
– Благодарствуйте, барин. С превеликим удовольствием. – Приняла его игру Катерина, сделала книксен, села и уже капризно: – А почему я не вижу тут заливных соловьиных язычков с оливками? А ананасы…
– Простите, сударыня, но их все ещё вчера изволила откушать на своём юбилее Гертруда Матвеевна, моя тёща… Так что, простите, но это всё, что осталось от ея щедрот. Уж, не обессудьте.
Они засмеялись и, перекидываясь шуточками, принялись за кофе и бутерброды. Чуркин с удивлением отметил, что он свободно, словно знаком с Катериной уже «тыщу лет», сыплет шутками, находит нужные слова, нисколько не смущаясь, сыплет всплывшими вдруг в памяти, рискованными анекдотами и, вообще, чувствовал себя с ней на удивление непринуждённо и, даже – легко и бесшабашно. Незаметно разговор снова перешёл на «корягу». Они подошли к станку, и Чуркин снова показал Катерине все искомые размеры и тонкости настройки станка. Катерина, кивая головой, внимательно слушала пояснения Чуркина. Даже когда Чуркин уже отошёл к столу и взялся за кружку с кофе, она всё ещё осматривала свою «корягу» со всех сторон и, наконец, тихо пробомотала: «Вот теперь понятно, где была зарыта собака…».
– Катерина Митревна, кофей стынет, однако… – оторвал её от «коряги» Чуркин.
– И то, правда. Ой, Саша, Вы пьёте из моей кружки!
– Ну и что?
– Да, нет, ничего… Только я пила с этой же стороны.
– Да? Тогда будем считать, что мы поцеловались. – Лукаво глядя на Катерину, нашёлся Чуркин.
Катерина смутилась, потом, рассмеявшись, не менее лукаво, с чёртиками в глазах, спросила:
– А, что слабо поцеловать девушку?
– Так, мы… это… щи лаптем хлебам… Мы этому не обученые-с… – растерялся Чуркин и неуверенно рассмеялся.
Катерина облегчённо подхватила его смех, и разговор снова зашёл о разных разностях: о школе, в которой, как оказывается, они учились вместе, о школьных вечерах и драмкружке. Чуркин с иронией рассказал, как они с друзьями создали тайный орден и даже получили за это выговор по комсомольской линии, а потом… Потом он женился…
Катерина вспомнила, с каким восторгом она смотрела сцены из их спектаклей, переживала за героев и ужасно завидовала «актёрам» и даже в одного из них была тайно влюблена до беспамятства. Но он не обращал на неё ни малейшего внимания. Он-то был уже «взрослый», а она – пигалица четвёртого класса. И она со смехом обрисовала тогдашнюю себя: замухрышка замухрышкой, на тонких цыплячьих ногах и, вообще, кожа да кости… А теперь – «позарастали стёжки-дорожки, где проходили милого ножки»…
Они уже допивали кофе и доедали последние бутерброды, когда ворвалась Светка Лукьянова и, что называется, с порога затараторила:
– Чуркин! Звонила Ленка, просила передать, что она сегодня задерживается часов до двенадцати: у них там какой-то сабантуй… Ой, здравствуйте! Может, угостишь кофеём? – она кинула многозначительный взгляд на Катерину, на Чуркина, и, не дожидаясь приглашения, налила кофе и всё той же скороговоркой продолжила: – Так что ей передать?
Смутившийся было Чуркин, уже пришёл в себя и ответил спокойно:
– Передай, что я тоже задержусь: у меня тут проблемы с этой «корягой». Разбираюсь вот с её конструктором. Да ещё шабашку главному инженеру надо доделать.
– Ну-ну… Шабашка, значит… – она опять многозначительно взглянула на Катерину и Чуркина, залпом выпила кофе, и, стремительно направляясь к выходу, мимоходом кинула: – Смотри, не до утра задерживайся.
Чуркин озадаченно почесал затылок и обречённо вздохнул.
Катерина, улыбаясь, с лёгкой иронией участливо спросила:
– Ну, что, Шурик, попался, как кур в ощип?
– Ну, почему же… Хотя, конечно, жене доложит в лучшем виде. Даже то, чего не было. Да, ладно. Бог с ними, со сплетниками. Может у них планида такая… А моя планида на сегодня – твою «корягу» доделать. Потом ещё шабашку. Так что в атаку, Чуркин! – И он направился к станку.
Снова заурчал станок: Чуркин, нажимая на кнопки управления, осторожно подводил «корягу», закреплённую на глобусном столе станка, к зоне обработки.
Катерина молча наблюдала издали, потом тихонько подошла к Чуркину и, заглядывая через его плечо, шёпотом спросила:
– А, можно, Саша, я ещё побуду здесь. Посмотрю, как ты будешь издеваться над моей «любимой корягой»?
– Да, бога ради! – даже как-то обрадовано согласился Чуркин и засмеялся: – Если, конечно, не спешишь на свиданку.
Из проходной они вышли поздно: было уже около одиннадцати, и в небе, загадочно мерцая, хитро подмигивали звёзды. Пахло опавшими листьями и свежей сыростью надвигающегося тумана. Они шли молча. Наконец, Катерина нарушила затянувшееся молчание:
– Саша, вот вы читали Маяковского. Это же лирика. А ведь он писал типа: «Я волком бы выгрыз…»…
– Ошибаешься, Катюша. У него потрясающая лирика. Да, взять, хотя бы – «Флейту-позвоночник». Не читали? Вот послушайте…
И Чуркин начал читать. Он читал в необычной манере: без принятых в таком случае «громогласности» и пафоса. Он произносил слова просто, мягко, с какой-то горечью и даже то ли обидой, то ли досадой. Он не заметил, как Катюша взяла его под руку и, изредка вскидывая на него глаза, зачарованно слушала эту поэму о неразделенной любви.
А Чуркин читал и читал: он читал Есенина, Пушкина, Евтушенко, и даже любимый монолог Отелло… Он, что называется, «сел на любимого конька»…
…Он замолчал на полуслове, когда почувствовал, что они давно уже стоят у подъезда какого-то дома. Катерина всё так же держала его под руку и, задумчиво опустив «очи долу», молчала. Наконец, словно вернувшись на землю из какого-то своего далёка, странно посмотрела на Чуркина и, деланно хохотнув, с такой же фальшивой радостью, сказала:
– Ну, вот, я и пришла. Спасибо, что проводил. – Она как-то выжидающе замолчала, замялась и, вдруг, неожиданно, на мгновение, прильнула к нему, взглянула ему в глаза и, выдохнув, прошептала:
– Прощай, Санчо! – И торопливо скрылась в подъезде.
Несколько мгновений ещё Чуркин ошарашено стоял у подъезда и, обескураженный, в задумчивости поплёлся «во свояси»…
…А «прогрессивное человечество» продолжало «рукоплескать» Горбачёву М. С. и «выражать уверенность»: утром в центральной печати опять появится солидная подборка официальных поздравлений в связи с его избранием Председателем Верховного Совета СССР.
«Шекспир»
(14 февраля 1989 года)
Чуркин проснулся минут за пять до звонка будильника от какого-то неясного ощущения чего-то светлого. Чего? Чего… И – вспомнил: он сделал открытие! В радостном возбуждении Чуркин откинул одеяло, поплескался в ванной холодной водой и заглянул на кухню, где, гремя посудой, уже хозяйничала жена.
– А я…это… – бодро начал Чуркин, усаживаясь за стол, – открытие сделал!
– Чего? – не отрываясь от кастрюли, равнодушно спросила жена.
– Я говорю, открытие сделал. На днях Шекспира читал. Сонеты. Здорово пишет. Я даже некоторые уже выучил. Вот послушай…
Жена выразительно взглянула на Чуркина, отставила кастрюлю:
– Это ты послушай, Чуркин! Ты опять за старое? То – Маяковский, то – Есенин, теперь ещё и этот… как его? Шексспирт.
– Не Шекс-спирт, а Шекспир. – Обиженно поправил Чуркин.
– Какая разница! – отрезала жена, взялась за сковородку и, не отрываясь от её мытья, сердито продолжила: – Ох, Чуркин! Смотри у меня! Если ты опять с Катькой закрутил, я тебе не только волосы повыдергаю…
Чуркин молча взял ложку и принялся за щи.
В мужской цеховой раздевалке, как всегда в это время, было людно и шумно. Кто-то хвастал величиной леща, которого выловил в воскресенье, кто-то нудно и длинно рассказывал скабрезный анекдот, кто-то жаловался на свою жену, а молодой папаша восторгался трёхмесячной дочкой.
– Привет, мужики! – поздоровался Чуркин.
Ему ответили нестройным хором.
– А я на днях… – начал Чуркин и замолчал, потому что гул продолжался, его никто не слушал, и он, почти шёпотом, закончил: – …открытие сделал…
В цехе пахло машинным маслом и горячей стружкой. Чуркин любил эти зимние утренние часы, когда цех был залит электрическим освещением, станки, казалось, пели каждый на свой лад.
Стружка, дымя и завиваясь, бесконечной лентой сбегала из-под резца. Чуркин радовался и, под этот многоголосый оркестр, что-то бубнил даже тише, чем шепотом.
– Ты чего, Чуркин, молитву, что ли шепчешь? – Почти прокричал ему на ухо подошедший мастер.
– Не-е-а, – вздрогнув от неожиданности, ответил Чуркин – Стих вспоминаю.
Мастер недоверчиво смерил Чуркина взглядом:
– Ну-ну. Смотри деталь не запори. За неё ведь наличными плотют. Поэт.
– Будешь так пугать, обязательно запорю. – Беззлобно огрызнулся Чуркин.
Засмеявшись и покачав головой, мастер ушел.
В столовой, уже с подносом в руках направляясь к столам, он столкнулся с Катей Берёзкиной. У Чуркина ёкнуло сердце. Несколько мгновений они растерянно смотрели друг другу в глаза, потом Чуркин неуверенно произнёс:
– Привет, Катюша…
– Здравствуй, Шурик.
– А я…это… сонеты Шекспира выучил. – Воодушевился Чуркин – Хочешь, прочитаю?
– Не надо, Шурик… – чуть слышно сказала она и, опустив большие зелёные глаза, ушла.
Он посмотрел ей в след, ещё немного потоптался на месте, выбрал самый дальний свободный стол и долго сидел, не прикасаясь к обеду. «Бог мой! – думал Чуркин, вздыхая – Эх, Катюша, Катюша…»…
…А всё началось с той злосчастной «коряги». Тогда Чуркин думать не думал, что эта встреча примет такой оборот. Ему с Катериной было просто интересно и свободно. Потом он честно себе признался, что она ему нравится, и появился какой-то совсем другой оттенок в его отношении к ней. Не так, как это было у него с Ленкой: тогда они просто упивались ощущениями их «взрослой» жизни, а неосторожность привела их в ЗАГС. Со Светкой Лукьяновой у них был просто «стихийный роман»: он читал ей стихи Есенина, которого тогда открыл для себя, и ему хотелось с кем-нибудь «стихами хотя бы поделиться». И хотя она была девка бедовая и даже несколько раз пыталась его соблазнить, Чуркин был «морально устойчив» и вольностей не допускал: как ни как, а лучшая подруга жены… Встреча же с Катериной… Вот, именно – встреча… Она была единственной. Той самой, в цехе, у «коряги». Не считая ещё двух мимолётных всё у той же «коряги», всё на том же станке. Ну, ещё совсем случайную прогулку с ней до её подъезда… А ему хотелось видеть её всё время. Хотя бы – издалека. Хотя бы – мельком. Он обжал её… Дело дошло до того, что он несколько раз назвал Ленку Катюшей, что, конечно же, не осталось без последствий… А Катерина… Она стала старательно его избегать. Правда, он ещё несколько раз ей звонил: поздравлял её с праздником Октябрьской Революции, с днём рождения, с Новым годом…И – всё… Нет, пора отсюда сматываться. Хотя бы к Самохину, «на Севера». Тем более – зовёт, уговаривает…
…Когда Чуркин вышел из проходной, мела позёмка. Стояли синие зимние сумерки. На душе у Чуркина тоже были сумерки, только – грустные. Почему-то вспомнилась школа, тройка закадычных друзей, называющих себя рыцарями Ордена Дон Кихота, какая-то пигалица с большим красным бантом на макушке, которая отчаянно отбивалась портфелем от наседавших на неё трех мальчишек, похоже одноклассников… Он медленно брёл, не обращая внимания на позёмку, и грустно улыбался воспоминаниям. Потом как-то машинально, свернул на какую-то тропку и очнулся только у железной двери, над которой, покачиваясь от ветра, горела лампа под жестяным абажуром.
– Тьфу ты! «Зюкайка»! – чуть не плюнул Чуркин. Подумал мгновение и решительно взялся за ручку железной двери.
В пивной было людно и шумно. Пахло пивом, табачным дымом и воблой. Чуркин взял две кружки пива, солёных сухариков, взглядом долго выбирал место, наконец, подошёл к столику, за которым стоял небритый дюжий детина. На столе стояла батарея пустых и полных кружек да куча рыбной шелухи.
– Можно?
– Валяй. – Разрешил детина, раздирая очередную тараньку.
Чуркин с удовольствием отпил несколько глотков, отправил в рот несколько сухариков и задумался. Слова вспоминались легко, как-то сами собой, и сливались в строчки:
– Ты утоляешь мой голодный взор,
Как землю освежающая влага,
С тобой веду я бесконечный спор…
– Чего-чего? – вдруг услышал он голос детины, – Ты, вот чо. Если ты ведёшь со мной спор, дык, спорь вслух, а меня не боись: я мужик хоть и крутой, но справедливый – зря никого не обижу.
Чуркин смутился:
– Да, нет. Это я так… один сонет вспоминаю…
– А ты расскажи его.
– Что?
– Да сон этот.
– Да, понимаешь, это стихотворение такое, называется СОНЕТ, – пояснил Чуркин.
– Стих, говоришь… Сам сочинил?
– Да, нет. Шекспир. Английский поэт.
– Шекспир, говоришь… Это который – «быть или не быть»?
– Во-во. Он самый! – обрадовался Чуркин.
– Читай!
– Так это…тут это… как-то…
– Читай, читай… – разрешил детина, по-своему истолковав его нерешительность. – Читай! А тишина щас будет.
– А, ну, мужики! – зычным басом гаркнул детина. – Тихо!
Гвалт немного утих, но шум продолжался.
– Цыц, говорю! Это вам говорю я, Кузьмич! Цыц, значит – цыц!
Все притихли, недоумённо уставились на Кузьмича, а тот уверенно продолжал:
– Мы тут с вами пьём, балясы точим про баб, про работу, про политику, рыбалку – балаболим, одним словом, а человек, вот, – он хлопнул Чуркина по плечу, – сонеты Шекспира наизусть знает. Давай, Шекспир, рассказывай. Только громко и с выражением. Просвети их малость…
– Ты утоляешь мой голодный взор… – оглядевшись, робко начал Чуркин.
– Точно. Очень точно. – тихо проговорил Кузьмич, отпивая из четвертой кружки.
– …Как землю освежающая влага.
С тобой веду я бесконечный спор,
Как со своей сокровищницей скряга…
Голос Чуркина крепчал и приобретал интонацию – «выражение»:
– …То счастлив он, то мечется во сне,
Боясь шагов, звучащих за стеною…
Кто-то уронил кружку. Бармен коршуном вскинул взгляд в ту сторону и успокоился: она не разбилась, но осталась лежать на полу.
– …То хочет быть наедине,
То рад блеснуть сверкающей казною…
Кто-то негромко кашлянул, на него со всех сторон зашикали.
– …Так я, вкусив блаженство пиру,
Терзаюсь жаждой в ожиданье взгляда,
Живу я тем, что у тебя беру,
Моя надежда, мука и отрада…
Стояли нетронутыми кружки с пивом, и ровно струился дым от забытых сигарет.
– …В томительном чередованье дней,
То я богаче всех, то всех бедней.
Чуркин закончил. Очнулся и смутился: в «Зюкайке» стояла тишина.
– Как верно сказано: «то всех богаче я, то всех бедней» – раздумчиво, тихо и даже грустно произнёс Кузьмич в полной тишине.
И, вдруг, раздались робкие хлопки, потом тишина взорвалась аплодисментами. Все подняли кружки с пивом, выпили за сонеты, за Чуркина, в смысле – за Шекспира – и тут же раздались голоса:
– Давай, Шекспир, читай ещё!
– Давай, давай, Шекспир, не стесняйся!
И Чуркин «давал». Он с упоением читал сонеты один за другим: к нему пришло вдохновение!.. Он выплёскивал с ними всю свою душевную боль и непонятное беспокойство и – его слушали!
А на улице мела метель. Раскачивалась под жестяным абажуром лампа, да где-то на крыше громыхал полуоторванный лист железа, как будто возвещая своим грохотом о каком-то важном событии четвёртого года перестройки…
…На следующее утро все средства массовой информации сообщили о завершении вывода «ограниченного контингента советских войск» из Афганистана.
Свидание
(21 июня 1991 года)
Чуркин сидел на голой панцирной сетке железной кровати, расположенной возле окна, которое снаружи было перегорожено незамысловатой, в простую клетку, решёткой из толстой стальной арматуры, и молча смотрел на эту, уже чужую, женщину, называвшуюся его женой. Она нервно ходила по комнате то и дело, натыкаясь, то на табурет, то на кровати и, отчаянно жестикулируя, говорила, говорила и говорила.
Краем уха Чуркин слышал её инсинуации о том, что он напрасно поддался уговорам директора завода, этого индюка Самохина, приехать сюда, в этот богом забытый городишко на краю света. Что он, Самохин, еще, будучи в НИИ Главным инженером, всегда пользовался его, Чуркина, добротой и заказывал Чуркину изготовить для него то деталь для машины, то что-нибудь для дома, то что-нибудь ещё, и никогда ему, Чуркину, за это ничего не платил. И так далее, и так далее, и так далее. Чуркин не реагировал на этот «обвинительный обвал информации». Он вспоминал. Вспоминал другую встречу. Другое свидание…
…Они столкнулись случайно, когда он выходил из каморки мастера с чертежом новой заковыристой детали. От неожиданности он даже попятился, потом потряс головой, словно освобождаясь от наваждения, и, наконец, неуверенно произнёс:
– Катюша?.. Ты?!. Ты как… Каким ветром тебя занесло в наши северные края?
– Попутным, Шурик, попутным. – Ответила она, смеясь и лукаво сверкнув своими большими зелёными глазами. Она взяла его под руку, подозрительно тесно прильнув к нему. У Чуркина зашлось сердце. Боясь поверить в это явление и эту неожиданную близость, Чуркин стоял не шелохнувшись, растерянно хлопая глазами.
– Ты чего, Шурик? Язык проглотил? – она засмеялась и, ещё теснее прижавшись к нему, шутливо щелкнула его пальцем по носу. – Давай, показывай свой супер-пупер программный станок. Слышала, ты и тут издеваешься над «корягами»…
– Так ведь, когда решаешь заковыристую задачку, жить интереснее. – Засмеялся Чуркин.
И они пошли. По дороге они второпях поделились своими новостями. Катя сказала, что она много слышала об этом заводе и специально напросилась сюда в командировку, чтобы посмотреть на эту «стройку века», что теперь она уже начальник группы и у них теперь новый Главный технолог. Чуркин сказал, что они с товарищем пока кантуются по гостиницам и общежитиям, правда, в основном – он один, поскольку инженер этот всё время в командировках по городам да весям. За этими разговорами как-то сама собой у Чуркина исчезла скованность и напряженность, и появились непринуждённость и, даже, блёстки юмора.
Уже настраивая станок, Чуркин утрированно изобразил, как он первый раз встретился с ней и того конструктора, что рассматривал свою руку, и Катерину, когда она изучала свою «корягу» на станке.
Катя долго смеялась над его пародийным изображением её и «вдумчивого» конструктора, и пояснила, что тот так «рассматривал» вид изделия сзади. Она вспомнила, как испугалась, когда он заявил об ошибке в её чертеже, и они долго вместе разбирались, что к чему.
Потом Чуркин посвятил Катю в перспективы развития завода: что он будет «агромадный» – тысяч на пятнадцать работающих, что тут будут изготавливать уникальное оборудование для отрасли и что цех только временно расположен в этом складском помещении и скоро переедет в новый корпус, который уже почти достроен. Да и он скоро получит квартиру: дом тоже готов к сдаче…
– …Ты когда квартиру получишь? – услышал он голос жены.
Чуркин очнулся: его поразила новая, мягкая и осторожная интонация в голосе жены, в отличие от гневного назидательно-обличающего пафоса её предыдущего монолога.
– А тебе-то что? Хочешь и эту квартиру «прихватизировать»? Вам с Жоркой что, его трёхкомнатной мало? – с лёгкой иронией, беззлобно поинтересовался Чуркин.
– Ты… откуда взял,… что мы с Георгием… – опешила жена.
– …давно трахаемся… – закончил Чуркин.
Жена растерянно захлопала глазами и обессилено опустилась на сетку кровати напротив.
Чуркин молча достал сигарету, закурил и, глубоко затянувшись, с любопытством разглядывал жену.
«А она изменилась. Стала интереснее, привлекательней, что ли?» – отстранённо отметил Чуркин.
Жена молча смотрела на Чуркина, потом резко поднялась и снова нервно заходила по комнате.
– «…взволнованно ходили Вы по комнате…» – продекламировал Чуркин.
– Ты откуда взял, что мы с Георгием… живём?
– Да будет тебе невинность-то корчить… Как сказал Райкин, «есть люди, которые чувствуют себя хорошо, когда другим плохо»… Твоя лучшая подруга, Светка Лукьянова, «обрадовала». Она недавно здесь «в самоволке» была. Вчера улетела.
– Понятно… Она часто сюда мотается… К любовнику…
Она помолчала, подозрительно посмотрела на Чуркина и осторожно спросила:
– Говорят, что и Катерина сюда прилетала? – и испытующе посмотрела на Чуркина.
– Понятия не имею. – «Честно», даже не покраснев, соврал Чуркин.
– Да, кстати, – елейно-ласково, с расстановкой, начала жена – Говорят, твой любимый директор с новой, молодой, женой сюда приехал, да и Главный механик – тоже… Только не думай, что и вы с Катериной тут уютное гнёздышко совьёте: она замуж неделю назад вышла! – торжествующе и зло, как будто поставив точку, закончила она.
Чуркин чудом не вздрогнул от этого неожиданного, подлого удара, немного помолчал и, почти равнодушно, тихо произнёс:
– А мне-то, какая печаль? Тыщи дураков за день женятся, выходят замуж, разводятся… – и, мстительно, будто тоже ставил точку, добавил: – и трахаются…
Жена вскинула на него глаза и, тут же опустив их, отошла к окну. Она молчала. Молчал и Чуркин.
Он снова пропускал через себя события двухнедельной давности…
…Они расстались с Катериной у его станка, договорившись встретиться после работы около кинотеатра «Космос».
Они сходили в кино, долго сидели в кафе, болтая о всяких пустяках и подтрунивая друг над другом. Потом он проводил её до гостиницы, и она пригласила его к себе.
Они стояли на балконе седьмого этажа. Здесь она опять ласково и доверчиво прильнула к его плечу. Он снова ощутил шелковистость её пшеничных волос, тепло и упругость её груди. Он боялся шевельнуться. Боялся ненароком спугнуть это неописуемое ощущение блаженства. Они молча смотрели на открывшиеся дали Севера с извилистой, будто позолоченной от заката, лентой реки, теряющейся в дали бескрайней тайги. Солнце давно закатилось, но было светло, словно днём, и все цвета приобрели мягкие, пастельные, тона, присущие только этому времени года, когда наступают белые ночи, только на этих высоких широтах.
Наконец, Чуркин осторожно освободил руку, которая обнимала Катя, и нежно обнял её за плечи. Глубоко вздохнув, Катя уткнулась ему в грудь лицом и еле слышно прошептала:
– Санчо, возьми меня замуж, а?.. Я так тебя люблю… – и она подняла на него взгляд, полный невысказанной боли и слёз.
– Я…Котёнок… согласен… Я тоже тебя… люблю. Очень люблю, Катюша! – чуть не задыхаясь от волнения, тоже шёпотом произнёс Шурик, зарывшись носом в её душистые волосы и, вздохнув, с горькой иронией добавил: – Только вот что скажет старшая жена?
– А мы ей не скажем, – лукаво сверкнув зелёными озерами глаз, ещё полными слёз, всё ещё шёпотом ответила Катюша, и, обвив руками его шею, потянулась к его губам. Шурик взял её за талию и весь прильнул к ней. Потом, не прерывая поцелуя, легко её приподнял, взял на руки, и, как маленького ребенка, нежно и бережно внёс в комнату…
…Утром Чуркин проснулся раньше Катерины. Он осторожно приподнялся на локте и долго и внимательно рассматривал её лицо, полуобнажённую грудь с нахмуренным от утренней прохлады розовым соском, соблазнительную ямочку между ключицами… Вроде бы ничего особенного: задиристо вздёрнутый носик, припухлые, резко очерченные губы, золото мягко рассыпавшихся по подушке длинных локонов… А, вот, поди, ж ты – втюрился! По самые уши… От нахлынувшей вдруг безграничной нежности Чуркин коснулся губами её уха и одним дыханием прошептал: – Котёнок…
Катюша потянулась, улыбнулась и открыла глаза.
– Уже утро? Как жаль… – она опять потянулась и, вдруг, вздрогнула – Ой! Светка?.. Тьфу, ты! Я испугалась:
думала – Светка здесь. Совсем забыла: она по ба-а-льшо-о-ому секрету отпросилась у меня к любовнику… – и, лукаво спросила: – Чего лыбишься, любовничек?
– Любуюсь тобой. – Улыбнулся Чуркин.
Она сверкнула глазами, снова прильнула к нему всем телом, нежно его поцеловала, и, вдруг, сделав нарочито испуганные глаза, воскликнула:
– Ой! Санчо! Чо буде-е-ет-та!.. – она всплеснула руками, в глазах снова запрыгали чёртики. – Тебя же будут на партсобрании разбирать за совращение невинных девушкав! Ай-яй-яй, соблазнитель! И как ты там людям в глаза будешь смотреть, а?
Чуркин радостно засмеялся:
– Страшно, аж жуть!.. Ну, во-первых, не совратил, а влюбился. По уши. Во-вторых, я уже беспартийный – вышел из партии «в связи с тем, что я не согласен с методами перестройки и оголтелой гласностью». В-третьих, я тебя очень люблю, Котёнок! – и очень «секретным» голосом он прошептал: – А в-четвёртых, мы же никому ничего не скажем…
– Ах, ты, подлый трус, обманщик, коварный соблазнитель! – и, оседлав его, она со смехом начала колотить своими кулачками по его волосатой груди.
– Не виноватый я! Она сама пришла-а-ааа! – диким шёпотом «заорал» он.
– Так что ты там сказал, в-третьих? Повтори! А ну, повтори! – «грозным» шёпотом приказала она, хватая его за рыжие волосы.
– Я люблю тебя, Котёнок!
– Ещё!
– Я люблю тебя, Котёнок! Я тебя люблю, Катюша! Я лю…
Она не дала ему договорить – закрыла его рот долгим поцелуем, потом со вздохом оторвалась и, сразу погрустнев, тихо сказала:
– А, в-пятых, Санчо, тебе пора на работу – опоздаешь… А мне – на самолёт. – Она взглянула на часы, – Через два часа. Так что, прощай, мой Санчо!
– Да, ну её, эту работу, к чёрту! Подождёт. Я провожу тебя, Катюша.
– Нет, Санчо, не надо. Там будет куча наших, а я не хочу, чтобы у тебя были проблемы из-за меня.
– Испугалась, что ли? – обиделся «Санчо».
– Что ты, Шурик! Мне теперь не страшен сам чёрт! Просто не хочу лишних разговоров. – Она ласково погладила его по рыжей шевелюре – Не обижайся, мой милый Санчо. Ладно? Мы же договорились, что никому ничего не скажем?
Он молча кивнул головой, и они встали. Катюша накинула на себя простыню наподобие сари. Чуркин попытался её обнять, но она, слабо упершись в его грудь своими теплыми, мягкими ладошками, прошептала:
– Иди, Санчо, иди!
И, сникнув, «Санчо» сдался. Он рассеянно искал свою разбросанную одежду. Она понуро опустилась на краешек кровати.
– «А на прощанье я скажу: прощай! Любить не обязуйся. С ума схожу и подхожу к высокой степени безумства…» – тихо пропела вдруг она и, пока он одевался, склонив голову к обнаженному плечу, молча, со слезами на глазах, смотрела на него.
Шурик оделся, робко потоптался на месте и, вдруг, рывком бросился к кровати, обнял её ноги, потом её всю и целовал, целовал, целовал, пока она, наконец, с большим усилием не выскользнула из объятий и почти навзрыд прошептала:
– Не надо, Санчо! Не надо-о-о!
Он обречённо склонил голову на её ноги. Она нежно взъерошила его непослушные волосы и заговорщицки прошептала:
– А мы с тобой и не виделись! Это был чудесный сон. Увы, только сон, Санчо. Чудный сон… – и, на миг, прильнув к нему, умоляюще добавила – Всё! Ступай, Санчо!
И он ушёл…
…Они молчали долго. Ссутулившись, Чуркин тоскливо рассматривал унылую комнату с ободранными обоями, исписанными разноцветными фломастерами и шариковыми ручками, четыре железных кровати, из которых только две были застланы застиранным жёлто-серым бельём, две тумбочки, у одной из которых дверка висела на одной петле, а у второй её вообще не было.
Чуркин тяжело вздохнул, поднялся со скрипучей сетки кровати, тронул жену за плечо:
– Ну, ладно, Ленка. Поговорили – и будя.
– И что ты решил? – потупив глаза, настороженно спросила она.
– А что тут решать. Ты подаёшь на развод. Квартиру перепишешь на сына…
– А ты?
– А что я… Обо мне не беспокойся – не пропаду. Пошли – провожу.
Они вышли из комнаты, прошли по гулкому безлюдному коридору вдоль многочисленных дверей пустых комнат, вышли в холл, который почти пополам был перегорожен всё той же решёткой из толстой арматуры на всю его высоту с такой же решётчатой дверью. На двери – амбарный замок. Не закрытый на ключ, он просто висел вдетый в проушины. Здесь же у двери, за столом, в полудрёме, сидела женщина солидных габаритов в камуфляжной форме («Ещё бы «пушку» в кобуре, и был бы полный ажур…» – мысленно усмехнулся Чуркин).
Заслышав гулкие шаги, «страж» приоткрыла глаз, потом второй, неохотно подобрала вытянутые под столом ноги, и басовито пробурчала:
– Открывайте сами, – широко, откровенно, зевнула, и раздражённо добавила: – Водют тут… всяких… баб…
– Не груби, бабка, – отрезал Чуркин, – Не всякая, а моя жена…
«Хоть и – бывшая… Господи! Вечно я перед всеми оправдываюсь». – Мелькнуло у Чуркина.
Он подошёл к двери, снял замок, открыл дверь, которая сварливо заскрипела басом, и пропустил жену. Уже подойдя к выходной двери, она, вдруг, вернулась, остановилась по ту сторону решётки, и на удивление мирным голосом, тихо произнесла:
– Ты уж прости меня, Шурик.
– Да, ладно тебе. Не бери в голову. – Небрежно бросил Чуркин, – Прорвёмся.
«Надо же! – удивился он, – То – Чуркин, Чуркин, и, вдруг – Шурик».
Не смотря на все старания Чуркина, решётчатая дверь закрылась всё же с грохотом. Он ещё постоял, в раздумье, глядя в окно. Увидел, как жена вышла из парадной, обернулась, остановилась и внимательно стала рассматривать что-то на стене. Чуркин чуть не рассмеялся вслух: он-то знал, что там красовалась вывеска, однозначно гласившая, что это здание не что иное как «общежитие республиканского института культуры»…
…До пресловутого «путча» ГКЧП оставалось почти два месяца.
Сюпризы, сюпризы, сюрпризы…
(Июнь 1998 года)
Чуркин тупо уставился на объявление и ещё раз, чисто машинально, перечитал его:
«В связи с отсутствием горячей воды баня закрыта до 17.00 час.
Администрация»
«Мама мия, матка бозка, пшиска една, пся крев! Ни фига себе!» – вздохнул обескураженный Чуркин и в бессилии опустился на скамейку, стоявшую возле входной двери. Было двенадцать часов.
«Размечтался!.. – подумал Чуркин – Накось, тебе, выкуси!»…
…А какое было утро! Он проснулся с ощущением полёта, невыразимой лёгкости и радости, которые испытал во сне. Они с Катериной летали бескрайними просторами неба, закладывая невероятные виражи над лесами и полями, над горами, покрытыми снегом, над голубыми змейками рек и изумрудными зеркалами озер, отражавшими редкие облачка, казавшиеся парусами сказочных бригантин. И воздух был чист и прозрачен. И они с упоением отдавались этому неописуемому чувству свободного полёта. Да, они – летали! Они были счастливы!
Это чувство не покидало Чуркина даже в давке дачников, битком заполнивших автобус: день был субботний, тёплый. Ярко сверкало солнышко. И это – после двухнедельной слякоти с моросящими холодными дождями! Чуркин радовался. И, вдруг, радость пропала. Он почувствовал себя неуютно под чьим-то взглядом. Чуркин внимательно оглядел пассажиров и его взгляд упёрся в инвалида на костыле. Тот пристально смотрел на Чуркина и, когда Чуркин обратил на него внимание, лукаво ему подмигнул и ухмыльнулся.
Наконец, жалобно поскрипывая и сотрясаясь, словно в лихорадке, старенький, видавший виды еще в советские времена, автобус натружено вздохнул, резко затормозил и остановился. Кондуктор громко объявила:
– Посад. Конечная остановка.
Дверь автобуса громко чавкнула, и, проскрипев, с грохотом открылась. Последние три пассажира выбрались из автобуса, попав прямо в лужу. Женщина взвизгнула, Чуркин чертыхнулся, а неопрятный и неухоженный, тот самый инвалид без одной ноги, на костыле, хмыкнул, и, умело, используя костыль, ловко её перемахнул, потом поправил на плече видавший виды «сидор» и, обернувшись к Чуркину, хрипло крикнул:
– Лёгкого Вам пару, сеньор!
– Благодарю, кабальеро!
Инвалид хохотнул и, привычно орудуя костылём, заковылял к скверу.
«Откуда он взял, что я иду в баню?» – удивился Чуркин. Он машинально поправил на плече ремень сумки и только теперь заметил, что берёзовый веник, торчавший из сумки, почти вывалился. Засмеявшись, он поправил веник и, сориентировавшись «на местности», направился к магазину, благо он был недалеко.
Пополнив банный ассортимент тремя бутылками холодного пива и четырьмя вялеными жирными тараньками, Чуркин направился к бане. Он давно собирался побывать именно в этой бане. Во-первых она была небольшой:
всего-то на двенадцать душ, а во-вторых – только тут был действительно сухой пар. Вся хитрость была в парилке: там, в углу, притулившись к кирпичной стенке, стояла печь с вмазанным в неё массивным металлическим диском, топившаяся за стенкой дровами.
Он шёл не спеша, посматривая по сторонам и отмечая произошедшие перемены в этом спальном районе Крутогорска. Он не был здесь давно. Лет семь. А, может, восемь? Впрочем, какая разница. Он шёл и предвкушал священный ритуал этой «помойки»: хороший пар, ароматный веник, холодный, обжигающий, душ, приятная истома на скамейке в раздевалке, под ленивое поглощение холодного пива с пожёвыванием тараньки. Чуркин подходил к бане, подспудно ожидая какой-то подлянки…
…«Лёгкого Вам пару, сеньор!» – передразнил Чуркин. – Ну, патлатый, ну, погоди!.. Где-то я его видел раньше… Но где?..».
Чуркин сокрушённо вздохнул, поднялся со скамейки и уже хотел было уходить, когда заметил за стеклом окна маячившую ему рукой женщину в белом халате – она жестами показывала ему на дверь и звала войти. Чуркин пожал плечами, подошёл к двери. Дверь открылась, появилась женщина и, оглядевшись по сторонам, спросила:
– Ваша фамилия, какая?
– Чуркин.
– Александр?
– Ну, да – Шурка. А в чём…
– Тебя велено впустить. Заходите. – Почему-то шепотом сказала она, и, отстранившись, пропустила его внутрь. Чуркин, недоуменно пожав плечами, проскользнул мимо неё. Он ничего не понимал. Но если «пущают», тем более, «велено» войти – грех не воспользоваться.
Уже поддав пару и сидя в парилке, Чуркин анализировал произошедшее. Итак, он был впущен в баню, в которой «нет горячей воды». В бане два человека. Тот самый инвалид из автобуса (когда Чуркин проходил в парилку, тот сидел к нему спиной и намыливал голову) и он. Кому и для чего он нужен? Что может произойти? Нет, он не боялся: что с него, горемыки, взять? Для чего нужна такая таинственность? Выпытать секрет их секретного (ну, очень секретного!) НИИ? Смешно. Какие секреты, когда по НИИ запросто шастают всякие японцы, американцы и прочие лица иностранного происхождения! Окончательно разомлев от пара, Чуркин махнул рукой и перестал думать на эту тему.
Вспомнился их диалог с инвалидом при выходе из автобуса:
«– Лёгкого Вам пару, сеньор!
– Благодарю, кабальеро!»
Это «кабальеро» вырвалось у него автоматом. Со школьных лет, когда они, троица неразлучных друзей, с девятого класса звали друг друга не иначе как «кабальеро» или «идальго», иногда добавляя «дон». Все они были «донами»: Мишка – дон Мигель, Родик – дон Родригес и он, Шурка, – дон Сандро. Тогда они были рыцарями «Ордена дон Кихота», которые защищали честь и достоинство «прекрасных дам» (в смысле – девчонок своего класса, а иногда и школы) и, вообще, всех слабых и обиженных…
…Боже мой! Как давно это было! Как будто в другой жизни! И его встреча с Катериной – тоже. Может быть, это и правда был только сон. «Чудный сон…»
Из парилки он, розовый, сопровождаемый облаком пара, вышел сразу в раздевалку, открыл пиво, немного пригубил и, закрыв глаза, молча погрузился в раздумье. Он отстранённо слышал, как из мыльного отделения, мягко шлёпая босой ногой и постукивая костылём, инвалид подошёл, очевидно, к своему шкафу, и сел. Чуркину, вдруг, почудилось, что его кто-то позвал: «дон Сандро». Чуркин открыл глаза: закутанный с головой в простыню так, что «торчали» только глаза, инвалид молчал, но внимательно изучал Чуркина взглядом. Смутившись, Чуркин, вдруг, жестом предложил ему пиво, но тот, тоже жестом – приложив руку к груди и склонив голову – отказался. Чуркин смутился ещё больше и снова закрыл глаза. Но слухом он уловил, как опять прошлёпали босая нога и костыль, открылась и закрылась дверь, и в «предбаннике» начался какой-то разговор. Но его это уже не интересовало: может быть, в тысячный, раз он погрузился в приятые грёзы последней встречи с Катериной… А сколько раз он пытался разыскать её и хотя бы просто посмотреть на неё ещё раз, хотя бы издали… Как ни как – замужняя женщина… «Как хороши, как свежи были розы…» – грустно улыбнувшись, мысленно процитировал Чуркин…
– Бедный идальго вспомнил жаркие объятья Дульцинеи Тобосской?
– Нет, Кате… – машинально поправляя, начал Чуркин но, спохватившись, осёкся и открыл глаза.
Перед ним стоял «инвалид» и, иронично улыбаясь, ждал. Он был на двух ногах!.. Правда, вторая была протезом. Исчезли патлатые волосы головы и бороды. Вместо них – стрижка «под нуль» и аккуратная испанская бородка с лёгкой проседью. Чуркин ошалело поморгал глазами и, наконец, с вызовом и даже с неприязнью произнёс:
– А вам, собственно, какое до этого дело?
– О, дон Сандро! Когда бедный идальго в беде, кабальеро Родригес обязан оказать посильную помощь… Или дон Сандро забыл клятву рыцарей «Ордена дон Кихота»?
– Родион?.. Это – ты?.. Ты?!. Боже, мой! Родька! Господи, дон Родригес! – «дон Сандро» медленно поднялся и, боясь поверить своим глазам, осторожно дотронулся пальцем до «дона Родригеса».
– Я это, Шурик, я! Ты куда запропастился?
– Это ты куда исчез? – спросил «дон Сандро», усаживая «дона Родригеса» рядом с собой – Как в воду канул. Причём, на следующий же день после партсобрания цеха…
– …с повесткой дня «об аморальном поведении коммуниста…», ну, и так далее – закончил Родион и засмеялся, – А ты тогда здорово всех ошарашил: «Да, товарищи, она же сама его изнасиловала!». Помнишь! Всё собрание тогда дружно грохнуло.
– А, что, не так, что ли?
– Может и так, Шурик. Понимаешь, любила она меня…
– А – ты? Ты любил её?
– Может быть… А, может быть, мне её было просто жалко. Она же несчастная женщина, Шурик. Она прекрасно знала, что муж изменял ей с секретаршами, которых менял, как перчатки.
– Ага, несчастная! А в итоге – тебя исключают из партии за аморалку, вышвыривают из НИИ с «волчьим билетом», от тебя уходит жена, а ей хоть бы хны! Даже пальчиком не погрозили. Как будто она не причём, да? – разгорячился Чуркин.
– Ты не учитываешь маленький нюанс.
– Это, какой же?
– Да тот, что она была женой заместителя Главного инженера.
– Подумаешь, шишка! Если она шлюха, так будь она хоть женой Цезаря, она остаётся шлюхой.
– Фи, как грубо, Шурик, – грустно вздохнул Родион. Он обнял Шурку за плечи, потрепал его за рыжие космы и с улыбкой спросил:
– Но ты мне так и не ответил, куда пропал? Укатил на свои Севера и ни слуху, ни духу. Как там?
– Да, нормально. Только обидно, что рухнуло всё. А заводище должен был быть огромный. А какое оборудование закупили! Ты бы видел!
– Наслышан об этом. Ребята рассказывали как-то.
– Понимаешь, километра полтора вдоль и метров пятьсот поперёк стоят недостроенные корпуса. Только колонны и на них крыша и – всё. И в одночасье всем стало всё до фонаря. Лишь бы восторжествовали «демократия» да рыночная экономика.
– А как там поживает Виктор Палыч?
– Это директор-то? Самохин? А что ему сделается – живёт-поживает, добра наживает. Стал главой собственной фирмы собственного имени – «ВиПСам» называется. Звучит? Занимаются бизнесом. Если по-советски, то – спекуляцией. Распродали почти всё оборудование будущего завода… Теперь там купят, тут продадут. Кстати, в октябре девяносто третьего, ну, когда Ельцын Верховный Совет разогнал, у меня с ним, с Самохиным то-есть, конфликт был.
– Это у тебя-то конфликт, Шурик!?
– Ага. – Засмеялся Чуркин. – Представляешь, на заводе было собрание по поводу выдвижения кандидатур в депутаты национального «хурала». Я выступил против него, а активисты национальной партии «Родное гнездо» меня поддержали…
– Иди ты!? Есть такая партия? И что она из себя представляет?
– Есть такая партия, Родик, есть. Сейчас много всяких партий развелось. А, может быть – движение. Не знаю. Впрочем, неважно… Да, натуральные националисты они, по-моему. Заявляют, что, мол, понаехали тут всякие, работу, квартиры у них отбирают, ихних специалистов зажимают и, вообще, мол, русские их четыреста лет назад покорили и с тех пор мордуют… Да, но суть не в этом: они Самохина забаллотировали. Ой, что потом было, Родик! После собрания он меня разыскал, и давай меня костерить: я тебя на работу взял, я тебе квартиру дал, и по матушке, и по матушке и послал меня далеко-далеко. Правда, я тут же выложил ему всё, что я о нём думаю и послал его ещё дальше… Кстати, вскоре после этого его молодая жена ушла к одному из активистов этой партии…
– А с твоей женой у тебя что произошло?
Чурки засмеялся:
– Да, тоже ушла. К Жорке. Кротову. Где-то через год, после того, как я туда уехал. Приехала и давай права качать.
– К Жорке, значит. Не ожидал… Хотя, Жорка всегда был мастак по женской части. Я только удивляюсь, как это Ленка твоя сумела его захомутать.
– Бог его знает. Может – любовь…
– Может быть, может быть. Ну, ладно, хватит разговоры разговаривать. Пошли-ка в парилку, отпарим свои заскорузлые грехи.
Шурка помог ему снять протез и, обнявшись, двое на трёх ногах, они направились в парилку. У дверей в мойку Родион, приостановился, крикнул Машу, женщину, которая впустила Чуркина, и что-то коротко шепнул ей на ухо.
Поддав пару и расслабившись, они сидели на верхнем полке и лениво перебрасывались короткими фразами.
Шурику стало известно, что после ухода из НИИ, Родион долго не мог найти работу, хотя был хорошим специалистом, пока, наконец, его, не спрашивая о моральном облике, не приняли сцепщиком вагонов на станции Крутогорск-Сортировочный, где он и оставил пол ноги, когда во время дождя на ходу состава соскользнул со ступеньки вагона прямо под его колесо.
Родион в свою очередь узнал, что Шурка около года назад вернулся с «Северов» и снова работает в «родном» НИИ, что сын его, Димка, бросил политех и всерьёз занялся восточными единоборствами и сейчас вместе с женой, Татьяной, они открыли свою спортивную школу, что живёт он сейчас один, в своей однокомнатной квартире всё в той же Зареченке.
Согревшись, они ещё поддали пару, со смехом нещадно похлестали друг друга вениками и, совсем разомлев, решили передохнуть в раздевалке, при этом Родион многозначительно заметил, что «Аннушка уже пролила масло».
– А?.. Ну, да, сейчас головы будем отрезать… – согласился Шурик, и они прошли в раздевалку.
Когда они ввалились в раздевалку, у Чуркина отвисла челюсть: посередине раздевалки стоял небольшой, но богато накрытый стол. Белая скатерть, бутылка хорошего коньяка, банка чёрной икры, запечатанные глиняные бутылки с неведомыми напитками, не считая всякой прочей снеди.
– Слушай, Родригес, – пробормотал Чуркин, понемногу приходя в себя, – почему стаканы из стекла? Где хрусталь! Где икра заморская!
– Простите, кабальеро, сей секунд будет… Э-э-й, чело…
– Ты чего, шуток не понимаешь… – перебил его Чуркин.
– Ты – тоже. – Смеясь, парировал Родион.
Засмеялся и Чуркин. Они уселись за стол, Родион открыл коньяк, плеснул в стаканы по чуть-чуть и, подняв свой, провозгласил тост:
– За встречу, сеньор Сандро!
– За встречу, дон Родригес!
Посмаковав, молча выпили, с большим аппетитом закусили. Родик налил ещё, с улыбкой уставился на Шурку и снова поднял стакан:
– За прекрасных дам!
– За прекрасных дам! – грустным эхом отозвался Шурка.
– «Откуда у парня испанская грусть»? – уже снова закусывая, спросил с хитринкой Родик.
Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию книги.
|
