книжный портал
  к н и ж н ы й   п о р т а л
ЖАНРЫ
КНИГИ ПО ГОДАМ
КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЯМ
правообладателям

Семен Злотников

Божьи дела (сборник)

«Имя Семена Злотникова известно тем, кто любит театр. Потому что Злотников прежде всего блестящий драматург. Лауреат всероссийского конкурса драматургов «Действующие лица», дипломант многих театральных фестивалей, обладатель Первой премии на фестивале телевизионных фильмов в Варшаве (1992г.). Десятки пьес, сотни спектаклей по миру. Проза Семена Злотникова станет такой же культовой, как и его знаменитая пьеса «Пришел мужчина к женщине». Сочетание парадоксальности и глубины мысли, изобразительной точности и блестящего юмора – лишь малая часть определений метода автора. У него подобные эпитеты вызывают усмешку, потому что он по-настоящему счастлив, «когда, вдруг, почему-то почудится, что меня заметили там, на Небе…»


…В творчестве Семена Злотникова предпринята интересная попытка соединить драматизм повседневности, тончайший психологизм и неуловимую атмосферность, свойственные драматургии Чехова, с неистовством высоких шекспировских страстей».

Владимир Пахомов, режиссер

«…Как жить? Злотников продолжает наилучшие традиции русской литературы. Там всегда появлялся этот единственный, по сути, простейший вопрос. Как-то я сравнивал Злотникова с Чеховым и назвал комедиями отчаяния его преисполненные грустью и при этом такие смешные пьесы. Они очень похожи на жизнь – какая нас ждет».

Яцек Вакар

«Я с завистью думал о литературе, которая дает театру таких искушенных мастеров, как Злотников. Вроде бы ничего особенного, но если в это вслушаться, открываются все более глубокие слои значений. Не говоря уже о том, что в диалогах слышна вся русская традиция с единственной в своем роде композицией лиризма и комизма. Через него говорят все русские писатели».

Януш Майхерек

Божьи дела

поэма

«Бог сказал: возьми сына твоего, единственного твоего, которого ты любишь, Исаака; и пойди в землю Мория, и там принеси его во всесожжение на одной из гор, о которой Я скажу тебе…»

(Бытие, глава 22)

1

Я бы много отдал, чтобы то, что случилось со мной, оказалось кошмарным сном, одной из придуманных мной же невероятных историй.

Придумать можно все что угодно, и совсем другое – пережить самому…

2

Однажды в Москве, на Тверской, в большом книжном магазине, куда я был приглашен на презентацию нового романа, у меня попросил автограф скромного вида монах с холодными, тусклыми, цвета болота глазами.

Почтительно склонившись, он протянул мне книгу.

Странно, удивился я собственной рассеянности, среди нескольких лиц в зале я не заметил служителя культа!

Хотелось домой к моему малышу, я устал, и мне было лень вступать с читателями в диалог, тем не менее я первый с ним и заговорил.

– Вам понравилась моя книга? – поинтересовался я из вежливости, торопливо расписываясь.

О, знать бы тогда, что за ящик Пандоры шутя открываю, – бежал бы, слова не говоря, от этого престранного существа в рясе!..

– Так вы не ответили, как вам роман? – с дурацкой настойчивостью я повторил вопрос.

Кто меня тянул за язык?..

Поскольку ответа опять не последовало, я поднял голову и неожиданно обнаружил на месте уродца… прелестное существо, точь-в-точь с холста Боттичелли, с золотыми локонами и глазами цвета морской волны; тонкий шелк небесных тонов обтекал ее гибкое тело, на мгновение мне показалось, она излучает свет…

Голова закружилась, меня захлестнуло волной никогда прежде не изведанного счастья.

Словно молния вдруг полыхнула внутри меня, высветив все мои предшествующие блуждания в поисках Абсолюта.

Идеал, что когда-то мерещился мне, спокойно стоял и одним своим видом свидетельствовал: вот я!

Воистину я себя ощущал нечаянно уцелевшим Адамом, наконец повстречавшим свою половину.

Опьянев от восторга, я уже рисовал нашу с ней жизнь в райском саду, где мы бы не старились и не дряхлели, не ведали суеты и не томились бездействием, не искали бы лучшей доли и не бежали бы в никуда…

– Лев Константинович, книгу позвольте! – услышал я будто издалека.

– А-а, это вы… – разочарованно пробормотал я, возвращая монаху роман…

3

Кажется, я еще расписался на скольких-то книгах, кого-то из вежливости выслушивая, кому-то автоматически кивая, потом еще долго добирался в пробках домой по заснеженной Москве.

Митя спал, Машенька, как всегда, дожидалась меня с ужином.

После, в гостиной, расслабленно сидя в креслах, мы пили молодое мальтийское вино, я вполглаза следил за беззвучным мельканием кадров на экране телевизора и рассеянно слушал рассказы жены о дневных проказах нашего сына.

Мы его очень любим.

Я своего малыша люблю больше всего на свете.

В тот вечер, однако, я мыслями находился далеко…

4

Нежно обняв и поцеловав Машеньку, я сослался на необходимость еще поработать и отправился на ночлег к себе в кабинет.

Мне хотелось побыть одному и что-то, может быть, записать.

Я почти не помнил монаха, в то время как образ прекрасной девы, казалось, неотступно следовал за мной.

До глубокой ночи я просидел без движения за письменным столом и мучительно соображал, что бы могло это значить.

За многие годы писания повествований я научился не пропускать и подвергать анализу любое внешнее приключение – будь то нежданный взгляд, или окрик незнакомца, или нечаянное прикосновение незнакомки в автобусе.

Иногда меня спрашивают, чаще я сам задаю себе вопрос: верую ли я?

На что я себе и другим по возможности искренне отвечаю, что верю скорее, но и – сомневаюсь; и что, с одной стороны, почти убежден в неслучайности всего происходящего, а с другой – всегда и всему ищу разумные объяснения.

Постепенно неспособность сделать выбор между Верой и Разумом превратила мое существование в замедленное самоистязание: слишком многое из того, что со мною случалось, увы, не поддавалось осознанию; но и примириться и жить с тем, чего я не понимал, не получалось.

Немудрено, что однажды я отправился за советом к историческому Аврааму – тому самому, что открыл единого Бога и уверовал в Него до такой степени, что готов был пожертвовать единственным сыном Исааком.

И даже почти пожертвовал…

Так случилось, что именно эта история Веры и Абсурда, Любви и Отчаяния меня бередила и мучила больше других.

Я был еще ребенком, когда мой молчаливый папаша (маляр по профессии и художник в душе) после моей очередной провинности без объяснений приколотил у меня над кроватью собственноручно им намалеванную копию с картины Караваджо «Жертвоприношение Авраама».

Помню, меня поразило, что мальчик на картине был примерно моего возраста и даже на меня похож, а бесстрастный палач, облаченный в просторные одежды цвета запекшейся крови, странно напоминал моего сурового родителя (похоже, таким образом он доводил до моего сведения, что меня ждет в случае неповиновения).

Это позже я узнал имя автора оригинала, название и смысл изображенного, а тогда я только увидел насмерть перепуганного паренька и страшного старика с огромным остро наточенным ножом у детского горла.

На все мои тогдашние попытки разобраться в сути изображенного на холсте отец тоскливо отмалчивался или неопределенно и мрачно произносил: «Да узнаешь еще!» – а мама только тяжко вздыхала и молча вертела указательным пальцем у виска.

Уже после его смерти (он покончил с собой, едва я достиг тринадцати лет) я с изумлением обнаружил, что он позабыл (или намеренно не захотел) запечатлеть присутствующего у Караваджо златокудрого ангела с крылышками, но вместо него на заднем плане холста очень мелко изобразил будто крадущуюся фигуру мужчины с посохом наперевес…

Повторюсь, поначалу я понятия не имел, кем эти трое – мальчик, старик и таинственный человечек в кустах (явно отсутствующий у Караваджо) – доводятся друг другу, а когда подрос и узнал, вся эта история с закланием любимого существа во имя неопределенных предпочтений, помню, не вызвала у меня ничего, кроме ужаса и содрогания…

Итак, размышлял я, сидя в кресле, подобная греза, как явление девы во сне или наяву, могла бы со мной приключиться в пору канувшей в Лету юности, когда меня жгло и томило страстное желание любить.

Я не уставал боготворить моего доброго ангела Машеньку, и сама мысль о другой женщине, пускай и совершенной, представлялась мне абсурдной и невозможной, – однако ж…

Едва я уснул – она мне явилась!

Самое для меня удивительное – это то, что я совершенно не удивился, увидев ее в своем кресле – голышом, свернувшуюся калачиком и с тем же чуть насмешливым выражением лица, какое у нее было и наяву.

Я молчал.

И она молчала.

Я смотрел на нее с удовольствием и, кажется, не пытался скрыть восхищения.

Я по-прежнему не понимал, кто она и как оказалась посреди ночи одна у меня в кабинете; при этом меня не заботило, какую угрозу сулит мне ее появление: ведь она могла оказаться заурядной воровкой или даже убийцей; или в любую минуту могли появиться жена или сын – и я бы не знал, что говорить и что делать…

Тем не менее я был по-мальчишески рад, что мы с нею совсем одни.

Я молча подвинулся к стенке, освобождая для нее местечко на постели рядом с собой.

Мгновения не раздумывая, она нырнула в мои объятия и увлекла за собой в пучину наслаждения…

Не случись того, что случилось чуть позже, я бы мог, подобно царю Соломону, посвятить этому моему неожиданному и восхитительному любовному переживанию стихи или прозу, напоенные негой и страстью той фантастической ночи (о, я бы, наверное, отыскал слова для описания нашего нескончаемого безумства – будь я, повторюсь, к тому расположен!).

Но вот уже ночь истончилась.

Светало, когда я, абсолютно без сил, в сладостной истоме откинулся на подушках и попытался перевести дух.

Сердце радостно билось в груди, впервые за долгое время я не чувствовал тяжести своего тела.

И самого времени!

Мне было легко, от меня отступили, казалось, все страхи и комплексы, я себе нравился, и я собой был доволен.

Меня уже не заботило, откуда взялось это совершенное существо, кто она и как вообще тут оказалась.

Я даже собрался было сказать ей про то, как мне с ней неожиданно прекрасно и удивительно, – но она меня опередила:

– О, мой возлюбленный муж, – прошептала она, – о, мой повелитель, мой бог!

– Я чего-то не понял, прости… – пробормотал я расслабленно.

– Не сейчас, мой любимый… – так же шепотом попросила она, приложив палец к моим губам. – Буду ждать тебя в пять пополудни у новой часовни, что в Свято-Даниловом монастыре. Придешь?

– Да… – неожиданно согласился я, камнем погружаясь в сон…

5

Поутру, едва пробудившись, я обнаружил возле себя Машеньку – на разворошенной постели.

«Вот так фокус, а где же… она?» – удивился я и едва удержался, чтобы не побежать искать по комнатам.

Возможно, мелькнуло в мозгу, она где-то тут притаилась…

Затем я покосился на Машеньку и живо представил, как она застукала нас спящими и что с соперницей сотворила (о, я страшился предположить, что бы могла из ревности вытворить моя суженая!).

Целых тридцать два года мы были счастливы в браке и бесконечно доверяли друг другу.

Правда, бывало, она иногда (без причины как будто) мрачнела и делалась молчаливой; или вдруг начинала рыдать и сумбурно жаловалась на страх потерять меня и сына…

Я ее успокаивал как мог и даже клялся, что в нашей семье такое невозможно, и она тоже жалась ко мне и тоже меня заверяла в вечной любви (но при этом еще и грозила кому-то всеми муками ада!).

Как будто что-то предчувствовала…

Признаюсь, я содрогнулся при мысли, что Машенька стала свидетелем моего предательства.

Что я отвечу, подумалось мне, когда она проснется и поинтересуется?..

И как я буду смотреть ей в глаза?..

В самом деле, действительно, я решительно не понимал, как со мною такое произошло!..

Машенька между тем безмятежно и сладко посапывала на моем плече.

Однако подумал, что попросту зря бью тревогу и ни о чем таком она не догадывается…

Возможно, подумал с надеждой, такого, чего-то такого – и не произошло…

А если все-таки допустить, что произошло, то все это мне лишь приснилось?..

«Не было, не было, не было! – возликовал я, боясь шелохнуться, дабы не потревожить покой дорогого мне существа. – Ничего-то, оказывается, не было!» – радовался я, как школьник, обманувший учительницу.

Я не мог сдержать слез и только благодарил судьбу.

«Господи, – повторял я про себя с великим облегчением, – уж пугай, если хочется, только не наказывай!»

Митя, кстати, не обнаружив нас в спальне, прибежал в кабинет и с ходу полез к нам под одеяло.

Наш малыш категорически отказывался взрослеть: в свои восемь лет он еще плохо говорил, нещадно коверкал слова, писался в кроватку, по ночам прибегал к нам в постель и жался продрогшим воробышком то к Машеньке, то ко мне.

Никакие увещевания вроде: «Митя, ты уже большой мальчик!» или даже запреты: «Митя, нельзя!» – не работали, он только крепче обнимал нас и бормотал в полусне, как он нас крепко любит.

Он был очень привязан к нам с Машенькой!

Фактически он больше ни с кем, кроме нас, не мог находиться; при встрече с детьми или со взрослыми он смертельно бледнел, запрокидывал голову и начинал задыхаться.

В три года врачи обнаружили у него редчайшую форму эпилепсии с пугающим названием «ego sum» (с языка древних латинян буквально «бесконечно одинокий»!).

Как мне объяснили, при этом заболевании для индивида видеть себе подобных, тем более находиться с ними поблизости – пытка, по силе сравнимая с истязанием каленым железом.

Можно представить, как я испугался и пал духом!

Однако я взял себя в руки, полез в дореволюционную медицинскую энциклопедию и обнаружил, что этой болезнью страдали божественный пророк Моисей, великий философ Сократ, непревзойденный воин Александр Македонский и многие другие, менее известные в истории личности.

Соседство в ряду великих и знаменитых утешало только слегка…

По понятным причинам наш сын школу не посещал, учителя приходили к нам на дом, друзей и подруг у него не было – разве мы с Машенькой…

– Митя, сынок, ты мне грудь отдавил! – засмеялась счастливым смехом Машенька.

– Я испугался! – объявил Митя (в отличие от меня, сколько я себя помню маленьким, он своих страхов совсем не стеснялся).

– Да кто же тебя напугал? – воскликнула Машенька, тормоша его и пощипывая.

– Папа, приснилось, нас бросил! – залившись слезами, пожаловался Митя.

– Что? – удивился я.

– Что-что? – почти в тон со мной переспросила Машенька.

Я обнял моего малыша и крепко прижал к груди.

– Никогда тебя не брошу… – пробормотал я, напуганный его странным сном. – Никогда, никогда…

– Да папа нас любит, сыночек, да папа не бросит… – тоже, лаская его и целуя, уговаривала Машенька.

– Очень… правда… люблю… – шептал я моему малышу, не зная, чего тут добавить.

Я только представил тот ужас, что вытерпел Митя во сне, – и слезы сами собой хлынули из глаз.

Я готов был поклясться ему, что скорее сгорю, нежели его оставлю.

Ах, мне бы ему рассказать, как сильно я его люблю, – но слов не было, и я только бормотал: «Митенька… Митя… Митя…»

6

Я так долго и сильно его желал (целых двадцать четыре года мы с Машенькой жили вдвоем!), что когда, наконец, он явился, я на три года словно онемел.

Удивление или, точнее, шок, что я испытал, превзошел все предшествующие потрясения: например, от первой несчастной любви в одиннадцать лет; или затем, когда, провалившись под лед, я тонул и все-таки сам выбрался; и потом, когда держал в руках свою первую книгу; и еще, никогда не забуду, как после самоубийства отца ко мне тяжело и болезненно приходило осознание, что я никогда больше его не увижу…

Рождение долго ожидаемого сына – что бывает невероятнее!

Вдуматься, из ничего и ниоткуда возникло существо, похожее на меня и осязаемое мной как самое дорогое и любимое…

За первые три года от рождества моего (и только моего!) Мити я не написал и трех строк.

Три года мы с ним были неразлучны.

Я перестал путешествовать и почти не отлучался из дому, забросил все прежние обязательства, не исполнял контракты, бегал от издателей и переводчиков, не отвечал на телефонные звонки, не виделся с друзьями, не встречался с читателями – можно сказать, все свое время и душевные силы отдавал сыну.

Я по сто раз вставал к нему по ночам, я с ним гулял, играл, разговаривал, я ему исповедовался, делился сокровенным, мы слушали Моцарта и Гайдна, я его купал, одевал, менял подгузники, – разве что грудью не кормил!

Впрочем, когда Мите было три месяца, Машенька заболела, пришлось перевести нашего малыша на искусственное вскармливание, и уже я готовил для него молочные смеси, давил соки и заваривал чай.

Я сам этого хотел, и никто меня не заставлял.

Мне самому всякую минуту было необходимо видеть, как мой сын из крохотного человечка постепенно превращается в человека.

Я всему хотел быть свидетелем, и меня действительно занимало любое, пусть неприметное, событие, как-то связанное с моим сыном.

Любой чих, им изданный, представлялся мне исполненным особого содержания.

Одним своим появлением он разрешил для меня мучительную загадку: чего я, собственно, тут, на земле, делаю?

Оказалось, не стоило сильно мудрить, меня попросту милостиво допустили к участию в процессе: меня родил Константин, я родил Дмитрия, Дмитрий, когда придет его очередь…

Божьи дела!

7

Так я тогда и не успел (не сумел!) рассказать моему мальчику, как сильно его люблю.

Заслышав слезы в моем голосе, Машенька стала щипаться, Митя немедленно захохотал и задергался, мы с ним столкнулись лбами, и мне тоже вдруг сделалось весело и смешно.

Я обнял их обоих, и мы вместе, крича и повизгивая, сползли с дивана и кучей-малой покатились по ковру…

Потом мы завтракали, потом, крепко держась за руки, гуляли в парке на другом конце Москвы, где у Мити была знакомая белочка, потом обедали в ресторане, потом ходили в кино, где Машенька, улучив минуту, прижалась ко мне и шепнула, что сегодня она счастлива, как никогда прежде.

Сильно смутившись, я попытался перевести ее внимание на экран, торопливо поцеловал в шею и обнял, чтобы она не увидела моего лица, и тут… как нарочно, взглядом скользнул по зеленовато светящемуся в темноте циферблату часов.

Она меня ждет, вспомнил я, Она – ждет!

Я было поднялся, но, опомнившись, сел снова: куда я собрался, ведь то мне приснилось!..

– Любимый, ты что? – прошептала жена, надежно держа меня за руку.

– А-а, просто вспомнил, что должен бежать… – принужденно рассмеялся я. – Сам эту встречу назначил и сам же, представь, позабыл…

Неведомой силой меня влекло к месту назначенного свидания!

Я ощутил на себе ее удивленный взгляд – однако остановиться уже не мог.

– Митя, сынок… – ласково обнял я своего малыша. – Я тебя очень люблю, увидимся дома…

Обычно при встречах или расставаниях он вис на мне и кричал, как меня любит, а тут отчего-то сидел неподвижно, уставившись на экран и не реагируя.

– Митенька, детка, ты меня слышишь? – встревоженно переспросил я и несильно тряхнул его за руку.

И тогда (не забуду!) мой сын на меня посмотрел не по-детски тревожно, как будто о чем-то моля или предупреждая.

– Папа, я тоже тебя люблю, – произнес он ровным голосом необычайно серьезно…

И сегодня еще, после стольких событий, решительно изменивших течение моей жизни, я с волнением вспоминаю глаза моего дитя, полные необъяснимой тревоги.

Но, впрочем, тогда я спешил и не придал значения тому безмолвному Митиному посланию…

8

Всю дорогу до Свято-Данилова монастыря, сидя на заднем сиденье такси, я мысленно поносил себя последними словами.

«Куда и к кому я понесся на свидание сломя голову? – допытывался я сам у себя. – И кого ради бросил фактически на дороге жену и сына? И чего, собственно, стоят мои предпочтения, если я так легко через них преступаю?..»

Томясь и терзаясь, я мчался как одержимый на свидание к прекрасному призраку…

9

Как я и предполагал, моей ночной гостьи на месте, назначенном ею же, не оказалось!

Тем не менее я дважды обежал вокруг часовни и четырежды с четырех разных входов заглянул внутрь.

«Опоздал всего на тринадцать минут, могла бы и подождать!» – разочарованно подумал я, поглядев на часы.

«За кого, любопытно, меня принимают!» – взыграло во мне и ударило в мозг.

«Пусть только явится, пусть, – говорил я себе, то и дело с надеждой оглядываясь по сторонам, – и я ей скажу всю правду!»

Уж куда как смешно было обижаться на тень, существо из сна: с таким же успехом я мог бы негодовать на простуду или болезнь…

Но, поразмыслив, я, кажется, повеселел: не случилось того, чего я опасался больше всего на свете, – предательства любимых!

«Пугай, Господи, но не наказывай!» – вспомнились к месту слова из молитвы грешника.

На блестящем кресте восседала ворона и сверху, как будто надменно, глядела прямо на меня.

– Не ты ли, подруга, назначила мне свидание? – весело крикнул я и демонстративно постучал себя костяшками пальцев по темечку.

– Ка-ар, ка-ар! – с издевкой, как мне послышалось, отозвалась птица.

– Ну-ну, ты звала – я явился! – воскликнул я театрально (припомнив Эдгара По).

– Ка-ар, ка-ар! – немедленно откликнулась ворона почти в режиме диалога.

– Как, это все, что ты можешь произнести? – шутливо возмутился я.

– Ка-ар, ка-ар! – подтвердила пернатая тварь в той же возмутительной манере.

– Мне было приятно! – чопорно склонился я и, неуклюже пританцовывая, направился прямиком через площадь к высоким монастырским воротам.

То, значит, был сон, сон, и ничего больше!

Мне только приснилось, мне это пригрезилось!

Чист!

И нашу с Машенькой любовь, получается, не замарал, и сына не предал!

И – вообще!..

Поистине я испытывал чувство подлинного освобождения – как гора с плеч…

Будь у меня крылья за спиной, наверняка полетел бы – до такой степени свободно и легко я себя ощущал.

Я готов был обнять и расцеловать случайного прохожего, мне живо представился стареющий грузный мужчина, лихо приплясывающий в самом центре молельного двора.

Хорошо, если никто, кроме вороны, меня в ту минуту не видел…

Наконец, перед тем как покинуть обитель, я решил попрощаться с вороной – и вдруг, обернувшись назад, вдалеке, у восточного входа в часовню увидел ее…

10

– Ты! – так и выдохнул я.

– Я! – отозвалось вдали едва слышно.

Странно, что мы слышали друг друга, хотя расстояние между нами было не менее сотни шагов.

Я мгновенно при виде ее позабыл, кто я, и чего мне хотелось, и тех, кого я любил, за кого отвечал, и даже не вспомнил об угрызениях совести, еще минуту назад изводивших меня.

– Я так по тебе тосковал! – прошептал я одними губами.

– И я! – долетело издали.

Мы бежали – точнее, летели! – навстречу друг другу, как будто на крыльях, как будто несомые ветром.

Меня распирало от радости, я ликовал, я не чувствовал ног, я кричал на бегу, как она прекрасна и желанна, – и она, до меня доносилось, кричала в ответ мне слова, полные любви!

Однако расстояние между нами совсем не сокращалось, а напротив, как будто увеличивалось, и чем сильнее мы устремлялись друг к другу, тем, казалось, неизбежнее отдалялись.

– Куда же ты, – звал я в отчаянии, – вот же я!

Она тоже кричала и тоже как будто пыталась что-то мне сообщить – только я не различал слов.

Неведомой силой ее уносило все дальше от меня, и все слабее в нахлынувшей мгле светились ее удивительные глаза, пока не погасли совсем.

– Ка-ар, ка-ар! – громко и раскатисто прокатилось над площадью.

«Что это со мной? – опомнился я и застопорил бег. – Куда меня понесло?»

Ситуация явно выходила из-под контроля.

Я схватился руками за голову, пытаясь унять стук в висках.

Опять я погнался за ветром, за призраком!

«Попался-попался, который кусался! – подумалось не без злорадства. – Вот так незаметно впадают в депрессию, сходят с ума и сводят последние счеты с жизнью».

Покуда тебе хорошо – невозможно представить, как может быть плохо, тем более допустить, что и сам способен однажды превратиться в беззащитного, ранимого, бедного и несчастливого…

Тяжело волоча пудовые гири ног, я брел без цели вдоль крепостной монастырской стены.

Возвращаться домой не хотелось, а идти было некуда.

Меня мучили стыд и разочарование: с одной стороны, я не понимал, как смогу пережить измену Машеньке (пусть и во сне!), а с другой – сожалел о том, чего не случилось.

Я размышлял о странностях бытия, о хрупкости человеческого сознания, о том, что, увы, ничего невозможно предвидеть, о своем неожиданном превращении в другого, малопонятного мне господина, о том, что, прожив на земле пятьдесят с лишком лет, я почти ни в чем не уверен…

– Любимый! – послышалось вдруг у меня за спиной.

Я так и застыл, боясь обернуться.

– Хорошо, что явился! – ее удивительный голос звучал искренне, почти с восторгом.

Я молчал и только молил про себя Бога, чтобы все это опять не оказалось сном.

– Ты так быстро бежал от меня, – прошептала она, – что я тебя еле догнала!

Несмотря на одежду, спиной я с волнением ощущал упругость ее девичьего тела.

Тут уместно заметить – чувство невыразимого блаженства переполняло меня.

Я искренне не понимал ее упрека и пытался вспомнить, когда я бежал от нее!

– Дрожишь, как воробышек, милый, – воскликнула она с обидой, – как будто меня боишься.

Должно быть, меня в самом деле бил озноб…

Но то был не страх, а скорее растерянность, ибо я с трудом осознавал происходящее.

Если меня что и пугало, так это – что я обернусь, а ее опять не окажется…

– Не меня тебе надо бояться, любимый! – прошелестела она.

– Но кого же? – мне подумалось вслух.

– Узнаешь еще! – рассмеялась проказница и прильнула ко мне, словно желая слиться в одно.

Я даже не поинтересовался, куда она меня зовет.

О, я готов был за нею последовать – без колебаний, немедленно, хоть на край света!..

– Хочу тебя видеть! – закричал я, схватил ее за руку, чтобы не ускользнула, и обернулся уже наконец – и с ужасом и разочарованием обнаружил возле себя вчерашнего гиганта монаха, просителя автографа.

Я настолько не ожидал встречи с ним, что невольно отпрянул и закричал:

– Что вы тут делаете?!

– Я тут живу! – изумился монах и даже потянулся ко мне рукой, желая успокоить.

– Почему вы меня преследуете? – повторил я вопрос, прямо глядя ему в глаза и не снижая тона.

– Но я же сказал, что живу тут! – Монах в подтверждение дважды истово перекрестился.

– Не морочьте мне голову, вы! – прошептал я, медленно отступая и стискивая кулаки, как для удара.

– Не буду, не буду, Лев Константинович, не буду! – запричитал он, часто и как будто испуганно моргая белесыми ресницами. – Просто вы тут, я увидел, стояли…

– И что? – перебил я. – И что?!

– Я подумал…

– И что?! – закричал я, уже не сдерживаясь.

– Такой писатель, подумал, стоит… – повысил он голос, при этом попятившись.

Тут, должен признаться, его комплимент вконец лишил меня равновесия.

Сами собой опять напряглись мышцы рук, и с новой силой сжались кулаки.

– Вот этого только, пожалуйста, не надо! – произнес я, угрожающе подступая к моему преследователю в рясе.

– Вот этого точно не будет! – пообещал монах.

– И оставьте свое колдовство, – неожиданно вежливо попросил я, медленно поводя указательным пальцем у него перед глазами.

– Во имя спасения души, уважаемый Лев Константинович… – пятясь, монах театрально крестился и причитал. – Только во имя ее, так сказать…

– Вам не надо меня спасать! – оборвал я его.

– Не спасать? – ужаснулся монах, схватился руками за голову и смешно на меня выпучился.

– Не спасать! – повторил я решительно и повернулся, чтобы уйти, но и шагу ступить не успел, как услышал: «Любимый!»

Я опять ощущал, как она нежно и доверчиво прижимается ко мне, я узнавал ее тело и терял голову…

– Мой любимый, прекрасный мой, мой удивительный! – легко восклицала она, не встречая препятствий с моей стороны – так, словно мы с ней знакомы тысячу лет.

– Что мне делать? – стонал я, позабыв обо всем на свете.

– Делай, что должно! – шептала она…

11

Я уже знал, что меня ожидает, когда обернусь…

Какое-то время мы с ним молча стояли и внимательно разглядывали друг друга: монах смотрел на меня по-доброму и с любопытством, я – с нескрываемой злостью и в упор.

Мне все в нем не нравилось: и низкий, скошенный лоб неандертальца, и белесые брови, и близко посаженные болотные глаза, и широченный распухший нос, сплошь усеянный жирными черными точками, и тонкий рот, лишенный губ, и треугольный подбородок с тремя-четырьмя белесыми волосками, и оплывшая шея…

Вчера, впрочем, я его видел мельком и поверхностно; теперь же меня поразило, до чего человек бывает некрасив!

Я даже хотел было поглумиться над ним – однако сдержался: ибо кто виноват, что родился уродом?..

– Да полно вам, Лев Константинович, не обижайте меня, вдруг еще пригожусь! – как будто все понял и совсем даже не обиделся монах.

– Не знаю, – устало поморщился я, – для чего это вы можете мне пригодиться?

– Для спасения вашей бессмертной души! – повторил он почти без нажима.

– Скажите еще, для спасения мира! – сдаваясь, махнул я рукой.

– А что, или поздно, уже не спасти? – как от уксуса, скорчился он и натурально загробным голосом запел похоронный марш.

– Как слепой не прозреет и мертвый не оживет, – мрачно отреагировал я, – так и мир навряд ли спасется, если ему суждено погибнуть.

– Да вы пессимист никак, Лев Константинович! – весело и от души рассмеялся монах, разглаживая лицо.

– Просто давно живу! – констатировал я не без скуки.

Монах между тем медленно, помалу подступал ко мне все ближе и ближе.

Наконец расстояние между нами сузилось до предела.

Теперь он возвышался надо мной, подобно колонне, и я чувствовал зловоние, исходящее из его безгубого рта.

Инстинктивно отпрянув, я едва не обрушился в черный провал за спиной, – к счастью, монах успел протянуть мне руку, за которую я судорожно ухватился.

– Вот так иной раз стоишь на краю пропасти, Лев Константинович, и даже об этом не подозреваешь! – как будто посетовал монах.

К своему ужасу, я в самом деле висел над пропастью, удерживаемый всего-навсего скользкой рукой и неведомой милостью странного незнакомца.

Откуда-то снизу, издалека до меня доносились всхлипы и стоны волн, казалось, в отчаянии бьющихся о прибрежные камни.

Море в Москве – в изумлении представилось – море в Москве!..

– От общения с вами – одно удовольствие, Лев Константинович! – прокричал он, помогая мне вновь обрести равновесие и почву под ногами. – Другой бы на вашем месте кричал и нервничал, вы же так скоро и правильно все схватываете!

– Ничего я пока не схватил… – пробормотал я, осторожно переминаясь с ноги на ногу.

– Не оступитесь! – опять крикнул он и крепко меня обнял.

Неожиданно в небе над нами сверкнула молния, осветив вершину скалы (крохотный пятачок, на котором мы оба едва помещались!) и седые равнины бушующего океана под нами – и больше ничего!

Замечу, однако, при всей напряженности момента страха я не испытывал.

В общем, напасти последнего дня могли приключиться в любом из моих романов – с той разве разницей, что на сей раз не я был автором!

Не иначе, подумалось вдруг, я кому-то понадобился в роли персонажа!

Оставалось понять – кому именно?

И с какой целью?

И почему, собственно, я?..

За размышлениями я прозевал момент, когда мы с монахом переместились с овеваемой всеми ветрами вершины в сырую монашескую келью без окон, с узким полуметровым лазом в стене вместо двери.

Мы с ним мирно сидели друг против друга на низких деревянных табуретах за грубо сколоченным столом, на котором я с удивлением обнаружил свой последний роман.

Монах, увидев мое замешательство, понимающе улыбнулся.

– Ваша последняя книга, Лев Константинович! – подтвердил он, не сводя с меня внимательно прищуренных глаз…

12

Тут, во избежание пробелов и недосказанности, я позволю себе отступление и повторюсь: с той самой минуты, как незабвенный родитель приколотил у меня над кроватью копию с картины Караваджо «Жертвоприношение Авраама», этот жуткий сюжет не шел у меня из головы.

Но можно сказать по-другому: давным-давно, в раннем детстве во мне поселился роман о несчастном отце и бедном сыне!

(Могу в скобках заметить, что Бога я, как ни старался, понять не мог, а человеку безмерно сочувствовал!)

История эта, как бы там ни было, непостижимым образом мучила меня и терзала – настолько, что я однажды отважился и придал ей некую литературную форму.

Неблагодарное это занятие – своими словами пытаться пересказать художественное произведение (тем более собственное!); рискну изложить самую суть…

Согласно преданию, «Бог потребовал от Авраама принести в жертву единственного сына Исаака; но когда Авраам занес нож, ему с неба явился Ангел и, взяв за руку, сообщил, что Бог убедился в его верности и не хочет человеческой крови; и тут же Авраам увидел ягненка в кустах, коего и поймал и принес Всевышнему в жертву».

И так оно долгое время для меня и происходило – согласно с записанным в Святой Книге текстом.

Но однажды простейшая мысль, что книгу, пускай и святую, записывали люди (с присущей нам всем способностью подправить пережитое и приукрасить!), естественным образом повлекла за собой догадку, что этими людьми были сам Авраам либо его сын Исаак…

Я вспомнил картину отца (ту самую, что он когда-то давно повесил над моей детской кроваткой!): на ней вообще не присутствовал Ангел, без которого чудесного спасения Исаака никак не получалось…

И второе несоответствие копии оригиналу – в нижнем левом углу отцовской картины где-то между деревьями маячил человечек с посохом наперевес…

Получалось, отец своей властью исключил из канонического сюжета всем известного Ангела и дорисовал некоего таинственного соглядатая с посохом…

Я подумал о том, что отец не случайно повесил картину не в их с мамой спальне, а именно в моей комнате: тем самым как будто хотел сообщить мне (может быть, миру через меня), что не все в этой невероятной истории происходило по написанному…

И еще, я тогда заподозрил, что вся эта невероятная история о далеком праотце неким образом связана с самоубийством отца…

Положив себе целью добраться до истины, я перекопал гору старинных эссе, исторических исследований и диссертаций, посвященных Аврааму, встречался с религиозными мыслителями – но так и не обнаружил ничего, что хоть как-то подтверждало бы революционную догадку отца…

Однажды, будучи в Иерусалиме (куда специально приехал для встречи с известным знатоком Каббалы), я без видимой цели забрел на Масличную гору, откуда открывался сказочный вид на город.

Утомленное солнце клонилось к закату.

Мощно и торжественно звонили колокола в церквах Старого города, созывая верующих для вечерней молитвы, пронзительно и требовательно завывали в микрофоны муэдзины в зеленоглазых мечетях, восхищенно и благодарно возносили хвалу Господу длиннобородые раввины в синагогах.

Я сидел на согретых солнцем камнях и расслабленно созерцал золотой купол мечети на Храмовой горе, под сводами которой, согласно преданию, и покоился жертвенный камень Авраама.

«И, связав сына своего Исаака, положил его на жертвенник поверх дров…»

И там, размышлял я неспешно, четыре тысячи лет назад несчастный отец вознес нож над единственным сыном, но не убил его, потому что…

Там, там, шевельнулось во мне, Авраам пощадил сына…

Внезапно я вздрогнул: там, там Авраам искусил Бога!

Меня потрясло ощущение взрыва: там, там Авраам не исполнил завета!

Я опешил от простоты и ясности догадки, прозвучавшей во мне откровением.

«Но зато Авраам, – все во мне ликовало, – неповинен в убийстве безвинного дитя!»

«Авраам, – бурлило внутри и требовало выхода, – не исполнил завета, но и не допустил гибели самого дорогого и любимого, что у него было!»

«Он был сильным и слабым, непреклонным и сомневающимся, мудрым и страдающим, он…» – в ту минуту воистину я мог полететь на крыльях своего открытия.

Герой оказался человеком и, как все люди, заслуживал любви и сострадания…

13

Вернувшись в гостиницу, я долго сидел в темноте, боясь спугнуть это удивительное ощущение гармонии и согласия с великим страдальцем, внемлющим Богу, но уступающим только велению своего сердца, и ничему больше.

Так же, в темноте, я с небывалой скоростью набросал план будущего романа.

Такое со мною случалось впервые: я заранее видел книгу – до буквы; и знал о ней все наперед; и меня впервые с такой силой тянуло изложить эту историю на бумаге.

Не смогу объяснить ту поспешность, с какой я в тот вечер собрал чемодан и помчался в аэропорт, чтобы успеть на ближайший самолет в Москву.

Меня уже не удерживала встреча с каббалистом, которой я так долго и трудно добивался и ради которой, по сути, приезжал в святой город. (Впрочем, я понимал, что отныне любой комментарий извне, пускай и авторитетный, мне только помешает!)

Дома я первым делом извлек из чулана папашину мазню, очистил от пыли и паутины и внимательнейшим образом обследовал.

Я буквально по миллиметру ощупывал ее, изучал под лупой, принюхивался и опять приглядывался.

Готов поклясться, я и отдаленно не догадывался, чего ищу!

Можно, впрочем, предположить, что я искал знака или хотя бы зацепки, оставленной человеком, который подарил мне жизнь…

Холстом для картины (что меня удивило и заинтриговало) служила шкура козы или овцы, превосходно выделанная и наверняка очень давнего происхождения.

«Кому же еще, – я с нежностью вспомнил отца, – могло прийти в голову малевать на коже!»

Еще одним невероятным открытием явился крошечный, едва различимый иероглиф на оборотной стороне картины (без увеличительного стекла я бы его не обнаружил!).

И снова, как в детстве, меня поразило необыкновенное внешнее сходство отца с бесстрастным палачом, облаченным в просторные одежды цвета запекшейся крови, и также мое – с мальчуганом, слезно умоляющим о пощаде…

14

В тот же день, невзирая на поздний час, я помчался с картиной к своему старинному приятелю, художнику и реставратору древних икон.

Вскоре он подтвердил мою догадку о древнем происхождении кожаного свитка, использованного отцом под холст, и сам предложил просветить, как он выразился, «штучку» в лабораторных условиях Греко-Латинской академии, куда мы с ним немедленно и отправились.

«Штучка», согласно рентгеноскопии, по возрасту могла принадлежать библейским праотцам(!), но, того больше, – под отцовой мазней обнаружился текст, параллельный каноническому!..

Тогда-то, с того самого дня, и началась для меня другая жизнь, полная абсурда и страданий…

15

В отличие от некоторых восторженных почитателей, я, в общем-то, трезво оцениваю свое более чем скромное место в литературе и первым готов признать: мой новый роман «Спасение» – всего лишь еще одна версия невероятной истории, послужившей основой для сотен и тысяч богословских трактатов, философских эссе и художественных интерпретаций.

В моем изложении все события вокруг самого «жертвоприношения» с документальной простотой рассказаны рабом Элиэзером – одним из «двух отроков», сопровождавших Авраама с Исааком до подножия горы и там же оставленных сторожить осла.

Итак, пока старший сын Авраама и Агари – Ишмаэль – сладко посапывал в спасительной тени оливы, другой отрок, верный слуга Элиэзер, движимый любопытством, поднялся крадучись на гору и застал там следующую картину…

Тут впору сравнить оба текста: один, записанный в Книге Книг со слов Авраама либо Исаака, и другой, что начертал на шкуре ягненка правдолюбивый раб Элиэзер.

Однако прочтем каноническую версию случившегося в означенный день четыре тысячи лет тому на горе Мория:

«И простер Авраам руку свою, и взял нож, чтобы заколоть сына своего. Но Ангел Господень воззвал к нему с неба и сказал: Авраам! Авраам! Он сказал: вот я. Ангел сказал: не поднимай руки твоей на отрока и не делай над ним ничего; ибо теперь Я знаю, как ты боишься Бога и не пожалел сына твоего, единственного твоего, для Меня. И возвел в горе и безумии своем Авраам очи свои и увидел: и вот назади овен, запутавшийся в чаще рогами своими. Авраам пошел, взял овна и принес его во всесожжение вместо сына своего».

Поразительно, но сообщение безмолвного свидетеля выглядит почти копией библейского текста – разве что короче и лаконичней:

«И простер Авраам руку свою, и взял нож, чтобы заколоть сына своего, – и не смог этого сделать».

Вот они – слова, в корне меняющие представление о случившемся четыре тысячи лет назад на горе Мориа: «и не смог этого сделать!».

Далее запись на кожаном свитке фактически повторяла каноническую: «И возвел в горе и безумии своем Авраам очи свои, и увидел: и вот назади овен, запутавшийся в чаще рогами своими. Авраам пошел, взял овна и принес его во всесожжение вместо сына своего…»

Тайное послание отрока Элиэзера о случившемся (в действительности!) на горе Мория, помню, произвело на меня эффект разорвавшейся бомбы и только укрепило в справедливости догадок: отец Авраам лжесвидетельствовал во спасение сына Исаака!

Наконец я его понимал и мог по нему заплакать.

Наконец, написав роман, я с ним помирился…

16

Как мне показалось, слова «ваш последний роман» монах произнес с едва уловимой нотой сожаления.

– А что мой роман? – поинтересовался я сдержанно, стараясь не выдать внезапно охватившего меня волнения.

– Ваш последний роман, – повторил он с улыбкой, – собственно, и побудил меня к личному знакомству с вами.

Он глядел на меня без иронии – скорее, как мне показалось, с почтением.

– Вот как значит… – выдавил я из себя, плохо понимая, как мне реагировать на странные замечания этого загадочного существа в сутане.

– Так, по вашему мнению, Лев Константинович, Авраам Бога предал? – спросил он таким тоном, как если бы речь шла о некоем незначительном происшествии, но никак не о страшном предательстве.

Все во мне напряглось: Авраам представлялся мне мучеником, страдальцем, несчастным отцом – но отнюдь не предателем!

И в своем изложении я стремился к созданию образа человека, наконец победившего страх и трепет перед лицом Необходимости.

После всего, что я узнал и успел передумать об Аврааме, он возвысился в моих глазах, превратился в кумира, властителя дум, воплощение отцовской любви.

Это верно, что он ослушался Бога, размышлял я, но зато и себе не изменил!

Ну так что ж, что он при этом слукавил (если, конечно, доверять свидетельству раба Элиэзера!), – но зато и не замарал себя кровью любимого существа!



Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию.