книжный портал
  к н и ж н ы й   п о р т а л
ЖАНРЫ
КНИГИ ПО ГОДАМ
КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЯМ
правообладателям

Вместо пролога

В городской больнице № 6 города Холойска вынуждены квартировать доктор этой больницы Кирилл Кириллович Измайловский с женой Антониной Васильевной, доцентом одного из городских институтов, и старшая медсестра Белова Анна Ивановна с мужем Андреем Петровичем, офицером запаса.

Читателю не надо угадывать, кто в этой книге скрывается за тем или иным персонажем. Все они выдуманы, и в каждом из них сконцентрированы многие образы. А Холойск – это город, каких не бывает. Хотя бы потому, что городские законодатели назвали его городским округом, который, помимо собственно города, включает в себя необъятные просторы с множеством других населенных пунктов.

Не следует также привязывать описываемые в книге события к каким-то историческим датам и периодам, потому что в этой небольшой легенде сосредоточены события почти целого века.

Разумеется, что все встречающиеся в книге совпадения – случайны. Однако из реальной жизни взяты даты, многие цифры (математика любит точность) и некоторые имена.

Мнения героев книги могут не совпадать с мнением ее автора.

Глава 1. Здравствуй, моя Мурка


В бывшем гастрономе, а ныне в супермаркете «Седьмой элемент» витрины были завалены всякими яствами. Здесь были лучшие швейцарские сыры, испанский хамон, французская фуагра, молоденькие лобстеры из Канады и даже царицынские каперсы, выращенные на берегах Волги по технологии, привезенной местными депутатами из Италии. Но выбор нашего героя пал на дешевые сосиски с интригующим названием «Вкусные и съедобные».

Нет, он не испытывал неприязни ко всему закордонному, хотя всю его сознательную жизнь официальная пропаганда настойчиво внушала ему: «Что за кордоном хорошо, то ему – смерть!» Покупка сосисок не была связана и с его вкусовыми пристрастиями. Все объяснялось тем, что зарплату в холойской городской больнице № 6, где он работал терапевтом более тридцати лет, не выдавали уже шесть месяцев.


А в это время, обдуваемое холодным февральским ветром, по улице брело жалкое, голодное кошачье существо, которое не могло в этот вечер рассчитывать даже на дешевые сосиски.

– Мыр-р-р-р-р-р! Какая холодина. Скорей бы доковылять до подвала. Мало того, что остался голодным, так еще и пинка под правый бок получил.

Раньше на помойке только собаки были конкурентами. А теперь еще и люди. Иногда встречаются интеллигентные, опрятно одетые и не злые. Но те, что грязные и с синими носами, такие злые, что хуже собак. Мерзавец пнул меня так, как будто пенальти пробил. Если бы я летел в футбольные ворота, то вратарь бы меня точно не взял. Я всего-то хотел погрызть куриную косточку. Он ее все равно бы не стал есть.

Когда этот «футболист» стоял у магазина и выпрашивал деньги у прохожих, то таким добреньким притворялся. И всех прохожих призывал быть добрыми. А сам – явно злой. К тому же еще и хитрый.

Да, люди хитры. Подавляющее их большинство думает, что быть хитрым и быть умным – это одно и то же. По этой причине у них и возникает много проблем. Всякие революции, перестройки, демократизации. Просто жить по-умному – не умеют. Обманывая друг друга, они, в итоге, оказываются обманутыми все.

Самый хитрый из людей – жлоб. Нормальной жизни в процветающем городе он предпочитает собственное процветание в дерьме. Вот если бы не было жлобов, то какая бы замечательная жизнь наступила. Всем бы всего хватило – и кошкам, и людям.

А вдруг у меня перелом какой-нибудь? И как я его буду лечить? Вот бы хозяина найти состоятельного… он бы меня к ветеринару сводил. Да где его взять такого? Состоятельные сейчас все больше закордонных кошек держат. Свои – не в моде.

Как хочется есть. Раньше у любой столовки на заднем дворе еды было навалом. Сейчас повара ничего не выбрасывают. Все, что не доели одни клиенты, доедают другие в супе деликатесном с фрикадельками.

Наконец-то моя улица. Она названа в честь героя гражданской войны Шарикова. Оказывается, у людей в гражданской войне бывают герои. Наверное, это те, кто в этой войне убил своих граждан больше, чем другие. Табличка на одном из домов рассказывает, что Шариков Полиграф Полиграфович сражался на колчаковских фронтах, где был тяжело ранен в голову. Однако погиб он не от пули, а от рук врагов революции в период мирного строительства новой, счастливой жизни.

Барсик рассказывал, что по делу Шарикова замели «врачей-вредителей» – какого-то знаменитого профессора и его ассистента – то ли Бормана, то ли Таля. Барсик вранье мне рассказывать не будет. Во-первых, он мне друг. Во-вторых, он все новости узнает не из телевизора, а из бесед своей хозяйки с ее подругами. Конечно, может, они и врут, но все же не так, как в телевизоре.

Злые языки поговаривают, что Шариков – никакой не герой. Что его образ придуман официальной пропагандой. Но Барсик говорит, что скоро примут закон, по которому тех, кто не признаёт Шарикова героем, будут привлекать к уголовной ответственности. Привлекать будут и тех, кто не признаёт его заслуг перед народом. Например, то, что он изобрел пишущую ручку, названную его именем. Для этого создали специальную комиссию по недопущению извращения истории.

И еще, говорят, примут закон об увековечении памяти. Это – если у кого-то память короткая, то ему ее увековечат. Но кошек это не касается. По крайней мере, пока. Но я, на всякий случай, горжусь тем, что живу на улице Шарикова, потому что не хочу, чтобы мне увековечили память.

Чего доброго, завтра, может, и встать не смогу. И, считай, пропала моя кошачья жизнь. Через неделю никто даже не вспомнит о том, что я жил на такой легендарной улице. Других заслуг у меня пока нет.

Да, что мечтать о завтра, если я не знаю где мне найти кров сегодня. В таком болезненном состоянии я, пожалуй, не смогу отвоевать себе место в нашем подвале. И тогда до утра могу превратиться в замороженную тушку. А потом… Потом известно что. Вопрос только в том, кому я достанусь – собакам или людям. И если людям, то в какой упаковке – в чебуреке или в шаурме.

Ох уж, эти новые холойские. Из всех новых холойских самые отвратительные – бомжи. Подружились, с кем бы вы думали? С собаками. Которые помогают им попрошайничать. При этом деньги выпрашивают на корм собакам, а покупают на них то, что ни одна собака даже на нюх не переносит – самую дешевую водку.

И чем больше им подают, тем больше их становится. А воняет от них хуже, чем от собак. И как их только терпят люди, которые не воняют.

Хотя Барсик, он кот образованный, говорит, что бомж – это не тот, кто воняет, а тот, кто без определенного места жительства. То есть сегодня он живет, допустим, здесь, а завтра, – допустим, в Лондоне.

Хозяева киосков тоже хороши, но они хоть кошек не обижают. Кошки им не мешают, потому что их товарами не интересуются. Кошки же умные – плохое пиво не пьют, сигареты не курят, жвачку не жуют.

Но несчастные те продавщицы, что в этих киосках работают. Измываются над ними. Продавщица у хозяина соседнего киоска работает с восьми утра до двенадцати ночи без перерыва и получает за это установленный законом МРОТ. Так городские чиновники называют минимальный размер оплаты труда. Горожане шутят: «У кого зарплата МРОТ, тот до пенсии умрет».

Он этой продавщице, конечно, приплачивает в конверте. Поэтому она еще и не умерла с голоду со своим ребеночком. Но это скорее не за работу, а за утехи с ней в киоске после его закрытия. Да, придумать этот МРОТ мог только полный… Эх, жаль, что я не поэт, не могу подобрать рифму, не то бы сказал красиво.

Вот она, уставшая, еле идет к своему сыночку. С ним сидит хозяйка квартиры, в которой она снимает комнату. Сидит за отдельную плату, как рассказывает хозяйкин кот Барсик.

Но в приближенном закордонье, откуда она приехала в город, и такой работы не найти. Муж ее не мог прокормить семью, оттого и повесился ночью в парке. Дурак, лучше бы сумел украсть у того, кто украл больше, чем ему нужно. Слабаком оказался. Вообще, среди людей женщины морально сильнее мужчин.

Пожалеть бы ее, но мое сегодняшнее положение еще хуже.

– Мяу! – отработанным жалобным голосом протянул кот.

– Чего ты плачешь, киска? Есть, наверное, хочешь? Бедненькая… ну, нет у меня ничего.

– Ррррр, – проворчал кот и подумал: «А если нет ничего, так зачем пристаешь? Это сытой кошке доброе слово приятно, а мне бы сейчас вместо доброго слова – добрый кусок мяса».


Киоскерша пошла домой к своему сыночку, а кот перевел внимание на пожилого, но еще нестарого мужчину, который вышел из магазина, не так давно сменившего название «Гастроном» на «Супермаркет».

Мужчина, им был Кирилл Кириллович Измайловский, пошел было в сторону от кота, но тот собрал последние силы и стал выдавливать из себя такие жалобные «мяу», от которых дрогнуло бы сердце самого бессердечного человека.

Злой февральский ветер заглушал кошачий призыв о помощи, громко трепля рекламный транспарант фирмы «Новый грузовик» (в нашей книге грузовик – это не автомобиль, а член партии грузовиков, которые примерно сто лет назад свершили социалистическую революцию и создали наш город). Слева на транспаранте сотрясались щеки владельца фирмы, справа – нелепого вида сапоги, а посередине – крупные буквы: «Я ОБУЮ ВЕСЬ ГОРОД!»

Однако Измайловский, обладавший неплохим слухом, все же повернулся на мяуканье, увидел кота, подошел к нему и начал рыться в своем пакете, тихо напевая: «Здравствуй, моя Мурка! Здравствуй, дорогая…»

«Никак я повстречал человека с большой буквы. Такие нынче редкость», – подумал кот и, продолжая мяукать, потерся своим левым боком сначала об одну, потом и о вторую ногу Измайловского.

Человек с большой буквы достал из пакета сосиску и положил ее на землю перед самым кошачьим носом.

«И как их только люди едят? – подумал кот, понюхав сосиску. – Это же чистая химия».

Но в данный момент голод был страшнее химии. К тому же, нельзя было обидеть Человека с большой буквы, и поэтому сосиска была съедена как будто даже с удовольствием.

– Ну что, Мурка, пойдем со мной? – сказал Кирилл Кириллович и пошел в нужном ему направлении, маня за собой кота: – Кс, кс, кс.

Кот в знак благодарности протяжно мяукнул и, превозмогая боль в боку, засеменил за своим благодетелем.

«Вообще-то я не Мурка, а Мурзик, – продолжал рассуждать кот. – Муркой зовут мою мать, которая не приходит домой с марта прошлого года… с тех пор как ушла от отца с другим котом в отдельный подвал со всеми удобствами под каким-то высотным зданием. Но называйте меня хоть котом Баюном, только дайте кров и чего-нибудь посъедобнее Ваших сосисок».

Впервые Мурзик доверился незнакомому человеку. По характеру он был котом крайне подозрительным.

Вдруг ветер на мгновение сменил направление и Мурзик почуял исходивший от незнакомца запах валерьянки, отчего доверие Мурзика к нему усилилось. Боль в боку стала порой забываться, благодаря надежде на теплый дом и пищу, а может быть и на шесть капель валерьянки.

Вскоре они оказались у незнакомой Мурзику двери. Лишь только дверь приоткрылась и не успел еще Измайловский договорить фразу «Заходи, не бойся», как гость уже проскользнул в теплое помещение и с удовольствием отметил, что в нем не пахло ни собаками, ни котами.

– Это еще что за чудо? Где ты ее взял? И главное – зачем? – засыпала Человека вопросами интеллигентного вида женщина, которую он назвал Антониной.

Мурзик моментально и безошибочно, как ему казалось, мог отличить интеллигентного человека от неинтеллигентного. В его понимании интеллигентный человек – это, прежде всего, тот, который не на «жэ» – не жулик, не жадина, в общем, не жлоб. Самым отвратительным для него типом неинтеллигентного человека был, по известным причинам, живодер.

И хотя среди людей на «жэ» были и такие, сущность которых Мурзик не понимал, он все равно относился к ним с подозрением, например, к жирондистам, жуирам и журналюгам.

– За ужином все расскажу, дай ей пока молока, – сказал жене доктор.

– Что сказал адвокат? – выполняя просьбу мужа, спросила она.

– Сказал, что дом, в котором мы с тобой жили, возвращен какому-то руководителю в соответствии с законом о реабилитации. И судиться – бесполезно. Никто нам его не вернет. Так что пока будем жить здесь, при больнице.

– И как долго?

– Не могу сказать. Андрей Петрович уже который год ждет квартиру, которая положена ему по закону после увольнения из армии. Ты же знаешь, что город давно уже ничего не строит. А хозяев многочисленных замороженных строек с украденными ими деньгами так называемые правозащитительные органы никак не могут найти. Хотя всем известно, где каждый из них радуется удавшейся жизни в отдаленном закордонье.

– Может, муниципальные власти что-то строят?

– Им вообще не до того. У них сейчас все силы брошены на подготовку к конкурсу на «Лучшее чучело зимы 2012 года».

– Понятно. А что с домом, который отобрали у моей семьи, когда нас репрессировали? Мне его вернут?

– Нет, не вернут. В нем, как оказалось, живет какой-то другой руководитель. Адвокат сказал, что по закону репрессированным или их наследникам положено либо возвратить дома, либо выплатить денежные компенсации. Тебе холойские руководители решили выплатить компенсацию.

– Да что на эту компенсацию можно купить?

– Максимум комнатушку в коммуналке, а через полгода, с такой инфляцией, только собачью конуру.

Услышав слова «собачья конура», Мурзик мигом бросил пить молоко и вытаращил на хозяина дома испуганные глаза.

– Ну, я думаю, до этого не дойдет, – продолжал доктор, посмотрев на Мурзика, и тем самым его успокоил. – У меня есть план. Я решил повторить опыт профессора Преображенского. Помнишь, который не совсем удачно пересадил собаке гипофиз человека? Потом он вынужден был сделать обратную операцию и через некоторое время его пациент скончался. Двух операций, сравнимых с революциями в живом организме, собачье сердце не выдержало. Но я надеюсь на успех, признание и все вытекающие из этого последствия. Может, мне дадут лабораторию в отдаленном закордонье. Ну, и жилье, разумеется.

Мурзик не знал слова «гипофиз» и, пока думал над его расшифровкой, потерял суть сказанного доктором. Однако на всякий случай принял позицию для удирания. При этом он отвернулся от доктора, но краем глаза держал его в поле своего зрения.

– Мечтатель ты мой! – сказала Антонина. – Сам хоть веришь в то, что говоришь? Врач холойской больницы Измайловский – мировая знаменитость.

– Если бы не верил, не брался бы. Я думаю, что ошибка Преображенского была в том, что он пересадил собаке гипофиз какого-то забулдыги. Надо взять гипофиз приличного человека и пересадить его не собаке, а кошке. Кошка, в отличие от собаки, животное доброе.

«Зачем кошке гипофиз? – спросил себя Мурзик. – Даже приличного человека».

– Так вот для чего ты кошку привел! – догадалась жена доктора.

– Кстати, я даже не знаю, кошка это или кот. При встрече оно откликнулось на Мурку, – сказал доктор и негромко запел, как всегда на свой манер, популярную в городе песню: – В темном переулке встретился я с Муркой, Мурка эта рыжая была. – и, потянувшись к Мурзику, обратился к нему: – Ну-ка, иди сюда, я посмотрю, кто ты есть.

Но кот мигом бросился под диван и оттуда – в коридор, где спрятался в обувной полке за ботинками доктора.

– Впрочем, какая разница? Сделать из кошки женщину – тоже неплохо, – сказал доктор. – Пусть будет, кто будет. Сейчас главное не это. Чтобы делать операцию, надо ее сначала хоть немного откормить. У нее же кожа да кости.

Этих слов удравший Мурзик уже не слышал и поэтому своего мнения о сказанном не составил.

– А наше новое жилище не так уж и плохо, – продолжал доктор. – Посмотри, какие стены! Какие потолки! При Царе здесь была графская усадьба. Революционные массы не разрушили ее до основания только потому, что она стала резиденцией Реввоенсовета. Потом в ней много еще чего было, пока во время войны здесь не поместили военный госпиталь. А после войны госпиталь стал городской больницей. К тому же Анна Ивановна и Андрей Петрович – прекрасные люди. С ними наши вечера стали не такими скучными, как раньше. Кстати, они, наверное, уже в столовой.

– Уже звонили минут десять назад, приглашали.


Супруги прошли в небольшую больничную столовую, которая находилась в том же крыле здания, что и их апартаменты.

В столовой стояли шесть длинных солдатских столов, списанных в соседней воинской части, но после ремонта вполне пригодных к использованию. До них здесь стояли 12 добротных столов времён совдеповских и передачи Крыма, которые прихватил с собой сбежавший куда-то больничный завхоз.

При солдатских столах находились железные стулья, сидения и спинки которых были обтянуты безупречным изделием Вознесенского завода «Искожа». На стенах столовой висели репродукции незатейливых пейзажей и натюрмортов. На деревянной тумбе, где раньше возвышался бюст учителя мирового пролетариата и губителя своего крестьянства, стоял телевизор «Темп-209».

С кухней столовую соединяли большое окно с деревянными ставнями, через которое в столовую подавались готовые блюда, и небольшая дверь с надписью «Для служебного пользования».

За ужином доктор рассказал Анне Ивановне и Андрею Петровичу о своем отчаянном плане.

– Ты же не хирург, – продолжала сомневаться его жена.

– Но я все-таки врач. Ты посмотри, кто у нас возглавляет Министерство здравоохранения.

– А про Министерство обороны я вообще молчу, – добавил Андрей Петрович.

– Кирилл Кириллович у нас мастер на все руки, – заступилась за доктора Анна Ивановна.

Действительно, с тех пор как главврач больницы сменил гражданство и уехал туда, где тридцать пятый меридиан пересекается с тридцать второй параллелью, а остальные врачи подались в «челноки» в район пересечения этого же меридиана с параллелью сороковой, терапевт Измайловский и руководил больницей, и вел приемы больных, и занимался их лечением. Порой даже делал операции, откладывать которые было нельзя. Вдобавок ко всему предметом его заботы стал морг при больнице.

Доктор Измайловский не обижался на своих коллег за то, что они оставили больницу. Многим из них, чтобы прокормить свои семьи, не оставалось ничего другого. «Хорошо, что у них, – говорил он, – появилась возможность выезжать в закордонье. Раньше ведь только за одни мысли об этом отправляли туда, где тридцать пятый меридиан пересекается с параллелью шестьдесят пятой».

Хозяйственные должности в больнице тоже оказались брошенными и поэтому на старшую медсестру Анну Ивановну, помимо ее прямых обязанностей, свалилось все больничное хозяйство, включая столовую. В сложившейся обстановке Измайловский уговорил ее мужа устроиться на должность завхоза и тот согласился скорее не из-за желания заработать, но чтобы помочь жене.

Однако в больнице продолжали безупречно работать медицинские сестры, оправдывая тем самым свое гордое звание.

– Ты что, не знаешь, чем закончил со своим опытом профессор Преображенский? – не унималась Антонина Васильевна.

– Это было другое время. Сейчас все-таки демократия.

– Демократия, да без понятия. Только и знают, что пустозвонят про эту демократию, да про права какого-то человека…

– И еще какого-то гражданина, – добавил Андрей Петрович.

– Да, человека и гражданина, как будто этот гражданин вовсе не человек, а так себе, приложение к тому самому человеку, – возмутилась Анна Ивановна.

– В конце концов, я не собираюсь его убивать, – сказал доктор.

– Кого? Человека или гражданина? – продолжал острить Андрей Петрович.

– Кто получится, того и не буду.

– Ваша операция, Кирилл Кириллович, – это прямо-таки что-то невероятное, – вздохнула Анна Ивановна.

– Да мало ли сегодня невероятного? – задумчиво произнесла Антонина Васильевна. – Вон на Марс собираются лететь. Это что, кажется вероятным?

– А про нашу жизнь я вообще молчу, – добавил Андрей Петрович.


Глава 2. Прибыла в Самару банда из Ростова


Чего в городе было завались, так это спирта. Точнее сказать, его было – хоть залейся. Повсюду появлялись сотни новых сортов водки, ничем особо не отличавшихся друг от друга, кроме названий. Названия были на любой вкус. Время было такое, что купить можно было все, что угодно: даже Парламент, не говоря уже про отдельных политиков.

Не было недостатка спирта и в больнице, на котором доктор делал разные наливки и настойки для внутреннего употребления, предварительно делая очистку спирта по одному ему известному рецепту.

Конкуренцию ему составлял Андрей Петрович, который собрал первоклассный аппарат из не нашедших применения запасных частей ракетно-космической техники, с которой он был когда-то связан по службе. Полученную с помощью этого аппарата продукцию он превращал в приятные напитки с разными градусами и вкусами.

В общем, на ужине у больничных квартирантов, назовем их так, всегда было что-то для разогрева аппетита. Магазинной водке здесь места никогда не было, потому что доктор называл ее не иначе как отравой. К тому же портреты политиков на бутылочных этикетках портили всем аппетит. Хотя многие в городе пили водку по имени Пэра города и закусывали сухариками по имени его Первого министра.

Еда была не такой разнообразной, но вкусной и экологически чистой. На закуску обычно шли либо огурчики, засоленные Анной Ивановной, либо соленые грузди, рыжики, волнушки, серушки и прочая солонина, которую Андрей Петрович в конце каждого лета привозил из грибного царства, расположенного в далекой северной сторонке, где жила его родня.

Основным блюдом обычно была картошка, выращенная, как и огурчики, в прямом смысле на приусадебном участке. Потому что больница, как мы уже знаем, располагалась в бывшей усадьбе. Каждый день картофельные блюда менялись: пюре, запеканка, драники, картошка отварная с укропом, запеченная, наконец, жаренная со шкварками.

Когда у Андрея Петровича удавалась рыбалка, что случалось не всегда, основное блюдо дополнялось ухой, жареной или запеченной рыбкой.

На выходные дни выздоравливающие пациенты отпрашивались из больницы домой, и покидали ее до утра понедельника. И поскольку по воскресеньям на обед больным было положено мясо, на столе у наших героев появлялось что-то мясное, оставшееся от общего котла.

Случались на столе и деликатесы. Доктор утверждал, что если плавленый сырок «Дружба» не глотать сразу большими кусками, а перед проглатыванием медленно разжевывать и рассасывать, то он будет таким же вкусным как сыр французский. Анна Ивановна убедила всех, что обжаренные с солью тыквенные семечки ничем не хуже импортных фисташек. На что Андрей Петрович, в свойственной ему манере, добавил, что если на бутылку Холойского шампанского наклеить этикетку от итальянского игристого вина, то содержимое бутылки будет вкуснее и того, и другого.

За общим столом все больничные квартиранты собирались только по вечерам. Часто ужин длился до самой ночи. Шли неспешные разговоры: собеседники делились воспоминаниями, разными историями, обсуждали свои и городские проблемы, спорили, шутили и таким образом хорошо проводили время.

У Мурзика был отдельный стол, состоявший из объедков, остававшихся после еды людей в синих халатах, которых доктор называл больными. В основном ему давали то, что больные называли почему-то молоком. Сам он называл это сливками, потому что видел, как эту белую жидкость сливали в его миску из недопитых кружек.

К удивлению Мурзика, люди, в отличие от кошек, ели очень долго. При этом они ели исключительно из своих собственных мисок и не пытались что-то выхватить из соседних.

Развалившись под батареей и делая вид, что спит, он всегда внимательно слушал происходившие за столом разговоры. Со временем он отметил, что люди говорили только о прошлом и настоящем. О будущем вообще не говорили, как будто у них его не предвиделось. Позднее он понял, почему это происходит. Если верить говорившим, то в прошлом они могли каждый год ездить на юг и иногда посещать «Славянский базар». Теперь же на юге разгорелась война, а «Славянский базар» и вовсе сгорел. По логике Мурзика, если их настоящее было хуже, чем прошлое, то будущее должно быть хуже, чем настоящее. И зачем в него заглядывать? Только настроение себе портить.

Новая жизнь Мурзика протекала до невыносимости однообразно. Кот давно бы сбежал на улицу, но там, в отличие от больницы, было пока еще холодно и голодно. Поэтому он с нетерпением ожидал марта, который был уже совсем близко.

Тепла и пищи Мурзику было мало. Душа его просила пакостей. Лично к Кириллу Кирилловичу и лично к его супруге Антонине Васильевне он относился с уважением, но не пакостить в их доме он не мог в силу своей натуры. И потом нельзя забывать, что они все же были людьми, гены которых, как говорил Барсик, на восемьдесят процентов совпадают с генами мышей. Это такие мерзкие грызуны. Особенно эти двое, от закордонных продюсеров, Чиб и Гэйл.

За недолгое время котяра натворил для своих временных хозяев массу всяких приятных ему пакостей. Он с удовольствием поцарапал любимое кресло доктора, погрыз любимые туфли его жены, изрядно потрепал любимого ими обоими говорящего попугая. В аквариуме из живых существ осталась только одна черепаха, которая спаслась тем, что притаилась на дне, притворившись мертвой. Всякий раз за свои жуткие поступки Мурзик получал выговоры от доктора, и от этого его настроение портилось. Ему было стыдно за этого человека, который возмущался нормальным кошачьим поведением. При этом кот рычал: «Погодите, перед тем как сбежать отсюда, я вам еще и в тапки наделаю».

Единственным безобидным развлечением Мурзика было наблюдение за приемом больных, который проводил доктор при помощи Анны Ивановны.

В кабинете, где велся прием, нельзя было находиться посторонним, за исключением Мурзика, чем кот очень гордился: у него была привилегия, которой не было даже у людей. Измайловский, в отличие от кота, думал иначе: «Надо брать эту шкоду с собой на прием, чтобы она меньше пакостила».


Как обычно, в дверь постучали. Как обычно, доктор сказал: «Входите». И, как обычно, в приемную вошел очередной необычный человек. На этот раз им оказался пожилой мужчина. С заискивающей улыбкой он обратился к доктору:

– Здравствуйте, многоуважаемый Кирилл Кириллович! Простите меня, пожалуйста, я не помешал? Можно к Вам?

«Чересчур интеллигентный, – подумал Мурзик. – До чудаковатости. Точно выведет доктора из себя».

– Здравствуйте, проходите, садитесь, пожалуйста, – ответил Кирилл Кириллович. – Слушаю Вас.

– Я к Вам, доктор, с деликатным вопросом, – сказал мужчина и многозначительно покосился на Анну Ивановну.

– К нам почти все приходят с деликатными вопросами. Пусть Анна Ивановна Вас не смущает, она на работе. Слушаю Вас.

– Вы знаете, в последнее время у меня что-то… – еле выдавил из себя мужчина и замолчал.

– Откуда же я могу это знать?

– Вы знаете?

– Я же сказал, что не знаю. Говорите, в конце концов, что у Вас?

– В общем, как бы Вам это сказать… В последнее время у меня не очень получается, как бы Вам это сказать… Я уже и в туалет стал заходить за полчаса до того как… Ну, чтобы настроить себя… Понимаете?

– Кажется, понимаю.

– И все равно с большим трудом получается.

– А сколько Вам, простите, лет?

– Да, уж, восьмой десяток разменял.

– Так, что же Вы хотите? Возраст.

– Хм, возраст. Соседу за восемьдесят, а он рассказывает…

– Вы тоже можете рассказывать. Но полагаю, что Вам надо радоваться, что у Вас вообще хоть что-то получается. Идите и радуйтесь этому. И ни в коем случае не поддавайтесь рекламе на эту тему, иначе у Вас совсем ничего не будет получаться.

– Так Вы что, и касторки мне что ли не выпишете? – удивленно спросил мужчина, вставая со стула и почесывая затылок.

– И зачем Вам касторка?

– Ну, чтобы у меня лучше получалось…

– Так, у Вас запор что ли?

– А Вы что подумали?

– Вы же толком не объяснили, какой у вас недуг. В общем так. Больше двигайтесь, делайте зарядку, массируйте живот и делайте клизму. Принимайте пару раз в неделю стакан молока с мелко нарезанными свежими огурцами. Если не поможет, приходите. Будем думать, что делать дальше.

– И что? Вы мне так ничего и не выпишете? Что же я, зря в больницу приходил?

– Анна Ивановна, выпишите ему арбидон, – слегка психанул доктор.

– А зачем ему арбидон? – спросила Анна Ивановна.

– Человеку надо что-то выписать, а у нас, сами знаете, кроме арбидона ничего нет. К тому же, как говорит наш министр, от него хуже не будет.

– У Вас есть арбидон? – радостно воскликнул пациент. – Так это то, что мне нужно! По телевизору же все время говорят: «Прими арбидона немало, запора – как не бывало». Неужели не слышали?

Он с удивлением посмотрел на доктора.

Получив заветный рецепт, несчастный направился в больничную аптеку, счастливо напевая другую рекламную песенку: «Принимайте арбидон и запор прогонит он».

Когда он исчез, на пороге появилась на четверть силиконовая блондинка в туфлях на высоченных каблуках.

«Прикольная бабенка, – подумал Мурзик. – Будет что послушать».

– Здравствуйте Кирилл Кириллович! – произнесла она заигрывающим голосом. – Как Ваше здоровье?

– Спасибо! Тьфу, тьфу, тьфу.

– Вы меня помните? Ну, я была у Вас как бы шесть месяцев назад, да?

– Кажется, припоминаю. Вы приходили со своим, по-видимому, дедушкой.

– Кирилл Кириллович, Вы ошибаетесь, я была… как бы с мужем.

– Простите, пожалуйста, мою ошибку. И что у Вас на этот раз? А-а вижу, вижу, у Вас укушена верхняя губа. Кто бы это мог быть? Кусачие насекомые еще не проснулись.

«Тоже мне доктор, – подумал Мурзик. – Я и то вижу, что она губу силиконом накачала».

– Вы опять ошиблись, Кирилл Кириллович, я пришла к Вам по личному вопросу, – жеманясь, сказала блондинка и многозначительно покосилась на Анну Ивановну.

– Анна Ивановна, – обратился доктор к медсестре, – сходите, пожалуйста, в приемное отделение, посмотрите, как там у нас дела.

– Хорошо, – сказала привыкшая к таким дежурным просьбам Анна Ивановна, но, тем не менее, пошла делать то, о чем попросил ее доктор.

– Садитесь, пожалуйста, так что у Вас за вопрос? – продолжил Кирилл Кириллович.

– Вы в прошлый раз, доктор, поставили нам, грубо говоря, неправильный диагноз, да?

– Напомните, пожалуйста, какой диагноз я Вам поставил.

– Ну, Вы мне сказали, что положение моего мужа безнадежное, да? И что максимум через полгода я должна готовиться, ну, как бы к худшему.

– Да, к сожалению, в его случае медицина бессильна. Сожалею.

– Доктор, я Вам была так, грубо говоря, благодарна, но шесть месяцев, как бы, прошло.

– И что?

– А он почему-то еще как бы живой.

– Тогда извините, на этот раз я рад, что ошибся.

– Что значит рад? Что значит ошибся? Да в Вашей профессии разве можно ошибаться? Я, грубо говоря, буду жаловаться.

– Не понял, на что Вы будете жаловаться?

– Не на что, а на Вас!

– На какие мои действия?

– Вы, ну, поставили, как бы, неправильный диагноз, да?!

– Вот поставленный мною диагноз: «Жировой гепатоз с тенденцией развития в цирроз», – Измайловский показал силиконовой какую-то запись. – А то, что я Вам сказал конфиденциально, было моим предположением, основанным на многочисленных подобных случаях.

– Доктор, миленький, – сменила тон силиконовая, – умоляю Вас, не парьте мне мозги. Я не знаю, что такое конфиденциально. Скажите только, сколько мне еще готовиться, ну, как бы к худшему. У меня срочные личные дела, да? Он не поверит, что я как бы, ну, от него…

– Забеременели?

– Да, нет. Залетела. И тогда…

– Он лишит Вас своего наследства.

– Доктор, не делайте таких страшных предположений! Основанных на многочисленных подобных случаях! Он мне, все ж таки, как бы муж.

– Почему Вы каждый раз говорите: «как бы»? Это звучит двусмысленно. Вы по-другому можете сказать?

– У нас в городе все и обо всем так говорят: про демократию, пенсии, бесплатные образование и здравоохранение. Даже про парламент. Не «как бы» у нас только один Пэр. Но Вы не подумайте, доктор, я – не весь город. Могу сказать и по другому: он мне типа муж.

– А другие слова, кроме «как бы» и «типа», Вы знаете?

– Еще знаю «реальный». Но реальный у меня не муж, а другой. И потом еще один, вернее, нет, не один… – блондинка прервалась, увидев недоуменное выражение лица доктора, и уже не так уверенно продолжила: – Еще знаю «блин»… не подходит?»

– Простите, но Вы рассуждаете как женщина легкого поведения.

– Ничего себе легкого! Скажете тоже! Попробовали бы сами.

– Нет, уж, спасибо! Боже, меня упаси!

– Кирилл Кириллович! Кирилл Кириллович! – раздались крики вбегающей в кабинет Анны Ивановны. – Там посетитель в окошке застрял! Идемте скорей!

– Какой посетитель, в каком окошке? – спросил доктор, поднимаясь со стула, и пошел за Анной Ивановной, сказав силиконовой: – Извините, но время приема у нас с Вами истекло. Я желаю Вам всего доброго!

Сказанное доктором было правдой. Инструкции Министерства здравоохранения устанавливали строгие временные и другие нормативы буквально каждого шага врача.

В приемном отделении для общения посетителей с персоналом больницы было оборудовано небольшое окошко. Отпраздновавший рождение сына новоиспеченный отец пришел в больницу и, несмотря на сказанное ему «Все новорожденные сейчас спят», с криками «Дайте мне увидеть моего сына!» пытался просунуть свою голову в это окошко. Наконец ему это удалось.

– Я же Вам объяснила, что все новорожденные спят, – сказала дежурная сестра и стала закрывать окошко.

Однако счастливый отец, пытаясь высунуть голову назад, взвыл от боли. Обратно голова не высовывалась.

– Срочно дайте ему успокоительное и вызывайте спасателей, – распорядился доктор.

– А кто будет платить за вызов? – спросила Анна Ивановна.

– За какой вызов? Это же не какая-нибудь коммерческая организация?

– Да как Вам сказать? Это зависит от того, кто их вызывает. Еще и лотерейные билеты могут предложить купить.

– Вот застрявший, из-за которого мы их вызываем, пусть и платит.

– У них так: кто вызывает, тот и платит, а там – сами разбирайтесь между собой.

– Ладно, разберемся. Вызывайте!

Когда Измайловский вернулся в кабинет приема больных, как бы блондинки, у которой как бы губы, как бы грудь и как бы муж, уже не было. Следующим в кабинет вошел сияющий посетитель. Казалось, он был рад видеть доктора больше, чем свою маму.

«Явно жук, – заключил Мурзик. – И не просто жук, а ж-жук».

– Лекарство говорите? – обрадовался доктор. – Интересно, интересно. У нас сейчас с лекарствами плохо. Будьте добры, поподробней, пожалуйста. Как называется Ваше лекарство?

– Вода Чувака.

– Какого чувака?

– Так он же у нас один. Неужели Вы не знаете всем известного экстрасенса Чувака?

– Ах, Чувак? Конечно, слышал: если внутреннее заболевание, то его воду надо пить, если наружное – ею обтираться, а если расстройство психики, то прислониться ухом к банке с водой и слушать ее. Как не слышать, если через каждые пятнадцать минут это звучит даже из включенного в розетку утюга. Вы бы мне еще мочу предложили, которую недавно рекламировали на заседании Городской Думы.

– Вы сравнили тоже. У нас, в отличие от Думы, никакого обмана. Вода чистая, что ни на есть «аш два о», как говорят в научных кругах.

– Я прошу меня извинить, – настойчиво сказал доктор, – но у нас сейчас прием больных. Если Вы не больной, то прошу Вас покинуть кабинет и дать возможность войти очередному больному.

После сказанного пропагандист чувадейственной воды вынужден был удалиться. На смену ему пришел человек, который начал сразу же с порога: «Доктор, по утрам так болит голова, что жить не хочется. У Вас нет чего-нибудь от головы?»

– Лучшее средство от головы – это гильотина, как трудовая пенсия от жизни, – старался держать себя в руках доктор. – Вы хотели сказать, нет ли у меня чего-нибудь от головной боли?

– Вот, вот. Именно это я и хотел сказать. Просто голова с утра туго соображает. Выпишите мне хотя-нибудь какое лекарство.

– Судя по внешним признакам Вашей болезни, могу рекомендовать Вам раздельное питание: водку отдельно, пиво отдельно. И еще советую Вам не пить плохого пива.

–Так хорошего у нас давно уже не делают.

– Тогда не пейте пива вообще. Или привозите его из отдаленного закордонья.

– Привезешь тут, как же, если ввозить разрешено не больше трех литров.

– Простите, не понял. Это кто такое правило выдумал?

– Торможенный союз.

– Черт побери, у нас что ни союз, то обязательно ради идей и против людей. И своего хорошего сделать не могут, и чужого хорошего не дают купить. Впрочем, и у нас кое-где есть хорошее пиво. Рекомендую Вокановское и Шупашкарское. Славное пивко! Но в центре его не достать, надо ехать в глубинку.


Во время приема больных, который сам по себе был процедурой для людей с железными нервами, в кабинете постоянно звонил телефон. Доктору что-то сообщали, его куда-то вызывали, у него что-то просили.

– Представляете, – возмущался доктор после одного такого звонка, – звонит и просит средство для облысения. Говорит, что быть стриженным «под ноль» – это круто, а брить голову каждый день – неохота.

«Нет, это больше, чем больница, – подумал Мурзик. – Это настоящий дурдом».


Когда время приема подошло к концу, в дверь без стука вошли трое.

«Это, похоже, отпетые жлобы, – решил Мурзик. – Интересно, чего им надо? Доктор, будьте бдительны!»

Кирилл Кириллович тоже не знал, зачем пожаловали вошедшие, понял только, что это не совсем больные с точки зрения медицины. По крайней мере, на первый взгляд.

Он встал из-за стола и поздоровался первым, но ответа на свое приветствие он не услышал.

– Мы к Вам, доктор, – сказала женщина, подстриженная под мужчину.

Она была в куртке, укороченной снизу до самых локтей, и в джинсах, укороченных сверху до стыдно сказать какого места.

Кирилл Кириллович, задетый таким обращением, решил в долгу не остаться:

– Это я понял, что Вы ко мне. И правильно сделали, что пришли. Совет доктора никому не помешает. Должен Вам заметить, что Вы напрасно, девушка, ходите в такую погоду с обнаженной талией и ниже. Так можно получить воспаление придатков, которое чревато серьезными осложнениями и может привести даже к бесплодию.

– Не лечите нас, доктор. Мы к Вам не лечиться пришли, а вопросы решать, – весело сказал лысый мужчина с серьгой в ухе.

– Интересно, какие я могу решать с Вами вопросы?

– Не волнуйтесь, доктор. Лично Вы ничего решать не будете, – вмешался в разговор молодой человек в приличном костюме с подчеркнуто важным лицом. – Решать будем мы. В министерстве принята концепция, в соответствии с которой здравоохранение – это экономика! Слыхали такое?

– Нет. За сорок лет работы в медицине первый раз слышу.

– Значит, отстали Вы, доктор, от современной науки, – сказал важный. – Мы тут посчитали и вынуждены признать, что Ваша больница экономически невыгодная. В общем, закрывать ее надо.

– Но где же будут лечиться люди?

– Это не Ваша забота. Вы лучше о своей судьбе побеспокойтесь, – сказала женщина. – Предлагаем Вам должность начальника создаваемого многофункционального центра медицинских услуг.

– Главная функция которого – зарабатывать деньги?

– А Вы способный, доктор! Хватаете на лету, – сказал лысый и, обращаясь к своим, продолжил: – Думаю, новая должность ему подходит.

– Боюсь, что я ей не подхожу.

– Это почему же? – спросил важный.

– Мне клятва Гиппократа не позволяет.

– Вы бы еще клятву юного пионера вспомнили, – смеясь, сказал лысый.

Гости дружно расхохотались.

– Немного помню: «Пионер готовится стать комсомольцем…»

–Ха-ха-ха! Может Вы еще и Устав ВЛКСМ нам процитируете? – спросила женщина.

– Комсомол – активный помощник и резерв коммунистической партии… он является активным проводником ее политики… Сила комсомола – в руководстве КПСС, в идейной убежденности и преданности делу партии… комсомол учится у партии по-ленински жить, работать, бороться и побеждать… – Доктор повернулся к важному и спросил: – Так, кажется? Вы же инструктором горкома комсомола были.

– Были, да забыли, – ответил важный. – Давайте перейдем к делу.

– Да погоди ты, в натуре. Реально прикольный старик попался, – сказал лысый. – Пусть еще устав КПСС расскажет.

– Простите великодушно, но чего не знаю – того не знаю. Членом КПСС не был.

– Ладно, прощаем. Мы тоже всем говорим, что не были, – сказал бывший комсомольский инструктор. – Короче, мы пошли, а Вы обдумывайте наше предложение. На прощанье, я надеюсь, Вы не откажетесь купить у нас мгновенную лотерею? Это наше ноу-хау. Деньги от ее продажи идут на помощь больным СПИДом в Африке.

– Боюсь, что я не оправдаю Ваших надежд, – сказал Кирилл Кириллович, разведя руки в стороны.

– Вам не жалко больных СПИДом в Африке? – спросила женщина.

– Жалко.

– Значит, Вам жалко денег?

– Не жалко.

– Тогда почему не покупаете?

– У меня нет денег.

– Если у Вас нет денег, мы Вам поможем, – вклинился в разговор лысый. – Предлагаем Вам купить билеты ННН. Знаете, что означает? Надежные накопления народа.

– Я слышал другое: наглое надувательство его же.

– Врут, все врут. Негодяи, подлецы, мерзавцы. Через полгода Вы эти билеты продадите и станете по-настоящему богатым, как известный обладатель наших билетов Леня Голубкин.

– Но я ведь сказал, что у меня нет денег.

– Так продайте квартиру.

– Квартиры у меня тоже нет. Я живу при больнице.

Воцарилась пауза. В это время Мурзик запрыгнул на стол и уселся лицом к гостям, но на него никто не обратил внимания.

– Делаю Вам последнее и самое выгодное предложение, – сказал важный. – Вот этот ваучер стоит два «Мерседеса». Вам, из уважения к Вашему трудному положению, предлагаю его по цене одного. Деньги на покупку Вам даст наш надежный банк.

– Да не нужен мне Ваш ваучер.

– Доктор, я ведь ваучеры не всем подряд предлагаю. Исключительно гражданам нашего города.

– Но ведь это же все обман. Все эти лотерейщики, кредиторы и прочие бизнесмены только и думают об одном: как бы кого надуть.

– Вот что, доктор, – начал почему-то выходить из себя важный, – от Ваших разговоров веет контрдемократией. Смотрите, можете так далеко зайти. Были бы мы с Вами в другом месте…

– Вы завели бы на меня персональное дело?

– Совершенно верно, – неожиданно для себя проговорился важный, забыв, что он уже не комсомольский инструктор.

– В чем же я провинился?

– Вы не уважаете бизнесменов, – сказал важный, уже не думая.

– За что же я их должен уважать?

Этот вопрос поставил гостя в тупик и на его лице отразился мыслительный процесс поиска вразумительного ответа.

– Если хотите, доктор, – наконец нашелся он, – это веление времени.

В это время Мурзик отвалился слегка назад, задрал вверх заднюю лапу и начал лизать себя где-то в районе паха.

– И кот Ваш ведет себя крайне неуважительно, – гневно сказала голопузая, глядя изумленными глазами на междуножье Мурзика, и решительным шагом покинула кабинет.

За ней удалились ее компаньоны.

– Слышали, Анна Ивановна? – весело сказал доктор. – Оказывается у нас не Мурка, а Мурзик!

– Ну, слава Богу, что в нашей жизни хоть в чем-то наступила ясность, – ответила она. – Но визит мне их не понравился, Кирилл Кириллович.

– Нам с Мурзиком тоже. Правда, Мурзик? – сказал доктор и, начав переодеваться, запел: – Прибыла в Самару банда из Ростова, в банде были урки, шулера. Банда занималась страшными делами, баба в банде главною была.


Глава 3. Раз пошли на дело


Ни одно слово в городе не было столь многозначным, как слово «рубить». Здесь рубили не только дрова и капусту, но и правду. Здесь могли врубить телевизор, свет и даже по пятое число, а вырубить – лес, звук, а под горячую руку и человека. Рубиться – означало и сражаться в бою, и выслуживаться перед начальством, и играть в подкидного дурака. Только в этом городе понимали, что значит рубать компот и рубить в математике. Название городских денег тоже происходило от слова «рубить», потому что в далеком прошлом, когда еще Холойска не существовало, монеты в этих краях рубили. Как, впрочем, и головы. Интересно, что срубить дерево означало погубить его, а срубить дом – его построить. В общем, чтобы во всем этом разобраться, надо во все это основательно врубиться, то есть не только понять, но и глубоко осмыслить.

Никто из новых холойских, которые называли себя бизнесменами, не умел срубить ни дерево, ни дом, но все они отлично разбирались в том, как срубить бабло. На их языке это означало – легко «сделать» деньги, причем не гнушаясь никакими средствами. Однако это занятие было небезопасным.

Нет, им не были страшны правозащитительные органы. Угроза их жизни и здоровью исходила от подобных им бизнесменов, которые были их конкурентами, а часто и партнерами.


Пистолетный выстрел нарушил тишину вечернего города. Так закончилось бизнес сотрудничество двух новых холойских, один из которых, чтобы устранить своего партнера, нанес ему смертельный удар ножом, а другой, погибая, успел выстрелить своему визави в сердце.

В это время больничные квартиранты только-только сели ужинать. По телевизору как обычно шла программа, которая называлась Культурной. В вечернее время все другие программы, некультурные, здесь смотрели редко. Мурзик как всегда лежал под батареей и притворялся спящим. Он то слушал разговоры за столом, то телевизор, то переключался на собственные мысли. В этот вечер он думал о возвращении на улицу героя гражданской войны Полиграфа Шарикова. Миновал февраль и Мурзик собирался покинуть больницу, чтобы появиться в кошачьем мире к 8 марта. В этот день коты пользовались наибольшей популярностью у слабой половины этого мира, хотя считалось, что наоборот.

Зазвонил телефон, и доктор взял трубку. Он внимательно слушал звонившего и по его лицу было видно, что ему говорили что-то приятное. Он часто повторял короткие «так-так» и, наконец, распорядился: «Разместите их в холодильнике и больше ничего не делайте до моего прихода. И еще передайте, чтобы готовили операционную». Положив трубку, он радостно сообщил присутствующим: «Представляете, сразу двое! Вот это удача!!»

Его охватила какая-то эйфория, казалось, он не понимает, что говорит. Ибо присутствующие очень смутились, когда узнали, что удача состояла в том, что в больничный морг привезли два трупа.

Доктор сообщил, что это были убитые в какой-то, как было принято говорить, разборке. Один убитый был известным бандитом, другой – бывшим малоизвестным комсомольским руководителем.

– Батюшки, – запричитала Анна Ивановна, – ладно бандит, но как в этой разборке оказался комсомольский вожак? Что может быть общего у комсомольских активистов с бандитами?

– Так именно они сейчас и делят между собой нашу городскую собственность, – сказал Андрей Петрович.

– Ладно, не до политики сейчас, – прервал его доктор. – Надо готовить пациента.

Фраза «надо готовить пациента» была условным знаком, услышав которую, Андрей Петрович должен был поймать Мурзика. Но делать это он должен был не спеша, чтобы не спугнуть кота.

«Интересно, что их так взволновало? – подумал Мурзик. – И кто такие комсомольский руководитель и пациент? Странно все это».

– Комсомолец, конечно, лучше бандита, – говорил, как бы сам с собой, доктор. – Все-таки представитель передового отряда холойской молодежи. Поэтому начнем с него. Если не получится, то придется брать гипофиз у бандита.

– Ой, навидалась я в нашем институте этих комсомольских вожаков, – засомневалась Антонина Васильевна.

– Чем же они так плохи?

– Долго объяснять, но если коротко сказать, то циники они редкие. Всех заставляли верить в то, над чем сами между собой насмехались. Среди бандитов порядочных людей, пожалуй, больше. Может, лучше с бандита начнешь?

– Я согласен с Антониной Васильевной, – сказал Андрей Петрович, медленно вставая из-за стола. – У нас в армии эти бездельники только и делали, что мешали работать. Придумают какую-нибудь вахту типа «60-летию города – достойную встречу!», составят под это дело план никому не нужных мероприятий, а потом только ходят и проверяют, как этот план в частях выполняется. И не дай бог, если где-то собрание не провели или какой-то лозунг не повесили, сразу доклад начальнику политотдела, который, поговаривали, знал семнадцать способов загнать офицера в петлю одними только комсомольскими поручениями.

– А меня кот смущает, – сказала Анна Ивановна. – Рыжий потому что. Пословица гласит: «Рыжий да красный – человек опасный».

– Тоже верно, – сказал Андрей Петрович, беря с подоконника какой-то сверток. – С рыжим в баню не ходи.

– Красный будет пострашнее, – оправдывал свой выбор Кирилл Кириллович. – Рыжий – он, конечно, не белый, но и не красный. Так, что-то между ними. Ну, теперь уж чего? Будем довольствоваться тем, что есть.

«Интересно, про какого это они кота говорят?» – задался вопросом Мурзик, который, как и все кошки, не различал цвета и поэтому не знал, что он рыжий.

В это время Андрей Петрович накинул на него плотное байковое одеяло, давно приготовленное для этого случая.

– Несите его в операционную! – крикнул доктор и стал быстро допивать чай.

Однако Андрею Петровичу раньше никогда не доводилось ловить кошек одеялами, и одно его неловкое движение позволило Мурзику вырваться из его рук.

– Спокойно! – неспокойно прокричал доктор. – Загоняем его в угол.

Кот стал пятиться назад от наступающих на него мужчин. Когда же отступать стало некуда, он стрелой проскочил между ними, заставив их столкнуться лбами, и мигом по оконной шторе забрался под потолок.

– Может, выключить свет? – с испугу предложила Антонина Васильевна и тут же: – Ой, что я говорю.

Андрей Петрович взял стоящую в углу швабру и направился к Мурзику, но тот опередил общение со шваброй и, слетев вниз, молниеносно через окно раздачи оказался на кухне.

– Там его точно не поймать, – сказал доктор. – Скорее перебьем всю посуду и переломаем оборудование.

– Что же делать? – спросила Антонина Васильевна.

– Надо звонить Пономареву, у него в ветлечебнице наверняка есть какое-то устройство для отлова животных.

Через полчаса в больницу прибыл старый приятель доктора ветеринарный врач Пономарев. Он с гордостью стал доставать из своего саквояжа привезенные им орудия, уважительно представляя каждое из них.

– Познакомьтесь, это петля ловчая для мелких животных. Это ветеринарное ружье, стреляющее инъекционными шприцами. Предназначено для иммобилизации животных. Дальность стрельбы – до пятидесяти метров. Вот устройство, стреляющее сетью. Дальность применения…

– Погоди, Виктор, – перебил его доктор, – лекцию нам как-нибудь потом прочтешь. Давай приступать к делу. У меня времени – в обрез.

– Предлагаю сначала впрыснуть в него анестезирующий раствор, а там будет видно, что делать дальше, – быстро перестроился на работу приятель доктора, но тут же спохватился: – Елки-палки, ружье-то не заправлено! У Вас огнетушитель углекислотный есть? Ружье надо заправить.

Через минуту Андрей Петрович принес огнетушитель, и Пономарев с помощью специального переходника заправил газовый баллон, расположенный в прикладе ветеринарного ружья.

– Ты только иглу бери поменьше, чтобы жизненно важные органы не задеть, – поучал Кирилл Кириллович Пономарева.

– Понял, беру самую маленькую.

Однако ловцы Мурзика просчитались. За время проживания в больнице он поднакопил солидную жировую прослойку, в которую и попала инъекция. Из жировой прослойки она всасывалась очень медленно. К тому же Мурзик пребывал в стрессе и у него произошел выброс адреналина, который препятствовал действию инъекции. В общем, в результате выстрела в кота он стал еще более агрессивным и начал хаотично метаться по кухне, опрокидывая все, что попадалось на его пути.

Пономарев приготовился стрелять сетью, но Мурзик никак не хотел занимать удобную позицию для стрельбы в него. Остальные мужчины гонялись за котом, выгоняя его на более-менее ровную и чистую от разных предметов поверхность.

После нескольких выстрелов в сетке оказывалось много чего, в том числе голова Андрея Петровича, но только не кот. И лишь когда началось действие снотворного, Мурзик был пойман.

– Может, ему еще одну порцию всадить? – предложил рассерженный на кота Андрей Петрович.

– Нет, одной порции достаточно, – возразил Пономарев. – В этом деле главное – не переборщить.

Наконец, заснувшего Мурзика положили на операционный стол, и доктор с помощью Анны Ивановны стал готовиться к операции. Подбадривая себя, он тихонько напевал: «Раз пошли на дело, выпить захотелось, но во время дела пить нельзя».


Когда операция закончилась, Кирилл Кириллович резко почувствовал усталость и присел. Он взял найденные при убитом документы и начал их просматривать. На одном из листов было написано: «Резюме». Как потом понял доктор, это был не краткий вывод из сказанного, а биографические сведения о человеке, гипофиз которого был пересажен Мурзику.

– Андрей Петрович, прочитайте, пожалуйста. У меня глаза устали.

Андрей Петрович начал медленно читать: «Матко Валентин Борисович, 1970 года рождения, холост, образование высшее. Окончил Высшую комсомольскую школу при ЦК ВЛКСМ, факультет комсомольской работы».

– Ума не приложу, – сказал доктор, – чему могли учить на этом факультете.

– Умению пудрить мозги, – подсказал Андрей Петрович.



Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию.