Читать онлайн книгу «В сердце моря. Трагедия китобойного судна «Эссекс»» автора Натаниэль Филбрик

Словно гигантская хищная птица, китобойное судно плавно скользило к западному побережью Южной Америки, от одного живого моря жира к другому. Таким был Тихий океан в 1821 году – просторным полем с теплокровными хранилищами жира, кашалотами.

Охота за кашалотами – самыми большими зубатыми китами – была нелегким делом. Шесть человек должны были, спустившись с корабля в маленькую лодку, быстро подгрести к своей добыче, загарпунить ее, а потом попытаться заколоть копьем – это шестидесятитонное существо, способное одним взмахом хвоста уничтожить вельбот, сбросив экипаж в холодную океанскую воду, зачастую очень далеко от корабля.

Затем наступал черед изумительного превращения мертвого кита в груду жира, который резали, рубили на куски и вываривали в высокого качества китовое масло для освещения улиц и смазывания механизмов. И то, что все это происходило на безграничных просторах Тихого океана, делало китобоев XIX века не просто мореходами, охотниками и рабочими. Они были исследователями, все дальше и дальше вторгавшимися в едва изученные просторы, большие, чем все материки, вместе взятые.

Сто с лишним лет главным офисом этого всемирного бизнеса оставался небольшой остров Нантакет, расположенный в двадцати четырех милях к югу от Новой Англии. Главный парадокс заключался в том, что китобои, жившие на острове, были квакерами, религиозными сектантами, проповедовавшими пацифизм, во всяком случае, когда дело касалось человеческой расы. Они умели контролировать себя и четко осознавали свою миссию, одним словом, были теми «одержимыми квакерами», о которых писал Мелвилл.

Нантакетское судно «Дофин» в первые месяцы своего трехгодичного плавания шло курсом к побережью Чили. И однажды февральским утром 1821 года впередсмотрящий увидел нечто необычное – качающуюся на волнах лодку, невероятно маленькую в открытом море. Капитан корабля, тридцатисемилетний Зимри Коффин с острым любопытством вглядывался в загадочный объект через свою подзорную трубу.

Капитан скоро понял, что это вельбот – симметричная лодка примерно двадцати пяти футов длиной, – но вельбот, не похожий на те, что он видел раньше. Борта лодки были надстроены по крайней мере на полфута. Две самодельные мачты превращали гребное судно в примитивное подобие шхуны. Паруса – жесткие от соли и выбеленные солнцем – явно тянули лодку вперед через многие, многие мили. На руле никого не было. Коффин повернулся к рулевому «Дофина» и приказал: «Руль на ветер».

Под чутким руководством Коффина рулевой подвел корабль к неуправляемому судну так близко, как это только было возможно. И хотя они быстро проскочили мимо, те краткие секунды, в которые им удалось заглянуть на борт лодки, запомнились им до конца жизни.

Сперва они увидели кости, человеческие кости, усыпавшие банку и доски настила, будто вельбот служил логовом свирепому чудовищу, пожирающему людей. Потом они заметили двух человек, скорчившихся в противоположных концах лодки. Их кожа была покрыта язвами, глаза выпирали из глазных впадин, бороды затвердели от соли и крови. Они высасывали мозг из костей своих мертвых товарищей.

Вместо того чтобы приветствовать своих спасителей улыбкой облегчения, выжившие – обезумевшие и не способные говорить от жажды и голода – заволновались, выказывая страх. Они жадно сжимали расколотые, обглоданные кости, вцепившись в них с отчаянной силой и не отпуская, словно пара голодных собак, найденных в глубокой яме.

Позже, когда спасенным дали немного еды и воды (и наконец-то отняли у них кости), один из них нашел в себе силы рассказать свою историю. Это была история, сотканная из самых жутких кошмаров китобоя: остаться в лодке далеко от земли, без еды и воды и – самое ужасное – наедине с китом, не уступающим человеку ни в хитрости, ни в мстительности.

Хотя сегодня об этом почти забыли, крушение «Эссекса», пущенного на дно разъяренным кашалотом, было самой знаменитой морской катастрофой XIX века. Почти каждый американский ребенок читал об этом в школе. Это событие вдохновило Германа Мелвилла на создание одного из самых напряженных моментов «Моби Дика».

Но окончание романа Мелвилла – крушение судна – это отправная точка рассказа о настоящей катастрофе «Эссекса». Крушение судна как будто стало началом кошмарного эксперимента, цель которого – выяснить, как долго человеческое существо может противостоять дикому морю. Из двадцати человек, спасшихся с борта затонувшего судна, выжили лишь восемь. Двое, спасенные «Дофином», прошли почти четыре с половиной тысячи морских миль через Тихий океан – это по меньшей мере на пятьсот миль больше, чем знаменитое путешествие капитана Уильяма Блая, брошенного мятежниками с «Баунти» в лодке посреди моря, и более чем в пять раз больше знаменитого перехода сэра Эрнеста Шеклтона к Южной Георгии.

Почти сто восемьдесят лет единственным источником, повествующим о трагедии, оставались сто двадцать восемь страниц «Рассказа о крушении китобойного судна “Эссекс”» Оуэна Чейза, первого помощника капитана. Были и отдельные свидетельства других выживших, но им недоставало полноты и объема записок Чейза, которые были изданы под литературной редакцией неизвестного автора всего через девять месяцев после того, как первый помощник капитана был спасен. Позже, в 1860-м, на чердаке дома в Пенн-Яне, пригороде Нью-Йорка, была найдена записная книжка. И лишь спустя еще двадцать лет она попала в руки специалиста по китобойному промыслу из Нантакета Эдуарду Стэкполу, который понял, что ее владельцем был Томас Никерсон, корабельный юнга с «Эссекса». Спустя много лет после крушения судна Леон Льюис, профессиональный литератор, убедил Никерсона, который был тогда владельцем пансиона на Нантакете, написать отчет о крушении. В 1876 году Никерсон послал Льюису записную книжку с единственным черновиком тех событий. По каким-то причинам Льюис так и не занялся подготовкой рукописи к изданию и в конечном счете отдал записную книжку соседу, тот хранил ее у себя до самой своей смерти. В 1984-м отчет Никерсона был наконец опубликован Нантакетским историческим обществом как малотиражная монография.

С точки зрения литературных достоинств рассказ Никерсона не идет ни в какое сравнение с профессионально отредактированным рассказом Чейза – сбивчивая и неровная любительская работа. Но автор записок был там, у руля «Эссекса», когда корабль был атакован китом. Четырнадцатилетний Никерсон был самым младшим членом экипажа и в своих записках остался наивным ребенком, стоящим на пороге возмужания, сиротой (он потерял обоих родителей, когда ему еще не было и двух лет), ищущим дом и семью. Когда он наконец-то взялся за перо и бумагу, ему был семьдесят один год, но он сумел взглянуть на то далекое время так, как будто это было вчера. Его воспоминания подкреплены тем, что он узнал из бесед с другими выжившими. В истории, рассказанной ниже, воздается должное запискам Чейза, но в то же время впервые спустя сто восемьдесят лет после крушения «Эссекса» им брошен вызов.

Когда я был маленьким, мой отец, Томас Филбрик, преподаватель английского языка в университете Питсбурга и автор нескольких романов о море, часто, сидя вечером у постели, рассказывал нам с братом историю кита, атаковавшего корабль. Мой дядя, покойный Чарльз Филбрик, обладатель поэтической премии Уоллеса Стивенса за 1958 год, написал об «Эссексе» поэму в пятьсот строк, «Тяжелое прошлое», изданную посмертно в 1976 году. Она пробуждала то, что он называл «прошлым, которое мы должны помнить». Десять лет спустя, в 1986-м, я переехал с женой и двумя детьми в порт приписки «Эссекса», на остров Нантакет.

Я скоро узнал, что об «Эссексе» писали не только Оуэн Чейз, Герман Мелвилл и Томас Никерсон. Был и выдающийся нантакетский историк Эдуард Стэкпол, умерший в 1993-м, как раз тогда, когда началось мое собственное исследование. Был и Томас Хеффернан, автор работы «Удар кита: Оуэн Чейз и “Эссекс”» (1981), важного научного труда, завершенного как раз перед тем, как была найдена рукопись Никерсона. Наконец, был Генри Карлайл и его захватывающий роман «Иона» (1984), рассказывающий историю «Эссекса» от лица капитана корабля Джорджа Полларда.

Но даже после прочтения всего этого я хотел знать больше. Я спрашивал себя, почему кит повел себя так, могли ли голод и обезвоживание исказить восприятие людей – что там произошло на самом деле? Я погрузился в документальные свидетельства других китобоев той эпохи, я читал о каннибализме, о выживании в море, о психологии голодающих, о навигации, океанографии, о повадках кашалотов, об устройстве судов – обо всем, что могло помочь мне лучше понять то, что случилось с этими людьми на широких, беспощадных просторах Тихого океана.

Я понял, что крушение «Эссекса» подарило Мелвиллу гораздо больше, чем финал одного из величайших романов в истории Америки. Оно дало ему те самые темы социального статуса, соперничества, лидерства и межчеловеческих отношений, что звучат на всем протяжении «Моби Дика». Оно дало Мелвиллу архетипическое, но настоящее место, из которого «Пекод» отправился в свое воображаемое путешествие: крошечный остров, однажды приковавший внимание целого мира. Бесконечно жадный, технологически развитый, с религиозным ощущением собственного предназначения, Нантакет в 1821 году был тем, чем только собиралась стать Америка. Никто и не думал, что через какое-то поколение остров рухнет, потонет, словно «Эссекс», из-за своей слишком тесной связи с китами.

ЭКИПАЖ «ЭССЕКСА»

КАПИТАН

Джордж Поллард-младший

ПЕРВЫЙ ПОМОЩНИК

Оуэн Чейз

ВТОРОЙ ПОМОЩНИК

Мэтью Джой

ГАРПУНЕРЫ

Бенджамин Лоуренс · Овид Хендрикс

Томас Чаппел

СТЮАРД

Уильям Бонд

МАТРОСЫ

Оуэн Коффин Исаак Коул • Генри де Витт

Ричард Петерсон Чарльз Рэмсделл • Барзилай Рей

Самуэль Рид Исайя Шеппард • Чарльз Шортер

Лоусон Томас Сэт Уикс • Джозеф Вест

Уильям Райт

ЮНГА

Томас Никерсон

Парусная оснастка китобойного судна «Эссекс»

A. Бизань

B. Брамсель

C. Бизань-топсель

D. Грот-брамсель

E. Грот-марсель

F. Грот

G. Фор-брамсель

H. Фор-топсель

I. Фок

J. Фор-стеньга-стаксель

K. Кливер

L. Бом-кливер

Палуба китобойного судна «Эссекс»

A. Брашпиль

B. Люк полубака

C. Фок-мачта

D. Котлы

E. Грот-люк

F. Грот-мачта и насосы

G. Камбуз

H. Запасной вельбот на шлюп-балках

I. Бизань-мачта

J. Кормовой люк

K. Штурвал

L. Запасной вельбот

M. Шлюпка правого борта

N. Шлюпка левого борта

O. Центральная шлюпка

Глава первая
Нантакет

«Это был самый приятный момент моей жизни», – вспоминал он позже. Момент, когда он впервые ступил на палубу китобойного судна «Эссекс». Четырнадцатилетний мальчишка c открытым, целеустремленным лицом. Как любой другой мальчишка из Нантакета, он привык «боготворить саму форму корабля». Возможно, «Эссекс» выглядел не бог весть как, был лишен такелажа и пришвартован к причалу, но для Томаса Никерсона это был корабль-шанс. Наконец-то после, казалось, бесконечного ожидания Никерсон собирался выйти в море.

Жаркое июльское солнце заливало старые, пропитанные маслом шпангоуты так, что температура под ними была адская, но Никерсон исследовал каждую щель, от кирпичного возвышения для котлов, собранного на палубе, до темных глубин пустого трюма. Пространство от палубы до трюма представляло собой разделенный на отсеки мир, живое существо из дуба и сосны, пропахшее маслом, кровью, табачной слюной, едой и солью, плесенью, смолой и дымом. «Такой черный и страшный, – писал Никерсон, – я бы не променял этот корабль даже на дворец».

В июле 1819 года «Эссекс» был одним из более чем семидесяти нантакетских китобойных судов Тихого и Атлантического океанов. Цена на китовый жир постоянно росла, а мировая экономика погрязла в депрессии, так что деревенька Нантакет прямым путем шла к тому, чтобы стать одним из богатейших городов Америки.

На пологом холме, облепленном домами и увенчанном ветряными мельницами и церковными башнями, жили около семи тысяч человек. Как утверждали некоторые, Нантакет напоминал элегантный и респектабельный порт Салем – замечательный комплимент для острова, удаленного от побережья Атлантики и полуострова Кейп-Код более чем на двадцать миль. Но если на вершине холма город излучал почти неземное спокойствие, то ниже, на набережной жизнь била ключом. Беря начало меж длинных приземистых пакгаузов и канатных дворов, четыре монолитных причала тянулись в гавань на сотню ярдов и дальше. Пришвартованные к пристани или бросившие якорь в гавани, там стояли обычно от пятнадцати до двадцати китобойных судов, окруженных кораблями поменьше: десятками шлюпов и шхун, перевозивших товары на остров и обратно. Каждая верфь, лабиринт якорей, котлов, рангоутов и бочек с маслом, была переполнена матросами, грузчиками и ремесленниками.

Двуколки, запряженные лошадьми, прибывали и отъезжали непрестанно.

Эта картина была уже знакома Томасу Никерсону. Дети из Нантакета давно считали набережную площадкой для игр. Они гребли на дряхлых вельботах по заливу и взбирались на суда по такелажу. Для тех, кто прибывал на остров, было ясно, что эти дети – «особый класс подростков, привыкших считать себя прирожденными моряками… Они взбирались по линям как мартышки – малыши десяти-двенадцати лет – и растягивались на реях с безупречной беспечностью». Хотя «Эссекс» и был первым судном Никерсона, к путешествию на нем парнишка готовился всю свою жизнь.

Отправляться в путь в одиночку он не собирался. Его друзья Барзилай Рей, Оуэн Коффин и Чарльз Рэмсделл, – все не моложе пятнадцати и не старше восемнадцати лет, тоже прибыли на «Эссекс». Оуэн Коффин был кузеном нового капитана этого судна, и, вероятно, он-то и завлек сюда трех друзей. Никерсон был младше всех.

«Эссекс», старый корабль восьмидесяти семи футов в длину и водоизмещением в двести тридцать восемь тонн, был довольно мал, но славился в Нантакете своей удачливостью. За последние десять-пятнадцать лет он верно служил своим владельцам-квакерам, каждые два года возвращаясь и принося достаточно ворвани, чтобы сделать их богатыми людьми. Даниель Рассел, его предыдущий капитан, весьма удачно провел последние четыре экспедиции и получил под командование новое большое судно, «Аврору». Назначение Рассела позволило бывшему первому помощнику, Джорджу Полларду-младшему, принять командование «Эссексом», а одному из гарпунеров, Оуэну Чейзу, подняться до первого помощника капитана. Еще три члена экипажа стали гарпунерами. Не просто удачливое, но, очевидно, счастливое судно. Никерсон считал, что «Эссекс» – «скорее желанный корабль, чем нежелательный».

Поскольку в Нантакете, как и в любом другом месте, где жили моряки, существовало множество примет и знамений, такая репутация судна имела огромное значение. Тем не менее люди на пристанях поговаривали, что несколько раньше, в начале июля, пока «Эссекс» ремонтировали и загружали всем необходимым, в небе по ночам была видна комета.

Нантакет – город крыш. Практически каждый дом, была ли его черепица выкрашена в красный цвет или оставлена на милость погоды серой, имел установленную на крыше платформу, называемую в народе «дорожкой». Хотя изначально предполагалось, что конструкция поможет гасить возгорание сажи в дымоходе ведрами песка, «дорожка» стала отличной площадкой, чтоб наблюдать за морем в подзорную трубу или искать паруса возвращающихся кораблей. Ночью подзорные трубы Нантакета часто направлены в небо, и в июле 1819-го островитяне смотрели в северо-западную его часть. Торговец-квакер Овид Мейси, ведший дотошный учет всего, что он называл «самыми необычными происшествиями» в жизни этого острова, наблюдал за ночным небом с крыши дома на Плезант-стрит. «Комета (появлявшаяся всякую ясную ночь) должна быть чрезвычайно большой, ведь у нее такой длинный хвост, – писал он. – Хвост этот протягивается вверх, к солнцу, почти перпендикулярно и, направленный на восток, почти указывает на Полярную звезду».

С древнейших времен появление кометы толковалось как предвестие чего-то необычного. «Нью-Бедфорд Меркьюри», газета, которую жители Нантакета читали за неимением собственной, так комментировала это явление: «Правда заключается в том, что появление таких необычных посетителей на небосклоне всегда предшествует выдающимся событиям». Но Мейси воздерживался от подобных теорий: «Философское обоснование мы оставим ученым, но нельзя отрицать, что подобные космические явления все еще изучены крайне мало».

На пристанях и в экспедиторских конторах ходило много толков, и не только по поводу кометы. Всю весну и лето вдоль побережья Новой Англии не раз замечали то, что газета описывала как «необычное морское животное» – змея с черными лошадиными глазами и пятидесятифутовым телом, напоминающим связку бочек, дрейфующих в воде. Любой моряк, особенно если он так же юн и впечатлителен, как Томас Никерсон, задумался бы хоть на секунду, действительно ли это был лучший момент, чтобы отправиться в путешествие вокруг мыса Горн.

В Нантакете поневоле станешь суеверным. Здесь жизнью людей управляет непредсказуемая сила – море. Из-за постоянно меняющейся сетки отмелей, включая нантакетскую банку, расположенную прямо у входа в залив, даже просто подойти к острову или покинуть его становилось изматывающим делом, а зачастую и оканчивалось катастрофой. Особенно зимой, когда штормы крайне жестоки, крушения случались практически еженедельно. По всему острову встречались могилы безымянных моряков, выброшенных на берег бушующими волнами. Нантакет, что в переводе с языка коренных обитателей острова вампаноагов означает «далекий край», представлял собой песчаную насыпь, разрушаемую неумолимым океаном, и все его жители, даже те, что никогда не покидали острова, прекрасно знали, как безжалостно море.

Английские переселенцы, впервые прибывшие на остров в 1659 году, всегда помнили об опасностях моря. Они надеялись прожить свою жизнь не рыбаками, а фермерами и пастухами на этом зеленом, испещренном водоемами и лишенном хищников полумесяце. Но рост поголовья скота и увеличение численности фермерских хозяйств грозили превратить остров в продуваемую ветрами пустошь, и нантакетцам не оставалось ничего другого, кроме как обратить свои взоры к морю. Каждую осень сотни настоящих китов появлялись у южной оконечности острова и оставались там до весны. Названные «настоящими», потому что киты эти годились для промысла, они паслись в водах Нантакета, словно морской скот, цедя богатую пищей воду океана сквозь густые пластины китового уса в своих вечно ухмыляющихся ртах. Когда английские поселенцы в Кейп-Коде и на востоке Лонг-Айленда уже десятилетиями охотились на настоящих китов, в Нантакете еще никто не отваживался преследовать их на лодках. Они оставили китовый промысел в сезон китового дрейфа вампаноагам.

Где-то около 1690 года группа нантакетцев стояла на холме, глядя в океан, где киты играли друг с другом, выплескивая фонтаны воды. Один из наблюдателей кивнул на китов и на водную гладь за ними. «Там, – сказал он, – зеленые пастбища, где наши дети найдут себе пропитание». Словно во исполнение его пророчества, житель Кейп-Кода по имени Ихавод Педдок, привлеченный рассказами о Нантакетском треугольнике, прибыл на остров, чтоб научить его обитателей убивать китов.

Первые лодки были всего лишь двадцати футов длиной, и они отчаливали прямо с пляжей на южном побережье острова. Обычно экипаж вельбота состоял из пяти гребцов-вампаноагов и одного белого нантакетца на руле. Убив кита, они буксировали его к берегу, где снимали жир и варили из него китовое масло. К началу восемнадцатого века английские переселенцы создали систему долговой зависимости, что обеспечило им постоянный приток рабочей силы из племени вампаноагов. Без коренных обитателей острова, значительно превосходивших численностью белое население Нантакета 1720-х годов, остров никогда не смог бы превратиться в успешный китобойный порт.

В 1712 году капитан Хасси, курсируя в своей маленькой лодке вдоль нантакетского берега в поисках настоящих китов, был вынесен в море жестоким северным штормом. Отнесенный на многие мили в сторону, он заметил несколько китов неизвестной ему породы. Дыхательное отверстие этих китов было расположено не вертикально, как у настоящих китов, а смотрело вперед. Несмотря на сильный ветер и шторм, Хасси смог загарпунить и убить одного из этих гигантов. Его кровь и жир успокоили воды, словно библейские пророки. Это существо, как понял Хасси, было кашалотом, точно таким, какого вынесло на юго-западный берег острова всего несколькими годами ранее. Помимо того, что масло, получаемое из жира кашалота, лучше, чем масло настоящего кита, оно горит ярче и не коптит, в голове кашалота есть обширная полость, содержащая масло еще лучшего качества. Его называют спермацет, и черпать его можно, словно из бочки, не обрабатывая. (Спермацет был назван так из-за сильного сходства с семенной жидкостью.) Кашалот был быстрее и гораздо опаснее настоящих китов, но и стоил он гораздо дороже. Не имея других средств к существованию, нантакетцы посвятили себя одной цели – погоне за кашалотами – и вскоре превзошли своих собратьев-китобоев на материке и в Лонг-Айленде.

К 1760-му нантакетцы практически уничтожили местную популяцию китов. Но это уже не имело значения: к тому моменту нантакетцы увеличили число китобойных судов и снабдили их котлами, позволявшими топить жир прямо в открытом океане. Теперь, когда не было нужды так часто возвращаться в порт, чтобы сгружать громоздкую ворвань, их суда могли уходить на более дальнее расстояние. К началу Революции в Америке нантакетцы дошли до границ Полярного круга, до западных берегов Африки, до восточных берегов Южной Америки и до Фолклендских островов на юге.

В своем выступлении перед парламентом в 1775 году британский государственный деятель Эдмунд Берк рассматривал жителей острова как основателей новой Американской породы – «новейших людей», чей успех в китобойном промысле превзошел мощь всей Европы. Живя на острове, отдаленном от материка почти так же, как Англия отдалена от Франции, нантакетцы чувствовали себя особенными и лучшими людьми, привилегированными гражданами Британии – Ральф Уолдо Эмерсон назвал их «нантакетской нацией».

Революция и война 1812 года, когда британский флот разорял суда, оказавшиеся далеко от берега, стали катастрофой для китового промысла.

К счастью, у нантакетцев было достаточно сбережений и опыта, чтоб пережить эти испытания. К 1819 году Нантакет вновь стал подниматься к былым вершинам и, когда китобойный промысел расширился до Тихого океана, даже превзошел свою былую славу. Но начало китового промысла в Тихом океане имело свой неприятный побочный эффект. Вместо рейсов, длившихся когда-то в среднем по девять месяцев, нормой стали двух- и трехлетние походы. Никогда раньше китобои Нантакета не покидали свои дома на такой срок. Давно минули те времена, когда нантакетцы с берега могли наблюдать, как мужское население острова преследует кита. Нантакет стал китобойной столицей мира, но многие островитяне никогда в своей жизни не видели живого кита.

Летом 1819 года люди все еще говорили о том времени, когда девятью годами ранее у северной оконечности острова показалась стая настоящих китов. Туда были быстро отправлены вельботы. Толпа собралась на берегу и зачарованно наблюдала, как пара китов была убита и отбуксирована в порт. Для жителей Нантакета это стало прозрением. Вот наконец-то те самые существа, о которых они столько слышали, те существа, от которых зависела сама их жизнь. Одного из китов втянули на причал, и тысячи людей, включая, вероятно, и пятилетнего Томаса Никерсона, приходили, чтоб посмотреть на него. Можно лишь представить силу любопытства нантакетцев, как они разглядывали гигантское создание, трогали его и говорили себе: «Так вот он какой».

Нантакет больше не зависел от природных ресурсов острова. Почва уже давно была истощена фермерами. Огромное племя вампаноагов чередой эпидемий сократилось до жалкой горстки, и судовладельцы вынуждены были искать людей в экипажи на материке. Киты почти полностью исчезли из местных вод. И все-таки Нантакет процветал. Как заметил один приезжий, остров стал «бесплодною отмелью, удобряемою только китовым жиром».

На протяжении всего семнадцатого века англичане Нантакета сопротивлялись попыткам основать на острове церковь. Отчасти потому, что против этого выступала женщина по имени Мэри Коффин Старбак. Ничего на острове не делалось без разрешения Мэри. Мэри Коффин и Натаниель Старбак были первой английской парой, поженившейся на острове. Это случилось в 1662 году, и тогда же был создан первый поселок для торговли с вампаноагами. Всякий раз, когда странствующий служитель церкви прибывал на Нантакет с надеждой основать приход, Мэри Старбак говорила твердое «нет». Лишь позже, в 1702 году Мэри сдалась обаятельному квакерскому миссионеру Джону Ричардсону. Выступая с речью перед теми, кто собрался в гостиной Старбаков, он сумел довести Мэри до слез. Мэри Старбак была обращена в квакерскую веру, сплав духовности и алчности, что и позволило Нантакету развиться в центр китобойного промысла.

Квакеры, или, точнее, члены Религиозного общества Друзей, полагались больше на собственный опыт ощущения Бога, так называемый «Внутренний Свет», чем на пуританские интерпретации Священного Писания. Но квакеров Нантакета, которых становилось все больше и больше, едва ли можно было назвать свободно мыслящими людьми. Во время ежегодных встреч, призванных сплотить квакерское сообщество, Друзья должны были следовать таким же строгим, как и в любом другом сообществе Новой Англии, правилам поведения. Если и были какие-то отличия, так это вера в пацифизм и сознательное отречение от показной роскоши – два нерушимых принципа, не мешавшие, впрочем, делать деньги. Квакеры острова Нантакет не строили причудливых домов и не покупали модной одежды. Деньги, полученные от китового промысла, они вновь вкладывали в китовый промысел. В результате они пережили те кризисы, которые пустили на дно расточительных предпринимателей с материка, и дети Мэри Старбак, а также их кузены по линии Мейси и Коффин, быстро основали китобойную династию Нантакета.

Нантакетцы не видели противоречий между своей религией и своим укладом. Сам Господь вручил им власть над рыбами в море. Фалек Фолджер, китобой из Нантакета, ставший впоследствии старейшиной квакерской общины, выразил это в стихах:

Создал Господь могучего кита,

Тварь чудную размеров несказанных,

Широк и хвост его, и тело, и глава,

И силой монстр наделен необычайной.

Но повелел Господь в величии своем

Нам, жалким смертным, вызывать на битву

С отвагой воинской ужасное созданье,

Чтоб прокормить себя, детей и жен.

И хотя на острове доминировали квакеры, осталось место и для других конфессий. К началу девятнадцатого века над городом с юга и с севера возвышались две церкви конгрегационалистов. Но все без исключения следовали одной, глубоко укоренившейся в их душах миссии – мирно жить на берегу и творить кровавый разбой в море. Миролюбивые убийцы, скромно одетые миллионеры, нантакетцы просто исполняли волю Господа.

Город, в котором жил Томас Никерсон, производил жалкое впечатление. Достаточно было прогуляться по его узким, занесенным песком улицам, чтобы понять: несмотря на величественные колокольни и случайные особняки, Нантакет далеко не Салем. «Добропорядочные жители Нантакета, кажется, не заботятся об исправности дорог или чистоте тротуаров», – замечал приезжий квакер. Дома, покрытые кровельной дранкой, выглядели непритязательно и частенько были собраны из останков судов. «Из люков получались неплохие мосты для сточных канав… доска, когда-то служившая частью кормы и сохранившая на себе название судна, могла не только стать частью забора, но и сообщить любопытствующим, куда они забрели». Вместо того чтобы называть улицы так, как для удобства налогообложения они были названы в 1798 году, нантакетцы говорили «улица Элиша Банкера» или «улица Капитана Митчела». «Горожане жили вместе как одна большая семья, – писал нантакетец Уолтер Фолджер, совладелец “Эссекса”, – не в одном доме, но в дружбе. Они знали не только своих ближайших соседей, а буквально каждого в городе. Если вам кто-нибудь был нужен, вы могли остановить на улице любого, и он провел бы вас по нужному адресу, рассказал бы во всех мыслимых и немыслимых подробностях и чем занимается тот, кого вы ищете, и как идут у него дела».

Но даже в этом по-семейному сплоченном сообществе существовали свои разграничения, и Томас Никерсон был одним из тех, кто прозябал на его задворках, ища способа подняться выше. Горькая правда заключалась в том, что мать Никерсона, Ребекка Гибсон, была уроженкой Нантакета, а его отец, Томас Никерсон, – выходцем с Кейп-Кода, и Томас-младший родился в 1805 году в Харидже. Лишь шесть месяцев спустя он, его сестры и его родители окончательно переехали в Нантакет. Они опоздали на шесть месяцев. Нантакетцы скептически смотрели на тех, кто родился не на их острове.

Они называли их «чужаками» или даже «придурками» – словечком, предназначавшимся сначала для выходцев с Кейп-Кода, но потом распространившимся на всех, кому не повезло родиться на материке.

Возможно, к Томасу Никерсону относились бы чуть иначе, принадлежи его мать к одной из старых нантакетских фамилий, к Коффинам, Старбакам, Мейси, Фолджерам или Гарднерам. Но увы. Многие на острове могли претендовать на то, чтоб вести свой род от одной из почти двадцати фамилий так называемых «первых поселенцев». Гибсоны и Никерсоны не имели тех многочисленных родственных связей, которые поддерживали большинство нантакетцев. «Может быть, и есть где-то в мире такое же место, – говаривал Овид Мейси, – где жители так же тесно связаны кровным родством, как здесь, и так же привязаны к земле, на которой они живут, и друг к другу». Друзья и корабельные товарищи Никерсона, Оуэн Коффин, Чарльз Рэмсделл и Барзилай Рей, причисляли себя к старожилам. Томас мог играть с ними, ходить с ними в море, но глубоко в душе он знал: как бы сильно он ни старался, он все равно оставался для них «придурком».

От того, кем был человек в китовом промысле, зависело, где он жил. Если он был владельцем корабля или торговцем, то чаще всего он проживал на Плезант-стрит, отодвинутой подальше на холм, прочь от шума и зловония причалов. (В последующие десятилетия, когда их амбиции потребовали большего пространства и большей публичности, они спустились ближе к Мейн-стрит.) Капитаны, напротив, стремились выбрать дом на Орандж-стрит, оттуда открывался лучший вид на гавань. Если дом стоял на восточной оконечности улицы, капитан мог наблюдать, как на причале идет погрузка судна, и видеть все, что творится в гавани. Помощники выбирали место у подножия холма, «под банкой», на Юнион-стрит, в тени домов, владельцами которых они мечтали однажды стать.

На углу Мейн- и Плезант-стрит возвышался огромный Южный Дом встреч Друзей, построенный в 1792 году на останках Большого Дома встреч, некогда царившего над квакерским кладбищем, раскинувшимся в конце Мейн-стрит. Хотя Никерсон и был воспитан как конгрегационалист, он бывал в Домах встреч квакеров на Броад-стрит. Любой подтвердил бы, что половина из тех, кто посещал собрания квакеров, не принадлежали к их религиозной общине.

Немного ранее, двадцать девятого июня того же года, Овид Мейси засвидетельствовал, что публичное собрание квакеров в Южном Доме встреч посетило две тысячи человек – больше четверти всего населения острова.

И хотя многие пришли ради спасения своих душ, подростки и юноши преследовали иные цели. Ни одно другое мероприятие в Нантакете не давало такой возможности повстречаться с представительницами противоположного пола. Нантакетец Чарльз Мерфи описал в стихах, как молодой человек, такой же, как он сам, проводил длинные перерывы между речами, характерными для квакерских собраний. Сидел и, поглощая жадным взором всю красоту, собравшуюся там, рассматривал смешенье лиц и платьев.

Еще одним местом встреч молодых влюбленных была небольшая гряда между холмов за городом, где стояли четыре ветряные мельницы. Здесь пары могли наслаждаться живописным видом города и Нантакетской гавани, с маяком, только что выстроенным на Грейт-Пойнт. Его было видно отовсюду.

Но, что удивительно, нантакетцы, даже самые молодые и отважные, вроде Никерсона и компании, редко выходили за ворота маленького города. «Хотя остров наш мал, – признавался в письме один из торговцев китовым жиром, – а я никогда не был ни на восточной, ни на западной его оконечности, а в последние годы, пожалуй, не отходил от города дальше чем на милю». В мире китов, морских змей и зловещих знаков в ночном небе все нантакетцы, и мореходы, и сухопутные жители, взирали на город как на священное, огражденное место повседневных привычек и бесконечных родственных союзов. Это место было их домом.

Внутри внешне спокойного квакерского сообщества кипели страсти. Глядя на этих людей, каждый четверг посещающих многотысячные собрания, на мужчин в длинных черных пальто и широкополых шляпах, на женщин в платьях в пол и придирчиво выбранных шляпках, можно было бы подумать, что жизнь их размеренна и упорядоченна. Но, помимо общей веры и общего наследия, их души тревожило и кое-что еще – одержимость китобойным промыслом. И, как бы ни старались жители острова скрыть это, каждый мужчина, каждая женщина, каждый ребенок разделяли дикую жажду крови, страсть к охоте, передававшуюся из поколения в поколение.

Эту страсть нантакетец впитывал с молоком матери. С первыми словами ребенок учил язык охоты. Например, слово «таунор» – заимствованное у вампаноагов понятие, означавшее, что кита удалось увидеть дважды. Чтобы дети засыпали быстрей, им рассказывали об убийствах китов и о китах-убийцах. Одна мать, смеясь, рассказывала, как ее девятилетний сын привязал к вилке моток хлопковой пряжи и попытался загарпунить кошку. Мать вошла в комнату в ту минуту, когда напуганное животное бросилось бежать. Не понимая, что происходит, мать подхватила упавший клубок. Словно опытный гарпунер, мальчик кричал: «Трави, мама! Трави! Она нырнула в окно!»

Ходили слухи, что на острове существовало тайное общество юных девушек Нантакета, которые клялись выходить замуж только за того, кто убил кита. Чтобы помочь этим юным особам распознать охотников, гарпунеры носили на отворотах булавки в виде дубовых клиньев, какими удерживают гарпунный линь в колодке со свинцовым кипом. Гарпунеры, физически развитые и имеющие шанс когда-нибудь занять место капитана, всегда считались самыми перспективными из нантакетских холостяков.

Вместо того чтобы пить за здоровье, нантакетцы предпочитали гораздо более мрачный тост:

Пусть живое умрет,

Пусть убийца живет,

Богатства женам моряков,

Удачи храбрым китобоям.

Несмотря на браваду этого маленького тоста, со смертью нантакетцы сталкивались очень часто. В 1810 году на острове Нантакет было сорок семь детей-сирот, а почти четверть женщин старше двадцати трех лет (в этом возрасте обычно выходили замуж) были вдовами.

Уже став стариком, Никерсон по-прежнему ходил на могилу родителей на старом Северном кладбище. В 1819-м, незадолго до того, как отправиться в плавание на борту «Эссекса», он, несомненно, также шел по кладбищу, по опаленной солнцем траве, меж покосившихся надгробий.

Первым умер отец Никерсона. Девятого ноября 1806 года. Ему было тридцать три. На его могильном камне выбито:

Раздавленные, словно мотыльки,

Мы обратились в прах,

Судьбе противиться не в силах.

Жизнь кончена.

Мать Никерсона, родившая пятерых детей, умерла меньше чем через месяц. Ей было двадцать восемь. Ее старшей дочери – восемь, а единственному сыну – всего два года. Ее эпитафия гласит:

Как скоротечна жизнь,

Как быстро смерть приходит

К Адаму и всему его потомству.

Все дым. Все тлен.

Никерсон, воспитанный дедушкой и бабушкой, был не единственным сиротой на борту «Эссекса». Его друг, Барзилай Рей, тоже потерял обоих родителей. Оуэн Коффин и Чарльз Рэмсделл росли без отцов. И это сближало их сильнее всего. Для них, как и для любого нантакетца, потерявшего отца, капитан корабля был больше, чем просто требовательный начальник. Они питали к нему особое уважение, как к первому в их жизни человеку, которого они обязаны были слушаться.

Пожалуй, ни одно общество до этого никогда не было так разделено работой. Для китобоя и его семьи это было сущим наказанием: два или три года отсутствия и три-четыре месяца дома. Когда мужья уходили так надолго, женщины Нантакета вынуждены были не только растить детей, но и заниматься делами мужа. В основном женщины управляли разветвленной сетью служащих и сложными коммерческими операциями, обеспечивавшими само существование острова. Гектор Сен-Джон де Кревекер, чьи знаменитые «Письма американского фермера» рассказывают о его жизни на острове за несколько лет до начала Революции, писал, что «благоразумие и хорошее управление… справедливо ставит женщин Нантакета выше всех других женщин».

Квакеры поощряли в женщинах силу. Эта религия, подчеркивающая духовное и интеллектуальное равенство полов, поддерживала то, что было видно невооруженным глазом: женщины Нантакета, зачастую гораздо более образованные, чем мужчины, были настолько же умны и настолько же самостоятельны, как и их партнеры.

При необходимости или по зову сердца женщины острова принимали активное участие в жизни общества, «непрерывно», как писал Кревекер, нанося визиты друг другу. Они не только сплетничали. Они решали вопросы, от которых зависела жизнь города. Лукреция Коффин Мотт, феминистка девятнадцатого века, родившаяся и выросшая в Нантакете, вспоминала, как мужчина, вернувшийся из плавания, сопровождал жену на встречи с другими женщинами. Мотт, которая в конце концов перебралась жить в Филадельфию, замечала, насколько странной казалась такая практика любому пришельцу с материка, где оба пола существовали в абсолютно разных мирах.

Некоторые нантакетские жены вполне приспособились к этому ритму трех лет в море и трех месяцев на берегу. Элиза Брок записала в своем дневнике стихи, которые она озаглавила «Песенка девушки из Нантакета».

Поспешу я выйти замуж за матроса,

Отошлю его я далеко в моря,

Жизнь на воле мне вполне по вкусу,

Жизнь на воле – точно для меня.

Но хотела б я увидеть снова

Ласковые темные глаза.

И опять забыться я готова,

И блестит пролитая слеза.

Но когда он скажет: «До свиданья,

Ухожу я снова за моря»,

Я забуду горечь расставанья.

Жизнь на воле – точно для меня.

Мантия власти и ответственности ложилась на плечи нантакетской женщины, едва она выходила замуж. «Как только они выходят из-под венца, – писал Кревекер, – они забывают о радости и веселье. Новое положение в обществе заставляет их думать о вещах более серьезных, чем те, что занимали их раньше… Молодая жена… ведет и направляет домашнее хозяйство, а молодой муж скоро уходит в море. Он оставляет ее управлять новым государством, в которое она только-только вошла».

К неутихающему негодованию многих поклонников Нантакета, Кревекер утверждает, что многие женщины на острове пристрастились к опиуму: «Они переняли этот старый азиатский обычай принимать опиум по утрам и настолько привыкли к нему, что уже не могли жить без этого». Почему они принимали наркотики, уже нельзя сказать, ведь прошло столько времени. Однако вполне можно представить, как тяжело было женщинам переносить одиночество, и тогда приверженность пагубной привычке станет понятнее. Опиум был широко доступен – он входил в перечень обязательных медицинских снадобий на борту каждого китобойного судна, а жители Нантакета были богаты, вот почему наркотик пользовался такой популярностью.

Несомненно, что за то чрезвычайно короткое время, что муж проводил с женой, между ними не возникало ни духовной, ни даже физической привязанности. И островные предания утверждают, что женщины Нантакета справлялись с долгим отсутствием мужей не без помощи некоторых сексуальных инструментов. Их называли «мужчина в доме». И хотя подобные утверждения, а также то, что женщины якобы принимали опиум, бросают вызов сложившейся репутации квакеров, в 1979-м в исторической части города, в дымоходе, был найден шестидюймовый глиняный член (а также целая связка писем девятнадцатого века и бутылка с настойкой опия). Может быть, женщины Нантакета и были «отличными женами», но и у них имелись свои физические потребности. Как и их мужья, нантакетские жены были людьми с обычными человеческими слабостями, пытавшимися приспособиться к необычному укладу жизни.

Томасу Никерсону наверняка понравились его первые минуты на борту «Эссекса», исследование его темных, жарких внутренностей, но задор скоро кончился. Все три последующие недели, недели самого жаркого лета, какое только могли вспомнить старожилы, Никерсон и постепенно разрастающийся экипаж «Эссекса» работали, чтоб подготовить судно к плаванию. Даже зимой нантакетские верфи, заваленные слоем пропитанного жиром песка, воняли так, что поговорка «вы не видите Нантакет, пока не обогнете маяк у Брант-Пойнт, но вы его чувствуете» вполне соответствовала действительности. В то лето вонь, поднимавшаяся от причалов, была такой, что даже бывалые китобои закрывали лица.

В те времена это была обычная практика: новые члены экипажа китобойного судна готовили его к предстоящему путешествию. Нигде больше во всей Новой Англии от матроса не требовали, чтоб он помогал чинить или загружать судно. Для этого существовали рабочие и грузчики. Но на Нантакете, где торговцы-квакеры славились своим умением урезать расходы и увеличивать прибыли, придерживались другой политики. Китобой работал не за какую-то раз установленную плату, а за долю – некоторый процент от всей выручки, полученной по возвращении. А это значило, что любая работа, которую матрос мог сделать для судовладельца, была, в сущности, добровольной или, как считал Никерсон, являлась вкладом в общее дело. Владелец судна мог ссудить моряку немного денег, чтоб он купил одежду и все необходимое для плавания, но по возвращении все это вычиталось с процентами.

Как юнга, Томас Никерсон мог рассчитывать на очень «долгую» или, попросту говоря, скудную долю. Хотя корабельные книги «Эссекса» за 1819 год пропали, мы знаем, что предшественник Никерсона, юнга Джозеф Андервуд из Салема, получил одну сто девяносто восьмую часть от всей выручки за предыдущее плавание. Если учесть, что «Эссекс» может нести на борту до тысячи двухсот баррелей спермацета стоимостью порядка двадцати шести с половиной тысяч долларов, Андервуду после всех вычетов заплатили сто пятьдесят долларов за два года работы. И хотя это была жалкая плата, два года юнга жил на полном обеспечении и получал опыт, достаточный, чтобы начать карьеру китобоя.

В конце июля все работы на палубе «Эссекса» были завершены, вплоть до нового соснового настила и кухни. На какое-то время, вероятно, еще до того, как Никерсон стал членом экипажа, судно положили набок, чтобы заменить медные части. Чтобы накренить корабль, использовались огромные тали, тянувшиеся от мачт к верфи. Обнаженное днище было обито медью, чтоб защитить его от морских моллюсков. Те с легкостью могли бы превратить четырехдюймовый дубовый корпус в мягкую пористую фанеру.

«Эссексу» уже исполнилось двадцать лет – та критическая точка, когда многие суда начинают претерпевать серьезные реконстукции. Китовый жир служил своего рода консервантом, и большинство китобойных судов оставались на плаву дольше, чем обычные торговые суда. Но и здесь существовали свои пределы. Гниль, древоточцы и так называемая «усталость железа», в результате которой металлические крепления судна ослабляли дубовый каркас, – все это создавало потенциальные проблемы.

Другим поводом для раздумий стали все удлиняющиеся рейсы вокруг мыса Горн. «Если корабль слишком долго ходит в море без капитального ремонта, – напишет Овид Мейси в своем журнале, – срок его жизни сокращается». И в самом деле, во время своего последнего рейса у берегов Южной Америки «Эссекс» был вынужден потратить несколько дней на ремонт. Это был старый корабль, подхваченный новой эрой китобойного промысла, и никто не знал, сколько еще он продержится.

Владельцы никогда не вкладывали в ремонт судна больших денег, а это было жизненно необходимо. Они разве что перестраивали надводную часть судна, но оставалась часть ниже ватерлинии, ремонт которой либо откладывался на потом, либо и вовсе игнорировался. Тем летом главные владельцы корабля, Гидеон Фолджер и сыновья, ждали прибытия нового, гораздо большего китобойного судна, «Авроры». Это был не самый лучший момент, чтобы потратить кругленькую сумму на ремонт такого старого корыта, как «Эссекс».

Судовладельцы Нантакета в своей бескровной манере могли быть столь же жестокими, как и любой китобой. Они могли вести себя как квакеры, но это не мешало им с убийственным воодушевлением гнаться за прибылью. В «Моби Дике» один из владельцев «Пекода», Билдад, – набожный квакер, что не мешает ему обирать моряков (он предлагает Измаилу одну семьсот семьдесят седьмую часть выручки). С Библией в одной руке и гроссбухом – в другой Билдад напоминает тощего квакерского Джона Рокфеллера, думающего только о том, во что ему станет отправка судна и сколько он получит по его возвращении.

Некоторые эксперты утверждают, что квакеры не столько привели Нантакет к процветанию и благоденствию, сколько стали корнем всего дурного, что процветало в деловой практике нантакетских судовладельцев. Уильям Комсток написал пространный отчет о своем путешествии в Нантакет в 1820-х годах: «К сожалению, гнев, который квакерам запрещено проявлять внешне, не находя выхода, таится в сердце. И, когда они делают что-то по любви или по доброй воле… злоба и крайняя враждебность отравляют каждый побег человеческой доброты и щедрости».

Гидеон Фолджер и Пол Мейси, два крупнейших владельца «Эссекса», были известными членами высшего общества на квакерском острове. Но если верить Никерсону, Мейси, отвечавший летом 1819 года за снабжение «Эссекса», попытался сократить издержки, недопоставив на судно многое из жизненно необходимых запасов. «Владельцы судов слишком часто забывали снабжать их достаточным количеством провизии, – писал Комсток. – От капитана зависело, урезать ли паек экипажа, сохранив тем самым несколько долларов судовладельцам, а бедные матросы, загруженные тяжелой работой, страдали от постоянного недоедания». И хотя несправедливо упрекать Пола Мейси в том, что случилось потом с экипажем «Эссекса», именно это решение немного сэкономить на говядине и галетах стало первым шагом к несчастью.

В начале XIX века люди Нантакета не вкладывали свои деньги в ценные бумаги или фондовые рынки, они вкладывали их в китобойные суда. Приобретая долю в нескольких кораблях, а не вкладывая все в одно судно, они распределяли риски между всеми членами общества. Такие дельцы, как Мейси и Фолджер, могли ожидать полной компенсации своих инвестиций и от двадцати восьми до сорока четырех процентов прибыли в год.

Такой уровень доходности тем более удивителен, если вспомнить, что творилось в мировой экономике в 1819 году. Пока нантакетцы увеличивали свой флот, добавляя к нему корабль за кораблем, предприятия на материке разорялись одно за другим. Подтверждая, что «дни финансового благополучия позади», газеты в Балтиморе той весной сообщали о «невыплаченных кредитах, оставленном жилье, безлюдных улицах, исчезнувшей торговле и опустевшей казне». Нантакет оставался удивительным исключением. Его географическое положение не только позволяло ему наслаждаться теплым течением Гольфстрима и самым долгим летом в той части земного шара, но и обеспечило благоприятный финансовый климат.

Между четвертым и двадцать третьим июля остров покинули десять китобойных судов. Большинство ушло парами. Рабочие оставались на причалах вплоть до глубокой ночи, все были заняты неистовой подготовкой к отплытию судов. Но Гидеон Фолджер, Пол Мейси и капитан «Эссекса», Джордж Поллард, знали, что их усилия будут тщетны, если им не удастся набрать команду из двадцати одного человека.

Поскольку нантакетцев было не так уж много, судовладельцы рассчитывали на не имеющих опыта чужаков, которых еще называли «зеленорукими». Многие приезжали с близлежащего Кейп-Кода. Судовые агенты поставляли «зеленоруких» из городов, расположенных как выше, так и ниже по восточному побережью. Часто они прибывали группами на пакетботах. Остров редко производил на них приятное впечатление. Мальчишки, слонявшиеся без дела вдоль береговой линии, всегда кричали: «Глядите, “зеленые” явились топить жир». Потом приезжих ожидала прогулка от причала до сборного пункта на Мейн-стрит, где магазин одежды и мануфактура служили «местом встреч мореходов». Здесь мужчины искали себе место или просто убивали время («следили за фарватером», как говорили в Нантакете), целый день просиживая в клубах табачного дыма на скамьях и деревянных ящиках.

На этом вечно пребывающем в движении острове человек, искавший работу, должен был наточить нож. И по тому, как он это делал, люди понимали, на какое место он претендует. Китобой, хоть раз бывавший в рейсе, знал достаточно, чтоб направлять нож от себя. Это значило, что он ищет работу гарпунера.

Гарпунеры, напротив, точили нож к себе, так они давали понять, что готовы попробовать себя в качестве помощника капитана. Не зная секретных кодов Нантакета, «зеленорукие» точили нож как придется.

Многие из них чувствовали себя так, будто попали в другую страну, где люди говорят на другом языке. Все нантакетцы, даже женщины и маленькие дети, разговаривали на морском жаргоне, как будто все они были заправскими матросами. Один из приезжих писал: «Любой ребенок может сказать, что за ветер дует, а любая старуха на улице говорит о рейсах, приветствует моряков и подзывает их к себе так просто, будто она капитан китобойного судна, только-только прибывшего к северо-западному побережью. Указывая путь сухопутному жителю, она измерит расстояние в утлегарях или в штагах». Для «зеленоруких», многие из которых впервые видели море с борта пакетбота по пути в Нантакет, это был ошеломительный опыт. Впечатление усиливалось тем, что многие островитяне обращались к ним на «ты», как это было принято у квакеров. Нантакетский акцент приводил новичков в полное замешательство. Это были не просто отличия в произношении отдельных слов. Многое в речи разительно отличалось от того, что можно было услышать на близлежащем Кейп-Коде или на острове Мартас-Винъярд.

В речи нантакетцев встречались странные обороты. Если работа была сделана плохо, они говорили «фупа», что, очевидно, было искаженным французским выражением faux pas, оставшимся в языке еще со времен Революции, когда нантакетцы вели дела с французским портом Дюнкерк. Нантакетцы не просто выходили на прогулку в воскресный полдень, они «дрейфовали». Если кто-то косил глазом, про него говорили: «Родился в середине недели и теперь смотрит на воскресенье в обе стороны».

«Зеленорукие» проходили то, что один из них называл не иначе как «экзаменовкой» и капитана, и судовладельца. По воспоминаниям другого, «нам задавали вопросы о том, где мы родились, чем занимались. Принимались в расчет и физическая форма, и сложение, и особенно зрение. Зоркий человек для капитана китобойного судна был настоящей жемчужиной». Некоторые «зеленорукие» были так наивны и так мало осведомлены, что пытались выбить долю побольше, полагая, что чем больше число, тем выше плата. Судовладельцы охотно удовлетворяли их пожелания.

Капитаны китобойных судов переманивали людей друг у друга. Но, как и всегда в Нантакете, существовали некоторые правила, обязательные для всех. Так как новопроизведенные капитаны должны были уступать всем прочим, Поллард, капитан «Эссекса», мог рассчитывать только на тех людей, которые больше никого не интересовали.

Четвертого августа Овид Мейси зашел в Морскую страховую компанию на углу Мейн- и Федерал-стрит, чтобы взглянуть на термометр, висящий на ее оштукатуренной стене. Он записал в своем журнале: «93 градуса и очень слабый ветер, солнце палит нещадно».

На следующий день, пятого августа, полностью оснащенный «Эссекс» обошел нантакетскую банку, выйдя на глубокую воду. Теперь начиналась настоящая погрузка, и целая вереница малых судов, лихтеров, доставляла запасы из гавани на борт корабля. Сначала перевезли бочки – огромные, обитые железом емкости, каждая из которых вмещала до двухсот шестидесяти восьми галлонов китового жира. Чтоб они крепко стояли на месте, их заполняли морской водой. Вдобавок к ним шли разных размеров бочки, заполненные пресной водой. Много места занимали дрова и тысячи деталей и связки бочарного леса для корабельного бондаря. Он должен был сделать новые бочки для китового жира. Поверх всего этого, разложенная по мешкам, хранилась еда на два с половиной года. Если экипаж «Эссекса» кормили так же, как экипаж какого-нибудь торгового судна (что маловероятно, раз речь идет о китобойном судне из Нантакета), то на борту должно было быть, по крайней мере, четырнадцать тонн мяса (засоленной говядины и свинины), более восьми тонн хлеба и тысячи галлонов пресной воды. Там были и орудия китобойного промысла (гарпуны, копья и все прочее), а также одежда, карты, паруса (по крайней мере, один запасной комплект), навигационное оборудование, лекарства, ром, джин, строительный лес и многое другое. Вдобавок к трем свежеокрашенным вельботам, закрепленным на шлюп-балках судна, было еще две лодки – одна, перевернутая на кватердеке, и другая, водруженная на шлюп-балках, проброшенных в кормовой части судна.

Через шесть дней, когда матросы закончили погрузку – их работа ненадолго прерывалась сильнейшим ливнем, аккуратно отмеченным в записях Овида Мейси за девятое августа, – корабль нес груз, почти равный по весу китовому жиру, с которым они должны были вернуться в Нантакет.

Как объяснял один из жителей Нантакета, «постепенный расход еды и материалов уравнивался постепенным накоплением жира… Китобойное судно всегда загружено под завязку, ну или почти под завязку». Но кое-что все еще отсутствовало. В носовом кубрике пустовали семь коек. Где-то в это время Гидеон Фолджер связался со своим агентом в Бостоне и запросил столько чернокожих матросов, сколько он сможет найти.

Аддисон Пратт, хотя и не был чернокожим, прибыл в Нантакет при тех же обстоятельствах, что и семеро афроамериканцев, ставших членами экипажа «Эссекса». В 1820 году Пратт очутился в Бостоне. Он искал место на корабле: «Во мне рано проснулась страсть к путешествиям, но времена были не те. Морякам платили всего по десять долларов в месяц, а матросов было больше, чем кораблей в порту, и я решил, что это не лучший момент для новичка. Но, проведя в порту несколько дней, я услышал, что требуются люди, готовые идти в длительный рейс по Тихому океану. Я тут же поспешил в контору, подписал бумаги и получил двенадцать долларов вперед, которые потратил на подходящую одежду. На то же судно отправлялись еще шестеро, и все мы погрузились в пакетбот, следовавший до Нантакета».

По воспоминаниям Пратта, работа на китобойном судне, отправлявшемся в долгий рейс, привлекала лишь самых неопытных моряков. Нантакетцы, такие как Томас Никерсон и его друзья, могли рассматривать это как необходимый шаг в начале долгой и перспективной карьеры. Но для тех, кто имел дело с экспедиторами в таких городах, как Бостон, дело обстояло совсем иначе. Путешествие на китобойном судне зачастую становилось не началом карьеры, а ее бесславным концом.

У тех семерых чернокожих матросов, что подписали контракт и пошли работать на «Эссекс» – их звали Самуэль Рид, Ричард Петерсон, Лоусон Томас, Чарльз Шортер, Исайя Шеппард, Уильям Бонд и Генри де Витт, – выбора вообще не было. Ни одно из этих имен не появлялось в бостонском или нью-йоркском справочнике того времени, а значит, они не были землевладельцами. Откуда бы они ни пришли, большинство из них наверняка провело не одну ночь в ночлежках на побережье у северной окраины города. Все знали, что здесь собираются неприкаянные матросы, и белые, и чернокожие, ищущие места.

Погрузившись в пакетбот до Нантакета, семеро афроамериканцев знали, по крайней мере, одно: им, может, и не дадут хороших денег за работу на борту китобойного судна, но заплатят не меньше, чем белым морякам. С тех пор как вампаноаги стали основной рабочей силой на Нантакете, судовладельцы всегда платили людям по их способностям, не разбирая, какого цвета у них кожа. Отчасти так сложилось потому, что квакеры выступали за отмену рабства, но гораздо большее значение имели суровые реалии корабельной жизни. В трудный момент капитана не заботило, белый у него матрос или черный. Капитан просто хотел знать, что может рассчитывать на него.

Однако «зеленорукие» темнокожие матросы никогда не приравнивались к нантакетцам. В 1807 году путешественник, посетивший остров, писал: «Индейцы исчезли. Теперь их место занимают негры. Цветные матросы послушнее, но, поскольку они склонны к излишествам, бывает трудно доставить их на борт судна перед отправлением и удержать на нем по прибытии. Негры, хотя и ценятся за послушание, не так умны, как индейцы, и ни один из них никогда не станет ни гарпунером, ни помощником капитана».

И черные матросы отправлялись на квакерский остров не ради высоких моральных идеалов, а из страстного желания найти хоть какую-то работу. Чем часто пользовались судовладельцы. «Капитаны судов смотрят на африканцев как на скот», – писал Уильям Комсток. Он многое мог рассказать о злоупотреблениях нантакетских судовладельцев. «Если эти страницы попадут в руки одного из моих цветных братьев, я скажу им: мчитесь прочь от Нантакета, словно это норвежский Мальстрём». Даже Никерсон признавал, что нантакетских капитанов называли «погонщиками негров». Примечательно, что пакетбот, доставлявший из Нью-Йорка «зеленоруких», называли «невольничьим судном».

К вечеру среды одиннадцатого августа все, на чем не смог сэкономить капитан Поллард, было загружено на борт «Эссекса». Рядом, по другую сторону банки, стояло еще одно китобойное судно, «Чили». Оно тоже собиралось отчаливать на следующий день. У экипажей двух кораблей была возможность обменяться визитами. Без присмотра капитанов и с нантакетской банкой, лежащей между ними и городом, матросы наверняка использовали эту возможность, чтоб хорошенько покутить перед тем, как закрутиться в жерновах суровой корабельной дисциплины.

В тот же вечер Томас Никерсон пораньше ушел к своей койке с матрасом, набитым затхлым сеном. Засыпая на чуть покачивающемся судне, Никерсон отчетливо ощущал то, что один молодой китобой описывал как невероятную, с головой захлестывающую «гордость своим плавучим домом».

В ту ночь юнга, вероятно, еще не знал о поползших по городу слухах. О странных делах в палате общин. О тучах саранчи, покрывающих поля репы. «Весь лик земли был испятнан ею… – написал бы Овид Мейси. – Никто из ныне живущих не видел подобного нашествия». Комета в июле, а теперь нашествие саранчи? Как оказалось, для двух кораблей, заякоренных у нантакетской банки вечером одиннадцатого августа 1819 года, все закончилось очень плохо. «Чили» вернулся лишь спустя три с половиной года, и на его борту было всего пятьсот баррелей спермацетового масла, четверть того, что мог бы собрать корабль таких размеров. Для капитана Коффина и его команды это был провальный рейс.

Но ничто не могло сравниться с тем, что случилось с экипажем «Эссекса».

Глава вторая
Сокрушительный удар

В четверг утром, двенадцатого августа 1819 года прибрежное судно доставило капитана Джорджа Полларда на «Эссекс». Двадцать восемь лет – не большой возраст для капитана. Все последние четыре года – за исключением семи месяцев стоянок – он провел на борту «Эссекса» сначала в качестве второго, а потом и в качестве первого помощника капитана. Никто не знал «Эссекс» лучше Джорджа Полларда, разве что его бывший капитан Даниель Рассел.

Поллард получил письмо от основных владельцев «Эссекса», где было четко изложено, чего ждут от нового капитана. Его предшественник, Даниель Рассел, получил точно такое же письмо перед своим первым рейсом на «Эссексе». Оно гласило:

Уважаемый друг,

поскольку ты теперь командуешь судном «Эссекс», снимающимся с якоря и направляющимся в океан, мы приказываем, чтобы с первым попутным ветром ты держал курс в сторону Тихого океана, где смог бы добыть спермацетового масла с тем, чтобы достойно завершить рейс и вернуться обратно. Тебе запрещено вести любую подпольную торговлю. Тебе запрещено торговать самому или принуждать к торговле любого члена экипажа, если только эта торговля не ведется с целью спасения судна или людей на его борту. Пожелаем тебе короткого и прибыльного путешествия, счастливы оставаться твоими друзьями.

Как один из совладельцев судна, наряду с Гидеоном Фолджером и Полом Мейси, Поллард вполне разделял все их чаяния. Однако думал он не только о предстоящем плавании, но и о том, что он оставлял позади. Всего два месяца назад девятнадцатилетняя Мэри Риддел обвенчалась с ним во Второй Конгрегациональной церкви, где ее отец, зажиточный торговец и такелажник, служил диаконом.

Пока капитан Поллард взбирался на борт «Эссекса» и шел по корме к кватердеку, за ним и его экипажем наблюдал весь город. Суда покидали остров все лето, иногда по пять в неделю, но после отплытия «Эссекса» и «Чили» ожидался почти месяц без новых рейсов. Для жителей Нантакета, жадных до развлечений, это было значимое событие перед долгим затишьем.

Отплыть с острова было делом не простым для любого китобойного судна, тем более если экипаж понятия не имел, что делать. Капитан краснел от стыда, глядя на то, как «зеленорукие» беспорядочно снуют по палубе или сведенными пальцами вцепляются в рангоуты. Давило осознание, что старые мореходы и конечно же владельцы судна наблюдают за ними из сени мельниц на Мельничном холме и критикуют каждое действие.

Несколько нервно поглядывая в направлении города, капитан Джордж Поллард приказал поднимать якоря.

Китобойное судно, даже старое маленькое китобойное судно, – это сложный и требующий искусного управления корабль. У «Эссекса» было три мачты и бушприт. К мачтам крепились рангоуты или попросту реи, на которых были установлены прямоугольные паруса. Такелажа, предназначенного либо для поддержки рангоутов, либо для управления парусами, было столько, что «зеленоруким» казалось, будто они попали в гигантскую паутину.

«Зеленорукий» рассмеялся бы, если б ему сказали, что здесь каждый кусок каната имеет свое название. В самом деле, как можно даже после трехлетнего рейса на судне притворяться, будто понимаешь, что здесь куда тянется и чему служит? А для нантакетцев, таких как Никерсон и его друзья, разочарование пришло, когда они поняли, что отправились в путь, воображая, будто знают о кораблях намного больше, чем знали на самом деле. «Суматоха, беспорядок и неловкость, вот что показала команда, – вспоминал Никерсон. – Командиров, умных, деятельных людей, без сомнения, задела эта демонстрация полной некомпетентности на виду у их родного города». Поскольку обычай требовал, чтобы капитан оставался на кватердеке, Поллард ничего не мог сделать с этим неуклюжим представлением.

Оуэн Чейз, обосновавшийся в передней части судна, прилагал некоторые усилия, чтобы упорядочить творящееся на палубе безумие. Он должен был следить за исполнением приказов Полларда, и он то кричал на людей, то умолял их, как будто каждая их ошибка была для него как личное оскорбление.

Поллард и Чейз вместе служили на борту «Эссекса» с 1815 года, когда Чейз, которому тогда было восемнадцать, записался простым матросом. Чейз быстро сделал карьеру. Уже к следующему рейсу он стал гарпунером, а теперь, когда ему исполнился всего лишь двадцать один год, он уже был первым помощником. (Мэтью Джой, второй помощник на «Эссексе», был на четыре года старше, чем Чейз.) Если бы в этом рейсе все прошло хорошо, у Чейза были бы неплохие шансы до своего двадцатипятилетия стать капитаном. Ростом в пять футов десять дюймов, Чейз был довольно высок для начала XIX века. Он возвышался над капитаном Поллардом, маленьким, широким человеком. Отец Полларда также был капитаном. Чейз происходил из фермерской семьи. Возможно, именно потому, что его отец был фермером на острове, где вся слава доставалась морякам, Чейз был так амбициозен и к началу своего третьего рейса не скрывал желания стать капитаном. «Двух рейсов достаточно, чтобы подготовить из молодого человека опытного и разумного командира, – писал он позже. – За это время он усвоит на собственном примере и на примере других все, что ему необходимо знать». Чейз был на шесть лет младше капитана Полларда, но чувствовал, что уже знает достаточно, чтобы занять его место. Эта уверенность мешала Полларду, едва вышедшему из тени своего всеми уважаемого предшественника, утверждать собственный стиль командования.

Пока команда, готовясь к подъему якорей, подбирала свободные концы, Чейз проверял, все ли готово на палубе. Потом он приказал матросам идти к брашпилю – длинному, горизонтально установленному деревянному цилиндру с двойным рядом отверстий на каждом торце. Установленный прямо перед люком, ведущим в кубрик, брашпиль обеспечивал механический подъем тяжелого якоря. Восемь человек становились у каждого конца, четверо спереди, четверо сзади, каждый держал деревянный ганшпуг.

Крутить брашпиль так, чтобы все движения были скоординированы, не только сложно, но и очень утомительно. «Чтобы сделать это… матросы должны толкнуть его одновременно, – было написано в одном свидетельстве, – и это движение координируется песней или просто ритмичными завываниями одного из матросов». Как только якорная цепь натягивалась, а якорь начинал подниматься из-под воды, люди, расположившиеся наверху, должны были ослабить крепления парусов. После этого Поллард приказал Чейзу, к которому, согласно обычаю, обращался «мистер Чейз», поднять якорь и дать знать, когда команда будет исполнена. Теперь начиналась настоящая работа, и неопытному экипажу «Эссекса» понадобилось невероятно много времени, чтобы справиться с ней. Нужно было подтянуть огромный, мокрый и грязный якорь к носу судна. Наконец якорь был выбран к фальшборту за кольцо, расположенное на вершине якорного веретена, и закреплен на поворотной балке, называющейся кат-балкой.

Теперь по-настоящему начинался публичный позор Полларда и Чейза. Чтобы воспользоваться постепенно усиливающимся юго-западным бризом, требовалось установить дополнительные паруса. Первоклассная команда справилась бы с этим в мгновение ока. «Эссексу» пришлось полностью обогнуть Грейт-Пойнт, уйдя от места, где они подняли якорь, больше чем на девять миль. И лишь тогда верхние паруса, или брамсели, были, наконец, установлены и, как писал Никерсон, «наполнены бризом». Все это время и Поллард, и каждый человек в экипаже знали, что город через подзорные трубы наблюдает за каждым их кошмарным движением.

Как юнга, Никерсон обязан был следить за чистотой палубы и убирать любые случайные лини. Когда он замер на секунду, чтоб полюбоваться любимым островом, растворяющимся вдали, первый помощник, шлепнув его по ушам, прорычал: «Эй, ты, мальчишка! Том! Хватай свою щетку и драй тут все дочиста. Побереги свою шкуру, ей достанется, если будешь болтаться без дела, парень».

Никерсон и его нантакетские друзья до того, как отправиться в рейс, должно быть, думали, что знали Чейза, но теперь они поняли, как и все юные нантакетцы до них, что «в море все выглядит иначе». Словно доктор Джекил и мистер Хайд, первый помощник на китобойном судне преображался, сбрасывая мягкую квакерскую оболочку и превращаясь в крикливого, придирчивого начальника. «Можно часто услышать, как нантакетская мать хвастается сыном, вернувшимся с корабля сущим дьяволом, – писал Уильям Комсток, – подразумевая, что для экипажа он стал настоящим тираном. Не было на острове качества, ценившегося выше».

Своими глазами Никерсон увидел, как Оуэн Чейз преобразился из вполне приятного, только что женившегося молодого человека в задиру, не стесняющегося применить силу, чтобы приучить подчиненных к повиновению, и ругающегося так, что мальчики, воспитанные матерями и бабушками, краснели до ушей. «Всего за несколько часов до этого, – вспоминал Никерсон, – я жаждал отправиться в путь. Но после меня охватила печаль. Не очень приятная перспектива: отправляться в долгое плавание с таким суровым надсмотрщиком. Особенно для мальчишки моих лет, который раньше не слышал ни такой брани, ни подобных угроз».

Он вполне осознал, что жизнь китобоя может оказаться совсем другой, чем он представлял себе раньше. Теперь, когда остров исчез за горизонтом, Никерсон начал понимать, как понимает подросток, вступающий во взрослую жизнь, что беспечные дни детства прошли навсегда. «Именно тогда я впервые понял, что остался один в огромном, бесчувственном мире… где ни одна родная душа не скажет мне ни одного доброго слова». Только тогда Никерсон осознал, что «принес он в жертву».

В тот вечер экипаж разделили на две смены, или вахты. За исключением «бездельников», таких как повар, стюард и бондарь, которые днем работали, а ночью спали, все трудились на палубе, сменяясь каждые четыре часа. Словно дети, собирающие команду на игровой площадке, первый и второй помощники выбирали людей, которые будут работать в их вахту. «Первое, что должны сделать командиры, – писал Уильям Комсток, – выяснить, кто родился на острове, а кто нет. Даже честь быть римским гражданином не могла сравниться с честью быть уроженцем кучи песка, именуемой Нантакет». После того как нантакетцы были отобраны, оставалось выбирать между уроженцами Кейп-Кода и чернокожими.

Затем начинался отбор гребцов для вельботов, состязание, в котором принимали участие не только оба помощника, но и капитан, возглавлявший собственную лодку. Поскольку это были люди, с которыми помощники и капитан собирались идти в настоящий бой, то к выбору все относились очень ответственно. «Существовало огромное соперничество между командирами, – вспоминал один китобой, – плохо скрываемый страх, что лучшие достанутся кому-то другому».

И снова каждый командир пытался заполучить в свою лодку как можно больше нантакетцев. Никерсон попал в лодку к Чейзу. Гарпунером был Бенджамин Лоуренс. Друг Никерсона (и кузен капитана), Оуэн Коффин вместе с несколькими другими нантакетцами оказался в лодке Полларда.

Второй помощник, Мэтью Джой, как самый младший по рангу, остался без единого островитянина. Три человека, которых не взяли ни в одну лодку, должны были присматривать за «Эссексом» во время охоты на кита.

В первый день плавания совершался еще один ритуал. Капитан обращался к экипажу с речью. Говорили, что традиция уходит корнями к Ноеву ковчегу. Это было официальное представление капитана. И это было зрелище, одинаково интересное как для «зеленоруких», так и для помощников капитана.

Едва Поллард начал говорить, Никерсон с удивлением отметил разницу между капитаном и его первым помощником. Вместо того чтобы кричать и сыпать проклятиями, Поллард говорил «без нарочитой властности или неподобающих грубостей». Он просто сказал, что успех похода зависит от того, насколько экипаж будет выполнять приказы. Каждый, кто ослушается приказа, сказал им Поллард, должен будет отвечать не только перед помощниками, но и перед самим капитаном. Он распустил людей со словами: «Принимайте вахту, мистер Чейз».

Экипаж «Эссекса» ел и спал в трех разных местах: это были каюты капитана и помощников в кормовой части судна; кубрик прямо перед офицерскими каютами, где жили гарпунеры и юные нантакетцы; и бак, слабо освещенное помещение в носовой части корабля, отделенное от кубрика помещением для хранения ворвани. Разделение между баком и остальными помещениями корабля было не просто пространственным, а расовым. По словам Аддисона Пратта, «зеленорукого», отправившегося в 1820 году в плавание на борту нантакетского судна, бак «был заполнен неграми», в то время как белые матросы жили в кубрике. Разделяя убеждения, общие для всех нантакетских китобоев, Томас Никерсон считал, будто ему «повезло, что все эти негры были так далеко от нас».

Но и у бака были свои преимущества. Его изоляция – а попасть туда можно было только через люк на палубе – позволяла обитателям создать свой маленький мирок. Ричард Генри Дана, автор книги «Два года на палубе», во время своего путешествия на торговом судне, состоявшегося в тридцатых годах, предпочел кубрику бак. Там «ты сразу оказывался под пристальным надзором командиров и не мог танцевать, петь, играть, курить, шуметь и жаловаться или предаваться любым другим матросским удовольствиям». На баке негры рассказывали байки – обменивались историями о разных судах и о своих товарищах по плаванию, вспоминали старые морские легенды. Они танцевали и пели песни, часто подыгрывая себе на скрипке. Молились своему богу и, согласно еще одной морской традиции, передразнивали капитана и его помощников.

Поперечный разрез китобойного судна «Эссекс»

A. Каюты капитана и офицеров

B. Кубрик

C. Ворванная камера

D. Бак

E. Трюм

К следующему утру многие «зеленорукие» мучились от морской болезни, «падая и катаясь по палубе… готовые умереть или выброситься за борт», как вспоминал Никерсон. Нантакетцы знали гарантированный способ избавиться от морской болезни, способ, который некоторые особо чувствительные смертные могли бы счесть еще более тошнотворным. Страдальца заставляли глотать привязанный за веревочку кусок свиного жира, который тут же выдергивали обратно. Если недомогание не прекращалось, эту процедуру повторяли.

Чейз не собирался нянчиться со своей блюющей командой. В то утро, едва склянки прозвонили восемь, он приказал всем драить палубу и готовить судно к китовой охоте. Несмотря на то что численность китов в водах к юго-западу от острова, где краем проходил Гольфстрим, значительно уменьшилась за годы промысла, там все еще можно было наткнуться на косяк кашалотов. И горе команде, не готовой к появлению кита.

А высматривать кита нужно сверху – не самая приятная перспектива для страдающих морской болезнью «зеленоруких». Каждый должен был взбираться на самую верхушку мачты и по два часа пялиться в океан. Некоторые так ослабели от рвоты, что сомневались в своей способности выстоять два часа, держась за мачту. Один из них, вспоминал Никерсон, зашел так далеко, что назвал эту идею «абсурдной и неблагоразумной», добавив, что «лично он не полезет наверх и надеется, что капитан не потребует от него ничего подобного».

Тот факт, что этот неизвестный матрос упомянул капитана, а не его первого помощника, позволяет предположить, что это был кузен Полларда, семнадцатилетний Оуэн Коффин. Отчаявшийся и наверняка опасающийся за свою жизнь, Коффин опрометчиво обратился к капитану, надеясь уйти от карающей руки его первого помощника. Все это было бесполезно. По рассказу Никерсона, написанному не без иронии, несколько «теплых слов» и «поощрений» заставили «зеленоруких» одного за другим лезть на мачту.

Словно лыжник, скользящий по склону горы, нантакетское китобойное судно сложным, непрямым курсом приближалось к мысу Горн, курсом, проложенным преобладающими ветрами Атлантического океана. Сперва, подталкиваемое воздушными потоками с запада, судно двигалось на юг и восток, по направлению к Европе и Африке. Там оно подхватило северо-восточные, «торговые» ветра, снова унесшие его в океан, в сторону Южной Америки. Миновав экватор в тихом, почти безветренном районе, названном «штилевой полосой», судно продолжило свой путь на юго-запад, пересекло юго-восточные торговые пути, войдя в зону непостоянных ветров. Где-то там оно и наткнулось на западный ветер, обещавший сделать переход вокруг мыса Горн чрезвычайно сложной задачей.

На первом этапе этого путешествия вниз по Атлантике они несколько раз останавливались, чтобы пополнить запасы провизии. На Азорских островах и на островах Зеленого Мыса можно было купить овощи и мясо гораздо дешевле, чем на Нантакете. Во время этих остановок китобои также могли отправить попутным судном домой все масло, которое они успели добыть на пути через Атлантику.

Пятнадцатого августа, через три дня после отплытия из Нантакета, «Эссекс» уже прошел значительную часть пути до Азорских островов. Ветер дул с юго-запада, прямо в правый борт, или, как еще говорят, траверз. Покинув Нантакет в конце китобойного сезона, капитан и его помощники надеялись наверстать упущенное время.

Как обычно, три паруса было развернуто на брам-реях, но в тот день на «Эссексе» установили, по крайней мере, еще один лисель, дополнительный прямоугольный парус, крепящийся к специальному рангоуту, временно закрепленному на марса-рее, у четырех марселей.

Китобойные суда редко используют дополнительные паруса, особенно там, где могут повстречаться киты. Жизнь торговых судов зависела от того, насколько быстро доставляли они свой товар, но китобои могли позволить себе неспешность. Дополнительный парус ставился только тогда, когда капитан хотел выжать из судна все до последнего узла. Паруса эти было сложно установить и еще сложнее снять. Особенно если экипаж подобрался неопытный. Поскольку гики были длиннее, чем сам парус, они могли нырнуть в воду, если корабль накренится слишком круто.

И только очень отважный, чтобы не сказать «безрассудный», капитан мог решиться войти в зачастую бурные воды Гольфстрима, установив дополнительные паруса.

Когда площадь парусов увеличилась, «Эссекс» развил приличную скорость в шесть или даже, может быть, восемь узлов, а впередсмотрящий заметил впереди другое судно.

Поллард приказал держаться курса, и вскоре «Эссекс» нагнал китобойное судно «Мидас», всего пять дней назад покинувшее Нью-Бедфорд. Капитан Поллард и капитан «Мидаса» громко обменялись приветствиями, а также координатами, и, к несомненному удовольствию команды, «Эссекс» вскоре обогнал второго китобоя, в очередной раз, как писал Никерсон, доказав, «кто здесь быстрее».

В тот же день к вечеру погода ухудшилась. Небо затянуло тучами, юго-запад подозрительно потемнел. «Море взволновалось, – вспоминал Никерсон, – корабль тяжело перекатывался с волны на волну». Казалось, шторм неизбежен, но «Эссекс» «продолжал свой путь сквозь ночь под всеми парусами, и матросы несли вахты как обычно».

К следующему утру они вошли в Гольфстрим, начался затяжной дождь. Нантакетцы знали это течение лучше, чем кто бы то ни было. В восемнадцатом веке они охотились на кашалотов в его границах от Каролины до Бермуд. В 1786-м Бенджамин Франклин, чья мать, Абиа Фолджер, была родом из Нантакета, создал первую карту Гольфстрима, опираясь лишь на рассказы своего нантакетского «кузена», капитана китобойного судна, Тимоти Фолджера.

На решение убрать часть парусов повлияло много факторов как естественных, так и психологических. Ни один капитан не хотел бы показаться излишне робким, но и понапрасну рисковать в самом начале пути, который мог продлиться до трех лет, тоже не стоило. В какой-то момент погода так разбушевалась, что Поллард решил убрать все паруса с бизани, но оставить основные – те, которые обычно спускали первыми, если погода сильно портилась. Возможно, Поллард хотел посмотреть, как в таких жестких условиях поведет себя «Эссекс». Они продолжали свой путь, не меняя курса.

Если верить Чейзу, они видели ее приближение: большая черная туча мчалась на них с юго-запада. Вне всякого сомнения, пришла пора убрать паруса. Но они вновь помедлили, понадеявшись, что туча не причинит особого вреда. Что они смогут справиться со штормом. Как позже признал Чейз, «неверно рассчитали его размер и силу».

Даже если Поллард промедлил всего секунду и не сразу приказал убрать паруса ввиду приближающегося шквала, он проигнорировал старую морскую мудрость. Офицеры британского флота говорят: «Осторожность при встрече со штормом помогает избежать неприятностей». Всем известно: чем чернее штормовые тучи, чем резче ветер, чем сильнее гром и ближе молнии, тем больше опасность. Поллард начал отдавать приказы, лишь когда молнии засверкали совсем близко, а гром загремел прямо над головой. Но было уже слишком поздно. Перед лицом надвигающегося шквала у них было всего два выхода: направить судно прямо на ветер, ослабив нагрузку на паруса, расположив их с наветренной стороны, или развернуться на сто восемьдесят градусов и позволить шторму увлечь корабль дальше.

Это частично сняло бы нагрузку на паруса в передней части судна – они оказались бы под защитой остального парусного снаряжения. Капитаны торговых судов, чьи экипажи были часто недоукомплектованы, предпочитали идти навстречу ветру отчасти потому, что так обычно и маневрируют при порывистом шквале. Тем не менее большая часть капитанов уходила от ветра. Для этого требовалось предугадывать порывы, а экипаж должен был вовремя убирать верхние и косые паруса. Попытавшись уйти от ветра в последние несколько секунд перед шквалом, Поллард продемонстрировал «то ли плохое понимание погоды, то ли отсутствие осторожности».

Когда шквал приблизился, рулевой получил приказ разворачиваться по ветру. К сожалению, кораблю таких размеров требовалось больше времени на маневр. Когда первый порыв обрушился на судно, оно едва начало разворот, и удар пришелся в борт – худшее из всего, что могло случиться.

Один только звук поверг «зеленоруких» в ужас. Ветер, завывающий в снастях, а потом сумасшедшее хлопанье парусов, скрип мачт и всего каркаса. Под порывами ветра «Эссекс» начал опрокидываться. Сначала медленно, преодолевая сопротивление тяжелого киля и многотонных запасов, спрятанных в трюмах, но постепенно уступая беспощадному давлению воздуха.

Когда корабль опрокидывается на сорок пять градусов или даже больше, его можно сравнить с толстяком на коротком конце качелей. Сколько бы ни весил этот толстяк, если другой конец качелей будет достаточно длинным, он, как только коснется земли, станет рычагом, который подбросит толстяка в воздух. Для «Эссекса» рычагом стали мачты и наполненные ветром паруса. Он накренился так, что уже не мог выправиться, концы рей окунулись в воду. «Эссекс» опрокинулся почти на девяносто градусов, завалившись на борт.

Те, кто был на палубе, вцепились кто во что мог, чтоб не провалиться в погрузившиеся под воду шпигаты. Те, кто оставался на нижних палубах, пытались укрыться от падающих отовсюду вещей. Корабельный кок старался выбраться из камбуза, хлипкие деревянные стены которого грозили треснуть под ударами опрокинувшейся плиты и посыпавшейся посуды. Два вельбота, закрепленные по левому борту «Эссекса», ушли под воду, придавленные весом опрокинувшегося судна.

Если верить Чейзу, «весь экипаж корабля в считаные секунды был охвачен паникой». И все же, несмотря на весь хаос, на верхней палубе «Эссекса» воцарилось спокойствие. Когда корабль переворачивается, корпус защищает его от ветра и дождя. И, несмотря на то что судно опрокинулось, экипаж был укрыт от урагана. Поллард воспользовался этим, чтобы успокоить экипаж. «Капитан был спокоен и хладнокровен, – вспоминал Никерсон, – вскоре все пришли в себя». Был дан приказ отпустить фалы, освободив паруса, но «судно лежало на боку, и все получалось не так, как должно было быть».

Если бы шторм продолжал заваливать корабль набок, «Эссекс» пошел бы на дно, как только вода хлынула бы внутрь через люки. Чем дольше он оставался в таком положении, тем выше был шанс, что груз в его трюмах покатится дальше, окончательно смещая центр тяжести, и тогда уже корабль ничто не спасет. Волны и так уже почти смыли с палубы камбуз. Как последнее средство, можно было попробовать обрубить мачты.

Лил дождь, сверкали молнии, время тянулось, как патока, пока люди пытались двигаться, цепляясь за поручни. Но, прежде чем в дело пошли топоры, корабль вдруг вернулся к жизни. Люди нутром, сквозь подошвы и ладони почувствовали, как ослабла ужасная сила ветра. Они ждали следующего порыва, который вновь опрокинул бы судно. Но нет… вес корабля все тянул его вверх, поднимая три мачты, пока реи полностью не вынырнули из воды. Как только мачты поднялись вертикально, поток воды залил палубу и ушел через шпигаты обратно. Содрогнувшись, «Эссекс» выпрямился, снова став кораблем.

Теперь, когда корпус судна больше не закрывал их от ветра, капитан и его помощники быстро поняли, что шквал миновал. Но ветер все еще оставался очень сильным. Теперь судно было развернуто носом к ветру, паруса вдувало в мачты. Вся оснастка жутко скрипела всякий раз, как корабль поднимался на немного успокоившиеся под дождем волны. Палуба качнулась так, что «зеленорукие» едва устояли на ногах. Теперь корабль не опрокидывался набок. Теперь он заваливался назад. Вода вскипала под кватердеком, когда в волны врезался плоский транец. Вельбот, закрепленный в кормовой части, судорожно бился о доски.

Это движение кормой вперед было опасно. Паруса облепили мачты, свернуть их было практически невозможно. Ветер с невероятной силой давил на рангоуты и оснастку. И поскольку такелаж не был предназначен для подобных нагрузок, все три мачты могли рухнуть одна на другую, словно фишки домино. Вода, бушующая у кормы, грозила проломить окна и затопить каюту капитана. Длинный и узкий руль поворота, бесполезный, когда вода давила на него снизу, также мог сломаться.

Но в конце концов «Эссекс» развернуло по ветру, паруса наполнились, и корабль снова помчался вперед. Теперь экипаж мог сделать то, что следовало сделать еще до шторма, – убрать лишние паруса. Пока матросы боролись с тяжелыми полотнищами, ветер сменился на северо-западный, и небо начало светлеть. Но настроение у всех на «Эссексе» оставалось мрачным. Корабль был серьезно поврежден. Несколько парусов, включая главный парус на брам-стеньге и лисели, превратились в бесполезные тряпки. Камбуз полностью смыло. Два вельбота по левому борту судна оторвались от шлюп-балок, и их унесло в море со всем снаряжением. Запасная лодка на корме была разбита волнами. Оставалось всего два рабочих вельбота, а китобойному судну их требовалось не меньше трех. И еще два должны были оставаться в запасе. Хотя лодку на корме и можно было починить, запасные вельботы взять было неоткуда. Капитан Поллард посмотрел на царящий хаос и объявил, что они возвращаются в Нантакет для ремонта.

Первый помощник выступил против. Чейз настаивал, что они должны двигаться дальше, несмотря на все полученные повреждения. Он был уверен, что они смогут раздобыть нужные вельботы где-нибудь у Азорских островов, куда будут заходить, чтобы пополнить запасы провизии. Джой, второй помощник, согласился с ним. Обычно воля капитана – закон на корабле. Но вместо того чтобы проигнорировать слова своих юных помощников, Поллард задумался над их доводами. Всего за четыре дня он полностью изменил свое мнение. «После некоторых раздумий и совещаний с помощниками, – вспоминал Никерсон, – капитан решил положиться на удачу и продолжить плавание, чтобы возместить весь причиненный ущерб».

Команде было сказано, что ветер сменился на северо-западный и возвращение в Нантакет теперь займет слишком много времени. Никерсон подозревал, что у Чейза и Джоя были свои мотивы. Оба знали, что экипаж и так косо смотрит на них из-за их сурового отношения к матросам. Случившееся несчастье многие приняли как дурной знак и стали еще замкнутее и угрюмее. Если корабль вернется в Нантакет, многие тут же дезертируют. И, несмотря на серьезные потери и отсутствие необходимых вельботов, это был не лучший момент для возвращения в порт.

Неудивительно, что Чейз в своем отчете о происшествии ни разу не упомянул о предложении Полларда вернуться в Нантакет: он ведь знал, что команда была недовольна решением продолжать рейс. В описании Чейза все, что случилось с кораблем во время шторма, преподносилось как мелкая неприятность: «Мы без труда отремонтировали все повреждения и продолжили движение прежним курсом». Но Никерсон знал, насколько все было плохо. Многие в экипаже «Эссекса» были глубоко потрясены происшествием и хотели скорее сойти на берег. Всякий раз, когда «зеленорукие» видели уходящее в сторону дома судно, они принимались причитать: «О, как я хотел бы оказаться там, на его борту, по пути домой, мне уже осточертел этот проклятый поход», а ведь они еще даже не видели ни одного кита.

Глава третья
Первая кровь

После остановки на Азорских островах, где нашлось много свежих овощей, но не оказалось ни одного лишнего вельбота, «Эссекс» направился к островам Зеленого Мыса. Две недели спустя они увидели остров Боавишта. В отличие от зеленых Азорских островов, это были бурые, лысые холмы. На его склонах не росло ни одного дерева, способного дать укрытие от жаркого субтропического солнца. Поллард надеялся раздобыть немного свинины на острове Маю, расположенном в нескольких милях к юго-западу.

На следующее утро после того, как они приблизились к острову, Никерсон заметил, что и Поллард, и его помощники как-то странно оживились. Передавая друг другу подзорную трубу, они тихо, возбужденно переговаривались, изучая что-то на берегу. То, что Никерсон назвал «причиной их ликования», оставалось скрытым от всей остальной команды, пока они не подошли к острову достаточно близко, чтобы увидеть китобойное судно, выброшенное на песок. Здесь им, возможно, удастся найти недостающие вельботы – то, что экипажу «Эссекса» нужно гораздо больше, чем свинина.

Прежде чем Поллард успел отправить одну из лодок к месту крушения, с берега отчалил вельбот и направился прямо к «Эссексу». На борту вельбота находился действующий американский консул Фердинанд Гарднер. Он рассказал, что потерпевший крушение корабль – это «Архимед» из Нью-Йорка. Приближаясь к заливу, он налетел на подводные скалы, и капитан был вынужден срочно направить корабль к берегу, чтобы вода, хлынувшая в пробоину, не затопила его окончательно. Гарднер выкупил останки судна, но на продажу у него был лишь один вельбот.

И хотя это было лучше, чем ничего, «Эссексу» все еще катастрофически не хватало лодок. Даже с этим приобретением (довольно старым и утлым) лодок было всего четыре. В запасе оставался всего один вельбот. В таком опасном деле, как китовая охота, лодки разбивались так часто, что на большинстве китобойных судов было по меньшей мере три запасных вельбота. Это беспокоило всех. Даже «зеленорукие» понимали, что в один прекрасный день их жизни будут зависеть от того, насколько прочны эти хрупкие скорлупки.

Поллард купил вельбот, потом провел «Эссекс» в бухту, которая служила гаванью острова Маю. Острые холмы, покрытые снежно-белой солью – остров изобиловал солеными водоемами, – придавали ему одичалый вид. «Эссекс» бросил якорь рядом с другим судном из Нантакета, «Атлантикой». С корабля сгружали больше трех сотен баррелей масла, чтобы отправить его обратно на остров. В то время как капитан Барзилай Коффин и его экипаж, выйдя из Нантакета четвертого июля, уже успели забить семь китов, «Эссексу» еще только предстояло восстановиться после шторма в Гольфстриме, и на его счету пока не было ни одного кита. Разменной монетой на Маю была белая фасоль, и капитан Поллард с мешком фасоли погрузился в вельбот, чтобы добыть необходимую для экипажа свинину. Никерсон был у руля лодки.

В гавани не было ни доков, ни пирсов, и подвести вельбот к берегу во время сильного волнения оказалось чрезвычайно трудно. И хотя им удалось причалить в одном из самых удобных мест гавани, Поллард и его люди столкнулись с некоторыми трудностями. «Буруны были такие, что лодку просто перевернуло, – вспоминал Никерсон, – выбросило на пляж днищем вверх. Парни не слишком-то беспокоились, поскольку никто не пострадал, но очередной промах капитана неприятно удивил их».

За полтора барреля фасоли Поллард купил тридцать свиней. Их визг, хрюканье и вонь превратили палубу «Эссекса» в хлев. Впечатлительный Никерсон был поражен тем, как выглядели эти животные. «Почти скелеты, – писал он. – Когда они двигались, казалось, что их кости вот-вот проткнут кожу».

Первого кита они увидели, лишь когда «Эссекс» пересек экватор и достиг тридцати градусов южной широты: где-то на полпути между Рио-де-Жанейро и Буэнос-Айресом. Нужно было острое зрение, чтобы заметить китовый фонтан – едва различимый мгновенный белый всплеск далеко на горизонте. Но и этого было достаточно, чтобы впередсмотрящий закричал: «Кит!»

После почти трех бесплодных месяцев в море командир на палубе был явно обрадован. «Где?» – закричал он возбужденно. Полученный ответ не только позволил дать указания рулевому, но и переполошил всю команду. Всякий раз, увидев выскочившего из воды кита, впередсмотрящий кричал «вон он прыгнул», или «махнул хвостом», если замечал плоский хвостовой плавник. Малейший всплеск или пена сопровождались возгласами, а едва увидев новый фонтан, впередсмотрящий снова закричал: «Кит!»

МАРШРУТ «ЭССЕКСА»

12 августа 1819 – 20 ноября 1820

Под руководством капитана и помощников команда начала готовить вельботы. Туда были сложены бочонки с гарпунными линями. Сами гарпуны были расчехлены и напоследок спешно заточены. «Все кипело и суетилось», – вспоминал один бывший китобой. Поллард командовал единственной сохранившейся на правом борту лодкой. Чейз – лодкой, расположенной по левому борту у кормы. Следом шла лодка Джоя.

Подойдя к стаду китов на расстояние мили, корабль, убрав главные паруса, замер в относительном спокойствии. Помощник капитана пробирался на корму вельбота, а гарпунер, пригнувшись, занимал свое место, пока четверо гребцов с помощью пары талевых блоков спускали шлюп на воду. Как только вельбот закачался на волнах рядом с судном, гребцы, спускаясь либо по фалам, либо просто по борту судна, присоединились к помощнику капитана и гарпунеру. Опытный экипаж мог спустить шлюп на воду меньше чем за минуту. Когда все три вельбота отвалили от судна, присматривать за «Эссексом» осталось всего три человека.

На этом первом этапе охоты помощники капитана или сам капитан сидели у рулевого весла на корме вельбота, а гарпунер работал передним, или, как его еще называют, гарпунерским, веслом. Прямо за гарпунером располагался самый опытный гребец вельбота. Как только удавалось загарпунить кита, он принимал команду над гребцами, натягивавшими китобойный линь. В середине сидел гребец с самыми длинными и тяжелыми веслами. Длина их доходила до восемнадцати футов, а вес – до сорока пяти фунтов. Гребец на корме должен был следить за расположенными там же кадками с линем. Он поливал линь водой из маленького ведерка, чтобы тот оставался влажным.

Так линь не перегорал от трения, когда бежал вокруг лагрета, толстого столба, установленного в кормовой части шлюпа. И наконец, последним был кормовой гребец, самый легкий из команды. Он следил за тем, чтобы линь не запутался, когда его начнут выбирать обратно.

Три весла располагалось по правому борту и два – по левому. Если помощник кричал «три», гребли только гребцы по правому борту. «Два» относилось к гребцу на корме и к переднему гребцу вельбота, чьи весла выходили на левый борт. Гребцы сушили весла по команде «Стой», а по команде «Назад» начинали грести в обратном направлении. С команды «Навались» начиналось собственно преследование. Гребцы подстраивались друг под друга, ориентируясь на ритм, задаваемый передним гребцом. Когда гребли все пятеро, а капитан еще и подгонял их, вельбот несся по вершинам волн, словно выпущенная из лука стрела.

Команды вельботов всегда соревновались друг с другом. Гребцы самого быстрого вельбота получали на судне некоторые привилегии. В этой охоте должно было решиться, какая иерархия воцарится на борту «Эссекса».

Между кораблем и китами было не меньше мили, и у гребцов было достаточно пространства, чтобы посоревноваться в скорости. «Это испытание было одним из самых волнующих, – вспоминал Никерсон, – никто не хотел уступать пальму первенства».

Пока ничего не подозревающие киты шли со скоростью в три-четыре узла, вельботы настигали их на пяти-шести узлах. И хотя успех любого шлюпа принес бы прибыль всей команде, никто не хотел уступать первенство, а экипажи лодок, как могли, мешали друг другу.

Обычно кашалоты погружаются под воду на десять-двадцать минут, но бывает, остаются на глубине и до двух с половиной часов. Опытным путем китобои выяснили, что на каждую минуту, проведенную под водой, кит перед погружением делает один вдох. Они знали также, что, нырнув под воду, кит будет двигаться с той же скоростью и в том же направлении. Опытный китобой мог с поразительной точностью предсказать, где окажется вынырнувший кит.

Никерсон был кормовым гребцом на лодке Чейза. Он сидел прямо перед первым помощником, расположившимся у рулевого весла. Чейз единственный в лодке мог действительно рассмотреть кита со своего места. Хотя у каждого капитана или помощника был свой стиль управления вельботом, все они подбадривали свою команду словами, вызывавшими дикое волнение и почти эротическую жажду крови в погоне за одним из величайших животных планеты. Вдобавок нужно было двигаться как можно тише, чтобы не встревожить кита. Уильям Комсток записал слова, которые шептал помощник капитана с нантакетского судна во время охоты: «Да налегайте же, ради всего святого, на весла. Лодка не двигается. Вы все спите. Смотрите, смотрите! Вот он. Налегай, налегай! Я люблю вас, мои дорогие, как же я вас люблю. Что угодно для вас сделаю. Дам вам выпить своей крови, только поднажмите еще, поднажмите. О, во имя всех святых, до дьявола всего пара гребков. Давайте. Уж я его пощекочу, уж я ткну его под ребра. Вот он, вот он, давайте. О, еще, еще, еще. Вставай, Старбак, и не хватай так гарпун. Берись рукой за швырок. Погоди теперь… Бей, бей!»

В тот день команда Чейза оказалась самой быстрой, и вскоре они подошли к киту на расстояние броска. Теперь все внимание переключилось на гарпунера, который целую милю греб со всем возможным усердием. Руки его ныли, мышцы дрожали от напряжения. Все это время он сидел спиной к существу, которое теперь находилось всего в нескольких футах от них. Его хвост, шириной в двенадцать футов, то поднимался вверх, то загребал вниз, почти доставая до головы. Они слышали гулкий влажный рев работающих легких кита, качающих воздух в его шестидесятитонное тело.

Но для гарпунера Чейза, неопытного двадцатилетнего Бенджамина Лоуренса, помощник капитана был страшнее любого кита. Побывав гарпунером в предыдущем походе «Эссекса», Чейз вполне представлял, как именно нужно загарпунивать кита, и едва слышно бормотал перевитые ругательствами советы. Лоуренс заправил рукоять весла под выступ борта, плотно уперся ногой в банку и взял гарпун. Оно было прямо перед ним, поблескивающее на солнце, черное тело кита. Открылось отверстие на левой передней части головы, и фонтан брызг окутал Лоуренса мерзко пахнущим, пощипывающим кожу туманом.

Швырнув гарпун, Лоуренс превратил бы этого ленивого гиганта в разъяренного напуганного монстра, способного с легкостью отшвырнуть его прочь одним ударом огромного хвоста. Или даже хуже, кит мог развернуться и наброситься на них с распахнутой, усеянной зубами пастью. Гарпунеры-новички, бывало, теряли сознание, впервые оказавшись лицом к лицу с разъяренным кашалотом. Лоуренс стоял у борта раскачивающейся на волнах лодки и знал, что первый помощник зорко следит за каждым его движением. И если он сейчас подведет Чейза, придется поплатиться сполна. «Давай! – подвывал Чейз. – Давай!»

Лоуренс не шевельнулся, даже когда вдруг раздался внезапный треск и сосновые доски заскрипели, а гребцов подбросило в воздух. На поверхность прямо под ними всплыл еще один кит, подбросив лодку хвостом и почти выстрелив ею в небо.

Борт вельбота пробило насквозь, и те, кто не умел плавать, цеплялись за обломки. «Мне кажется, монстр был напуган сильнее, чем мы, – писал Никерсон, – он сразу же нырнул обратно, едва показав кончик огромного хвоста». К всеобщему удивлению, никто не пострадал.

Поллард и Джой остановили преследование и возвратились, чтобы забрать команду Чейза. Это было ужасное окончание охоты. И они вновь потеряли один вельбот, неудача, которая, по словам Никерсона, «могла поставить под угрозу все их путешествие».

Через несколько дней после того, как лодка Чейза была отремонтирована, впередсмотрящий вновь заметил китов. Лодки отвалили от корабля, гарпунеры загарпунили кита, и линь побежал, свистя, пока не задрожал на лагрете, и лодка со всем экипажем пустилась в плавание, увлекаемая китом.

Моряки с торговых кораблей посмеивались над скоростью перегруженных китобойных судов, но на самом деле в начале девятнадцатого века лишь моряки с Нантакета знали, что такое настоящая скорость. Их большие безопасные трехмачтовые корабли действительно были неспешны, а двадцатипятифутовые лодки с полудюжиной гребцов, линем, остро заточенными гарпунами и копьями могли мчаться действительно быстро. Вельбот переваливался с бока на бок, перепрыгивал с волны на волну, пока кит тащил его с такой скоростью, что самый быстроходный фрегат военно-морской флотилии остался бы позади. Если речь шла о голых цифрах, нантакетец – повисший на хвосте у кита, увлекаемый на многие мили от корабля, и без того затерянного посреди океана, – оставался самым быстрым мореходом в мире. Вельбот делал пятнадцать, а то и двадцать зубодробительных узлов в час.

Гарпун не убивает кита. Это просто средство, позволяющее экипажу вельбота не отстать от своей добычи. После того как кит вымотает себя сам – уйдя глубоко под воду или просто пытаясь уйти, скользя по поверхности, – матросы начинают подтягивать лодку ближе. Дюйм за дюймом, на расстояние достаточное, чтобы вонзить копье. К этому моменту гарпунер и помощник меняются местами. Не простая задача на таком маленьком и хрупком шлюпе, как вельбот. Эти двое должны были не только преодолеть прыжки лодки по волнам, порой настолько сильные, что из досок вылетали гвозди, но и держаться подальше от натянутого струной линя. Но в конце концов гарпунер пробирался к корме, а помощник капитана, которому всегда выпадала честь убить кита, занимал его место на носу.

Если кит проявлял излишнее рвение, помощник успокаивал его, перерубая хвостовые сухожилия фленшерной лопатой. Затем он поднимал копье одиннадцати-двенадцати футов длиной, выполненное так, чтобы наверняка достать жизненно важные органы кита. Но добраться до них через толстый слой ворвани было не так-то просто. Иногда помощник наносил до пятнадцати ударов, нащупывая узел крупных артерий, расположенный где-то рядом с легкими, и тогда лодку взбалтывало, и она кружилась в потоках ярко-красной крови.

Когда копье, наконец, достигло цели, кит начал задыхаться в потоках собственной крови. Ее струя ударила фонтаном в пятнадцать-двадцать футов высотой, и помощник закричал: «Дело пошло!»

Как только на них потоком обрушилась кровь, гребцы схватились за весла и отгребли назад, чтоб остановиться и понаблюдать за тем, что называют «китовой яростью». Кит бил хвостом по воде, раскрывал пасть, хватая воздух и отрыгивая непереваренные куски рыбы и кальмаров, кружил на месте. Затем все это прекратилось так же внезапно, как и началось. Кит опал, тихий и неподвижный. Гигантский черный труп в толстой пленке собственной рвоты и крови.

Вероятно, это был первый раз, когда Томас Никерсон принимал участие в убийстве теплокровного животного. В Нантакете самым крупным зверем была серая крыса. Ни оленей, ни даже кроликов для охоты. А как известно каждому охотнику, убийство требует привычки. Даже несмотря на то что это жестокое, кровавое действо было страстной мечтой каждого юноши из Нантакета, «зеленорукий» восемнадцатилетний Энох Клауд писал в своем журнале, который вел во время путешествия на китобойном судне: «Больно видеть смерть даже мельчайшей из божьих тварей, еще больнее смотреть, как умирает такое могучее создание, как кит! Когда я увидел, как дрожит, истекает кровью и умирает это величайшее и ужаснейшее из всех животных, жертва человеческой хитрости, я испытал странные чувства».

Мертвого кита обычно буксировали к судну головой вперед. Даже когда гребли все пять гребцов, а помощник помогал самому слабому гребцу на корме, вельбот, буксирующий кита, делал не больше одного узла в час. К тому моменту, как Чейз и его люди вернулись на корабль, было уже темно.

Теперь нужно было разделывать тушу. Команда закрепила тушу по правому борту, развернув головой к корме. После этого можно было приступать к разделке. Работая, помощники балансировали на узкой доске. Разделывать кита – все равно что снимать кожуру с апельсина, только процесс этот намного более сложный.

Сперва помощники капитана вспарывали бок кита, прямо над плавником, и туда вонзался огромный крюк, идущий от мачты. Тогда требовалась вся мощь корабельной лебедки, чтобы корабль не завалился набок, талевая система начинала скрипеть от напряжения. И помощники начинали отрезать первую полосу ворвани шириной в пять футов с того места, где был воткнут крюк. Под напором лебедки, закрепленной у брашпиля, полоса постепенно отставала от тела кита, медленно разворачивая его вокруг своей оси, пока сочащаяся жиром и кровью лента в двадцать футов длиной не отрывалась полностью. Этот «кусок одеяла» поднимали на борт и переправляли на нижнюю палубу в ворванную камеру, где его должны были разделать на более мелкие куски. А тем временем с туши продолжали срезать новые полосы ворвани.

Как только с кита снимали всю ворвань, его тут же обезглавливали. Голова кашалота – это одна третья всей его длины. В верхней части головы расположен резервуар, впадина, в которой может содержаться до пятисот галлонов спермацета, чистого, высококачественного масла, твердеющего под воздействием воздуха. После того как лебедка поднимает голову на палубу, в своде черепа прорезают дыру и просто вычерпывают масло ведрами. Потом один или два человека забирались внутрь, чтоб убедиться, что весь спермацет вычерпан. Масло неизменно проливалось на палубу, так что доски скоро становились скользкими от жира и крови. Прежде чем сбросить изуродованный остов кита, помощники капитана копьями исследовали его желудок и кишки в поисках пепельно-серого непрозрачного вещества, называемого амброй.

Считалось, что амбра – побочный продукт желудочного расстройства или запора у китов. Эта жирная субстанция использовалась в парфюмерии и стоила больше своего веса в золоте.

После два огромных котла на четыре барреля каждый заполнялись кусками ворвани. Чтобы ускорить процесс топки, ворвань рубили на квадратные куски размером два на два фута. Затем их резали вдоль так, чтоб толщина была не больше дюйма. Получались стопки, похожие на страницы раскрытой книги. Их называли «листами библии». Китовая ворвань не похожа на жировые запасы обычных животных. Она не мягкая и дряблая, а жесткая, почти непроницаемая. Китобоям приходилось постоянно острить свои разделочные инструменты.

Чтобы разжечь огонь под котлами, использовалось дерево, но, как только жир закипал, в дело шли ломкие куски ворвани, плавающие по поверхности, их еще называют «граксой» или «оладьями». И огонь, растапливавший китовую ворвань, горел на китовом жире. Несмотря на всю эффективность такого метода, и у него были свои минусы. От огня поднимался столп черного дыма и невыносимого зловония. «Запах “оладьев” невозможно описать, – вспоминал один китобой. – Как будто все зловоние мира собрали вместе, хорошенько взболтав».

К ночи палуба «Эссекса» была похожа на Дантов Ад. «В варке масла есть что-то дикое и первобытное, – говорил “зеленорукий” из Кентукки, – невольная грубость, которую сложно даже описать. Заляпанная кровью палуба и огромные горы мяса и ворвани, возвышающиеся вокруг. Свирепые взгляды мужчин при свете ярко-красного огня». Такая сцена превосходно соответствовала зловещему художественному замыслу «Моби Дика» Мелвилла. «Жадные языки пламени принимались лизать эту тьму, – говорит нам Измаил, – вырываясь из закопченных печных отверстий и озаряя светом каждый канат, каждую снасть, как будто бы по ним бежал прославленный греческий огонь. А горящий корабль шел все вперед и вперед, словно посланный неумолимой рукой на страшное дело мести».

Выварка могла занять целых три дня. Устанавливались специальные вахты, продолжавшиеся от пяти до шести часов и почти не оставлявшие матросам времени на сон. Опытные китобои спали прямо в том, в чем варили ворвань. Обычно это была старая рубашка без рукавов и пара изношенных шерстяных панталон. Все попытки как-то очиститься откладывались на потом, когда бочки с маслом будут стоять на местах, а весь корабль отдраят сверху донизу. Но Никерсон и его друзья испытывали такое отвращение к покрытой жиром, кровью и дымом одежде, что меняли ее после каждой вахты. После встречи с первым китом они использовали все, что было припасено у них в рундуках.

В итоге они вынуждены были купить себе еще одежды из корабельного рундука – морской разновидности сухопутной лавки для моряков. Цены там были запредельными. Никерсон подсчитал, что если бы «Эссекс» вернулся домой в Нантакет, то он и его «зеленорукие» приятели были бы должны владельцам судна до девяноста процентов всей своей выручки. Но вместо того чтобы предупредить юношей и не позволить им испортить всю свою одежду, командиры корабля предпочитали, чтоб те изучали китобойную экономику самостоятельно, ошибаясь и набивая шишки. «Такого не должно было быть», – считал Никерсон.

Однажды ночью недалеко от Фолклендских островов матросы несли вахту. Они убирали топсель, когда услышали крик. Пронзительный, душераздирающий вопль ужаса, раздавшийся где-то неподалеку от судна. Очевидно, кто-то выпал за борт.

Вахтенный собирался отдать команду лечь в дрейф, когда раздался еще один крик. И лишь тогда, нервно рассмеявшись, кто-то догадался, что это был пингвин, плывший рядом и оравший человеческим голосом. Пингвины! Должно быть, они приблизились к побережью Антарктиды. На следующий день ветер стих, оставив «Эссекс» томиться в полном спокойствии. Вокруг играли тюлени, «ныряя и плавая, словно пытаясь привлечь наше внимание», – вспоминал Никерсон. Китобои видели пингвинов разных пород, чаек и бакланов, кружащих в небе. Все это указывало на то, что «Эссекс» приближался к земле.

И хотя тюлени и птицы послужили некоторым развлечением, моральный дух на «Эссексе» упал до крайней своей отметки. До сих пор они медленно и безуспешно двигались к мысу Горн. Бедствие, настигшее их всего через несколько дней после начала путешествия, сулило неудачу всему походу. Они провели в океане четыре месяца и добыли всего одного кита. Такими темпами, если они планировали вернуться с полным грузом масла, их поход обещал затянуться не на два года, а на несколько лет. С каждым днем становилось все холодней, впереди их ждали легендарные опасности мыса Горн, и напряжение на борту «Эссекса» достигло своего пика.

Ричард Генри Дана на своей шкуре испытал, как подавленное состояние экипажа приводило к тому, что самый незначительный инцидент воспринимался как величайшая несправедливость. Тысячи мелочей, которые случаются ежедневно и ежечасно и которым не придают значения, в долгом и утомительном путешествии могут приобрести особый смысл. Маленькие войны и сплетни, слова, услышанные в офицерских каютах, неверно воспринятый взгляд или фраза, грубые злоупотребления – все действовало на людей самым скверным образом.

На борту «Эссекса» недовольство команды сосредоточилось вокруг провизии. Никогда различия между командирами и матросами не становятся так очевидны, как во время трапезы. Капитан и его помощники ели почти так же, как они ели дома, в Нантакете: на тарелках, с вилками, ножами и ложками. У них было достаточно овощей (если на судне еще оставались овощи), которые разнообразили корабельный паек из солонины. Если на корабле было свежее мясо – вроде тех тридцати свиней с острова Маю, – большая его часть доставалась командирам. Вместо галет, хлебцев, высушенных до твердокаменного состояния, стюард регулярно подавал на стол свежеиспеченный хлеб.

Люди на баке и в рулевом отсеке наслаждались несколько иной пищей. Они ели не за столом, а сидя на своих рундуках, составленных вокруг большого деревянного чана, наполненного кусками свинины или говядины. Мясо, которое называли кониной или даже солониной, было настолько соленым, что, когда повар окунал его на сутки в морскую воду, чтоб хоть немного размягчить, оно не набирало соль, а, наоборот, отдавало ее.

Матросы должны были предоставлять свою собственную посуду. Обычно они ограничивались финкой и ложкой да оловянной кружкой для чая или кофе. Вместо огромных порций, которые подавали капитану и его помощникам, матросы получали гораздо более скромную пайку. Их ежедневная диета ограничивалась галетой и куском солонины. Иногда к ним подавался «вареный пудинг» – мучная запеканка или клецки, отваренные в холщовом мешке. Считалось, что в конце девятнадцатого века дневной рацион матросов составлял около трех тысяч восьмисот калорий. Но едва ли матросы на китобойном судне действительно получали достаточное питание. Один из «зеленоруких», служивших на нантакетском судне, жаловался: «Проклинаю тот день, когда ступил на борт китобойного судна. Зачем человеку все блага земные, если он умирает от голода?»

Однажды, после того как Фолклендские острова уже остались позади, матросы спустились на обед и обнаружили, что их порция мяса стала еще меньше. Завязался спор. Решено было не трогать котел, пока его не покажут капитану Полларду, подав, как полагается, официальную жалобу. Матросы выстроились в передней части палубы, а один из них, с котлом говядины на плече, прошел к кормовой части, к выходам из кают. Никерсон, который должен был смолить сети у главного стакселя, со своего места прекрасно видел все происходящее на палубе.

Едва котел поднесли ко входу в каюты, капитан Поллард сам вышел на палубу. Он бросил взгляд на мясо, и Никерсон увидел, как потемнело его лицо. Вопросы питания всегда были сложными и щекотливыми. А капитан Поллард лучше, чем кто бы то ни было, знал, что скупые владельцы недопоставили на «Эссекс» значительную часть провианта. И если капитан хотел, чтобы еды хватило на несколько лет вперед, он вынужден был снизить пайку уже сейчас. Конечно, ему это не нравилось, но у него не было другого выхода.

Принеся котел в кормовую часть, матросы нарушили священные границы, вторглись на территорию командиров корабля. И хотя гнев экипажа был оправдан, это был вызов власти капитана, и тот не мог спустить это с рук. Это был критический момент для капитана, ему нужны были сильные средства, чтобы вывести команду из разрушающего, катастрофического настроения.

Забыв об обычной своей сдержанности, Поллард взревел: «Кто принес сюда котел? Выходите, будь вы прокляты, и скажите мне в лицо!»

Никто не осмелился сказать ни слова. Матросы несмело подходили ближе, но каждый пытался спрятаться за спиной товарища. Это было как раз то, чего ждал от них капитан.

Поллард в ярости принялся вышагивать по палубе, жуя табак, сплевывая под ноги и бормоча: «Будете еще предъявлять мне тут претензии, чертовы ублюдки?» Наконец он остановился у передней части кватердека, поправил свой жакет и шляпу и набросился на матросов. «Вы – мразь, – рычал Поллард, – разве я не даю вам все, что только может дать этот корабль? Разве я не отношусь к вам по-человечески? Вы что? Голодаете и мучаетесь от жажды? Чего вам еще надо? Хотите, чтоб я уговаривал вас поесть? Или хотите, чтоб я жевал за вас?» Матросы стояли в полном ошеломлении. Взгляд Полларда скользнул туда, где сидел со своею щеткой Никерсон. Указав на него пальцем, капитан взревел: «А ну, иди сюда, щенок. Я убью пачку таких, как ты, а потом с попутным ветром отправлюсь домой».

Не имея ни малейшего представления о том, что последует за этой тирадой, Никерсон сполз на палубу, ожидая если не смерти, то, по крайней мере, порки. Но, к всеобщему облегчению, Поллард разогнал всех, пообещав напоследок, что если услышит еще хоть слово о провизии, то разобьет команду надвое и прикажет им выпороть друг друга, чтобы выбить из них дурь.

Пока команда разбредалась по местам, Поллард еще ворчал, и это ворчание вошло в историю как «монолог», который они спародировали в огромном количестве скверных стишков. Никерсон помнил их и пятьдесят семь лет спустя.

Тридцать хрюшек с острова Маю,

Вареный пудинг через день,

Масло и сыр я уже не считаю,

А им все жаловаться не лень.

Поведение Полларда было довольно типичным для капитанов из Нантакета, которые славились своей способностью переходить от глухого молчания к необузданному гневу. Если верить Никерсону, Поллард был «добр там, где он мог себе это позволить… Это проявление ярости было едва ли не первым за весь поход и прошло с закатом солнца. На следующее утро он был так же благостен, как и всегда». Но все на борту «Эссекса» переменилось. Капитан Поллард доказал, что у него достанет силы воли, чтобы поставить команду на место. И с этого дня больше никто ни на что не жаловался.

Глава четвертая
Огненная земля

Двадцать пятого ноября 1819 года около восьми утра впередсмотрящий крикнул: «Земля!» Вдалеке показался скалистый остров, высоко поднимающийся над водой. Поллард тут же сказал, что это Стейтен-Айленд, остров, лежащий к востоку от мыса Горн. Команда молча взирала на эту легендарную груду камней, как вдруг она растворилась, оставшись позади туманной грядой.

Опасности мыса Горн давно стали притчей во языцех. В 1788 году капитан Уильям Блай и экипаж «Баунти» попытались обогнуть этот мыс. После целого месяца встречных ветров, дождя и снега, ужасающих штормов, грозивших разбить судно о скалы, Блай решил, что единственный разумный способ достичь Тихого океана – повернуть и поискать другой путь. Он бросил безнадежные попытки и направился к берегам Африки, к мысу Доброй Надежды. Двадцать пять лет спустя, во время войны 1812 года, несколько большее судно, американский военный фрегат под командованием капитана Дэвида Портера, также носивший имя «Эссекс», тоже попыталось обогнуть мыс Горн. Капитан Дэвид Портер и его экипаж славились бесстрашием перед лицом превосходящих сил британского флота, но мыс Горн испугал даже их. «За этот короткий переход мы натерпелись такого, что я бы посоветовал любому, кто ищет пути к Тихому океану, даже не пытаться проходить мысом Горн. Если, конечно, у него есть выбор».

У китобоев с Нантакета были другие отношения с мысом Горн. Они регулярно огибали его, начиная с 1791 года, когда капитан Пол Уорт провел свой «Бивер», китобойное судно размером с «Эссекс», к Тихому океану. Джой и Чейз проходили мыс Горн как минимум трижды. А Поллард шел этим маршрутом то ли в четвертый, то ли в пятый раз. И все-таки любой капитан должен был понимать, что мыс Горн – не самый простой участок пути. Особенно если корабль уже крепко потрепало в относительно спокойных водах Гольфстрима.

Вскоре после того, как они увидели мираж острова, им повстречалось нечто настолько ужасное, что экипаж «Эссекса» предпочел бы, чтоб это было еще одним видением. К сожалению, это была реальность: чернильно-черная череда туч мчалась к ним с юго-запада. Невесть откуда взявшийся шквал накатил на судно словно пушечное ядро. В стенающей тьме команда трудилась не покладая рук, убирая паруса. С зарифленными грот-марселями и стакселями «Эссекс» держался вполне неплохо. «Судно перекатывалось с волны на волну, словно чайка, – вспоминал Никерсон, – ни одного ведра воды не пролилось на палубу через борт».

Но поскольку ветер дул с юго-запада, скалы мыса Горн все еще представляли серьезную угрозу. Дни шли за днями, превращаясь в недели, а корабль все боролся с ветром и волнами. Температура упала почти до нуля. В этих широтах солнце почти не садилось. Без смены дня и ночи переход растянулся в бесконечное, сводящее с ума испытание.

Больше месяца понадобилось «Эссексу», чтобы обогнуть мыс Горн. Лишь в январе следующего, 1820 года впередсмотрящий увидел остров Святой Марии, место сбора китобойных судов у побережья Чили. На южной оконечности острова в заливе Арауко они нашли несколько кораблей из Нантакета, в том числе и «Чили», с которым они покидали Нантакет несколько месяцев назад. Вести с западного побережья Южной Америки были не очень-то обнадеживающими. Отношения между Чили и Перу стремительно накалялись. За последние несколько лет война между патриотами, надеявшимися освободить Южную Америку из-под владычества Испании, и роялистами, которые все еще хранили верность своей исторической родине, опустошила города на побережье. Хотя патриоты, не без помощи отчаянного героя британского флота, лорда Кокрейна, одерживали верх, борьба все еще продолжалась, особенно в Перу. И добывать пропитание на этих берегах следовало с осторожностью.

Для большинства судов этот китобойный сезон складывался неудачно. Китов было мало, цена на масло оставалась высокой, и для китобоев Тихого океана наступали суровые времена. Заполнив корабль ценой невероятных усилий экипажа, капитан «Независимости», Джордж Свейн, вернулся в Нантакет в ноябре и предсказал, что «ни один корабль больше не сможет взять груз китового масла в южных морях». Овид Мейси опасался, что предсказание капитана могло сбыться. «Нужно найти новые китовые пастбища, где поголовье китов все еще многочисленно, – написал он в своем журнале, – или дело не будет стоить вложенных в него средств». Экипаж «Эссекса» отправлялся в путь, моля Бога о том, чтобы все эти предсказания не сбылись.

После нескольких неудачных месяцев у побережья Чили, отмеченных лишь остановкой для пополнения припасов в Талькауано, успех улыбнулся «Эссексу» у побережья Перу. Всего за два месяца Поллард и его люди наварили четыреста пятьдесят баррелей масла, убив около одиннадцати китов. Они убивали примерно по одному киту в пять дней. Но такой темп скоро вымотал экипаж. А погода лишь прибавила им работы. Сильный ветер и неспокойное море значительно усложняли охоту. «Эссекс» швыряло по волнам из стороны в сторону. Разделывать китов и вываривать масло на такой неустойчивой платформе было вдвойне сложнее. Волнение было таким, что поднимать и опускать вельботы стало небезопасно. «Наши шлюпки сильно пострадали, когда бились о борта, – вспоминал Никерсон. – Несколько раз они едва не разлетались на части, налетая на судно». Так необходимые в китобойном промысле лодки постоянно ремонтировались.

По мере того как количество бочек в трюме росло, «зеленорукие» привыкали к суровому китобойному промыслу. Рутинная работа – а китобойное судно представляло собой не что иное, как плавучий завод, – в конце концов притупила чувство удивления, возникавшее при столкновениях с китами. И матросы уже не рассматривали свою добычу как пятидесяти-шестидесятитонное создание, чей мозг в шесть раз больше человеческого (и, что должно было впечатлить моряков еще больше, чей член был размером с человека). Теперь они смотрели на кита как на «самоходное хранилище дорогого жира», как писал один из матросов. О китах говорили, прикидывая количество масла, которое можно вытопить из них: кит на пятьдесят баррелей. И хотя китобои много знали о привычках этих животных, они никогда не рассматривали их как нечто большее, чем просто товар, составные части которого – голова, жир, амбра и тому подобное – представляли некоторую ценность. Все остальное – тонны мяса, кости, внутренности – просто выбрасывалось. Эти гниющие плоты потрохов привлекали тучи птиц, рыбу и, конечно, акул. Точно так же, как освежеванные останки бизонов покрывали прерии американского Запада, обезглавленные останки кашалотов замусоривали океанские воды начала XIX века.

Даже самые неприятные моменты китобойного промысла стали проще, как только «зеленорукие» поняли, что это часть процесса, который приведет их к процветанию, – как мытье золота или выращивание пшеницы. Вот почему настоящие китобои так любят процесс выварки, этот заключительный шаг на пути превращения живого, дышащего кашалота в холодные, мертвые деньги. «Это ужасно, – признавал писатель Чарльз Нордхофф, – но старые китобои наслаждаются этим. Они с удовольствием вдыхают зловонный дым. Зловоние становится для них символом будущего богатства». Но дело было не только в деньгах. Каждый кит, каждая бочка с маслом приближали их к Нантакету, к возвращению в свои дома, к своим семьям.

Именно когда китобои вываривали китовый жир, они больше всего тосковали по дому. «В такие моменты с особой теплотой вспоминаешь о женах и детях, – говорил Уильям Мейси, – и каждый чувствует приближение дома и друзей, когда закупоривается очередная бочка и раздается крик “Уноси!”». И в самом деле, старые китобои все как один говорят, что самое приятное в рейсе – это «выварка и возвращение домой».

И именно в эти крайне напряженные и изматывающие месяцы у побережья Перу команда «Эссекса» получила то, что подстегивает энтузиазм любого китобоя, – письма из дома.

В конце мая «Эссекс» пересекся с «Авророй», новеньким кораблем, построенным компанией «Гидеон Фолджер и сыновья» специально для Даниеля Рассела, бывшего капитана «Эссекса». «Аврора» покинула Нантакет на следующий день после Рождества и принесла новости всего лишь пятимесячной давности – совсем свежие, с точки зрения моряка. Когда «Аврора» покидала Нантакет, цена на масло все еще была высока, люди все еще обсуждали пожар в классной комнате Роды Харрис в черной части города, которую называли Новой Гвинеей, а в деревеньке Сиэсконсет ловили треску, набирая до двухсот рыбин в одну лодку.

Но больше всего люди радовались мешочку с письмами, который Даниель Рассел передал капитану Полларду вместе с несколькими газетами. После того как капитан и его помощники разобрали свои письма, мешок был отдан остальным членам экипажа. «Забавно было наблюдать за теми из наших парней, кто разочаровался, не найдя ничего для себя, – вспоминал Никерсон. – Они бродили за нами по палубе, а когда мы читали свои письма, усаживались рядом, как будто могли найти в наших письмах что-то для себя». Отчаявшись узнать что-нибудь о собственной семье, неудачники утешались тем, что Никерсон назвал «просмотром газет по диагонали». Сам он перечитывал эти газеты столько раз, что наизусть выучил каждую строчку.

Встреча «Авроры» и «Эссекса» позволила Полларду пообщаться со своим бывшим капитаном, тридцатичетырехлетним Даниелем Расселом. «Аврора» была гораздо большим, современным судном и возвратилась в Нантакет всего через два года, доверху загруженная маслом. Позже многие говорили, что, уйдя на «Аврору», капитан Рассел забрал с собой и сопутствовавшую «Эссексу» удачу.

Среди всего прочего Поллард и Рассел обсудили новое, недавно открытое китовое пастбище. Словно в опровержение слов капитана Свейна о том, что кашалоты в Тихом океане перевелись, капитан Джордж Вашингтон Гарднер в 1818 году на корабле «Глобус» ушел в воды Тихого океана дальше, чем отваживался кто-либо из китобоев Нантакета. Он отошел от побережья Перу больше чем на тысячу миль и нашел там воды, полные кашалотов. Он возвратился в Нантакет в мае 1820-го, на его борту было свыше двух тысяч баррелей масла. Открытие Гарднера назвали «Дальними пастбищами». Весной и летом двадцатого года это была главная тема для разговоров между китобоями.

Понимая, что на Дальних пастбищах киты появятся лишь к ноябрю, Поллард решил сделать еще одну остановку в Южной Америке и пополнить напоследок запасы провизии, загрузив вдоволь фруктов, овощей и воды. А потом, пройдя Галапагосскими островами, где можно было набрать гигантских черепах, ценившихся благодаря их мясу, он направится к отдаленным океанским водам.

Где-то в сентябре «Эссекс» зашел в Атакамес, маленькое поселение в Эквадоре, к северу от экватора, где проживало порядка трехсот испанцев и индейцев. Там на приколе они нашли «Георг», китобойное судно из Лондона. Все на его борту, за исключением капитана Беннефорда и еще двух человек, слегли с цингой. Слишком уж долго они пробыли в открытом море. Их состояние было настолько серьезным, что капитан Беннефорд снял дом на берегу и превратил его в госпиталь для своих людей. Это было наглядное свидетельство того, как опасно уходить в открытый океан надолго.

Атакамес (китобои называли его «Такам») был городком бедным, но красивым. Некоторым морякам он представлялся садами Эдема. «Не перестаю восхищаться обильной зеленью этого овощного царства, – писал Фрэнсис Олмстед, чей корабль останавливался там в 1830 году. – Перед нами расстилались самые сладкие ананасы, а кокосовые пальмы, платаны и бананы изящно покачивали широкими листьями под порывами утреннего бриза. Тут были и апельсины, и лимоны, и другие фрукты, просто лежавшие повсюду в изобилии. Финики же вообще считались здесь сорным деревом». Тем не менее в лесах, окружавших город, кишели монстры – ягуары и другие опасные твари. Чтобы защититься от хищников, а также москитов и песчаных блох, горожане жили в бамбуковых хижинах, крытых соломой и поднятых над землей на целых двадцать футов. Атакамес был знаменит и своими птицами.

Реклама: ООО ЛИТРЕС, ИНН 7719571260, erid: 2VfnxyNkZrY

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию книги.

«В сердце моря. Трагедия китобойного судна «Эссекс»» » Натаниэль Филбрик » Морские приключения

Натаниэль Филбрик В сердце моря: трагедия китобойного судна «Эссекс»

Предисловие 23 февраля 1821 года

Глава первая Нантакет

Глава вторая Сокрушительный удар

Глава третья Первая кровь

Глава четвертая Огненная земля

Натаниэль Филбрик
В сердце моря: трагедия китобойного судна «Эссекс»

Предисловие
23 февраля 1821 года

Глава первая
Нантакет

Глава вторая
Сокрушительный удар

Глава третья
Первая кровь

Глава четвертая
Огненная земля