книжный портал
  к н и ж н ы й   п о р т а л
ЖАНРЫ
КНИГИ ПО ГОДАМ
КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЯМ
правообладателям

Леонид Млечин

Самые громкие выстрелы в истории и знаменитые террористы

От автора

XXI век начался с того же, с чего и век ХХ. Войны, этнические чистки, угнетение целых народов – все становится питательной почвой для терроризма. Самые громкие выстрелы в истории – это политические убийства. Иногда они меняют судьбу страны.

В мире, живущем в ощущении безнадежности, вырастают молодые люди, привычные к насилию. Уверенные в том, что в их бедах виноват кто-то другой, они берутся за оружие. Каждый теракт рождает чувство всемогущества. Ни полиция, ни спецслужбы не в состоянии остановить одиночку, в руках которого – пусть и на краткое мгновение – оказываются жизни многих людей. Мир разделился на убийц и на жертв.

Самое опасное – недооценивать врага. К людям, которые хотят нас уничтожить, надо относиться серьезно. Откуда берутся люди, способные с легким сердцем убивать и женщин, и детей?

Недостаток внимания к ребенку в семье, конфликты с родителями – это часто встречается в семьях будущих террористов. Тем не менее, эти родители строили весьма амбициозные планы в отношении своих детей. Это происходило практически во всех семьях будущих террористов: при полном отсутствии тепла, нежности и доверия от детей ждали успешной карьеры, желая им счастливой жизни, успеха и благополучия.

Из этого ничего не получилось. Мало кому удалось создать собственную семью. А тот, кто вступил в брак и обзавелся детьми, быстро избавился от этой обузы. Разумеется, это не означает, что неблагополучие в семье обязательно приводит молодого человека в террористическую организацию, но во всяком случае это делает его восприимчивым к разного рода теориям, обещающим путем насилия привести народ к полнейшему счастью.

Будущие террористы не бросаются в подпольную деятельность, очертя голову. Это постепенный процесс, когда происходит разрыв связей с семьей, родителями, домом, когда человек отказывается от работы и даже от привычек, словом, от всего, что составляло его прежнюю жизнь. Этот разрыв воспринимается первоначально как желанное освобождение от всех надоевших проблем и забот.

Подполье представляет собой совершенно новую жизнь. Исчезает грань между личной жизнью и политической борьбой. Личные потребности должны быть подчинены общей политической цели. Террористы, отрезанные от родных и знакомых, замыкаются в совсем крохотном мирке. Они могут полагаться только на себя.

Происходит незаметная самоизоляция от остального мира. Террористы живут как бы в маленьком гетто. Они разговаривают между собой на понятном только им языке, они постоянно вместе. Они привыкают иметь дело только со «своими». Весь мир, которым эти люди дорожат, сжимается до размеров группы; если их группа одобряет какое-то действие, значит это правильно. Они теряют чувство реальности. Заканчивается это полным разрывом связей с окружающим миром.

Любая успешная операция вызывает желание присоединиться к террористам. Знаменитые боевики становятся моделью для начинающих. Особенно сильно такие идолы воздействуют на не очень образованных и эмоционально нестойких молодых людей, на тех, кто страдает комплексом неполноценности.

В какой-то степени боевая группа заменяет молодым террористам семью. Она дает тепло человеческого общения, чувство безопасности и многое другое, чего эти юноши и девушки были лишены у себя дома. Группа одновременно и источник некоего материального благополучия. Не искать работу, не думать о пропитании – боевики без денег не сидят.

Будущие террористы тянутся к тому, чего им так не хватало: к надежности и уверенности. И они находят в группе настоящую дружбу, солидарность, сплоченность, даже любовь и уважение друг к другу. Поскольку среди террористов нет недостатка в молодых женщинах свободных взглядов, то возникают любовные пары.

Знаменитый судебный психиатр и антрополог Чезаре Ломброзо считал, что женщины недостаточно умны, чтобы совершать преступления. Среди самых известных террористов последних десятилетий женщины заняли видное место, опровергнув не только Чезаре Ломброзо, но и статистику, которая свидетельствует о том, что в принципе террор – мужское дело. Почему женщины так активно участвуют в терроре?

Участие в террористических организациях совпало со стремлением женщины выйти из привычной роли – послушная жена, любящая мать, домохозяйка без собственных интеллектуальных, профессиональных и политических амбиций, разрушить эти стереотипы, доказать свою самоценность, освободиться от мужского господства в семье и обществе.

Психологи полагают, что в сознании женщины должен произойти какой-то радикальный сдвиг, прежде чем она перейдет к насилию. Зато, если этот внутренний переворот произошел, женщины становятся хладнокровными и безжалостными убийцами. Но убийцы всегда утверждают, что они всего лишь жертвы.

Вступая в боевую группу и получая оружие, молодой человек становится хозяином жизни и смерти. Отныне он определяет, что есть добро и что есть зло. Он берет себе все, что хочет. Он судья, диктатор и бог в одном лице – правда, всего лишь на очень короткое время. В этом крохотном мирке у террористов рождается ощущение собственного величия, что делает их крайне агрессивными и опасными. Тем более, что каждый из них больше всего боится показаться трусом или недостаточно надежным. И они доказывают друг другу свою храбрость и презрение к врагу.

Убийство врага, внушают им, это не только необходимость, но и долг. Для террористов их акции – это война за справедливость. Смерть случайных людей тоже получает оправдание. Для террористов это не убийство, а военная необходимость. Они ставят на карту собственную жизнь и считают оправданным лишать жизни других. А со временем понятие «врага» расширяется до бесконечности.

Фантастическая энергия, настойчивость и изобретательность, с которыми члены группы планируют и проводят свои акции, рождены твердым убеждением в том, что все это необходимо во имя высшей цели. Политический терроризм не может существовать без идеологии, которая дает исчерпывающие ответы на любые вопросы. Идеология и вера снимают вопрос о личной вине и выдают лицензию на справедливый гнев.

Специальные службы и полиция научились успешно противостоять политическому террору. Но они слишком рано успокоились и расслабились. На смену красному знамени европейских леваков пришло зеленое знамя джихада. В террор пришли религиозные фанатики. Для боевиков типа Карлоса стрелять в безоружных людей или подкладывать бомбы в универмаги было развлечением, занятной авантюрой и прибыльным дельцем. А эти действительно ненавидят всех, кого считают врагом. Начались массовые убийства, на фоне которых эпоха светского терроризма казалась временем детских шалостей.

В отличие от западноевропейских и семероамериканских террористов – одиночек! – исламские радикалы опираются на религиозные авторитеты и широкую поддержку – иногда государственную. Исламисты намерены не только изничтожить своих врагов, но и очистить духовную жизнь от всего, что считают скверной, искоренить враждебные идеи и культуру.

Когда в Европе появился первый боец джихада, его сочли террористом-одиночкой. Его изучали со всех сторон. Эксперты выясняли: может, у него было несчастное детство? Ему не хватало родительского внимания? Душевной теплоты? А, может, он просто страдает психическим расстройством? Шизофренией? Кто мог тогда подумать, что у него окажется столько последователей?

Считалось, что политический исламизм – религия угнетенных. А теперь к армии джихада присоединяются выходцы из среднего класса, внешне вполне благополучные люди. У немецких джихадистов за спиной минимум одна судимость за уголовное преступление. А у британских боевиков в кармане университетский диплом. Одни мечтают о всемирном халифате, другие имеют весьма поверхностные представления об исламе, но страдают от комплекса неполноценности и берут в руки оружие, чтобы стать героями. Раньше в террористы шли одинокие мужчины – бородачи с автоматами «калашникова». Теперь боевиками становятся и женщины, юные фанатички потоком устремились на Ближний Восток.

История показывает, что террор не приносит ожидаемого эффекта. После убийства американского президента Авраама Линкольна выдающий английский политик Бенджамин Дизраэли сказал в британском парламенте:

– Покушения на государственных деятелей еще никогда не меняли историю мира.

Фанатики-террористы жестоко ошибаются, когда прибегают к террору в надежде чего-то добиться. Но это мы знаем, что у них не получится. А они нет. Они не живут так долго, чтобы убедиться в тщетности и бессмысленности своих кровавых усилий. Но им на смену приходят новые поколения боевиков. И мир вынужден защищаться.

Два выстрела в антракте

Судьба Российской империи решилась в городском театре Киева. Давали оперу Римского-Корсакова «Сказка о царе Салтане». Парадный спектакль, который играли специально для прибывшего в город императора, начался поздно вечером.

«В Киевском военном округе назначены были в 1911 году большие маневры, на которых государь пожелал присутствовать, – вспоминал военный министр Владимир Александрович Сухомлинов, – а вместе с тем быть и на открытии памятника императору Александру II. Маневры происходили вблизи Киева, мы ежедневно выезжали туда на автомобилях. Государь пребывал в отличном расположении духа. Погода была прекрасная, ход маневров успешный…»

В четыре часа дня император и его многочисленная свита поехали еще и на ипподром. Скачки закончились только в восемь вечера.

А к девяти стали съезжаться в театр. Автомобиль председателя Совета министров России Петра Аркадьевича Столыпина остановился у бокового подъезда. Вместе с ним приехал его заместитель в правительстве министр финансов Владимир Николаевич Коковцов.

«На мой вопрос, – вспоминал Коковцов, – почему Столыпин предпочитает закрытый автомобиль открытому – в такую чудную погоду, он сказал, что его пугают готовящимся покушением на него, чему он не верит, но должен подчиниться этому требованию…»

Кто мог в ту минуту предположить, что из театра Владимир Коковцов уйдет новым главой правительства России. А Петра Столыпина, тяжело раненного и потерявшего сознание, вынесут на руках… И жить ему останется всего несколько дней…

Страх перед революционерами-террористами был тогда всеобщим. И киевский губернатор Алексей Федорович Гирс вздохнул с облегчением, когда все гости уже собрались в театре. «За театр можно быть спокойным, – думал он, – публика, которую предложено было допустить туда, была строго профильтрована».

Полицейские предварительно осмотрели зрительный зал и все помещения театра. Вскрыли пол и даже проверили хрустальную люстру на прочность – не попытаются ли террористы обрушить ее на высокопоставленных зрителей…

«Я сидел в первом же ряду, как и Столыпин, но довольно далеко от него, – рассказывал министр Коковцов. – Он сидел у самой царской ложи, на кресле у левого прохода, а мое место было у противоположного правого прохода…»

Во втором антракте, как только занавес опустился и царская ложа опустела, министр финансов подошел к Столыпину. Глава правительства стоял, опершись на балюстраду оркестра. Коковцов объяснял, что прямо из театра едет на вокзал и желал бы проститься.

– Я от души завидую вам, что вы уезжаете, – признался Петр Аркадьевич, – мне здесь очень тяжело ничего не делать и чувствовать себя целый день каким-то издерганным, разбитым…

Коковцов ушел, оставив Столыпина беседовать с министром императорского два бароном Владимиром Борисовичем Фредериксом и военным министром Сухомлиновым.

«На маневрах, чтобы дать государю живую картину, – рассказывал Сухомлинов, – разрешено было не экономить. Многие батареи при оживленной пальбе преждевременно израсходовали свои снаряды… Именно об этом недостатке артиллерийского снабжения мы и говорили со Столыпиным… Уговорились, что на следующий день я ему сообщу все потребности боевого снабжения, а он доложит государю…»

Зал опустел, публика хлынула в фойе. Вместе с остальными зрителями вышел и адъютант председателя Совета министров капитан Есаулов, который должен был его охранять. В его обязанность входило не на минуту не оставлять Столыпина одного. Но в антракте капитан преспокойно ушел. Что может случиться, думал он. В театре находились пятнадцать жандармских офицеров и 92 агента дворцовой охраны и Киевского охранного отделения.

«Когда мы разговаривали, – вспоминал Сухомлинов, – государя уже не было в генерал-губернаторской ложе, он ушел курить. В тот момент, когда я повернулся к кулисам, мне послышалось, точно кто-то ударил в ладоши….»

«Раздались два глухих выстрела, точно от хлопушки, – рассказывал Коковцов. – Я сразу не сообразил, в чем дело…»

«Мы услышали крики и треск, – вспоминал начальник Киевского охранного отделения подполковник Николай Николаевич Кулябко. – Первое впечатление, что рухнул театр от перегрузки. Под этим впечатлением я бросился в зрительный зал».

Быстрее Кулябко в зал вбежал полковник Александр Иванович Спиридович. Он прямо по стульям добрался до царской ложи и выхватил саблю из ножен.

Только генерал-лейтенант Павел Григорьевич Курлов, командир корпуса жандармов и заместитель Столыпина по министерству внутренних дел, сразу понял, что это звук:

«Раздался выстрел из браунинга, столь характерный по своему звуку. Я бросился в зал, встретив у прохода какого-то офицера, который выбежал с обнаженной шашкой, крича, что убили Столыпина. Проникнуть в зал не мог, так как в проходе публика избивала какого-то человека. Издали я видел опускавшегося на кресло Столыпина и стоявшего около царской ложи с обнаженной саблей полковника Спиридовича».

«Петр Аркадьевич как будто не сразу понял, что случилось, – вспоминал киевский губернатор Гирс. – Он наклонил голову и посмотрел на свой белый сюртук, который с правой стороны под грудной клеткой уже заливался кровью. Медленными и уверенными движениями он положил на барьер фуражку и перчатки, расстегнул сюртук и, увидя жилет, густо пропитанный кровью, махнул рукой, как будто желая сказать: «Все кончено!»

Петр Аркадьевич сделал несколько шагов.

– Я ранен, – сказал он.

Он стал бледнеть и опустился в кресло.

«Раздались крики о помощи, – вспоминал Коковцов. – Я побежал к Столыпину. Все окружающие помогли ему сесть. Поднялась страшная суматоха. Столыпина понесли на кресле к проходу…»

Командиру эскадрона жандармов генерал Курлов приказал очистить проезд от публики и выделить один взвод, чтобы сопровождать карету скорой медицинской помощи, вызванную для Столыпина. Когда главу правительства укладывали в карету, он уже был в беспамятстве.

«Спектакль, конечно, прекратился, – рассказывал военный министр Сухомлинов, – и Столыпина отвезли в хирургическую больницу. Я выходил в тот же подъезд, в котором ждал экипажа Петр Аркадьевич, и по той луже крови, которую я видел, можно было судить, как много он ее потерял…»

«Зал моментально заполнился публикой, – вспоминал Коковцов. – Государь и вся царская семья появились в ложе. Взвился занавес, раздались звуки гимна, исполненного всею театральною труппою. Громовым «ура!» встретила растерявшаяся публика конец гимна. Государь, бледный и взволнованный, стоял один у самого края ложи и кланялся публике. Затем быстро начался разъезд. Я узнал, что царская семья выехала благополучно, Столыпин отвезен в клинику доктора Маковского, а преступник задержан и подвергается уже допросу в одном из нижних помещений театра».

Возле клиники собралась огромная толпа. Приехал министр финансов Коковцов. Как заместитель Столыпина он автоматически вступил в права председателя Совета министров. Он приказал губернатору удалить из лечебницы всю публику, поставить полицейскую охрану снаружи и внутри.

«Врачи были в сборе, – вспоминал Коковцов, – тотчас приступили к осмотру раненого и заявили, что пуля нащупывается близко к поверхности, и к вынутию ее будет приступлено не позже следующего утра. Столыпин был в полном сознании, видимо, сильно страдал, но удерживал стоны и казался бодрым…»

Один из врачей сказал Коковцову, что, похоже, пуля пробила печень, и дело плохо…

На следующий день в 12 часов было назначено молебствие в Михайловском соборе об исцелении Петра Аркадьевича. Никто из царской семьи не приехал, и даже из ближайшей свиты государя никто не явился.

Выпускник физико-математического факультета Санкт-Петербургского университета Петр Аркадьевич Столыпин сделал изрядную административную карьеру. Первая русская революция застала его на посту саратовского губернатора. Усердие и энергия губернатора обратили на себя внимание императора. В апреле 1906 года император вызвал Столыпина в столицу и назначил министром внутренних дел. А в июле распустил первую Государственную Думу и заодно сменил главу правительства – место Ивана Логиновича Горемыкина занял Столыпин. Петр Аркадьевич поехал к царю представляться. «На обратном пути, – вспоминали очевидны, – был оживлен и весел. Было ясно, что царь принял его очень ласково…»

Когда распускали Государственную думу, Столыпин – в отличие от Бориса Николаевича Ельцина в наши дни – не оставил депутатам ни единого шанса на сопротивление и протесты. Чтобы развеять слухи о разгоне Думы, Столыпин обещал сам выступить на следующем заседании. Депутаты разошлись. Здание Таврического дворца оцепили войска, и появилось сообщение о роспуске Думы…

Петр Аркадьевич Столыпин включен в почетный список выдающихся государственных мужей. К месту и не к месту цитируют его знаменитые слова – «Вам нужны великие потрясения, нам нужна великая Россия!» Из всего наследства Столыпина поминают лишь усердие его жандармов. Не без внутреннего одобрения вспоминают, как он железной рукой подавлял народное возмущение.

Многим Столыпин нравится твердостью, граничащей с жестокостью. Ее не надо переоценивать. И в следующей Думе было предостаточно оппозиционеров, в том числе радикально настроенных. Государственная Дума располагала большими полномочиями. Столыпину приходилось выступать перед депутатами, убеждать их в своей правоте. Это удавалось отнюдь не всегда. И Дума, и Государственный Совет (что-то вроде нынешнего Совета Федерации) проваливали столыпинские законопроекты.

Историческая заслуга Петра Аркадьевича Столыпина – аграрная реформа. Еще будучи саратовским губернатором, он предложил тогдашнему министру внутренних дел Петру Николаевичу Дурново способ остановить революцию:

«Благодарной почвой для пропаганды я считаю не столько малоземелье, сколько бедность народную: полуголодный, не имеющий сбережений, безграмотный крестьянин охотно слушал посулы агитаторов… Коренное разрешение вопроса заключается в создании класса мелких собственников – этой основной ячейки государства – являющихся по природе своей органическими противниками всяких разрушительных теорий…»

Политические задачи Столыпин намеревался решать теми же методами, что и экономические. Накормить страну, считал Петр Аркадьевич, – и экспортировать продовольствие – сможет только сам крестьянин, если он получит землю в собственность и право эффективно ей распоряжаться.

С чего он начал? Убедил императора подписать указ от 5 октября 1906 года, который дал крестьянину свободу распоряжаться собой, разрешил беспрепятственно получать паспорт. Хочешь – оставайся в деревне, хочешь – ищи работу в городе. Указ запретил местным начальникам сажать крестьян под арест или штрафовать – только через суд.

Столыпин не на словах – делом добивался создания правового государства. Советская власть заберет назад все права, данные крестьянину Столыпиным. Загонит в колхозы, запретит выдавать паспорта и будет сажать без суда…

По количеству удобной земли на душу населения Россия превосходила Францию и Германию. Отставание же от европейских стран: в три с лишним раза в производстве на душу населения и пятикратное – в урожайности объяснялось не результатом дурных климатических условий или нехватки земли. Мешали отсталая агротехника, низкий уровень производительности труда и главное – общинное землепользование.

Общинное хозяйство не подталкивало к усердию, не стимулировало добиваться большего. Надо быть как все. Зачем стараться? Это емко сформулировал известный экономист-аграрник Литошенко: «Крестьянин не только был беден, но и не хотел быть богатым»…

Идея Столыпина: помочь крестьянину стать самостоятельным, то есть выйти из общины, и наделить землей. Крестьянин превратится в реального хозяина своей земли, сможет проявить личную инициативу и добиться успеха. Взявшись за реформу, Столыпин нажил себе множество врагов.

Цель Столыпина состояла в том, чтобы предоставить крестьянину свободу самому решать, чем ему заниматься, и наделить правами, которых его никто не лишит, – в том числе гарантировать неприкосновенность частной собственности. Но ничего не давать даром! Не воспитывать иждивенчество. Вот задача, которую ставил перед собой Столыпин: создать условия, которые помогут трудолюбивому и предприимчивому человеку преуспеть. Потому категорически возражал против идеи социалистов – отобрать землю у тех, кто ей владеет, и раздать бесплатно.

Несмотря на высочайшую поддержку, сопротивление реформе было очень сильным. Великие князья не желали отдавать удельные земли, то есть принадлежавшие императорской семье. Николаю пришлось переговорить со всеми великими князьями, прежде чем они согласились пожертвовать собственностью императорского семейства.

Крестьянский банк получил в свое распоряжение все пригодные для обработки удельные земли и активно скупал землю у помещиков для перепродажи. Банк выдавал ссуды на покупку земли под ее залог. За год покупка земли крестьянами увеличилась чуть не вдвое. Опасались, что землю скупят кулаки и спекулянты. Но за годы реформы землю через банк приобрели 900 тысяч крестьян. Землю приобретал тот, кто сам на ней работал.

Ни одна крупная политическая сила в стране не поддержала аграрные реформы Столыпина. А ведь это была единственная реальная возможность двинуть Россию вперед.

Николай II повелел расследовать действия должностных лиц, отвечавших за безопасность в Киеве. Сразу выяснилось, что билеты в городской театр Киева в тот день раздавали строго по списку, их распределением ведала специальная комиссия: ведь в зале император! Стрелявший в Столыпина Дмитрий Григорьевич Багров получил свой билет от начальника Киевского охранного отделения жандармского подполковника Кулябко.

В проходе партера Багрова схватили. Окружившая его толпа принялась избивать террориста. Полицейские не могли до него добраться. Жандармский подполковник Иванов изловчился и перебросил стрелявшего через барьер, где он, наконец, оказался в руках полиции. Подбежал подполковник Кулябко, узнал залитое кровью лицо, и в ужасе произнес:

– Это Багров!

Если бы не помощник начальника Киевского жандармского управления Александр Александрович Иванов, толпа, состоявшая из чиновников и активистов Союза русского народа, растерзала Багрова прямо в театре. И осталось бы еще больше загадок.

В курительной комнате театра начали допрос. Подполковник Кулябко пытался забрать арестованного в охранное отделение. Прокурор Киевской судебной палаты Георгий Гаврилович Чаплинский не позволил. Он хотел понять роль охраны в этом деле – ведь в Столыпина стрелял осведомитель, несколько лет успешно работавший на полицию.

Так не заговор ли это офицеров охранки против председателя Совета министров? Столыпина одиннадцать раз пытались убить. И все попытки срывались. Неужели одиночке удалось то, что не выходило у целых боевых организаций? Никто не верил, что Дмитрий Багров действовал один. Сменивший Столыпина на посту председателя Совета министров Владимир Николаевич Коковцов и лидер партии октябристов в Государственной Думе Александр Иванович Гучков не сомневались: убийство организовала охранное отделение.

За месяц до приезда Николая II в Киев прибыли сотрудники охраны. За всеми, кто внушал сомнение, вели наружное наблюдение. Агенты и офицеры корпуса жандармов проверяли всех жильцов домов, мимо которых проезжает император. Обеспечение безопасности царской семьи возложили на генерала Курлова. Он прежде был киевским губернатором.

Павел Григорьевич Курлов был тесно связан с крайне правыми. Столыпин сколько мог противился его назначению заместителем министра внутренних дел, но принужден был уступить, когда императрица Александра Федоровна твердо сказала ему:

– Только тогда, когда во главе политической полиции станет Курлов, я перестану бояться за жизнь государя…

В помощь Курлову дали руководителя личной охраны царской семьи полковника Спиридовича, который прежде тоже служил в Киеве. В 1905 году Спиридович сам стал жертвой теракта – в него стрелял его же осведомитель. У Спиридовича, отмечали сослуживцы, не оказалось ни интуиции, дабы предвидеть намерение собственного сотрудника, ни агентуры, достаточно осведомленной, дабы предупредить готовившееся покушение». Он получил пулю в легкое, но остался жив.

«Человек он был способный, умный и ловкий, – вспоминал Александр Павлович Мартынов, начальник московского охранного отделения. – Какому из этих качеств он обязан своей карьерой, не знаю. Думаю, всем трем одинаково, особенно когда он вошел в насыщенную интригами, подвохами и чванливой спесью придворную атмосферу… В Киеве Спиридовичу опять не хватило ни интуиции, необходимой для понимания намерений Богрова, ни осведомленной агентуры! Те же ошибки!»

А политическим сыском в Киеве заведовал жандармский подполковник Николай Николаевич Кулябко.

Отдельный корпус жандармов был немногочисленным: тысяча офицеров и десять тысяч унтер-офицеров. Жандармы получали содержание минимум вдвое большее, чем у строевых офицеров. Принимали только из потомственных дворян и только православных, в корпус не допускались не только католики, но и женатые на католичках.

Кулябко очень рассчитывал на повышение и награды – их щедро раздавали после успешной поездки императора. С полковником Спиридовичем они вместе учились в Павловском военном училище. И Кулябко удачно женился на сестре Спиридовича.

Накануне убийства Спиридович похвалил своего родственника, доложив дворцовому коменданту, что у Кулябко в Киеве полный порядок: «Охранное отделение отлично осведомлено обо всем: полное освещение, полный учет».

Кулябко принимал своих начальников по высшему разряду. А генерал Курлов был известен пристрастием к икре и шампанскому… Кулябко устраивал ужины с певицами. Гости были довольны. От злоупотребления горячительными напитками с трудом держались на ногах. Утром полиция докладывала: «Возвращаясь под утро в Европейскую гостиницу на извозчике, вице-директор департамента полиции Митрофан Николаевич Веригин упал с дрожек около Николаевской улицы».

И тут на квартиру Кулябко пришел помощник присяжного поверенного – Дмитрий Григорьевич Богров, он же секретный сотрудник по кличке Аленский. Рассказал, что к нему обратился некий подпольщик по имени Николай Яковлевич, видимо, эсер. Попросил помощи – снять квартиру для троих боевиков.

«У нас сложилось впечатление в серьезности сообщенных им сведений, – рассказывал полковник Спиридович, – а также в том, что разоблачаемый им террористический акт должен коснуться государя императора».

За домом, где жил Багров, следили. Но только днем! Ночью филеры отдыхали. Никто не приходил. Но накануне спектакля в городском театре Багров сам позвонил в охрану, сообщил пугающую новость: ночью приехал Николай Яковлевич. Багров пришел к Кулябко на квартиру, рассказал:

– У него в багаже два браунинга. Говорит, что приехал не один… Думаю, имеется и бомба. Николай Яковлевич заявил, что благополучный исход их дела несомненен, намекая на таинственных высокопоставленных покровителей.

Почему же сразу не арестовали человека, о котором говорил Багров? Был печальный опыт. Арест одного из членов боевой группы не помог предотвратить убийство ни императора Александра II, ни министра внутренних дел Плеве. Охранное отделение требовало: не хватать немедленно выявленного боевика, а следить за ним, чтобы установить всю группу. Но зачем подполковник Кулябко сам привел Багрова в театр, где находились Николай II, царская семья, Столыпин, вообще вся верхушка империи? Служебная инструкция запрещала допускать секретных сотрудников туда, где будет император.

«Дилетанты в области политического сыска, во всей истории с Багровым они совершили такое количество ошибок, что их с полным основанием можно предать суду, – возмущался начальник петербургского охранного отделения Александр Васильевич Герасимов. – Дать билет в театр и оставить там без строгого наблюдения можно, было только не зная элементарных правил работы с секретными сотрудниками».

Но жандармские офицеры думали о том, какие награды посыпятся на них после того, как они доложат о предотвращении цареубийства. Логика подполковника Кулябко простая: пусть Багров будет под рукой – узнает террористов, подаст сигнал жандармам…

Но ведь Кулябко и генерал Курлов понимали, что Столыпину грозит реальная опасность. Почему не приняли дополнительные меры предосторожности?

И вот вопрос, который не дает покоя уже целое столетие: почему Багров стрелял в Столыпина? Александр Исаевич Солженицын был твердо уверен, что Багров мстил премьеру за еврейский погром 1905 года, этой версии посвящено немало страниц его исторической эпопеи «Красное колесо». Но слова Солженицына не находят подтверждения. Дед Багрова, известный в ту пору писатель, принял православие. Стал православным и брат Дмитрия, Владимир. Убийца Столыпина не проявлял особого интереса к еврейской тематике. Так что же им руководило?

В конце 1906 года молодой человек вошел в одну из анархистских групп. Зачем он это сделал? Надо понимать особую атмосферу тех лет. Это время первой русской революции.

«В каждой русской семье, – вспоминал философ Федор Августович Степун, – обязательно имелся собственный домашний революционер. В консервативно-дворянских семьях эти революционеры бывали обыкновенно либералами, в интеллигентски-либеральных – социалистами. Большой процент составляли снесенные радикальными ветрами влево талантливые неудачники, амбициозные бездельники, самообольщенные говоруны и мечтательные женолюбы. Левая фраза очень действовала на женщин».

«Террор созревал в долгие годы бесправия, – писал известный публицист Владимир Галактионович Короленко. – Наиболее чуткие части русского общества слишком долго дышали воздухом подполья и тюрем, питаясь оторванными от жизни мечтами и ненавистью».

Мечтательными говорунами были не все. Кое-кто, из числа радикально настроенных, брался за оружие. То в одной, то в другой губернии звучали выстрелы.

Жена начальника одного из жандармских управлений вспоминала те годы:

«Не проходило и дня, чтобы кого-нибудь не убили. Когда няня с детьми собиралась на прогулку, я ей строго приказывала не выходить сразу после мужа или его подчиненных и держаться вдали от встречаемых должностных лиц, в которых из-за угла могут бросить бомбу. Все должностные лица не выходили иначе, как окруженные с четырех сторон солдатами с ружьями, но, несмотря на эти предосторожности, многие были убиты…

Когда один из помощников моего мужа, отправляясь на службу, и подошел к перекрестку, сзади послышался звук выстрела. Все обернулись, а спереди выскочили молодые революционеры и всех уложили на месте…»

На суде Багров говорил, что уже через два месяца «совершенно разочаровался в деятельности анархистов, так как они больше разбойничали, чем проводили в жизнь идеи анархизма». В феврале 1907 года он предложил свои услуги киевскому охранному отделению. С какой целью? Явно не ради денег. Его отец был состоятельным человеком и не держал сына в черном теле.

Осведомителями, секретными сотрудниками часто становятся те, кому нравится такая двойная жизнь и тайная власть. Это придает их существованию некий высший смысл. Они наслаждаются возможностью манипулировать другими людьми и заставлять их делать то, что им нужно. Им льстит внимание зависящих от них офицеров спецслужб.

Начальник особого отдела департамента полиции Сергей Васильевич Зубатов внушал своим подчиненным: «Вы, господа, должны смотреть на сотрудника как на любимую женщину, с которой находитесь в тайной связи. Берегите ее, как зеницу ока. Один неосторожный шаг, и вы ее опозорите…»

В послужном списке Багрова одни успехи – он многих выдал охране: арестовали 102 человека. Но, судя по всему, работали с ним не очень умелые офицеры. Поспешные аресты, привели к тому, что товарищи стали подозревать Багрова в предательстве. Один из анархистов искал его, чтобы застрелить.

На суде Богров объяснял: он решился на убийство, потому что анархисты угрожали объявить его провокатором. Он должен был реабилитировать себя терактом.

«Багров заметался, – вспоминал Александр Мартынов, начальник московской охранки. – Багров видел, что Кулябко весь в чаду от ожидаемых служебных успехов и наград, мерещившихся ему в связи с приездом государя. Багров чувствовал, что Кулябко пойдет в гору, преуспеет на его гибели…».

Жандармские офицеры мечтали разоблачить план цареубийства. Хотели, чтобы Багров прямо в театре, на глазах у всех, указал на боевиков пальцем. Это был бы грандиозный успех, суливший серьезное повышение по службе… А что будет с Багровым дальше, как он сможет жить, разоблачив себя, – их не интересовало.

И он решил застрелить Кулябко, который, выжав из него все соки, бросил на произвол судьбы. «Но разговаривая с группой высоких чинов Охраны, – считал Мартынов, – Багров увидел беспринципность носителей русской власти, пытавшихся создать благополучие и карьеру на нем, чем бы это для него ни кончилось… Злобное решение мстить не Кулябко, а всей системе в лице ее высшего руководителя – вот, что засело в его голове».

Дмитрий Багров оставил письмо родителям:

«Я иначе не могу, а вы сами знаете, что вот два года, как я пробую отказаться от старого. Но новая спокойная жизнь не для меня, я все равно кончил бы тем же, чем и теперь кончаю».

И все-таки: отчего он решил застрелить Столыпина? Хотел отомстить? Кровью смыть все обвинения и триумфально вернуться в ряды революционеров? Но шансов выжить у него было немного. Так, может, он решил эффектно уйти из жизни?

«Неопределенность существования и постоянное ожидание ареста, – считали сами революционеры, – развивали в «нелегале» привычку к опасностям, полное равнодушие к своему будущему, готовность в любой момент расстаться со свободой, а то и с жизнью. Отсюда стремление сделать что-нибудь заметное, крупное, громкое».

«Вы лишаете меня счастья умереть на эшафоте», – говорил один из основателей партии социалистов-революционеров Михаил Гоц своим товарищам, удерживающим его от участия в боевой деятельности. Иван Каляев, по свидетельству его товарищей-эсеров, давно обрек себя на жертвенную гибель и больше думал о том, как он умрет, чем о том, как он убьет. Каляев взорвал «адской машиной» московского генерал-губернатора великого князя Сергея Александровича и был казнен.

«Мученические смерти, – писал когда-то Фридрих Ницше, – большая беда для истории: они соблазняют».

«Остановил я свой выбор на Столыпине, – говорил Дмитрий Багров на суде, – так как он был центром всеобщего внимания. Когда я шел по проходу, то если бы кто-нибудь догадался спросить меня «что вам угодно», то я бы ушел. Но никто меня не удержал, и я выстрелил два раза».

Так это была почти случайность? Попался бы ему на пути кто-то другой – выстрелил в того? Не пробился бы в антракте к Столыпину – и просто ушел бы из театра? И самый успешный российский реформатор ХХ столетия остался жив?

15 марта 1910 года на заседании Государственного Совета Столыпин рассказал о достижениях первых трех лет реформы.

– При такой же успешной работе, – с надеждой говорил Столыпин, – еще 6–7 таких трехлетних периодов, и общины в России – там, где она уже отжила свой век, – почти уже не будет…

Но этого исторического времени России не было дано.

Багров выпустил две пули. Петр Аркадьевич Столыпин был ранен в руку и в грудь. Ранение в руку оказалось легким. А вторая пуля попала в печень. Операция не помогла. Император слышал благоприятные прогнозы и пребывал в уверенности, что Петр Аркадьевич поправится. Но вечером 18 сентября 1911 года – по новому стилю – его состояние ухудшилось. Сознание покинуло его, голос стих, и он скончался.

В лечебницу Маковского приехал император. Его провели наверх в угловую большую комнату, где было тело Столыпина. У изголовья сидела вдова – Ольга Борисовна в белом больничном халате. Когда вошел император, она поднялась навстречу и произнесла:

– Ваше величество, Сусанины не перевелись на Руси.

Она имела в виду, что Столыпин отдал жизнь за отечество.

Отслужили панихиду. Император сказал вдове несколько слов, повернулся и ушел.

А дело его убийцы из окружного суда (гражданского) передали в военно-окружной, чтобы была уверенность в приговоре.

Суд проходил в Косом Капонире Печерской военной крепости. Процесс был закрытым. Багров отказался от адвоката. Заседание началось в четыре дня. Завершилось в половине десятого вечера. Страшно торопились и уложились в один день. Правосудием это не назовешь. Напрасно охранное отделение просило не спешить, чтобы разобраться в связях Багрова, найти возможных сообщников и поточнее выяснить его мотивы.

На вынесение приговора военному суд понадобилось всего полчаса. Дмитрия Багрова признали в преднамеренном убийстве главы правительства. Вердикт – смертная казнь через повешение.

С Багровым обошлись жестоко. Член боевой организации партии эсеров Егор Сергеевич Сазонов, который убил министра внутренних дел Вячеслава Константиновича Плеве, был осужден на бессрочные каторжные работы. За убийство министра народного просвещения Николая Павловича Боголепова революционер Петр Владимирович Карпович получил двадцать лет каторги, из Сибири бежал за границу.

С исполнением приговора тоже спешили. Ночью Багрова разбудили судебные чиновники. Его вывели в один из фортов крепости – на Лысой горе, где уже построили виселицу. В три часа утра надели на голову колпак и повели к виселице. Багрова повесили в том же фраке, в котором он был в театре, когда стрелял в главу правительства. Багров пережил Столыпина всего на неделю.

Рассказывали, что держался он мужественно и вроде бы даже шутил. Веревку, как повелось, разобрали на сувениры.

Поспешный приговор не развеял подозрений. Версия о заговоре охранного отделения существует уже сто лет. Но убийство Столыпина в любом случае ставило крест на карьере как раз тех, кто мог устроить такой заговор. Они неминуемо должны были уйти как не справившиеся со своими обязанностями. Затевать такое дело ради карьеры было делом обреченным… Но, может быть, его устранили по политическим соображениям?

И в этом не было смысла. Дни Петра Аркадьевич на посту председателя Совета министров были сочтены и без выстрела Багрова.

Крайне правые старались не допускать к власти тех, кто проводил модернизацию, постепенно улучшая жизнь. Столыпин воспринимался как подозрительная и ненадежная фигура. Весной 1911 года правые провалили в Думе его законопроект. Столыпин, угрожая немедленной отставкой, заставил императора пойти на невиданный шаг: на три дня распустить законодателей и принять законопроект своим указом. Крайне правые уговаривали императора отправить его в отставку. Искали повода от него отделаться.

В Киеве главу правительства двор почти игнорировал. Ему не нашлось даже места на царском пароходе в намеченной поездке в Чернигов. Как выразился сам Столыпин: «Меня забыли пригласить». Министру финансов сумрачно заметил:

– У меня сложилось впечатление, что мы с вами здесь совершенно лишние, все обошлось бы прекрасно без нас.

«Лучшим барометром, определяющим прочность положения сановника, – вспоминал один из очевидцев, – является на первый взгляд неуловимое, но для опытного человека совершенно ясное отношение к нему придворной толпы. Я помню, как раболепно склонялась эта толпа перед всесильным премьер-министром… В Киеве все было иначе. Для Столыпина не нашлось места в придворных экипажах, следовавших в императорском кортеже, и он ездил в наемной коляске».

Своему заместителю в министерстве внутренних дел Столыпин сказал:

– По здешней обстановке вы не можете не видеть, что мое положение пошатнулось. Я едва ли вернусь в Петербург председателем Совета министров

Петра Аркадьевича недолюбливала императрица. После смерти Столыпина Александра Федоровна сказала его сменщику Коковцову:

– Мне кажется, что вы придаете слишком много значения его деятельности и его личности. Верьте мне, не надо так жалеть тех, кого не стало… Я уверена, что Столыпин умер, чтобы уступить вам место и это благо для России.

Смерть Столыпина была подарком для крайне правых. Киевский губернатор предупредил Коковцова, что поскольку Дмитрий Багров – еврей в Киеве готовится еврейский погром, а войск в городе нет – они ушли на маневры. Полиции и жандармов недостаточно. Коковцев приказал вызвать войска.

К новому председателю Совета министров в Михайловском соборе подошел один крупный политик, упрекнул его:

– Вот представился прекрасный случай устроить хорошенький еврейский погром. А вы изволили вызвать войска для защиты евреев.

«Меня, – вспоминал Коковцов, – это глубоко возмутило, и я сказал нарочито громко, чтобы слышали все:

– Да, я вызвал военную силу, чтобы защитить невинных людей от злобы и насилия. А вам могу только выразить удивление что в храме Христа, завещавшего нам любить ближнего, вы не нашли ничего лучшего, как выражать сожаление о том, что не пролилась кровь неповинных людей…

Государь поблагодарил его за вызов войск для предотвращения погрома, и сказал:

– Какой ужас – за вину одного еврея мстить неповинной массе.

Выяснение обстоятельств убийства Столыпина шло долго. В конце концов решили судить заместителя министра внутренних дел генерал-лейтенанта Курлова, вице-директора департамента полиции статского советника Веригина, заведующего агентурой дворцовой охраны полковника Спиридовича и начальника Киевского охранного отделения подполковника Кулябко. Обвинили их «в бездействии власти, имевшем особо важные последствия».

Но император в январе 1913 года велел в отношении первых трех дело «прекратить без всяких для них последствий». Осудили только Кулябко. Приговорили к шестнадцати месяцам заключения. Император снизил срок до четырех месяцев.

Сегодня, как никогда ясно, что было потеряно в результате революции, Гражданской войны, сталинских экспериментов. Старая Россия при условии проведения таких же модернизационных проектов, как затеял Столыпин, достигла бы неизмеримо большего. И сколько десятков миллионов людей остались бы живы! Как выразился один публицист, «Столыпин готовил для русских крестьян экономическую будущность американских фермеров, а злая мачеха-история принесла им колхозное рабство».

Если даже очень осторожно экстраполировать показатели дореволюционного экономического роста в гипотетическое будущее, то очевидно, что Россию отделяло всего лишь несколько десятилетий от превращения в процветающую во всех отношениях экономику… Но… не сбылось. Петра Аркадьевича Столыпина, который столетие назад попытался модернизировать Россию, застрелили в киевском городском театре, где в тот вечер давали «Сказку о царе Салтане».

Браунинг Гаврилы Принципа

На эрцгерцога Франца Фердинанда, который приехал в Сараево, охотились шесть террористов; у них были четыре пистолета и шесть бомб, полученных, как установил суд, от офицеров сербской разведки. Первым должен был метнуть бомбу Мохаммад Мехмедбашич. Но он сплоховал, не нашел в себе силы участвовать в убийстве.

Бомбу – это было примерно в четверть одиннадцатого утра – бросил Неделько Габринович. Промахнулся! Она взорвалась под колесами другой машины, ранила двух офицеров свиты и нескольких прохожих. Габринович пытался покончить с собой, но его схватили.

Похоже, шока не испытал только сам наследник престола. Жена его племянника Цита Бурбон-Пармская, которой суждено будет со временем стать последней австрийской императрицей, запомнила давний разговор с Францем Фердинандом.

Когда его супруга София ушла, чтобы уложить детей, наследник престола вдруг произнес:

– Должен кое-что вам сказать… Меня убьют!

Цита и ее муж Карл в ужасе посмотрели на Франца Фердинанда. Карл попытался возразить, но наследник строго произнес:

– Не надо ничего говорить! Я точно это знаю. Через пару месяцев я буду мертв.

Несколько секунд царила тишина, потом он тихим, спокойным голосом добавил, обращаясь к Карлу:

– Я оставил для тебя в своем сейфе кое-какие бумаги. После моей смерти прочти их. Может быть, они окажутся полезными.

Франц Фердинанд не родился наследником престола. Он был всего лишь племянником императора и не мог надеяться на корону. Но в 1889 году единственный сын Франца Иосифа 30-летний кронпринц Рудольф покончил с собой в охотничьем домике Майерлинг вместе со своей семнадцатилетней любовницей баронессой Марией фон Вечера. Следующий в наследственной цепочке младший брат императора Карл Людвиг отказался от права на трон. Вот тогда наследником и был провозглашен его сын Франц Фердинанд.

Он был человеком упрямым, своевольным, гордым. С бурным темпераментом – в его жилах текла и сицилийская кровь. Женился по любви на чешской графине Софии Хотек. Влюбленно говорил:

– Она моя жена, мой советник, мой ангел-хранитель, мое счастье.

Но в ее жилах не было королевской крови. Для наследника престола подобный союз непозволителен. Император не одобрил морганатический брак, но даровал Софии титул княгини фон Гогенберг. Она родила мужу дочь и двоих сыновей.

Отметим важную историческую деталь. Все трое при нацистах окажутся в концлагере Дахау: сыновья убитого сербским националистом эрцгерцога были принципиальными противниками нацизма.

Сам наследник престола, хотя занимал пост генерального инспектора вооруженных сил Австро-Венгрии и постоянно занимался военными делами, считал гибельным для империи участие в европейском конфликте. Он-то сознавал и реальное состояние вооруженных сил страны, и хрупкость ее политической системы…

Что бы ни говорили о Франце Фердинанде – считалось, ему не хватало обаяния, харизмы, – но смелости ему точно было не занимать. Другие политики – после того, как в них бросили бомбу, – постарались бы исчезнуть с глаз людских, укрыться в безопасном месте, окружить себя хорошей охраной. Эрцгерцог же нисколько не испугался. Он наведался в городскую ратушу, где упрекнул мэра:

– Что же у вас в меня бомбы бросают?

И отправился в больницу навестить тех, кого утром ранило при взрыве брошенной в него бомбы. Велел шоферу ехать медленно, чтобы его все видели. Войска не вывели на улицы, эрцгерцога сопровождала только скромная полицейская охрана.

А террорист по имени Гаврило Принцип пребывал в тоске: ничего не вышло! Он торчал на улице возле продовольственного магазина, и вдруг увидел, как прямо у него под носом разворачивается открытый автомобиль эрцгерцога. Невероятная, роковая случайность! Если бы он ушел раньше… Если бы водитель выбрал иной маршрут…

Гаврило Принцип бросился к машине и открыл огонь из браунинга калибра 7,64 мм. Он был очень плохим стрелком, приятели над ним смеялись. На сей раз он стрелял буквально в упор. И не промахнулся.

Первая пуля угодила в графиню Софию Хотек, жену эрцгерцога, которую тот безумно любил. Смертельно раненная, она сползла вниз. Эрцгерцог в отчаянии закричал:

– Ради детей – не умирай!

Вторая пуля перебила Францу Фердинанду сонную артерию. Они оба истекли кровью.

Смерть эрцгерцога имела чудовищные последствия – началась мировая война.

Гаврило Принципу было девятнадцать лет. Он состоял в обществе «Молодая Босния», мечтавшем о воссоединении с Сербией. Гаврилой Принципом и его друзьями, радикальными националистами, руководили не только ненависть к австрийцам, но и более глубокие чувства: презрение к западным ценностям и западному миру и обида за экономическую отсталость Сербии.

Суд над ним начался, когда Первая мировая война уже полыхала. Процесс продолжался двенадцать дней. Принцип был несовершеннолетним, его не могли приговорить к смертной казни. Дали двадцать лет каторжных работ.

А в самой Сербии судили за государственную измену и приговорили к смертной казни руководителей «Черной руки», которая подготовила теракт в Сараево. Глава этой тайной организации, он же начальник сербской разведки полковник Драгутин Дмитриевич был расстрелян на рассвете 23 мая 1917 года.

Тридцать стран участвовали в Первой мировой войне, которая продолжалась с лета 1914 по осень 1918 года. 65 миллионов человек надели военную форму. Каждый шестой погиб. Миллионы вернулись домой израненными или инвалидами. И миллионы скончались в тылу от голода и болезней.

Население Сербии до первой мировой составляло четыре с половиной миллиона человека. В войну четверть погибла. Из них 400 тысяч умерли от болезней, холода и голода. Пропорционально численности населения – чудовищные потери! Ни один другой народ не понес такие жертвы.

Гаврило Принципа отправили в тюрьму города Терезиенштадт. Относились к нему строго. Держали в крохотной камере, темной и мрачной. Общаться с другими заключенными запрещали. Он никого не видел кроме своих тюремщиков. На прогулку – полчаса в день – выводили отдельно от других узников. На ночь надевали кандалы. Он нисколько не сожалел о содеянном, считал, что участвовал в справедливом деле.

Как и убитый им эрцгерцог, Принцип болел туберкулезом. В камере его состояние ухудшилось. Его перевели в госпиталь, и он скончался за решеткой в 1918 году, не увидев, что сотворили с Европой – и с его собственной страной! – две пули, выпущенные из его браунинга.

Тело Гаврило Принципа тайно зарыли на кладбище под городом. В 1920 году его останки перевезли в Сараево и перезахоронили в одной из церквей.

Григорий бедоносец

Если бы он так вдохновенно не рассказывал о том, как тайно управляет Россией, как вертит императрицей и самим самодержцем… Если бы ему так безоговорочно не поверили… Если бы общество не было буквально заворожено экзотически-диковатым безумием этого сумрачного чудодея… Если бы ему не приписывали сверхъестественные способности и невероятные мужские достоинства… Он сам точно избежал бы страшной и мучительной смерти во время ночного ужина в одном из питерских дворцов И, возможно, жизни многих других людей тоже были бы спасены.

Дворец Юсупова на Мойке вечером 16 декабря 1916 года пустовал. В отдаленном крыле был подвал, которым обычно не пользовались. Туда можно было спуститься прямо со двора по отдельной маленькой лестнице. В этот подвал внесли мебель и ковры. Обставили весьма уютно.

Там его и убили.

Убийцы действовали по хорошо разработанному плану. Не сомневались, что продумали все до мелочей. Им удалось бы избежать наказания. Но в ту ночь на углу Прачечного и Максимилиановского переулков стоял городовой 3-го участка Казанской части Петербурга Степан Федосеевич Власюк. Около четырех ночи он услышал несколько выстрелов. Он не мог понять, где стреляли. Спросил городового, который стоял на Морской улице около дома № 61. Это был Флор Ефимович Ефимов. Тот ответил:

– Стреляли на вашей стороне.

Упорный Власюк пошел к дворнику дома № 92 на Мойке. Тот сказал, что ничего не слышал. И тут городовой увидел во дворе хозяина дворца – князя Феликса Феликсовича Юсупова и его дворецкого. Они тоже уверенно сказали, что выстрелов не слышали.

А минут через пятнадцать городового вдруг позвали в дом. А там известный в городе человек – депутат Государственной Думы Владимир Митрофанович Пуришкевич представился и сказал:

– Распутин мертв, а ты, если любишь царя и родину, должен молчать.

Но городовой, как положено честному служаке, обо всем доложил начальству. Началось расследование.

Полицейские обнаружили кровь на ступеньках лестницы, ведущей в подвал. Князь Юсупов, как ни в чем не бывало, уверял, что не видел Распутина. Сказал, что ночью у него были гости, дамы, имена которых он по понятным причинам назвать не может. А кровь – бродячей собаки, которую кто-то пристрелил.

Слова князя звучали неубедительно. Полиция ему не поверила. Но если Распутина убили, как признался депутат Пуришкевич, то где же тело?

В тот же день один рабочий, проходя по Петровскому мосту, увидел следы крови на парапете. Кровь обнаружилась и внизу, на устоях моста. Выходит, тело утопили?

Как выяснилось, проехав полгорода, убийцы сбросили тело Распутина в Малую Невку. Морозы были сильные, река покрылась льдом, как его достать? Начальник департамента полиции обратился к портовым властям, те прислали водолаза, и он достаточно быстро достал Распутина из-подо льда.

«Его руки и ноги связаны веревками, – записал начальник департамента полиции. – Кроме того, убийцы из предосторожности прикрепили цепь, чтобы удержать тело под водой. Осмотр показал, что у убитого множество ранений от пуль и ударов ножом».

Это был Григорий Ефимович Распутин, исчезновение которого стало страшным ударом для царской семьи. От этого удара императрица не могла оправиться. Ведь речь шла о судьбе ее сына. Тобольскому крестьянину Распутину приписывают особую роль в судьбе последнего императора и его семьи, в истории династии Романовых, да и всей России. Убили Распутина, рухнула монархия…

29 июня 1914 года 28-летняя крестьянка Симбирской губернии Хиония Кузьминична Гусева, религиозная фанатичка, ударила Григория Ефимовича Распутина ножом. Ему сделали операцию и спасли. Пока он лежал в больнице, в Европе разгоралась великая война. Распутин был против войны. Пришедшему за интервью корреспонденту сказал:

– Достоинство национальное соблюдать надо, но оружием бряцать не пристало. Я завсегда это высказываю.

Когда Николай объявил всеобщую мобилизацию, Распутин телеграфировал императору: «Грозна туча над Россией: беда, горя много, просвету нет, слез-то море, и меры нет, а крови? Слов нет, а неописуемый ужас. Знаю, все хотят от тебя войны. Ты царь, отец народа, не попусти безумным торжествовать и погубить себя и народ. Григорий».

Николай II колебался. Пытался удержать кайзера от войны. Сегодняшние историки даже называют русского императора наивным идеалистом. Император признался министру иностранных дел Сазонову:

– Это значит обречь на смерть сотни тысяч русских людей. Как не остановиться перед таким решением?

Но в Санкт-Петербурге считали, что если сейчас откажутся защитить маленькую Сербию, то Россия утратит право именоваться великой державой. На императора нажимал его дядя великий князь Николай Николаевич, верховный главнокомандующий, министры. И министр иностранных дел Сазонов. Император подписал манифест об объявлении войны Германии и Австро-Венгрии.

Среди тех немногих, кто решительно был против войны, – Григорий Распутин.

«Отвращение отца к войне, – рассказывала Матрена Распутина, – было результатом нескольких причин: во-первых, страх войны и ее жестокости, жалость к ее неисчислимым жертвам и сомнения относительно результата такой бессмысленной резни… Во-вторых, его ненависть к войне исходила из дара ясновидения… Он предвидел внутренний переворот, который будет неизбежным результатом ряда перемен, влекущих за собой коллапс».

Николаю II сильно не понравилось, что Григорий Распутин высказался против войны.

«Это был единственный период, когда царь по-настоящему холодно относился к отцу, – вспоминала Матрена Распутина. – Папа был уже не тот, что прежде. Его выздоровление от раны затянулось – я уверена, что виной тут был удар, нанесенный царем. Иногда чувствовалось, что отец не хочет выздоравливать. Я также уверена, что рана от слов царя оказалась глубже, чем от ножа».

Кто такой Распутин? Вот вопрос, на который ответа ищут уже добрых сто лет?

Старец, наделенный чудодейственной силой? Юродивый – из тех, кто так почитался на Руси? Чудотворец, способный спасти от неизлечимой болезни? Или же талантливый авантюрист и пройдоха, водивший за нос пол-Петербурга?

Над Николаем и Александрой издеваются вот уже столетие: как же они могли поверить Распутину?

Но такова была традиция в императорской семье – больше верили странникам, подвижникам, святым старцам, а не официальной церкви. К тому же Распутин был из деревни, простой человек из «настоящей России», что имело значение при дворе.

Когда император впервые увидел Григория Ефимовича Распутина, то записал в дневнике: «Повстречались с Божьим человеком Григорием, родом из Тобольской губернии».

Важно отметить, что он появился не сам по себе, не вошел с улицы. Привел Распутина во дворец духовник Николая II и Александры Федоровны ректор Санкт-Петербурской духовной академии епископ Феофан. Он восторгался Распутиным:

– Есть еще Божьи люди на свете. Не оскудела русская земля преподобными. Посылает Господь утешенье людям, время от времени воздвигая им праведных мужей. Вот ими-то и держится еще святая Русь.

Наследник престола цесаревич Алексей был неизлечимо болен – гемофилия. Каждый приступ мог стать роковым. Юный Алексей находился между жизнью и смертью. Мать истово молилась. Но молитвы не приносили спасения. Чудо не совершалось. Казалось, весь мир ополчился на нее.

Одна из фрейлин императрицы рассказывала, что присутствовала во время сильнейшего припадка гемофилии, когда врачи были бессильны остановить кровотечение. Пришел Распутин, пробыл некоторое время у постели больного, и кровь остановилась…

Распутин и сказал:

– Верь в мою помощь, и сын твой будет жить!

Мать уцепилась за надежду, которую подавал Распутин, как утопающий хватается за руку, которую ему протягивают… Несколько раз цесаревичу Алексею становилось легче в момент его появления. Что же удивляться, если за семейным столом наследник престола спросил отца:

– Правда ли, что Григорий Ефимович – святой человек?

Распутин проводил некоторое время у постели больного, и Алексей переставал плакать. Едва ли Григорию Ефимовичу под силу было остановить кровотечение. Скорее, его появление удачно совпадало с окончанием очередного приступа. Но успокоить, снять у мальчика напряжение и страх, помочь его родителям хотя бы ненадолго расслабиться и обрести успокоение он точно мог.

Появление Распутина возле трона принесло императорской семьей некоторое облегчение и вернуло надежду. Но общество словно оскорбилось близостью тобольского мужика к престолу. На Распутина накинулись решительно все! Одни за то, что он компрометирует монархию, другие за то, что он ей помогает. Григорий Ефимович словно притягивал к себе скандалы, реальные и придуманные. Ему предъявлен большой исторический счет: с подачи Распутина император назначал министров и тем самым погубил страну.

Но среди его советов, в большинстве случаев азбучных и наивных, не было ни одного, в котором можно усмотреть что-либо мало-мальски вредное для России, свидетельствовал заместитель министра внутренних дел Владимир Иосифович Гурко.

Так что же советовал Распутин Александре Федоровне?

«Не ссориться с Государственной Думой», «заботиться о народном продовольствии», «увеличить боевое снабжение армии», «беречь людской состав до достаточного снабжения войска оружием»… Императору просил передать, чтобы «обращал меньше внимания на слова окружающих, не поддавался бы их влиянию, а руководствовался бы собственным инстинктом». При всем желании в его словах не найдешь что-либо, подсказанное врагами России.

В чем состояла его сила? Он впитывал всю информацию, которую получал, внимательно слушал все, что говорилось вокруг него. Хотел знать, что заботит царственную пару, поэтому его советы так точно соответствовали желаниям императрицы.

– Вот посмотрите, – говорил Николай II одному из приближенных, – когда у меня забота, сомнение, неприятность, мне достаточно пять минут поговорить с Григорием, чтобы тотчас почувствовать себя укрепленным и успокоенным. Он всегда умеет сказать мне то, что мне нужно услышать. И действие его слов длится целые недели.

Причиной тому была невероятная интуиция Распутина. Его разглагольствования никогда не раздражали императора. Напротив, Николай получал от него необходимую ему психологическую поддержку. Другое дело, что слава, близость к сильным мира сего, да еще и неумеренные восхваления его дарований вскружили Распутину голову.

Конечно же, Григорий Ефимович Распутин был, говоря современным языком, мастером пиара и само-пиара! Он так убедительно рассказывал о том, как вершит судьбой России, что ему поверили и за это убили.

Но ведь ничего из того, что он рассказывал о себе и что о нем говорили другие, не было! Принято переоценивать сексуальные возможности Распутина – «с сумасшедшими глазами и могучей мужской силой». Таким он вошел в мировую литературу и кинематограф.

Для высшего общества он был столь же экзотической фигурой, как Сергей Есенин для богемы и художественной интеллигенции. От них ждали выкрутас и здоровой мужской силы. Рассказы о Распутине передавались из уст в уста и очень нравились. Ему приписывают «грубую чувственность, животное, звериное сладострастие», а также страсть к «ничем не ограниченным половым излишествам». Похоже, всё это, ставшее сюжетом занимательных боевиков, – выдумка и к реальности отношения не имеет.

После смерти Распутина, рассказывал директор департамента полиции Алексей Васильев, «я поручил провести обыск его квартиры и сразу же изъять все компрометирующие материалы… Но никакой компрометирующей Распутина корреспонденции, никаких писем к нему от царицы не было. Я также провел расследование, чтобы узнать, не хранил ли Распутин такие документы, а также деньги или драгоценности в банке. И это был миф».

Просто были люди, которые завидовали положению Распутина у трона, были те, кто использовал его в своих политических целях, и те, кто его ненавидел. Они убили Распутина. Эта история получила грандиозный резонанс! Тем самым они расшатали трон. Монархия рухнула, большевики пришли к власти, началась Гражданская война, и Россия умылась кровью.

После очередного покушения на него Григорий Распутин произнес:

– Я еще раз вытолкал смерть. Но она придет снова. Как голодная девка пристает…

Вот и не верь после этого в предчувствия… Как же все это происходило той ночью?

Князь Юсупов приехал на Гороховую во втором часу ночи. Дежурил дворник – Федор Антонович Коршунов. Он открыл калитку, но проявил бдительность, спросил князя, к кому он направляется? Тот ответил:

– К Распутину.

Дворник показал ему на парадную дверь. Но князь, который бывал здесь не в первый раз, предпочел черный вход.

Распутин, собираясь в гости к князю, надел голубую шелковую рубашку. Не смог застегнуть пуговицы на вороте. Пошел к горничной. Она помогла. Когда за ним заехал Юсупов, домашние уже спали. Уходя, Распутин сказал горничной, что парадную дверь он уже запер, а сам выйдет через черный ход и так же вернется. Но домой он уже не вернется… И горничная, и дворник потом твердо опознают князя Юсупова.

Кто участвовал в убийстве Распутина?

Великий князь Дмитрий Павлович – внук Александра II и двоюродный брат Николая II. Он профессионально занимался спортом. Входил в сборную по конному спорту на Олимпиаде в Стокгольме в 1912 году. Намечался его брак со старшей дочерью императора Ольгой. Но брак расстроился. Историки говорят о нетрадиционной ориентации Дмитрия Павловича, уверяют, что другой участник убийства, князь Феликс Юсупов, был его любовником.

Еще один соучастник убийства – Владимир Митрофанович Пуришкевич, лидер крайне правых в Государственной думе. Он был среди основателей Союза русского народа и Союза Михаила Архангела.

«Пуришкевич – человек не совсем нормальный, – вспоминал директор департамента полиции. – Вот единственное возможное объяснение того, что этот депутат, до того убежденнейший монархист, вдруг взошел на думскую трибуну, чтобы яростно напасть на Распутина и царицу».

Поведение депутата Пуришкевича казалось демонстративным шутовством или коварным замыслом. В реальности он зарабатывал себе политический капитал, транслируя самые безумные заблуждения толпы. Да он и сам думал так же примитивно. Пуришкевичу принадлежит выражение «Темные силы вокруг трона».

В убийстве приняли участие Сергей Михайлович Сухотин, поручик Преображенского полка, контуженный на войне, и Сергей Сергеевич Лазаверт, старший врач отряда Красного креста, которым командовал Пуришкевич.

Распутина хотели отравить. Подмешали ему в пищу цианистый калий, но яд Распутина не брал. Его жизненная сила казалось заговорщикам сверхъестественной. Правда, потом человек, у которого Юсупов брал цианистый калий, признался, что вместо яда передал ему обыкновенный аспирин. Так что все сверхъестественное имеет простое объяснение… Распутина несколько раз ударили кинжалом, в него стреляли, о чем убийцы потом рассказывали с особым удовольствием.

– Неужели у вас не бывает угрызений совести? – спрашивали князя Юсупова. – Ведь вы все-таки человека убили?

– Никогда, – ответил князь Юсупов с улыбкой, – я убил собаку.

Общество в целом одобрило уничтожение Григория Распутина. Неподдельная радость означала своего рода выдачу лицензии на убийство. Смерть Распутина открыла серию политических убийств, что очень быстро закончилось расстрелом царской семьи.

Жизнь и смерть Марии Спиридоновой

Начиная с того январского дня 1906 года, когда Мария Спиридонова выстрелила в царского чиновника, и до 11 сентября 1941 года, когда ее расстреляет комендант орловского областного управления наркомата внутренних дел, она проведет на свободе всего два года. Практически всю взрослую жизнь ей было суждено оставаться за решеткой. Менялись режимы, вожди и тюремщики, но ее власть предпочитала держать в камере.

Вот главный вопрос: знай она наперед свою трагическую судьбу, взялась бы она в тот январский день исполнить поручение боевой организации тамбовских социалистов-революционеров? Похоже, да. Страх за свою судьбу ее бы точно не остановил. Неукротимый темперамент, обостренное чувство справедливости, железный характер определили ее жизнь. У нее не раз была возможность изменить судьбу, спастись, но она упрямо двигалась по определенной в юности траектории, которая закончилась пулей в затылок.

16 января 1906 года в город Борисоглебск в сопровождении большой охраны прибыл советник Тамбовского губернского управления Гавриил Николаевич Луженовский. Он исполнял особое поручение тамбовского губернатора – с помощью казаков беспощадно усмирял крестьянские бунты. Он знал, что революционеры охотятся за ним. Поэтому вышел из поезда в окружении казаков и полиции. Они окружали его со всех сторон, но не обратили внимания на юную девушку.

Это была гимназистка седьмого класса дворянка Мария Спиридонова, член тамбовской эсеровской боевой дружины. Она успела четыре раза выстрелить в Луженовского, прежде чем его охрана схватила ее.

«Обалделая охрана опомнилась, – писала партийцам Спиридонова, – вся платформа наполнилась казаками, раздались крики: «бей», «руби», «стреляй!» Когда я увидела сверкающие шашки, я решила, что тут пришел мой конец, и решила не даваться им живой в руки. Поднесла револьвер к виску, но оглушенная ударами, я упала на платформу. Потом за ногу потащили вниз по лестнице. Голова билась о ступеньки….»

Ее отвезли в местное полицейское управление, где началось следствие:

«Пришел помощник пристава Жданов и казачий офицер Абрамов. Они велели раздеть меня донага и не велели топить мерзлую и без того камеру. Раздетую, страшно ругаясь, били нагайками. Один глаз у меня ничего не видел, и правая часть лица была страшно разбита. Они нажимали на нее и спрашивали:

– Больно? Ну, скажи, кто твои товарищи?»

Самое страшное ее ждало в вагоне ночного поезда, которым ее срочно отправили в Тамбов, в жандармское управление:

«Холодно, темно. Грубая брань Абрамова висела в воздухе. Чувствуется дыхание смерти. Даже казакам жутко. Брежу: воды – воды нет. Офицер увел меня в купе. Он пьян, руки обнимают меня, расстегивают, пьяные губы шепчут гадко: «Какая атласная грудь, какое изящное тело…»

Когда об этом стало известно, эсеры отомстили насильникам.

«Начальнику Тамбовского губернского жандармского управления

полковнику Семенову

Доношу, что около 12 часов ночи в городе Борисоглебске при выходе из квартиры девиц Ефимовых тремя выстрелами из револьвера убит подъесаул 21-й Донской сотни Петр Федорович Абрамов.

Убийца не обнаружен».

Казнили и второго мучителя – бывшего помощника пристава 2-й части полиции Тамбова Тихона Савича Жданова. Спасая свою жизнь, он хотел уехать из города, да не успел.

«Не надо больше! – писала товарищам Спиридонова, – Я могу снести очень многое; я могу выдержать новые пытки, я не боюсь никаких мучений и лишений. Я скажу только: «Пусть!.. Мы все-таки победили!» И эта мысль будет делать меня неуязвимой».

Симпатии многих были на стороне Спиридоновой. Даже часовые, охранявшие камеру, тайно носили ее письма сестре. Та передавала их в газеты. О Спиридоновой узнала вся страна. Многие ей сочувствовали.

«Террор созревал в долгие годы бесправия, – считал писатель и публицист Владимир Галактионович Короленко. – Наиболее чуткие части русского общества слишком долго дышали воздухом подполья и тюрем, питаясь оторванными от жизни мечтами и ненавистью».

Накануне суда Спиридонова писала:

«11 марта суд и смерть. Осталось прожить несколько дней. Настроение у меня бодрое, спокойное и даже веселое, чувствую себя счастливой умереть за святое дело народного освобождения. Прощайте, дорогие друзья, желаю жить в счастливой, освобожденной вашими руками, руками рабочих и крестьян, стране. Крепко жму ваши руки».

На суде она объяснила причины, по которым стреляла в Луженовского. Партия социалистов-революционеров считала своим долгом вступиться за крестьян, которых усмиряли нагайками, пороли и вешали. Мария Спиридонова сама вызвалась остановить одного из палачей.

Первым эсеры убили тамбовского вице-губернатора Николая Евгеньевича Богдановича. Потом Спиридонова застрелила Луженовского. И, наконец, эсеры достали и самого губернатора – Владимира Федоровича фон дер Лауница, который за проявленную им жестокость уже получил повышение и был переведен в столицу.

«Я взялась за выполнение приговора, – объясняла судьям Спиридонова, – потому что сердце рвалось от боли, стыдно и тяжко было жить, слыша, что происходит в деревнях после Луженовского, который был воплощением зла, произвола, насилия. А когда мне пришлось встретиться с мужиками, сошедшими с ума от истязаний, когда я увидела безумную старуху-мать, у которой пятнадцатилетняя красавица-дочь бросилась в прорубь после казацких ласк, то никакая перспектива страшнейших мучений не могла бы остановить меня от выполнения задуманного».

Спиридонову приговорили к смертной казни через повешение, но заменили бессрочной каторгой. У нее открылось кровохарканье, как тогда говорили. Врачи составили заключение, что она нуждается в лечении, но ее отправили на Нерчинскую каторгу. Когда Спиридонову везли по этапу, ее встречали толпы. На одной станции монашка поднесла ей букет с запиской: «Страдалице-пташке от монашек».

«Заброшенная вглубь Забайкалья, отданная на полный произвол обиженной богом и людьми военщины, Нерчинская каторга, кажется, самая древняя из русских каторг, – вспоминала Спиридонова. – Каждое бревно в тюремной постройке, облипшее заразой, грязью, клоповником и брызгами крови от розог, свидетельствовало о безмерном страдании человека. Иссеченный розгами, приходя к фельдшеру с просьбой полечить страшно загноившуюся от врезавшихся колючек спину, получал в ответ: «Не для того пороли». Политические заключенные от отчаяния принимали яд или разбивали себе голову об стену».

Она провела на каторге одиннадцать лет. Ее освободила Февральская революция. У нее неожиданно открылись ораторские и организаторские способности. Когда она выступала, в ее словах звучали истерические нотки. Но в революцию такой накал страстей казался естественным.

В октябре 1917 года партия социалистов-революционеров раскололась. Правые эсеры выступили против захвата власти большевиками. Левые эсеры поддержали Ленина, вошли в правительство, заняли важные посты в армии и ВЧК. Именно Мария Спиридонова стала вождем левых эсеров. В 1917 году ее называли самой популярной и влиятельной женщиной в России.

Первое время Ленин дорожил союзом с левыми эсерами, которых поддерживало крестьянство. У них были крепкие позиции на местах. Но это сотрудничество постепенно сходило на нет, потому что они все больше расходились с большевиками. Большевики не хотели раздавать землю крестьянам и заводили в деревне комитеты бедноты, которые просто грабили зажиточных крестьян.

Окончательный раскол произошел из-за сепаратного мира с Германией. Брестский мир весной 1918 года, с одной стороны, спас правительство большевиков, с другой, настроил против них пол-России. Спиридонова поначалу была сторонницей немедленного мира с немцами. Потом когда немецкие войска двинулись вперед, ее мнение изменилось. Левые эсеры провели свой съезд и потребовали расторжения Брестского договора, считая, что он душит мировую революцию.

4 июля 1918 года в Большом театре открылся пятый всероссийский съезд Советов. Председательствовал Яков Михайлович Свердлов. Настроения в зале были антибольшевистские. Они усилились, когда выступил представитель Украины, который сказал, что украинцы уже восстали против германских оккупационных войск, и призвал революционную Россию прийти им на помощь.

«Неистовое негодование, возмущение, – писал присутствовавший на съезде сотрудник французской военной миссии капитан Жак Садуль, – особенно заметно на скамьях левых эсеров, расположенных справа от президиума. Крики «Долой Брест!», «Долой Мирбаха!», «Долой германских прислужников!» раздаются со всех сторон. Дипломатической ложе грозят кулаками. В течение дня Троцкий произносит две речи. Он устал и нервничает. Его голос перекрывают выкрики левых эсеров, которые обзывают его Керенским и лакеем Мирбаха…»

Лев Давидович Троцкий уже ушел в отставку с поста наркома по иностранным делам и возглавил Красную армию, которую еще предстояло сформировать. Он лучше других знал, что военный конфликт с германской армией смертельно опасен для советской власти. Троцкий потребовал расстреливать всех, кто ведет враждебные действия на демаркационной линии с немцами: раз подписали мир, не надо их провоцировать.

Эсеры, требовавшие продолжения войны с Германией, приняли слова Троцкого на свой счет. С револьвером на боку член ЦК партии эсеров Борис Давидович Камков обрушился с бранью на немецкого посла графа Вильгельма Мирбаха и назвал большевиков «лакеями германского империализма».

Борис Камков, отражая настроения эсеров, которые были крестьянской партией, пригрозил большевикам:

– Ваши продотряды и ваши комбеды мы выбросим из деревни за шиворот.

Посол Мирбах был влиятельным человеком в Москве. От него многое зависело.

«На Украине находились немцы, – вспоминал один бывший офицер, намеревавшийся уехать в Киев, – пропуск получить можно было у германского посла в Москве графа Мирбаха. В мае я отправился в Москву. Перед германским консульством были большие толпы желавших получить пропуск на Украину. Я записался в очередь и уехал опять в Рыбинск, так как моя очередь могла быть в июне – через месяц».

6 июля 1918 года несколько членов ЦК эсеров демонстративно покинули Большой театр, где шел съезд Советов, и собрались в штабе отряда ВЧК в Покровских казармах в Большом Трехсвятительском переулке.

Эсеры убили германского посла, и это стало сигналом к вооруженному восстанию. Левые эсеры располагали вооруженными отрядами в Москве и считали, что вполне могут взять власть. Они все еще считали себя самой популярной партией в крестьянской России. На выборах в Учредительное собрание деревня голосовала за эсеров, которые обещали дать им землю. На выборах в Советы им достались голоса почти всех крестьян.

Ликвидацию мятежа взял на себя нарком по военным и морским делам Лев Троцкий. Под предлогом проведения совещания из Большого театра вывели всех делегатов съезда Советов, кроме левых эсеров.

«К восьми часам вечера, – писал Жак Садуль, – в зале, не считая нескольких журналистов, остаются только делегаты левых эсеров и их сторонники. Театр окружен красноармейцами. Выходы охраняются…

Большевики проявили хладнокровие, замечательную быстроту в принятии решений, задержав в этом зале почти всех делегатов и большинство лидеров эсеров, в том числе и Спиридонову. Они завладели драгоценными заложниками и оставили эсеров без их самых самоотверженных агитаторов. Делегаты чувствуют, что они в руках безжалостного противника. В пустом на три четверти зале, который кажется темным при ярком свете люстр, левые эсеры принимают решение организовать митинг. Председательствует Спиридонова.

Стоя, все, как один, низкими голосами они поют похоронный марш, затем «Интернационал», потом другие революционные песни, пронзительно грустные. Вскоре, однако, эти молодые, готовые бороться, пылкие люди берут себя в руки. Их охватывает чуть нервное веселье. Ораторы произносят проникновенные или юмористические речи…»

Левые эсеры захватили телеграф и телефонную станцию, напечатали свои листовки. Военные, присоединившиеся к левым эсерам, предлагали взять Кремль штурмом, пока у восставших перевес в силах. Но руководители эсеров действовали нерешительно, потому что боялись, что схватка с большевиками пойдет на пользу мировой буржуазии.

Левые эсеры исходили из того, что без поддержки мировой революции в России подлинный социализм не построить. Они всерьез полагали, что смогут развернуть революционное движение в Германии. Мария Спиридонова, объясняя, что Брестский мир задержал германскую революцию на полгода, писала Ленину:

«В июле мы не свергали большевиков, мы хотели одного – террористический акт мирового значения, протест на весь мир против удушения нашей Революции. Не мятеж, а полустихийная самозащита, вооруженное сопротивление при аресте. И только».

Сравнительно пассивная позиция эсеров позволила большевикам взять инициативу в свои руки. Троцкий вызвал из-под Москвы два латышских полка, верных большевикам, подтянул броневики и утром 7 июля приказал обстрелять позиции эсеров из артиллерийских орудий. Через несколько часов левым социалистам-революционерам пришлось сложить оружие. К вечеру мятеж был подавлен.

Июльский мятеж 1918 года имел трагические последствия. Социалисты-революционеры были изгнаны из политики и из государственного аппарата и уже не имели возможности влиять на судьбы страны, российское крестьянство лишилось своих защитников. Позднее, уже при Сталине, всех видных эсеров уничтожили

Но поначалу Мария Спиридонова верила, что партию еще можно будет восстановить. Писала единомышленникам:

«Задачи партии, дорогие товарищи, все усложняются и становятся почти грандиозными. Заново создать партию, разгромленную большевистским террором… Организация крестьянства под нашими лозунгами, во главе с нашей партией – неотложная задача, так как крестьянство опять на положении эксплуатируемого угнетенного раба, только в другом виде…»

Спиридонова взяла на себя ответственность за убийство германского посла. Характерно, что кляла она себя за непредусмотрительность, за недальновидность, за то, что поставила под удар партию, а вовсе не за то, что приказала убить невинного человека. А ведь была разница между выстрелом в немецкого посла и убийством советника Луженовского.

В любом случае казнь без приговора суда – преступление. Но царского чиновника, в которого стреляла она сама, многие справедливо называли палачом. Оправдывали ее теракт тем, что о правосудии в ту пору не могло быть и речи – чиновник исполнял высшую волю. Остановить его можно было только пулей… Но немецкий посол не совершал никаких преступлений! Его убили по политическим соображениям, и Спиридонова считала это справедливым. Она тоже была отравлена этим ядом. Придет время, и ее убьют во имя политической целесообразности.

27 ноября 1918 года революционный трибунал, учитывая ее «особые заслуги перед революцией», приговорил ее к году тюремного заключения. Через два дня ее амнистировали. К левым эсерам отнеслись тогда достаточно снисходительно. Они думали, что Ленин испытывает к ним симпатию, помня о старшем брате-эсере Александре, повешенном в 1887 году за покушение на императора Александра III.

Возможно, эсеры переоценивали степень симпатии к ним Ленина. За Спиридоновой была установлена слежка. Она выступала перед рабочими московских заводов. Агенты ВЧК записывали каждое ее слово:

– Большевики – изменники по отношению к крестьянам. В большевистских коммунах крестьянин будет наемником у государства. Мы будем бороться против комитетов бедноты. В них вошли хулиганы, отбросы деревни, которые могут реквизировать каждый фунт спрятанной муки. В Нижегородской губернии вспыхнуло восстание, там всех запугали. Женщины боялись ставить на стол горшок со щами, ибо комитеты бедноты могли увидеть, что сварено. Только большевикам все привилегии. Им и карточки на калоши.

На основании агентурных материалов следственная комиссия ВЧК соорудила обвинительное заключение: Спиридонова клевещет на советскую власть и коммунистическую партию.

В начале 1919 года ее вновь арестовали. Ее дело разбирал Московский революционный трибунал. Процесс открылся 24 февраля и продолжался один день. Обвинителем назначили председателя Моссовета Петра Гермогеновича Смидовича. Свидетелем обвинения выступал Николай Иванович Бухарин. Ни защитника, ни свидетелей защиты на заседание не пригласили.

Бухарин говорил о «погромном, антисоветском характере» выступлений Спиридоновой, объясняя их чрезвычайной неуравновешенностью ее психической структуры. Сама Спиридонова – честный человек, но она считает советскую власть и большевиков самым страшным злом в мире и ее речи опасны, потому что «недовольный элемент впитывает ее речи как губка».

Обвинитель Петр Смидович обратил внимание на то, что левые эсеры дискредитируют себя и теряют влияние, поэтому «опасности для Советской власти здесь нет и быть не может». Выступления Спиридоновой продиктованы еще и личными мотивами, скажем, неприязнью к Троцкому, которого она называла шкурником и обозником.

– Товарищ Троцкий, – вступился за председателя Реввоенсовета республики Смидович, – на фронте всегда впереди, он знает, что такое тыл и что такое фронт. Он всегда под огнем. Я видел, когда около него разорвался снаряд, он не обращал на него внимания…

Смидович просил трибунал на некоторое время избавить советскую власть от Спиридоновой:

– Для меня важно, чтобы была гарантия того, что это не вернется опять, не встанет перед нами.

Он просил дать Спиридоновой «восемь месяцев такого удаления, которое бы соответствовало тюремному удалению, чтобы в продолжение восьми месяцев с этим препятствием нам не пришлось встретиться».

Трибунал признал Спиридонову виновной в клевете на советскую власть, дискредитации власти, что означает помощь контрреволюционерам, и вынес приговор:

«Изолировать Марию Александровну Спиридонову от политической и общественной жизни сроком на один год посредством заключения Спиридоновой в санаторию с предоставлением ей возможности здорового физического и умственного труда».

Насчет санатория – это была, надо понимать, шутка. Ее держали в казарме, где размещалась охрана Кремля.

«Я живу в узеньком закутке при караульном помещении, где находится сто – сто тридцать красноармейцев, – рассказывала Спиридонова. – Грязь, шум, гам, свист, нечаянная стрельба, стук и все прочее, сопутствующее день и ночь бодрствующей караульной казарме».

Александра Коллонтай пыталась ей помочь. Записала в дневнике:

«На днях ездила хлопотать о Марии Спиридоновой. Была у Дзержинского, Якова Михайловича (Свердлова) и Каменева. Каменев признал, что ее держали в ужасных условиях (в караульном помещении, в холоде. Уборная общая с солдатами). Дзержинский сказал, что ее перевели в Кремль. В больницу…»

Поделилась своими переживаниями со старым большевиком Давидом Борисовичем Рязановым, будущим основателем и директором Института Маркса и Энгельса. Он тоже протестовал против репрессий, которые считал несовместимыми с революционными идеалами. Рязанов возмущался:

– Как я буду сражаться с нашими политическими противниками, если знаю, что после их выступления их арестуют? А мне отвечают: «Иначе нельзя, период гражданской войны. Надо быть беспощадными с врагами…»

Александра Коллонтай записала в дневнике:

«Да все ли сознательные враги? Ведь еще много, что можно «отсеять» и включить в наш же, большевистский улов!.. И об эсеровках, которых арестовали, а их дети – малыши – одни остались в квартире. И все боятся к ним пойти – думают засада….»

Хлопоты Александры Михайловны успеха не принесли.

В конце марта 1919 года ЦК левых эсеров принял решение организовать Спиридоновой побег. 2 апреля один из сотрудников ВЧК, молодой крестьянский парень, вывел ее из Кремлевской тюрьмы. Она жила в Москве под чужой фамилией, но чекисты ее нашли и арестовали.

«Большевики готовят мне какую-то особенную гадость, – сообщала друзьям Спиридонова. – Кое-какие отрывки сведений, имеющихся у меня из сфер, заставляют меня предполагать что-нибудь особо иезуитское. Объявят, как Чаадаева, сумасшедшей, посадят в психиатрическую лечебницу и так далее – вообще что-нибудь в этом роде».

Это была идея создателя ведомства госбезопасности Феликса Эдмундовича Дзержинского, который приказал начальнику секретного отдела ВЧК Тимофею Петровичу Самсонову договориться с наркоматом здравоохранения:

«Для помещения Спиридоновой в психиатрический дом, но с тем условием, чтобы ее оттуда не украли или не сбежала. Охрану и наблюдение надо было бы сорганизовать достаточную, но в замаскированном виде. Санатория должна быть такая, чтобы из нее трудно было бежать и по техническим условиям. Когда найдете таковую и наметите конкретный план, доложите мне».

Спиридонову действительно положили в психиатрическую больницу с диагнозом: «истерический психоз, состояние тяжелое, угрожающее жизни». Нет сомнения, что психика ее пострадала и она, несомненно, нуждалась во врачебной помощи. Но чекисты лечили ее своими методами. Эсеры были фактически поставлены вне закона: их судьбу решали закрытые инструкции госбезопасности.

Часть левых эсеров в 1920 году решила отказаться от борьбы с советской властью и призвала своих единомышленников вместе с большевиками сражаться против белого генерала Петра Врангеля и польской армии маршала Юзефа Пилсудского.

Лидер этой группы недавний нарком юстиции Исаак Захарович Штейнберг получил право создать Центральное организационное бюро партии левых эсеров. 16 сентября 1921 года политбюро согласилось отпустить Спиридонову под его поручительство. Штейнберг и Баккал подписали соответствующий документ:

«Мы, нижеподписавшиеся, даем настоящую подписку секретному отделу ВЧК о том, что мы берем на свои поруки Марию Александровну Спиридонову, ручаясь за то, что она за время своего лечения никуда от ВЧК не скроется и за это же время никакой политической деятельностью заниматься не будет. О всяком новом местонахождении больной Спиридоновой мы обязуемся предварительно ставить в известность СО ВЧК».

Штейнберг пытался отправить Спиридонову за границу, но не удалось.

«Под честное слово» для ухода за больной Спиридоновой освободили Александру Адольфовну Измайлович. Дочь генерала, она состояла в эсеровском летучем боевом отряде Северной области, участвовала в неудачном двойном покушении на минского губернатора и полицмейстера 14 января 1906 года. Ее приговорили к смертной казни, но заменили двадцатью годами каторги. Член ЦК партии левых эсеров, она тоже была арестована после мятежа 6 июля 1918 года.

Больше со Спиридоновой они не расставались и вместе прошли свой путь…

Мария Александровна вышла замуж за товарища по партии Илью Андреевича Майорова, разработавшего эсеровский закон о земле. Родила сына. В 1930 году ей разрешили пройти курс в Ялтинском туберкулезном санатории под присмотром местного отдела ОГПУ. Но с каждым годом положение Спиридоновой ухудшалось. Ее выслали в Самарканд. Оттуда вместе с мужем перевели в Башкирию. Она работала экономистом в кредитно-плановом отделе Башкирской конторы Госбанка. И, наконец, последний арест – в феврале 1937 года. Тяжело больной женщине предъявили нелепое обвинение в подготовке терактов против руководителей советской Башкирии.

2 мая 1937 года следователь Башкирского республиканского НКВД написал рапорт своему начальнику: «Во время допроса обвиняемой Спиридоновой М.А. последняя отказалась отвечать на прямые вопросы по существу дела, наносила оскорбления по адресу следствия, называя меня балаганщиком и палачом… При нажиме на Спиридонову она почти каждый раз бросает по моему адресу следующие эпитеты: «хорек, фашист, контрразведчик, сволочь» – о чем и ставлю вас в известность».

Приговор стандартный – двадцать пять лет. Держали ее в Орловской тюрьме. Здесь провели остаток жизни многие лидеры эсеров, причем в неизмеримо худших условиях, чем те, что существовали в царских тюрьмах.

В ноябре 1937 года Мария Александровна Спиридонова отправила большое письмо своим мучителям. Она напоминала о том, что в царское время ее личное достоинство не задевалось. В первые годы советской власти старые большевики, включая Ленина, щадили ее, принимали меры, чтобы над ней по крайней мере не измывались.

Эсеры особенно болезненно воспринимали покушение на их личное достоинство. В царских тюрьмах многие совершали самоубийство в знак протеста против оскорблений. А что касается Спиридоновой, то страшная ночь в поезде не прошла бесследно. В революционные годы, пока была на свободе, Спиридонова не расставалась с браунингом, готовая пустить его в ход. Как-то призналась:

– Не могу допустить, чтобы кто-то на меня замахивался.

Она не выносила не только прямого насилия на собой, но и даже грубого прикосновения к своему телу. Однако же в сталинских застенках Марию Спиридонову сознательно унижали:

«Бывали дни, когда меня обыскивали по десять раз в день. Обыскивали, когда я шла на оправку и с оправки, на прогулку и с прогулки, на допрос и с допроса. Ни разу ничего не находили на мне, да и не для этого обыскивали. Чтобы избавиться от щупанья, которое практиковалось одной надзирательницей и приводило меня в бешенство, я орала во все горло, вырывалась и сопротивлялась, а надзиратель зажимал мне потной рукой рот, другой притискивал к надзирательнице, которая щупала меня и мои трусы; чтобы избавиться от этого безобразия и ряда других, мне пришлось голодать, так как иначе просто не представлялось возможности какого-либо самого жалкого существования. От этой голодовки я чуть не умерла…»

Жалобы были бесполезны. Никто не собирался их выслушивать. Она была врагом, подлежащим уничтожению.

Расстреляли ее без суда в Орле 11 сентября 1941 года.

Немецкие войска наступали, Сталин не знал, какие города он сумеет удержать, и велел наркому внутренних дел Лаврентию Павловичу Берии уничтожить «наиболее опасных врагов», сидевших в тюрьмах. 6 сентября Берия представил вождю список. Он же придумал обоснование – расстрелять «наиболее озлобленную часть содержащихся в местах заключения государственных преступников, которые готовят побеги для возобновления подрывной работы».

Сталин в тот же день подписал совершенно секретное постановление Государственного комитета обороны: «Применить высшую меру наказания – расстрел к ста семидесяти заключенным, разновременно осужденным за террор, шпионско-диверсионную и иную контрреволюционную работу. Рассмотрение материалов поручить Военной Коллегии Верховного Суда».

Постановление госкомитета обороны поступило в Военную коллегию, там оформили приговоры за один день. Всех перечисленных Берией заочно признали виновными по статье 58-й Уголовного кодекса РСФСР, параграф 10, часть вторая, приговор – расстрел.

11 сентября 1941 года расстреляли сто пятьдесят семь политзаключенных Орловского централа. Вызывали по одному. Запихивали в рот кляп и стреляли в затылок. Среди них была Мария Спиридонова и ее муж Илья Майоров. Это уже были старики и старухи, измученные многолетним заключением, но Сталин все равно их боялся.

Граната в портфеле Якова Блюмкина

Эсеры решили сорвать исполнение подписанного большевиками в Брест-Литовске мирного договора с Германией. Действовали привычными методами. Руководителю московских эсеров, члену ЦК партии Анастасии Алексеевне Биценко поручили организовать теракт. Крестьянская дочь, она сумела окончить гимназию. Как и Мария Спиридонова, она вступила в боевую организацию эсеров. Вышла замуж, но бросила мужа во имя революции.

Во время первой русской революции в Саратов для усмирения крестьян командировали генерал-адъютанта Виктора Викторовича Сахарова. Он остановился в доме губернатора, которым был тогда Столыпин. Биценко пришла туда и попросила аудиенции. Она смело протянула Сахарову вынесенный ему эсерами смертный приговор, дала время прочитать и всадила в него четыре пули.

«Психологически, – считал боровшийся с эсерами Александр Павлович Мартынов, глава Московского охранного отделения, – максимализм как-то породнился с анархическими устремлениями бунтующей души русского человека и был противоположностью осторожности и умеренности европейского человека».

Анастасию Биценко приговорили к смертной казни, которую заменили вечной каторгой. Наказание она отбывала в одной тюрьме со Спиридоновой. После революции Анастасию Алексеевну включили в состав делегации, которая в Брест-Литовске вела переговоры с немцами о мире. В Бресте с особым интересом разглядывали террористку. «Она словно ищет очередную жертву», с мрачным юмором пометил в дневнике австрийский дипломат граф Оттокар Чернин.

6 июля 1918 года Анастасия Биценко передала сотрудникам ВЧК эсерам Якову Блюмкину и Николаю Андрееву бомбы. Имя их изготовителя держалось тогда в особом секрете. А это был Яков Моисеевич Фишман, будущий начальник военно-химического управления Красной армии. В царское время он бежал с каторги, уехал за границу и окончил химический факультет в Италии.

В два часа дня Блюмкин и Андреев на машине прибыли в германское посольство. Они предъявили мандат с подписью Феликса Эдмундовича Дзержинского и печатью ВЧК и потребовали встречи с послом Мирбахом…

Граф Вильгельм Мирбах возглавил в Москве германо-австрийскую миссию, когда еще только начались мирные переговоры. После заключения мира и установления дипломатических отношений граф Мирбах был назначен послом. Посольство Германии обосновалось в доме N 5 по Денежному переулку. Мирбаху несколько раз угрожали, и появление в посольстве сотрудников ВЧК он воспринял как запоздалую реакцию советских властей. Посол принял чекистов в малой гостиной.

Яков Блюмкин был очень молодым человеком. К левым эсерам он присоединился в семнадцать лет, после февральской революции. Через год, в июне восемнадцатого года, его утвердили начальником отделения ВЧК по противодействию германскому шпионажу. Но меньше чем через месяц – после брестского мира – отделение ликвидировали: какая борьба с германским шпионажем, когда у нас с немцами мир?

«Я беседовал с ним, смотрел ему в глаза, – рассказывал потом Блюмкин, – и говорил себе: я должен убить этого человека. В моем портфеле среди бумаг лежал браунинг. «Получите, – сказал я, – вот бумаги», – и выстрелил в упор. Раненый Мирбах побежал через большую гостиную, его секретарь рухнул за кресло. В большой гостиной Мирбах упал, и тогда я бросил гранату на мраморный пол…»

Через час Ленин позвонил Дзержинскому и сообщил об убийстве германского посла: ВЧК не была тогда еще такой всевластной организацией и многие новости узнавала со стороны. После подавления эсеровского мятежа было проведено следствие, в связи с чем Дзержинский временно сложил с себя полномочия председателя ВЧК, которые решением правительства вернут ему в августе.

По указанию Ленина допросили и самого Феликса Эдмундовича: он тоже попал под подозрение, поскольку в мятеже участвовали его подчиненные. И кроме того, как он умудрился проморгать, что на его глазах готовится убийство немецкого посла и зреет заговор?

«Приблизительно в середине июня, – рассказал Дзержинский на допросе, – мною были получены сведения, исходящие из германского посольства, подтверждающие слухи о готовящемся покушении на жизнь членов германского посольства и о заговоре против Советской власти.

Это дело мною было передано для расследования товарищам Петерсу и Лацису. Предпринятые комиссией обыски ничего не обнаружили. В конце июня мне был передан новый материал о готовящихся заговорах… Я пришел к убеждению, что кто-то шантажирует нас и германское посольство».

А что делал Дзержинский в день мятежа:

«Сведения об убийстве графа Мирбаха я получил около трех часов дня от Председателя Совета Народных Комиссаров по прямому проводу. Сейчас же поехал в посольство с отрядом, следователями и комиссаром, для организации поимки убийц. Лейтенант Миллер встретил меня громким упреком: «Что вы теперь скажете, господин Дзержинский?» Мне показана была бумага-удостоверение, подписанное моей фамилией…»

Импульсивный Дзержинский поспешил в кавалерийский отряд ВЧК в Большом Трехсвятительском переулке. Отрядом командовал эсер Дмитрий Иванович Попов, сослуживец Павла Дыбенко по Балтийскому флоту. В декабре 1917 года он принял под командование отряд при президиуме ВЧК. В начале июля Попов заболел, отлеживался в деревне под Москвой. 5 июля Александрович отправил за ним автомобиль.

В штабе Попова собрались члены ЦК партии эсеров.

Дзержинский:

«Я с тремя товарищами поехал в отряд, чтобы узнать правду и арестовать Блюмкина. В комнате штаба было около десяти – двенадцати матросов. Попов в комнату явился только после того, как мы были обезоружены, стал бросать обвинения, что наши декреты пишутся по приказу «его сиятельства графа Мирбаха»…»

Дзержинский требовал выдать Блюмкина, угрожал:

– За голову Мирбаха ответит своей головой весь ваш ЦК.

Левые эсеры отказались выдать Блюмкина и Андреева. Член ЦК партии левых эсеров Владимир Александрович Карелин, недавний нарком имуществ (он ушел в отставку в знак протеста против брестского мира) предложил разоружить охрану Дзержинского, которая не стала сопротивляться. Вячеслав Александрович сказал председателю ВЧК:

– По постановлению ЦК партии левых эсеров объявляю вас арестованным.

Вечером Александрович приехал в здание ВЧК и распорядился арестовать Мартына Ивановича Лациса, которого отправил в отряд Попова. Лацис (Ян Судрабс) был членом коллегии ВЧК и заведовал отделом по борьбе с контрреволюцией. Лациса матросы хотели расстрелять. Александрович его спас. Распорядился:

– Убивать не надо, отправьте подальше.

Оставшись без председателя, подчиненные Дзержинского не знали, что делать. В критической ситуации, когда речь шла о судьбе большевиков, чекисты растерялись.

Командир эсеровского отряда Дмитрий Попов после подавления мятежа несколько месяцев скрывался в Москве. В конце года по поручению ЦК своей партии уехал в Харьков. Под другой фамилией служил на Украине в Красной армии. В 1919 году вступил в партию анархистов и присоединился к Махно, стал у Нестора Ивановича членом Реввоенсовета армии. Осенью 1920 года Махно поручил ему вести переговоры с большевиками о совместных действиях против белой армии генерала Петра Николаевича Врангеля.

В удобный момент чекисты арестовали Попова и отправили в Москву. На Лубянке его допрашивали – и не только относительно июльских событий. Мартын Лацис передал следователю указание Дзержинского: «Попова держать до более подходящего момента, до ликвидации Махно, выжимая из него все сведения». Весной 1921 года его расстреляли. Уже в наши дни генеральная прокуратура России установила: «Материалов о преступной деятельности Попова, которая бы повлекла за собой высшую меру социальной защиты (расстрел), в деле не имеется. На Попова Дмитрия Ивановича распространяется действие закона «О реабилитации жертв политических репрессий».

Дзержинский приказал найти и арестовать его заместителя Вячеслава Александровича. Его сразу же, днем 7 июля, допросили. Он заявил:

– Все, что я сделал, я сделал согласно постановлению Центрального комитета партии левых социалистов-революционеров. Отвечать на задаваемые мне вопросы я считаю морально недопустимым и отказываюсь.

Три следователя ВЧК тут же составили заключение по его делу. Вечером 7 июля смертный приговор был утвержден. Через день, в ночь на 9 июля, его расстреляли. Дзержинский очень торопился. Думал, видимо, что придется освободить Александровича, но не хотел этого.

Александра Михайловна Коллонтай пыталась вступиться за «Славушку». Но Дзержинский сказал, что его уже расстреляли, как и еще двенадцать чекистов из отряда Дмитрия Попова.

Александра Михайловна записала в дневнике:

«Провела бессонную ночь. Нет больше нашего Славушки. Ведь он безумно хотел своим выстрелом разбудить немецкий пролетариат от пассивности и развязать революцию в Германии… Под утро мы вышли на улицу. Светлая, бело-сизая ночь, любимая ночь в любимейшем городе, переходила в день, но Славушки уже нет и не будет. Милый мой Исаакиевский собор. Зеленый скверик. Пока пустынно. Скоро город заполнится спешащими по делам людьми. Кто и что для них Славушка? А ведь он жил и страдал за них!»

Коллонтай написала об Александровиче статью в «Правду»:

«Даже Троцкий признал, что Александрович умер мужественной смертью как истинный революционер. Значит, есть что-то, что заставляет склонить голову перед его светлой памятью…

Его заветная мечта сбылась: он умирал, как не раз говорил мне, с верой, что гибнет за свои принципы… Пусть мы и осуждаем террор, но моральный облик тех, кто беззаветно, во имя идеи интернациональной солидарности и ускорения мировой революции, пожертвовал собою, остается чистым и незапятнанным. Такие бойцы навсегда с нами».

Статью не опубликовали.

В 1998 году Вячеслава Александровича Александровича реабилитировали. Генеральная прокуратура России установила: «Доказательств совершения Александровичем каких-либо противоправных действий против советской власти и революции в деле не имеется. Сведений о подготовке террористического акта над Мирбахом Александрович не имел, а заверение удостоверения от имени Дзержинского, дающее полномочия Блюмкину и Андрееву на аудиенцию у посла Мирбаха, не может служить основанием для привлечения Александровича к уголовной ответственности и его осуждению».

Убийцы немецкого посла Яков Блюмкин и Николай Андреев бежали на Украину, где левые эсеры тоже действовали активно. Блюмкин же принимал участие в неудачной попытке уничтожить главу украинской державы гетмана Павла Петровича Скоропадского.

Николай Андреев заболел на Украине сыпным тифом и умер. Яков Блюмкин весной девятнадцатого вернулся в Москву и пришел с повинной в ВЧК.

На суде Блюмкин объяснил, почему он убил Мирбаха:

«Я противник сепаратного мира с Германией и думаю, что мы обязаны сорвать этот постыдный для России мир… Но кроме общих и принципиальных побуждений на этот акт толкают меня и другие побуждения. Черносотенцы-антисемиты с начала войны обвиняли евреев в германофильстве, а сейчас возлагают на евреев ответственность за большевистскую политику и сепаратный мир с немцами. Поэтому протест еврея против предательства России и союзников большевиками в Брест-Литовске представляет особое значение. Я как еврей и социалист взял на себя свершение акта, являющегося этим протестом».

Брестский мир был уже забыт, в Германии произошла революция, левые эсеры были подавлены, о графе Мирбахе никто не сожалел. 19 мая 1919 года Блюмкина реабилитировали. Он служил на Южном фронте, учился в Военной академии РККА и работал в секретариате наркома по военным и морским делам Троцкого.

В двадцать третьем его вернули в органы госбезопасности. На сей раз определили в иностранный отдел ОГПУ, то есть в разведку… У него было множество друзей в литературных кругах – он водил компанию с автором «Конармии» Исааком Бабелем, и среди работников Коминтерна, которые им искренне восхищались.

«Я знал и любил Якова Григорьевича Блюмкина, – писал агент Коминтерна Виктор Серж (настоящее имя – Виктор Львович Кибальчич). – Высокий, костистый, мужественный, с гордым профилем древнеизраильского воина, он занимал тогда соседний с наркомом иностранных дел Чичериным ледяной номер в гостинице «Метрополь». Он готовился отправиться на Восток для выполнения тайных заданий».

Сначала Блюмкина командировали в Улан-Батор – инструктором Государственной внутренней охраны Монголии. Но за самоуправство отозвали и в октябре двадцать восьмого года отправили нелегальным резидентом внешней разведки в Турцию – на его погибель.

Вокруг его работы в Константинополе ходит множеством слухов, но резидентом внешней разведки Блюмкин пробыл всего год. Много сделать он не успел. Один из коллег уверял, что в Палестине у него был всего один агент – хозяин пекарни в Яффе.

Карьера Блюмкина закончилась, когда в Константинополе он тайно встретился с высланным из страны Троцким, согласился отвести в Москву письма и повидать прежних сторонников Льва Давидовича.

Приехав в Москву после долгого отсутствия, он не понимал сути происшедших в стране перемен. Для него Троцкий и его соратники были недавними руководителями партии, которые разошлись во мнениях с большинством, но не стали от этого врагами. За свою наивность Блюмкин был жестоко наказан. Он стал рассказывать близким людям о беседе с Троцким. В том числе – сотруднице иностранного отдела Елизавете Юльевне

Горской. На следующий день она информировала начальство.

Во время следующей встречи с Горской на улице возле Казанского вокзала пятнадцатого октября 1929 года Блюмкина арестовали.

Сталин обошелся без суда. Пятого ноября политбюро приняло решение:

«а) Поставить на вид ОГПУ, что оно не сумело в свое время открыть и ликвидировать изменническую антисоветскую работу Блюмкина.

б) Блюмкина арестовать.

в) Поручить ОГПУ установить точно характер поведения Горской».

Елизавете Горской эта история не повредила. Напротив, в ОГПУ высоко оценили ее поведение. Ее первый муж, чью фамилию она носила, служил в лондонской резидентуре. Во второй раз она вышла замуж тоже за сотрудника госбезопасности, Василия Михайловича Зарубина, дослужившегося до генеральских погон.

Блюмкина расстреляли. Встреча с Троцким была признана преступлением, куда более опасным, чем убийство германского посла…

Пули Фанни Каплан

30 августа 1918 года в председателя Совета народных комиссаров Владимира Ильича Ленина стреляли – во время его выступления на митинге у завода Михельсона.

Подозреваемую схватили на месте преступления. Это была 28-летняя Фаня Ефимовна Ройдман, молодая женщина с богатой революционной биографией. В шестнадцать лет она примкнула к анархистам и взяла себе фамилию Каплан. В 1906 году была ранена при взрыве бомбы в Киеве, схвачена и царским судом приговорена к бессрочным каторжным работам. В 1913 году объявили амнистию по случаю 300-летия дома Романовых, и ей срок сократили до двадцати лет.

На сей раз дознание провели в рекордно быстрые сроки.

Похоже, у нее после взрыва была травма черепа, считает врач и писатель Виктор Тополянский, отсюда истерия и неполная адекватность. Но судебно-психиатрической экспертизу не проводили. Никто не выяснил, способна ли она стрелять. Большевики не сомневались в ее виновности и очень торопились. Ее расстрелял комендант Кремля Павел Дмитриевич Мальков, бывший матрос и член высшего выборного коллектива военных моряков – Центрального комитета Балтийского флота (Центробалта). Тело Каплан сожгли в бочке газолина.

История с Фанни Каплан по-прежнему вызывает большие сомнения. Полуслепая женщина, по мнению экспертов, никак не могла попасть в вождя. Несмотря на попытки провести новое расследование, подлинные обстоятельства этого покушения так и остались неразгаданной тайной, как и история с убийством американского президента Джона Кеннеди. Впрочем, скорее всего, Фанни Каплан и в самом деле стреляла в Владимира Ильича. Но так ли это было или нет, уже не установишь…

Лидер левых эсеров Мария Александровна Спиридонова с укоризной написала Ленину: «И неужели, неужели Вы, Владимир Ильич, с Вашим огромным умом и личной безэгоистичностью и добротой, не могли догадаться и не убивать Каплан? Как это было бы не только красиво и благородно и не по царскому шаблону, как это было бы нужно нашей революции в это время нашей всеобщей оголтелости, остервенения, когда раздается только щелканье зубами, вой боли, злобы или страха и… ни одного звука, ни одного аккорда любви».

Будущий обозреватель «Правды», а тогда сильно не одобрявший большевиков публицист Давид Иосифович Заславский записал в дневнике:

«Ленин, наверно, добрый в личной, в семейной, кружковой жизни человек. Наверно, «и мухи не обидит» у себя дома. А вот не пощадил, не помиловал ту девушку, которая стреляла в него. Он видел смерть перед собой, знает, как стирает смерть все земное, и в последнюю минуту все равны – и он, и эта девушка, – и сам, цепляясь за жизнь, карабкаясь из могилы, толкнул туда эту девушку, – хотя уж без всякой нужды».

После покушения на Ленина был провозглашен «красный террор». В Петрограде пятьсот человек расстреляли и столько же взяли в заложники.

6 сентября 1918 года Заславский пометил в дневнике:

«Лукавый чертик шепчет на ухо: большие дела требуют и большого злодейства. Петр Великий был страшен и отвратителен в жестокости своей. Палкой, кнутом, топором вгонял он Россию в буржуазный строй, и либеральные современники проклинали его, прозвали антихристом, устраивали заговоры и восстания. Его ненавидели и преклонялись перед ним. История простила ему свирепые его казни… Великие люди, все они были тиранами и убийцами. Все были нечувствительны к крови, шагали по ней равнодушно, ни во что не ценя жизнь человеческую. И всех оправдала история. Ленина она тоже оправдает».

Списки заложников публиковались в «Красной газете» в сентябре 1918 года под заголовком «Ответ на белый террор». Петроградский совет постановил:

«Довольно слов: наших вождей отдаем под охрану рабочих и красноармейцев. Если хоть волосок упадет с головы наших вождей, мы уничтожим тех белогвардейцев, которые находятся в наших руках, мы истребим поголовно вождей контрреволюции».

Нарком внутренних дел Григорий Петровский разослал всем местным органам власти циркулярную телеграмму:

«Применение массового террора по отношению к буржуазии является пока словами. Надо покончить с расхлябанностью и разгильдяйством. Надо всему этому положить конец. Предписываем всем Советам немедленно произвести арест правых эсеров, представителей крупной буржуазии, офицерства и держать их в качестве заложников».

Для расстрела было достаточно одних только анкетных данных. По телефонным и адресным книгам составлялись списки капиталистов, бывших царских сановников и генералов, после чего всех поименованных в них лиц арестовывали.

Сразу после революции о терроре не думали. Страсти накалялись постепенно. Но общество довольно быстро подготовило себя к террору. Большевики пришли к власти с обещанием раздавить классового врага. Вероятно, до того, как они взяли Зимний дворец, это носило теоретический характер. Но дела не заставили себя ждать. С невероятной быстротой обнаружилась готовность пустить в ход силу.

На заседании ЦК Ленин недовольно заметил:

– Большевики часто чересчур добродушны. Мы должны применить силу.

Ленин чудом остался жив, когда в пятницу, 30 августа 1918 года выступал на митинге в гранатном корпусе завода Михельсона. Охрана сплоховала, бдительности не хватало. Обезопасить от покушения – тоже искусство. Фанни Каплан стреляла в него с расстояния не больше трех метров. Ленин стоял к ней левым боком.

Она выпустила три пули. Одна только продырявила пальто и пиджак. Другая попала в левое плечо. Раздробив плечевую кость, застряла в мягких тканях. «Рука сразу, как крыло подстреленной птицы», – рассказывал Ленин. Ранение было очень болезненным. Но по-настоящему опасным оказалась траектория третье пули, которая вошла в левое надплечье.

Она прошла через верхнюю долю легкого, разорвала плевру и сеть артерий, повредила главную питающую мозг сонную артерию и застряла в шее. «Точно змейка пробежала», – так Ленин описал это ощущение. Началось сильное кровотечение в полость левой плевры.

Держался он мужественно. В Кремле сам поднялся на третий этаж в свою квартиру. А потом ему стало очень плохо. Как только 30 августа Надежда Константиновна Крупская вернулась в Кремль, ленинский водитель Степан Казимирович Гиль сказал, что в ее мужа стреляли. Она спросила:

– Вы скажите только, жив Ильич или нет?

Не поверила, пока сама не увидела его: «Ильичева кровать была выдвинута на середину комнаты, и он лежал на ней бледный, без кровинки в лице».

Он увидел жену и тихим голосом сказал:

– Ты устала. Поди ляг.

Спросил Бориса Соломоновича Вейсброда, будущего главного врача 2-й Градской больницы:

– Это конец? Скажите прямо, чтобы кое-какие делишки не оставить несделанными.

Думали, что он не переживет ночь. В ленинскую квартиру пришел председатель ВЦИК, то есть высшего органа государственной власти и фактический глава партийного аппарата Яков Михайлович Свердлов, как вспоминала Крупская, «с серьезным и решительным видом». К нему обратились с вопросами растерянные и напуганные соратники:

– Как же теперь будет?

Свердлов уверенно ответил:

– У нас с Ильичем все сговорено.

Пока Ленин лежал, центр власти из Совнаркома переместился во ВЦИК. Свердлов руководил заседаниями ЦК и правительства. Каждый день приходил в кабинет Ленина и там проводил совещания. Никто, кроме Якова Михайловича, ни тогда, ни после не смел занимать ленинское кресло (см. «Российская история». № 1/2014).

Но Ленин на диво быстро оправился. 5 сентября 1918 года уже встал (хотя в этот день на заседании Совнаркома все равно председательствовал Свердлов). 16 сентября Владимир Ильич пришел на заседание ЦК. На следующий день собрал правительство. В октябре Ленин подписал распоряжение:



Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию.