книжный портал
  к н и ж н ы й   п о р т а л
ЖАНРЫ
КНИГИ ПО ГОДАМ
КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЯМ
правообладателям

Ночь сурка

Остроэмоциональная история, психологический рассказ


Андрей Акритов

Но хвалимся и скорбями, зная, что от скорби происходит терпение,

От терпения опытность,

От опытности надежда,

А надежда не постыжает.

Новый Завет. Послание к Римлянам. (Глава 5)

Часть первая. На исходе

В полночь таксист высадил нас возле сауны. Все, как ни странно, началось с нее. Разнорабочие приходят сюда после долгой смены.

Помыться, отдохнуть и поспать.

Растянутые выцветшие футболки и шорты, в них мы выглядели, как заключенные. Я даже не разбирался, чистую мне дали футболку или нет, просто надел это и лег на пол. На полу спать непривычно, но когда хочешь спать, заснешь даже так.

Проспать на тонкой подстилке.


На следующий день мы поехали в соседний город. В Корею нас прибыло двое – Я и Тамир. Вчера прибавился еще один.

С Валерой мы свелись на автобусном терминале. Он ехал по тем же делам, что и мы – три вакансии на почту были нашими. Удивительно худ, все лицо будто в порезах от ножа, руки – в наколках, Валера был молчалив и спокоен. А глаза глубокие, светлые, как у ребенка, и вокруг них старое потрескавшееся лицо. Простой, самый простой, каким только можно представить человека.

Выходит, мне двадцать, Тамиру тридцать, а нашему новому знакомому под полтинник. Не знаю почему, но общее место работы по умолчанию нас сближало. Объединяло неясное будущее.

Вечером с автостанции нас повезли прямиком на работу. Подъехала Татьяна со своим мужем – нашим боссом, и нас увезли за город.

Ровно в восемь зашумел конвейер – стальной, длиною в сотни метров зверь. Грузить почту в фуры, много коробок, и не только: всякий хлам, пакеты, шины, ящики со льдом. Мы отправляли посылки по всей Корее. Грузишь, значит, а кореец орет на тебя, а ты виду не подаешь, делаешь как можешь, как знаешь, вода выходит из тебя, не пот, а именно вода, уже начинаешь пить самого себя, под утро глаза слипаются, ноги полено, кожа липка, и бесконечный стук конвейера, от которого закладывает уши. Ждешь, думаешь, мечтаешь о том, чтобы просто прилечь на пол и не двигаться, хотя бы на минутку, вот бы сейчас…

…первая ночь…

Я загружал жестяные бочонки с раствором. У одного была не закреплена крышка, и, пошатнувшись на ленте, часть раствора пролилась на меня, на руки и одежду. В ту же секунду я побежал в умывальник, руки срочно нужно было отмыть. А вот пятна на футболке и шортах засохли. Так я определился с рабочей одеждой.

Вместе с нами работают разные люди.

Есть египтяне, которые на самом деле больше похожи и на итальянцев и на грузин. С большими такими носами, будто загорелые южане. Это были самые веселые люди на почте. Всегда в хорошем расположении духа, и всегда старались подшутить, подсмеяться над кем-то, разряжали обстановку.

Есть корейцы, наши начальники. Это самые вспыльчивые и курящие люди на почте. Они заряжали обстановку и платили нам.

Есть индусы и филиппинцы. Это были самые спокойные люди на почте.

Есть африканцы. Это были самые ленивые люди на почте.

Есть мы. И мы были самые новые люди на почте.

Вместе с нами работают разные люди.


Рассвет приближает минуты отдыха.

В час работы время не стояло на месте, нет-нет, да отматывалось назад. Я боялся его. Боялся смотреть на часы. Пытался не смотреть на циферблат, но ничего не получалось. Это соблазн. Привычка. Заманчивость…

Много сочиняю, думаю и мечтаю во время работы. Потом, когда появляется возможность записать, что-то, естественно, забываю. Значит не нужное. Это хорошо: пока работаешь, много всего интересного в голову приходит, только плохо, что записывать сразу получается не всегда. Моя самая большая извечная проблема. Поэтому я стократно проговариваю свои мысли в уме, переделываю их, стараюсь не забыть, но и не отвлекаюсь от потока коробок.

Что верно, то верно: блокнот не высмеет тебя, поймет верно, потому и молчит. Молчит и слушает, и все принимает, что бы это ни было; снисходителен. Это диагноз – делиться мыслями со страницами, а не окружающими тебя людьми, или близкими, и, по-моему, привычка на всю жизнь.


Почта. Мне нравится моя работа. Мне в принципе нравится то, что она есть, и при этом – именно у меня.

Можно, конечно, и схватить коробкой, когда все разгружают толпой одну кучу. Вот вчера я разлил на себя раствор и отбил колени, а сегодня получил по голове. А потом вдобавок слегка по деликатному месту. По яйцам, в общем…

Тут ни у кого нет часов. Я заметил это не сразу. Самое сложное – не проверять, который час.

Первые несколько дней мы жили в сауне. Заработаешь, тогда ищи жилье.

Вся ночь ради этого момента – свежая струя воды, смывается усталость, приятная, оплачиваемая усталость. Мурашки по коже. Насколько же хорошо! Вот вся жизнь в этом: на рассвете добросовестно закончить работу, получить свои восемьдесят пять баксов и смыть с себя эту долгую ночь.

Я взял табурет, сел, направил на себя напор воды и заснул. Заснул ненадолго, но ничего особенного за это время не произошло.

В сауне жарко. Лежишь на полу или на диване, не двигаешься; замер, потому что спишь. Плотная футболка влажна. Засыпаешь в поту, и просыпаешься таким же. Ощущение, что наш организм и вправду состоит на восемьдесят процентов из воды, а то и на все сто… Не приходилось ставить будильник. Я стабильно ложился в одно время – восемь утра, и стабильно просыпался на обед в полвторого. И, что интересное, этого мне хватало. А когда засыпаешь в холоде, так и тянет закутаться в одеяло, в такой же холодный сон. Тут такого не было.


Период саун закончился. Настала пора мотелей. За автовокзалом, на перекрестке нас троих ждала Ольга, горничная. У входа в мотель проговорила:

– Вот, запоминайте, цветочки-выпездючки тут…

На третьем этаже жили русские. Наша комната: три комплекта матрацев, холодильник, вид из окна на бетонную стену. Бросай на пол матрац, ложись и спи. Три мертвеца лежали в ряд, потом просыпались и шли туда, откуда вернутся утром.

Самым тяжелым, что приходилось поднимать и носить, были мешки. Поднимаешь, аж в висках давит, но там все твои невзгоды, кидаешь на ленту их, и легче, и все обиды вышли через пот и кровь.

Перед сменой всех строили у ленты. Делили на три группы: одна шла разгружать; вторая загружать; и третья – куда пошлют. Я встал не со своими ребятами, как прежде, а в первую группу. В отличие от загрузки, здесь не было наших, только корейцы. До этого было мнение, что разгружать машины легче, чем загружать. На деле оказалось не совсем так…

На разгрузке было сложнее, но тут не кричали, и играла музыка, а с музыкой легче жить. За ночь ты мог разгрузить около двадцать машин, загрузить – от силы фур семь. Разгрузка идет быстро, загрузка требует куда больше времени.

Впредь, при вопросе, служил ли, ответом будет – под Сеулом… Почтовые войска. Звание – почтовик-грузчик…

В ночи, когда мало машин, устраивали перерыв. Пауза. Разбудите меня в 2:20… Все сидели в офисе, будто за партами в школе. Перемена… Сейчас снова пойдем на уроки.

Когда корейцы что-то от меня требовали, говорили на своем, мне хотелось отвечать им в таком же ключе – на испанском. В общем, на нейтральном для нас языке, чужом для меня и для них. Логичнее все же было заговорить с корейцем на испанском, чем с русским – на корейском… Когда я не понимал, куда что нести или куда идти, хотелось спросить «qué? esto?»; когда были недовольны, в голове появлялось «lo siento»; но почти всегда, на все, что мне говорят, я соглашался, и продолжал делать неправильно. Sí, sí…

…Луна за холмом…

На разгрузке меня подменил кореец. Пугала его быстрота. Второго подменил африканец. Он делал это еще быстрее… Такой картины мне было достаточно, чтобы почувствовать себя дохляком.

Чем меньше коробка, тем увесистее. Чем объемнее, тем легче. Чаще всего именно так.

Я не смотрел за временем, или смотрел очень редко, но время за мной смотрело всегда, за нами всеми… Мой вечный Надзиратель.

Работать тяжело. Еще сложнее отдыхать, смотреть, как работают остальные, выполняя работу за себя и тебя.

Хотелось работать. Ничего хуже ожидания нет. Предвкушение – другое дело.

Время работать и отдыхать…


Я вышел из кузова, на секунду взял блокнот – записать пару-тройку мыслей, пока отъезжала разгруженная фура. Не хотелось затерять мысли. Подошел кореец, ударил кулаком, ударил крепко – в лопатку, раз, другой, показал пальцем на другую машину, все ясно без слов. Отвечать я не мог. Если бы мог, я за себя не в ответе… На загрузке не бьют, могут максимум накричать, но здесь другие люди, другие правила.

И он прав. Мы все заслуживаем иногда, чтоб нас встряхнули. Он ударил, это помогло, я тут же запрыгнул в кузов, сам попросил подменить корейца, пусть отдохнет, я за него, нужно было угомонить просыпающуюся тревогу; пот градом, уже не чувствую тяжести, стекла очков в поту, выбрасываю их с глаз долой. Себя ничуть не жалко, так?

Сюда люди не приезжают просто так, просто так не приезжают работать по ночам. Это выбор отчаявшихся, покинувших свои надоевшие края. Нет, просто так сюда не приезжают.

Я слабый. И я приехал сюда это исправлять. В конце концов, мужик я или тряпка? Тряпочный мужик…

Боязно перечитывать собственные записи. Прочтите кто-нибудь за меня. Но, пожалуйста, не мне.

Один кореец в перерыве подошел и сказал, что не понимает, как я тут очутился. Говорит, мол, ты бы мог быть учителем английского, еще кем-то, но только не грузчиком. Думаю, многие не понимают, почему я здесь, я и сам не в курсе дела. Вообще, где бы я ни очутился, всегда удивляюсь, как я там очутился…

После тяжелых ящиков ходишь легким, как после езды на коньках.

Начальники только тем и занимаются, что ничем. А почему, по-вашему, все хотят ими стать? Позже мне довелось с боссом разгружать фуру, хотя обычно он только и делает, что следит за нами, и это напрягает. И он бил еще. По рукам; по лбу однажды дал со второго раза, первый раз я блокирнул его; бросался товаром в меня, пакетом маленьких надувных мячиков, это безобидно, но я видел его лицо, оно горело злостью. Какой уравновешенный, нормальный человек будет так психовать из-за картонных коробок? С другой стороны – стоит за свое дело… Я делал не все идеально, как назло попались безумно тяжелые коробки и мешки, не всегда получалось ровно бросать их на ленту. Но это не повод размахивать руками. Мне кажется, он меня проклинал, и, безусловно, бранил. Ему просто нравилось это, в жизни он наверняка никто, раз уж здесь находится, зато позволить может, понимаю его. Я нормально к этому относился. Только пусть бьет по чему угодно, кроме рук. Глупо бить по тому месту, которым еще предстоит работать всю ночь. Это больше всего злило, я игнорировал это, самое важное и неприятное в чужих странах – не затевать драку и не отвечать. Приходится терпеть. Правоту свою никогда не докажешь, особенно на чужой территории. Большие проблемы, огромный штраф – вот что ждет, если дашь ответ. Но после нескольких таких моментов мысли начали просыпаться, мысли беспокойные. Появлялась картинка в голове: еще раз он дотронется до меня, я молча выйду из фуры, буду ждать его, потому что он разозлится еще сильнее и подойдет ко мне, захочет подогреть кулаком не на шутку. Тут-то он и схлопочет. Первый удар я направлю, конечно же, в скулу, а когда он упадет, добавлю ногами, и буду бить, как вратарь футбольный мяч, пока меня не остановят его подопечные или его отключка. Такая картинка возникла в голове. В садике и школе и где бы то ни было, я слыл тем парнем, который всегда стоял за себя, и если что-то не нравилось – отвечал. Или спрашивал… Кореец не знает, какого зверя будит.



Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию.