Книга, которую вы держите в руках – не простое литературное произведение. Это поистине достойная внимания повесть с остросюжетными, захватывающими и трогательными моментами, заставляющая грустить и сопереживать, наблюдать за силой воли людей, оказавшихся на грани и сохранивших человеческое лицо, и за теми, кто уподобился животным. А главное – эта книга иллюстрирует события нашей истории, которые разделили её на до и после, которые навечно останутся в нашей генетической памяти. Всё, что вы увидите на страницах этой книги – не вымысел, а изложение реальных событий сквозь призму восприятия их участников.
Взяться автора за перо сподвиг его младший сын, Антон, которому он старался рассказать как можно больше о своём отце. В то время Антон учился на историческом факультете, а потому мыслил масштабно и предложил обобщить и оформить надлежащим образом все воспоминания.
Помогала писать книгу и всецело поддерживала автора его супруга,
Людмила, без которой этот проект просто бы не состоялся. Поэтому на ваш читательский суд выносится семейная работа, очень честная, пронизанная любовью, уважением, благодарностью, прежде всего, к членам своей семьи, любимым отцу, матери, дедушке и бабушке.
Эта книга получилась особенно душевной ещё и потому, что во время её создания автор жил в чужой, далекой стране, а на чужбине, как известно, всегда обостряются воспоминания о Родине, родителях, родных местах.
Эта книга повествует о тех испытаниях, которые выпали на долю молодого мужчины и простой русской девушки, об их пути, пройденном по дорогам войны. А сколько таких историй ещё не рассказано… Именно их руками ковалась победа нашего народа над фашизмом.
Что делает эту книгу по-настоящему особенной? Она написана автором с историй отца и матери, Николая и Татьяны, которые они рассказывали своим детям длинными зимними вечерами. Именно ему, Николаю, пришлось пройти через любовь и страдания, предательство друзей и односельчан, быть в плену, служить в ополчении и в регулярных войсках, напрямую столкнуться с Тонькой-пулеметчицей, которая расстреляла более 1500 человек в годы войны. Но несмотря ни на что, пройдя через всю войну, Николай пронес в своем сердце любовь к своей Родине, он ни на минуту не сомневался, что враг будет разгромлен и все лучшее у него впереди. Татьяна всю войну жила в тылу, на ее долю выпало немало серьёзных испытаний, но она с честью их преодолела. Об этом вы узнаете из повести.
Эта книга – не просто рассказ о двух судьбах, в итоге сплетённых в одну, в рассказ о родителях автора органично вплетаются судьбы их родных и близких, жителей их села. Это книга о разных людях: о героях и предателях, о завоевателях, пришедших на русскую землю, о стойкости духа, верности идеалам и низменных, порочных, недостойных инстинктах и поступках, которые невозможно ни понять, ни простить.
«Цветы в огне войны» – это не только и не столько цветы, как таковые, которые лейтмотивом проходят через всё произведение, это, прежде всего, метафора, когда в роли цветов выступают девушки, женщины, дети. Много книг написано о боях, солдатах, их бессмертных подвигах. Но что было с простыми людьми? Как они прошли через этот ад, как выстояли? Эта повесть не только о фронте, солдатах, но и о другой стороне войны, о том, кого эти солдаты защищали, кем вдохновлялись, дорожили, к кому стремились вернуться, чьи молитвы их берегли.
Своего рода это «Война и мир» в новом изложении. В начале повествуется о мире довоенном, чем жил простой народ, как проводила свободное время молодёжь. В книге с любовью говорится о красотах родной природы, близких сердцу русского человека. Здесь это брянские места. Но каждый читатель может провести параллели со своей Родиной.
Потом все это в одночасье рушит война. Описываются тяготы и лишения, горе и страдания, которые пришлось пережить нашим родным и близким в те нелёгкие годы. Ведь война не оставила в стороне никого. Порой написано грубо, порой становится больно и страшно. Но это правда. И мы не можем её забыть, просто не имеем права!
Завершается повесть миром послевоенным, который был отвоёван солдатами и теми, кто был в тылу, в плену, в оккупации и испытал на себе зверства и бесчеловечность завоевателей.
Также войну и мир мы можем разглядеть и во время войны. Война – это сражения наших доблестных бойцов, а мир – то, что происходило в это время с мирными жителями, от чего избавила весь «русский мир» великая Победа, добытая такой дорогой ценой.
Интересно это произведение ещё и тем, что показывает жизнь, быт, чувства и времяисчисление православного русского народа. Год расписан в соответствии с церковными праздниками, в каждый из которых на селе заведены свои традиции, свои обычаи. Автор показал, насколько это органично, близко и понятно для нас. В книге, как в зеркале, находит отражение духовная составляющая русской души. Русский человек не отступает от своей веры. Ведь вера и сила духа – это тот фундамент, на котором строится сила, мужество, справедливость, гуманность, героизм нашего народа. Именно вера помогла нам выстоять и одержать победу над темными силами неприятеля. Именно с верой наш православный народ свершает все великие дела!
Это, действительно, серьёзное произведение, которое не оставит читателя равнодушным. Автор отдаёт дань памяти и уважения своим родителям и старшему поколению, народу-победителю, увековечивая детали истории, добытые из первых рук и первых уст. Особое значение это приобретает в наши дни, когда история превратилась в разменную монету, черное пытаются выдать за белое, предать забвению кому-то неугодные факты, исказить детали, подменить оценки.
А ведь история – она здесь, в таких вот семейных воспоминаниях, семейных архивах, бережно сохранённых и пронесённых через годы и десятилетия. Это наш вклад в дань памяти, которую мы отдаём нашим родным и близким, а также всем героям, отдавшим силы, положившим свои жизни к алтарю Победы, ради мирного неба и счастливой жизни своих потомков.
Предисловие
Ничто так не ласкает взор, как просторы родных мест… Нигде не дышится так легко, как на отчизне… Нигде звезды не светят так ярко. Нет большего счастья для русского человека, чем ощущать себя частью этих бескрайних просторов, нет большего источника силы, чем неспешное течение времени в спокойном величии родной природы. Земля, труд на земле – для нас это понятно и гармонично. Созерцать круг жизни и быть частью этого круга, почитать мудрость предков и следовать их обычаям, уважать родной Дом, хранить семейный очаг, верить – это все наше, свое…
Но самая большая наша сила – это сила любви. Любви к Родине, родителям, дому, очагу, любимому человеку, друзьям, детям, близким; любви, преданности и страсти ко всему, чем мы занимаемся. Именно эта любовь позволяет отдаваться на все сто процентов, именно она – источник ничем не подкупного чувства справедливости, верности и чести, которые не позволят русскому человеку предать свои идеалы, все то, во что он верит, даже под страхом гибели… Вот в чем загадка и в чем сила русской души…
В село Глинное, что на окраине брянского леса, пришла весна, снег сошел рано, и на дорогах зазвенели ручьи. Река Навля, оправившись после зимы, щедро несла свои воды, но после разлива уже постепенно входила в свои берега. Весна всегда приносила в эти места новую жизнь, новые надежды. В небе пролетали стаи птиц, возвращавшихся с теплых краев.
Обычный сельский домик. Возле дома ждет пернатых гостей скворечник. А угощает долгожданных гостей небольшого роста девчушка лет шестнадцати. Темные глаза и носик с горбинкой – она сама такое же олицетворение весны. Вроде бы еще и не взрослая, всегда с озорной улыбкой, но уже и не ребёнок – точеная фигура, приподнятая грудь, гармония и стать русской красавицы. Итак, она звалась Татьяной. Добрая, милая, трудолюбивая и не по годам умная девушка.
Таня очень любила скворцов и подолгу наблюдала за ними. По утрам птицы будили Таню своей трескотней и шумом, создавая ни с чем не сравнимое весеннее настроение. День ото дня становилось теплее и светлее на душе. Но больше скворцов Тане по душе были цветы. С ранней весны и до поздней осени она собирала невообразимые по своей красоте букеты и венки. Ни один праздник на селе не обходился без украшений, сделанных ее добрыми руками. И в каждый из них она вкладывала частичку своей души, каждый из них что-то символизировал.
Возле дома у девушки были великолепные клумбы и цветник, за которыми она бережно ухаживала. Таня с большой любовью и старанием их поливала и полола, следила за садом. А по утрам, открыв окно, вдыхала ароматы цветов и цветущих деревьев. Таня любила разговаривать с цветами, хвалила их, восторгалась вслух их красотой и изяществом. Иногда ей казалось, что цветы оживали, и она олицетворяла их со знакомыми людьми.
Татьяна была средней из трех дочерей председателя колхоза, Ивана Фирсова, и его жены Натальи. Старшая их дочь, Анна, была девушкой на выданье, красивая статная. Младшая, Машенька, двенадцати лет, была всеобщей любимицей, и во всем брала пример у своих сестер: училась у них шить, вышивать узором, ткать.
Жизнь у них была непростой. И не только потому, что приходилось много трудиться, но во многом от того, что отцу семейства, Ивану, приходилось нести ответственность и за своих односельчан. Он был порядочным и до глубины души справедливым человеком. А времена для таких людей настали тяжелые.
Часть 1
Татьяна Ивановна
Глава 1
Юность Татьяны Семья Фирсовых
Семья Фирсовых в эту мартовскую ночь так и не смогла заснуть. Тревожные мысли не давали покоя Наталье уже не одну неделю, а тревожилась она за своего мужа Ивана Фирсова, председателя колхоза – очень уж неспокойно последнее время стало на душе за него, да и сам он потерял покой.
Наталья с Иваном с вечера долго вспоминали свою жизнь, все тяготы судьбы, рождение девочек, как будто предчувствовали расставание, а так хотелось увидеть жизнь дочерей, внуков, да и сами еще были в силе, хотелось жить.
– Иван, наверное, ты поторопился раздать зерно людям за трудодни? – проговорила Наталья, глядя на задумчивое лицо мужа.
– Но как иначе, они ведь заработали, а что же они будут есть?
– Ты бы лучше о своей семье подумал, ведь и у нас муки хватит только до масленицы, а там хоть шаром покати, а ты все о людях! Да и Давыдов, председатель сельского совета, что-то на тебя зуб точит, я же вижу, и все за это зерно, скорее всего.
– Ладно, хватит, что-нибудь придумаем! Окрысился! Ему что, людей жалко, он что, о них печется? Ему главное – выполнять все приказы Сталина да райкома, следить за тем, чтобы они не нарушались.
– Ох, не к добру все это, Ваня, чует мое сердце, этот твердолобый Давыдов волком на тебя смотрит.
– Ладно, – буркнул Иван, – Бог не выдаст, свинья не съест – обойдется.
Нет, не обошлось. Наталья как в воду смотрела, женское чутье ее не подвело, да и говорить со своим мужем ей больше не пришлось.
Поближе к утру всех разбудил стук в дверь в сенцах. Наталья вскочила, разбудила Ивана, который только начал дремать. Вскочив с кровати, он крикнул: «И кто же это в такую рань к нам пожаловал? Кому не спится?».
Иван в одной исподней вышел в сенцы, дверь уже почти снесли с петель, раздавались грубые речи в адрес хозяев:
– Открывайте, именем Закона, это органы власти, есть дело! – кричали они.
Иван спокойно открыл дверь, на пороге появился председатель сельского совета Давыдов, с ним несколько человек в военной форме:
– Фирсов Иван Иванович, ты обвиняешься в антисоветской деятельности. У нас есть ордер на твой арест. Собирайся, на сборы дано тебе 15 минут.
Иван обратился к Давыдову:
– Кузьма, что это? Какая еще антисоветская деятельность, можешь объяснить?
– Мое дело было только показать твою хату, разберутся, надо было думать раньше, когда дела делал, – проговорил Давыдов, пряча глаза.
Иван сжал кулаки:
– И все-таки это твоих рук дело, это ты написал на меня.
Но ему не дали договорить, приказали быстро собираться и подчиняться приказам. Иван пошел в хату, стал собирать вещи, чекисты последовали за ним.
– Антисоветская пропаганда, газеты, листовки имеются в доме? Один из них порылся на столе, где лежали книги и тетради девочек.
Наталья, стоявшая в стороне, прижавшись к косяку, обомлела, побелела и только смотрела на мужа полными слез глазами, сердце отчаянно подсказывало, что это надолго, а может, и навсегда. Иван взял вещевой мешок, закинул его за плечо, подошел к испуганно сидевшим в кровати дочкам, поцеловал каждую из них, сделал наказ быть послушными и ждать отца. Затем подошел к жене обнял ее, вытер ее глаза и поцеловал.
– Не переживай за меня, я ни в чем не виноват, разберутся и отпустят, – с этими словами он вышел в сопровождении конвоя. Увезли Ивана на машине в районный центр.
Среди дочерей больше всего переживала за отца средняя дочь Таня, она очень любила его. Она долго лежала и плакала, думая о том, что же такое антисоветская деятельность, и за что обвинили ее отца.
Дед Гриша
Дед Гриша, отец Натальи Григорьевны, жил в своем доме с бабушкой Хворой, их дом был неподалеку. Семья у них с бабкой была очень большая. Наталья была их старшей дочерью, кроме нее было три сына и три дочери, внуков у деда с бабкой было не перечесть, но дед Гриша помнил всех по именам. Он всегда много времени проводил с детишками и передавал в этих житейских разговорах свою мудрость и обычаи.
Дед Гриша прошел Первую мировую войну, а воевал он с немцами на Германском фронте, поэтому умел изъясняться на немецком языке. Революционные события воспринимал по-своему, старался понять Ленина, но так и не понял Сталина. Он тяготился и скучал по старому укладу жизни – по его мнению, старый уклад был справедливым по отношению к крестьянам. Он так и не смог принять образовавшиеся колхозы, хотя внешне это ни с кем особо не обсуждал – времена были сложные.
С особым отцовским чувством он относился к старшей дочери Наталье, уважал ее мужа Ивана за заботливость и трудолюбие, но не одобрял его согласия стать председателем колхоза, когда его выбрали люди на эту должность. Когда однажды поутру дед узнал об аресте зятя Ивана, сразу же отправился в дом к Наталье. Они сели за стол в горнице, и Наталья со слезами на глазах рассказала о том, что произошло в ту ночь.
Дед Гриша ответил:
– Да, это все Кузьма Давыдов, это он настучал в НКВД. Слышал я, был у них конфликт из-за зерна. Давыдов не разрешал выдавать, а Иван настоял на своем, он справедливости хотел. Но не нужно было идти наперекор ему, ведь такое указание было сверху дано.
Дед Гриша глубоко задумался, и долго сидел, молча. А после, раскрасневшись, парировал:
– Надо же, Сталин лютует, наставил везде таких Давыдовых. Работайте крестьяне, а если пикните – капут вам. Забирают, сажают умных, деловых, самоуверенных людей по всей стране, и это когда Гитлер всю Европу топчет ногами. Того и гляди, скоро и к нам придут немцы, чтобы покорить нас, непокорных и бедных, – разошелся не на шутку дед Гриша, – Кому защищать нашу Родину придется? Да опять же, простой солдат возьмется за оружие, а руководители только и думают о власти.
Так рассуждал дед Гриша рядом с дочерью, которую только что разлучили с мужем, и только за то, что он решил наперекор власти накормить народ в своем колхозе:
– Ничего, дочь, да поможет нам Бог, и твой Иван вернется домой. Будем ждать терпеливо, терпения нам не занимать, буду вам помогать.
Но Иван домой так и не вернулся – он был сослан на Соловки в Гулаг, там и сгинул.
Знамение
Однажды Таня со старшей сестрой Анной собрались в лес за весенними цветами. Погуляв по опушке, они углубились в лес, набрали по букету подснежников и бобриков и стали возвращаться домой. Вдруг, откуда ни возьмись, тишину нарушил сильный грохот. Подняв глаза к небу, они увидели низко летевший самолет, и его полет был более, чем странным. Он то поднимался вверх, то опускался вниз, и они видели в кабине летчика. Девочки удивились и в то же время обрадовались этому необычайному зрелищу, в их местах это было чудо из чудес.
Вдруг послышалось фырканье, рычание мотора и самолет стал падать с небольшой высоты на поляну. Пытаясь посадить самолет, летчик делал все возможное, но удар о землю был очень сильным. Девочки сразу же увидели людей, бегущих со стороны села, среди них был и дед Гриша, появился и председатель Давыдов. Люди испуганно остановились поодаль, а Давыдов с мужиками стали открывать кабину. Они вытащили летчика и положили его на землю, он был жив. По приказу Давыдова прибыла подвода, запряженная лошадью, летчика уложили, укрыли и отправили в районный центр, в больницу.
Тане было очень жаль летчика, он то открывал, то закрывал глаза, но не шевелился, она подошла к телеге и незаметно положила букетик рядом с головой летчика, пожелала ему в мыслях выздоровления. Летчик это заметил, глаза его благодарно засветились, он улыбнулся, и, как показалось Тане, его губы что-то прошептали.
Дед Гриша был неподалеку, завидев внучек, он подошел к ним. Таня спросила его о самолете, откуда он здесь и почему упал.
– А кто его знает, может, это учения были, или с курса сбился, может и техника отказала или топливо закончилось – все может быть.
Шаркающими шагами мимо прошла бабка Стеша. Услышав их разговор, она проговорила: – Нет, Гриша, здесь не все так просто, эту железную птицу нам послал сам Господь, а вещует она нам что-то нехорошее. Чует мое сердце, попомните мои слова, – прошамкала бабка Стеша и пошла в деревню.
Эти слова бабки Стеша будто врезались в сознание Тани, она это запомнила.
Самолет находился под охраной сторожа несколько дней, после чего два трактора увезли машину в район.
Сельские будни и праздники. Весна. Сватовство
Вступила в свои права весна, кругом все зацвело. Распустились и зацвели черемуха, сирень, яблоня, вишня, что обещало к тому же хороший урожайный год. Крестьяне в полях посеяли рожь, пшеницу, кукурузу, горох, теперь нужно было растить, поливать, пропалывать.
Каждая семья сажала много картошки, это было основное блюдо крестьян. Мужчины вспахивали на лошадях землю, нарезали борозды плугом. По свежевспаханной борозде первыми бегали вороны, выискивая червяков. Ребятишки с удовольствием бегали по свежевспаханной борозде, наперегонки босыми ногами. Картошку старались посадить в свежую землю, этим занимались в основном женщины и дети. К вечеру, после посадки накрывали столы прямо в саду, под деревьями, отмечали посадку картофеля со стопочкой самогонки.
В семье Натальи в этом году было не до веселья – от Ивана уже полгода не было никаких вестей; им было не до песен и смеха, работали молча, сосредоточены каждый на своих мыслях.
Ранней весной бабка Хвора приносила из леса сочную черемшу, только она одна знала места, где росла черемша, и кормила почти всю деревню первыми витаминами из леса. Девочки приносили из леса щавель для супа и пирогов.
К концу июня все, кто может, отправлялись с лукошками за земляникой, это были первые витамины для детей, да и взрослые наслаждались вкусными дарами леса. Вдоль лесных дорог, на опушках, на лесных полянках краснели ягодки и звали за собой в лес. Это была также красивая пора и для молодежи. После танцев, разделившись на пары, они прогуливались по цветущим садам, наслаждались теплом, звездами и ароматами деревьев.
Однажды в пятницу, это было аккурат перед войной, соседка Арина сообщила Наталье, что видела, как приодетые мужики семейства Зверевых, отправились сватать Дуняшу Комогорову за своего сына Сергея. А главные сваты – деды Сибиль да Борма – известные шутники, весельчаки, да любители выпить за чужой счет, но в деревне славились тем, что знали ритуалы сватовства, поэтому их часто приглашали.
По пути к дому они заметили, что люди уже вышли из домов – в деревне шило в мешке не утаишь, все знают про всех все! Войдя в дом, они сразу почувствовали, что здесь их ждут, но обычаи есть обычаи. Дед Сибиль начал разговор издалека, как старый лис:
– Доброго здравия, дорогие хозяева и хозяюшки, вот проходили мимо и решили заглянуть к вам, погутарить о том, о сем.
В дом зашел хозяин Никифор Комогоров, это был кряжистый, невысокого роста, настоящий русский мужик с бородой, рядом с ним стояла его жена, Марфа.
– С чем пожаловали добрые люди? О чем хотите поговорить? – начал разговор Никифор.
– Да вот, кой какой товар есть у нас, да и у вас, как мы знаем, имеется хороший товар, давайте поторгуемся. Наш добрый молодец Сергей просит руки вашей дочери Дуняши, что вы нам скажите? Парень у нас хороший, работящий, сильный, вот только жены ему не хватает, – стал нахваливать жениха, дед Борма.
Никифор произнес: «Знаем мы Сергея, да, хороший парень. А вот согласна ли Дуняша? Сейчас мы ее и спросим».
Вышла Дуняша, одета она была в льняное расшитое платье с кокошником, на плече тугая длинная коса, лицо покрыто свежим румянцем.
– Согласна ли ты, дочка, выйти замуж за Сергея Зверева?
Дуняша покраснела, опустила голубые глаза и ответила:
– Да, папенька, я согласна.
– Вот и хорошо, дети мои, совет вам да любовь! А по обычаю мы сейчас сядем за стол, всё обговорим, обсудим и отпразднуем это событие.
Андрей, отец Сергея, вытащил и поставил бутылку на стол, Марфа накрыла стол с угощением, последовала и вторая бутылка, как полагается. Разговор затянулся, деды уже начали вспоминать гражданскую войну. Наговорившись, решили расходиться, а свадьбу не откладывать, сделать ее в субботу. Итак, сватовство состоялось и свадьбу наметили на следующий день. Почему так срочно? Ждали со дня на день повестку Сергею в армию.
Свадьба-разлучница
Назавтра был назначен день свадьбы. Дом Зверевых стоял неподалеку от дома невесты и в обоих домах шли бурные приготовления к свадьбе. Прямо в саду устанавливали столы, лавки, делали навес. Отец Андрей обходил дома и приглашал гостей. Получила приглашение и Наталья с дочками. Она решила сходить поздравить молодых, хотя на душе было неспокойно и тяжко. Анна была подружкой Дуняши, уже с раннего утра убежала наряжать невесту, заплетать косу, провожать невесту к жениху.
Невесту нарядили в белое льняное свадебное платье, пышное, с кружевами, волосы красиво уложили и прикрепили прозрачную фату. Подружки нарядились в свои самые красивые, нарядные платья, у каждой на голове был венок, который сплела Таня.
Таня сбегала на луг, набрала охапку полевых цветов, сплела красивые венки – в этом деле во всей округе ей не было равных, она вкладывала в каждый венок всю свою душу, так хотелось угодить подружкам невесты.
Маша и Таня помогали наряжать лошадь с упряжкой, на которой будут кататься молодые. В гриву гнедой лошади вплетали разноцветные лоскутки, цветочки, затем украсили сбрую и повозку. Под дугой прикрепили колокольчики с красным бантом, которые звонко звенели при езде.
За полдень на повозку уселись жених Сергей, гармонист Коля Седик и лучший дружок Матвей. Зазвучала веселая гармонь, и ребята поехали выкупать невесту. По дороге за невесткой, жених забежал в сельсовет обговорить регистрацию брака, заявление они с Дуняшей подали месяц назад. Увидев Кузьму Давыдова, Сергей подошел к нему и напомнил, что регистрация намечена на два часа дня. Давыдов сидел, уткнувшись в газету. Подняв голову и глядя на вошедшего, он недовольно заговорил:
– Сергей, я слышал, вы собираетесь венчаться в церкви? Я вот что тебе скажу на это: или венчайтесь, или регистрация в сельском совете – выбирайте что-нибудь одно. Насколько я знаю, Дуняша Комогорова – комсомолка, и разговор с ней после венчания будет особый, будем разбирать ее на уровне Райкома комсомола, поэтому предлагаю вам регистрироваться по Закону времени.
Сергей выслушал его и вскипел:
– Я не собираюсь вступать в комсомол, но венчание для нас очень важно, и мы от него не откажемся.
С этими словами он вышел из сельсовета и пошел к упряжке. Компания дружно отправилась к дому невесты.
В доме невесты их уже поджидали, но традиции нужно было соблюдать. Для начала Сергей отдал подарки родителям, затем стали оглядываться в поисках невесты, но ее не было видно.
– Где же наша невеста? – воскликнул Сергей.
– А ты поищи ее, может быть, сначала выкуп дадите, ведь невеста то, красавица!
Друзья бросили несколько звонких монет под ноги стоявшим людям, и они продвинулись дальше. Таня, видя, как озирается жених, шепнула ему, что невесту нужно искать за колодцем.
Сергей бросился во двор, за колодцем он увидел свою невесту, они бросились друг к другу в объятия. Подошла мать Дуняши с иконой Богородицы, благословила их, затем поднесли каравай, от которого они откусили хлеба, что означало начало их новой, совместной жизни. Сергей схватил ее на руки, и понес через ржаное поле к свадебной упряжке, на ходу целуя ее, усаживая поудобнее, затем заскочил на ходу сам, и понеслись. Заиграла весело гармонь, и они поехали к дому жениха, за ними пешком отправились родители и гости.
По пути к дому упряжка то и дело останавливалась – люди постоянно перегораживали дорогу, требуя выкуп за невесту. Сергей щедро бросал монеты направо и налево, одаривая всех. Перед домом молодых встречали родители жениха, в руках матери была икона Богородицы, молодые получили благословение, и жених на руках внес невесту в свой дом.
Гости подходили, чинно рассаживались за столы под навесом, началось свадебное застолье. На столах по русскому обычаю было много всякой снеди и закусок: заливное, куры, картошка с гусятиной, сало, грибочки, солонина, винегрет, и конечно же, самогонка, русский квас, весенний березовый сок.
После первой рюмки начались поздравления молодых, тосты, дело дошло до подарков. Крестная мать Дуняши подходила к каждому, гостю наливали стопочку, а после этого гости дарили молодым подарки: льняное полотенце, одеяло, покрывало, разную мелкую утварь, посуду, клеенку, курей, гусей на разведение хозяйства. Родители же копили деньги для молодых заранее и объявляли это на свадьбе.
Затем все кричали: «Горько!». Молодые целовались на счет: «Раз-два-три-десять…». Все кричали и хлопали в ладоши, наполняя свои стопки и стаканы.
Зазвучала гармонь, запели песни – а петь в деревне любили и умели от малого до старого – затем пустились в пляс, пели частушки, плясали барыню с выходом до позднего вечера.
К вечеру прибыли с другой деревни братья Жаворонковы, узнав о свадьбе. Один из них имел виды на Дуняшу, компания стала заводить местных парней, говорить разные пошлости. И неизвестно, чем бы это кончилось, но вмешался отец невесты и разогнал приезжих дубинкой.
Ночи еще были прохладные, от реки стелился туман, как будто землю накрывало одеялом.
Было уже за полночь, гости стали расходиться по домам, а в это время пожаловал на свадьбу председатель Давыдов. Оглядевшись, он сразу увидел Наталью и подошел к ней:
– Ну что, Григорьевна, веселишься на свадьбе? А ты помолодела, а может станцуем?
– Нет, Кузьма, танцуй со своей женой, а у меня муж есть, и я жду его. А то, что его нет с нами, это только твоя работа, – Наталья стала злиться, – но рано или поздно справедливость восторжествует, и он вернется домой. А ты не подходи ко мне, и держись от меня подальше, – резко повернувшись, взяла Машу за руку, и они зашагали домой.
– Ну, это мы еще посмотрим, гордая какая! Это мы еще увидим, – прищурив недобро глаза, сквозь зубы прошипел Давыдов, – жди своего умника, вернется он, как же. Враг он советского народа и точка.
Таня увидела, что мать махнула ей рукой идти домой, она уже собралась, но, откуда не возьмись, перед ней вырос Вовка Косов. Мать строго посмотрела на Таню и еще раз позвала домой. Вовка попытался оставить Таню, приглашал прогуляться, но она решила идти домой. Володя махнул рукой и скрылся в тумане. Старшую сестру Аню провожал Саша, они долго шептались, люди поговаривали, что следующая свадьба будет у них.
Наталья с дочками подошли к дому, Таня задержалась у крыльца, глядя на звезды, которыми было усеяно все небо. Небо было ясное, стояла тишина, и вдруг над головой неожиданно раздался крик птицы. Таня задумалась:
– Наверное, она нам какую-то новость принесла, может, папа вернется, но какой-то очень резкий крик был, не к добру это.
Дома в постели Таня еще долго ворочалась, вспоминая сегодняшний вечер, неожиданное появление Вовки Косова, еле уловимые намеки на дружбу, но сердце ее не билось при воспоминании о нем. «По-видимому, это все же не любовь», – подумала Таня и заснула. Перед сном она услышала, как звякнула калитка и вернулась Аня. Снилось ей, как будто черная птица превратилась в большое, черное одеяло, которое накрыло все село. Сон оказался вещим. 22 июня 1941 года началась война.
Глава 2
Начало войны. Оккупация
Объявление войны
Проснулась Таня от тревожного разговора деда Гриши с матерью. Из их разговора Таня поняла, что этой ночью немцы напали на нашу страну, началась война.
– За что?! Почему они напали на нашу землю? Война? – эти слова заставили содрогнуться все тело, потемнело в глазах, – Как же так! Вчера еще было все тихо и спокойно, веселились на свадьбе, сегодня у Сергея с Дуняшей должно состояться венчание в церкви. А здесь война…
Дед Гриша сказал, что прискакал с вестью посыльный из военкомата и доставил повестки мужикам на войну. Собираются у сельского совета в полдень, нужно пойти послушать, что будут говорить. Наталья, сокрушаясь, оделась и пошла с дедом, Таня быстро собралась и побежала следом за ними.
У сельсовета они увидели большое скопление людей, новость по деревне распространилась с быстротой молнии, люди тянулись со всех домов, ведь это касается каждой семьи. Рядом была привязана взмыленная черная лошадь, по ее виду было заметно, что ее гнали галопом с этой страшной новостью. На крыльце стояли председатель сельсовета и человек в штатском с повестками в руках. Давыдов призвал людей к тишине и зачитал важное сообщение от информбюро.
– Товарищи сельчане! Сегодня в 4 часа утра на нашу страну напали немецкие оккупанты и объявили нам войну. Они хотят захватить нашу страну, убивать наших мирных граждан. Но мы не позволим им это сделать, мы будем защищать нашу Родину, мы дадим яростный отпор немцам. Сейчас посыльный зачитает список призывников и вручит им повестки.
Среди призывников прозвучало и имя Сергея Зверева, у которого на сегодня назначено венчание в церкви, но никто этого не заметил, лишь только дед Сибиль в толпе крикнул о венчании Сергея.
Давыдов резко оборвал деда:
– Какое к черту венчание! Оставить всякие предрассудки! Призыв Зверева остается в силе, времена наступили другие. Все уклонившиеся от призыва будут сурово наказаны по закону времени. – затем громко прокричал, – Все, кто получил повестки, через час сбор, на этой площади будет построение.
Давыдов повернулся к красному флагу и сказал: «Мы с честью отдадим долг нашей Родине!».
Люди стали быстро расходиться, некоторые завернули к Зверевым, чтобы посидеть вместе за столом и обсудить услышанное. Все понимали, что вчерашняя свадьба превратилась в проводы на войну жениха и многих односельчан. Мужики налили самогонки по стопкам и произнесли тост: «За нашу Родину! За быструю победу, над немцами!».
Все были уверены в скорой и быстрой победе! Заиграла гармонь, и Алеша красивым голосом запел военную песню, ее тут же подхватили:
– Наверх вы, товарищи, все по местам, последний парад наступает, врагу не сдается наш гордый варяг…
Но, к сожалению, все понимали, что час на сборы, который им дали, скоро закончится и, попрощавшись, бросились по домам.
В назначенное время призывники, а их было 25 человек, построились у сельского совета, для их отправки стояли обозы с лошадьми. Матери провожали своих сыновей, жены мужей. Расставания, слезы, прощание, страх перед неизвестностью… Что с ними будет… Никто ничего пока не знал.
Дуняша и Сергей медленно шли, взявшись за руки, невеста поменяла свадебное платье на простое, но оно было белого цвета и выделяло их из толпы. Дуняша прижалась к Сергею, Сергей целовал ее заплаканные глаза. Он пытался успокоить Дуняшу, говорил, что скоро вернется, ведь так случилось, что именно их свадьба превратилась в прощание и принесла весть о войне. Они смотрели друг другу в глаза и не могли оторваться, шептались о жизни, о ребенке, которого они втайне ждали, ведь Дуняша была на третьем месяце беременности, это был их секрет, об этом пока никто не знал.
Таня подошла к ним, сунула Сергею в руки букетик цветов и пожелала скорейшего возвращения и счастья им обоим. За осиновским дубом молодые обнялись, Сергей последний раз поцеловал Дуняшу, подбежал к родителям, быстро обнял мать, отца и побежал за обозом, больше не обернувшись. Молодая жена еще долго стояла и махала ему белым платком, то и дело, вытирая бегущие слезы. Им не удалось познать совместное счастье влюбленных, оно оборвалось в самом начале.
Обоз отправился в сторону Навли, на ходу в него заскакивали мужики, женщины кричали, махали, обещали ждать и молиться за них.
Кто-то запел: «Как родная меня мать провожала, тут и вся моя родня набежала», – гармонь подхватывала его голос, и люди, грустно смотря вслед уходящему обозу, присоединились и стали подпевать.
Мужчины-солдаты уходили на войну, которую никто не ожидал, уходили дать отпор врагу, многие из них больше не вернутся домой. Русские солдаты победят, но какой ценой достанется им эта победа, мы узнаем позже.
Смятение. Тревога. Пустота
Село Глинное проводило на войну первую партию мужиков. Жизнь в селе шла как обычно, но чувствовалось, что произошел перелом во всем. Люди продолжали работать, дети ходили в школу, но делали это без вдохновения и радости, на душе у всех была тревога и неизвестность. Призыв на войну стал делом обыденным, но уже без пафоса и торжества. Мужики уходили воевать, покидая свои семьи. Все с нетерпением ждали скорой победы, но по сводкам информбюро и рассказам деда Гриши новости были с каждым днем все тревожнее и тревожнее: «Пока что враг теснит наших во всех направлениях… Советская армия отступает… Немецкие войска захватывают наши города, наши территории».
Наталья с отцом сидели и обсуждали текущие новости:
– Все может быть, дочка, немец долго готовился, у них много оружия, техники, рвутся они к Москве, ведь Гитлер затеял войну с целью завоевания нашей страны. Да, простому народу будет очень тяжело, но ничего, переживем.
Ушёл на фронт и Володя Косов. Прощание с Таней было недолгим, он обнял Таню крепко и поцеловал в губы. Хотя раньше Таня не позволяла себя целовать, она не стала отбиваться, а приняла этот поцелуй как дань своей Родине. Володя на прощание сказал ей:
– Жди меня, Танюша, я вернусь к тебе обязательно, вернусь победителем!
Таня подала ему в руки букетик цветов со словами:
– Пусть тебя хранит Господь, а мои цветы будут талисманом, согревают теплом и светом.
В этой же группе ушел Саша Михалев, жених Анны, старшей сестры Тани. Он стоял, обнимая Аню, просил ждать его: «Вот увидишь, если кто-то сильно ждет и любит, то ничего не случится, я обязательно вернусь».
Таня подошла и сунула в руки сестры свой букетик-талисман на удачу со словами:
– Передай мой букетик Саше, он поможет ему.
– Вот и отдай ему сама. Ты ведь у нас цветочная фея, и цветы из твоих рук обладают силой, мы это знаем.
Саша улыбнулся:
– Спасибо Таня, но я же не барышня кисейная с букетиком, я иду на войну.
Но цветочки взял и пристроил их к рюкзаку.
Попрощавшись, ребята побежали за строем, оглядываясь на девушек и махая руками. Они отправились в неизвестность воевать за победу.
Здесь же неподалеку стоял отец Александр, в руках он держал икону Божьей матери, как бы освещая их путь молитвами за скорую победу над врагом, за возвращение солдат на Родину. С тех пор село как-то опустело, почти не стало слышно мужских голосов, в основном всем руководили бабы.
Все реже стали видеть председателя Давыдова, а в начале сентября он и вовсе исчез. Все тревожней с каждым днем были новости с фронта, а приносил их, как всегда, дед Гриша: «Немец за три месяца войны захватил западную часть нашей страны. Захватил и наш областной город Брянск, много наших районов, того и гляди скоро появится в наших местах».
Наступила осень 1941 года, люди, как всегда, готовились к зиме, пополняли припасы в погребах, ведь впереди зима и ее нужно было пережить.
Трудились как никогда дружно и слаженно, больше молчали, лица у всех сосредоточенные, мало шутили, трудились от мала до велика, но многое ложилось на женские плечи. Накосили и заложили в стога сено для скотины, убрали с полей картошку и капусту, заложили семенную картошку, завезли и заготовили дрова на зиму. Женщины наносили ягоды, грибы из леса, насушили трав на чай.
По воскресеньям в церкви шли богослуженья, сурово и строго, чувствовалось военное время во всем. Над селом Глинное часто пролетали немецкие самолеты, натужено и грозно гудя. В основном, это были немецкие самолеты-разведчики, наших среди них не было. Отдаленно были слышны артиллерийские разряды, по ночам небо озаряли вспышки.
Поначалу еще работала почта, письма от солдат приходили регулярно, эти письма приносили радость в дома, их перечитывали много раз, девушки прижимали к сердцу, целовали каждую строчку. Но часто раздавался плач и слезы, а это означало, что в дом принесли похоронку.
Таня и Аня тоже получили письма от своих парней. Они писали, что уже воюют, письма были короткими и сухими. О любви в треугольничках было написано только в конце, коротко и с надеждой. Иногда в письмах было непонятно и тревожно – значит, скоро в бой, и лирика не шла в голову бойцу.
Вскоре почта перестала работать, это было плохим известием для всего села, ведь люди ждали письма, жили ими. С сельского совета был снят красный флаг, портрет Сталина, да и сам председатель Давыдов давно не появлялся в деревне.
Чего ожидать никто не знал, но догадывались, ведь на арену стали выходить те, кто стал радоваться приходу немцев, их люди называли оборотнями. По селу важно расхаживал Алеха Колтунов, Окунь, даже хромота его стала не так заметна. Он пытался подозрительно высматривать дома, присматриваться к людям.
Дед Гриша поговаривал: «Ждут своих хозяев, как ворон крови».
«Придет новый хозяин фюрер – и коммунякам конец!» – так они рассуждали, – «Вот тогда и заживем новой жизнью!».
В конце августа по деревне поползли слухи о том, что немцы уже в Брянске, захватили почти всю Брянскую область, скоро будут в Навле и у нас, в Глинном. Люди чувствовали страх и тревогу в сердце, каждый день они молились Богу о том, чтобы быстрее закончилась война, и отказывались верить в то, что увидят немцев в своем селе.
В начале сентября стали появляться обозы с ранеными бойцами Красной Армии. Пришли разведчики в попытке узнать, есть ли немцы в этом селе, кто председатель. Большое количество раненых солдат разместили в клубе, сельсовете. Раны были разного характера и требовали срочной медицинской помощи: обработки ран, перевязки. Этим занимались санитары и медицинские сестры, которые прибыли вместе с обозом.
Тане всегда нравилась работа медсестер, она старалась чем могла помочь раненым и санитарам, подбодрить, вселить надежду. Она собрала осенние букетики и раздала медсестрам, раненым бойцам, с пожеланием счастья, терпения, веры в хорошее. Все улыбались и благодарили Таню за милосердие и доброту.
Несколько вечеров Таня помогала медсестрам. Работы было так много, что они рады были помощи этой милой юной девушки. К ней обратился раненый боец, вбреду назвав ее своей дочкой Тосей:
– Дай мне твою руку дочка, какая она у тебя теплая, родная.
Он был тяжело ранен в голову, бинты не успевали менять от крови.
– Не обижайся на меня, я защищал Родину, бил врага… – речь его оборвалась, и он потерял сознание.
На утро Таня узнала, что он умер, не приходя в сознание. Рано утром наши старики унесли на кладбище еще одного умершего, помечая могилы неизвестных. Таня положила на могилку букетик цветов, помолилась за них Господу, чтобы он принял их души на небеса.
Ближе к покрову обозы перестали привозить раненых в село, немцы были уже на подходе, они орудовали в Кокоревке, Алтухово. В Глинное немцы пришли в ночь под Покров, 14 октября 1941 года, даже не подозревая, что это престольный праздник.
Наталья с утра управлялась по хозяйству, затем стала накрывать праздничный стол, приговаривая про себя:
– Где же ты, мой Ванюша, давай поторапливайся, вместе сядем за стол, всей семьей, как бывало раньше, скучаю я по тебе. Все мы скосили в поле, убрали, заложили в зиму, заготовили припасы, теперь будем отмечать Покров Пресвятой Богородицы.
Тане вспомнились праздничные дни Покрова. Праздновали по обычаю два дня, утром все шли в церковь на службу, утренний звон колокола привлекал всех своими перезвонами. Церковь была убрана в осеннем стиле: букеты осенних цветов, большие ветки рябины, ветки с разноцветными листьями.
Пел церковный хор, это было настолько завораживающе, что казалось, их пение улетало вверх, под свод купола, а оттуда в небо к ангелам. Таня молилась, стоя рядом с сестрами, она поднимала глаза вверх, ей казалось, что душа ее улетала.
Возвращаясь домой из церкви, Наталья с Иваном и дочками накрывали стол, на столе по обычаю гусь, запеченный в духовке, холодец из гуся, хрустящие грибочки, соленые огурцы, помидоры, сало, картошка вареная и, конечно же, водка или самогонка, которую в этих местах умели делать добротно. Обязательно пекли пироги с разной начинкой, но особенно все любили брусничный мамин пирог. Приходил дед Гриша с бабкой, сестры и братья с детьми.
Молодежь часто шла на большой луг, там они играли в лапту, в салки, собирались кружком, пели песни под гармонь, плясали, встречали закат и шли по домам, чтобы успеть вкусно поесть за столом.
Все это вспомнила Таня, глядя как мама приговаривала, готовя и накрывая на стол.
Пришел дед Гриша, сели, налили в рюмки, но выпить не успели – раздался тревожный сильный стук в двери, в избу вбежала с испуганными глазами соседка, тетка Настя:
– Вы празднуете, а в деревню вошли немцы, – выпалила она и как-то сжалась вся и заплакала.
– Где они сейчас? – спросил дед.
– Они идут сюда через мост со стороны Кокоревки.
– Пойду я сам, хочу их увидеть первым, взглянуть на этих молодчиков, в их глаза фашистские.
Дед Гриша направился на улицу.
Власть захватчиков в селе
Напротив дома Гаврилы, на лугу, дед увидел большое скопление людей. Они непроизвольно стояли группами, тихо говорили между собой. Кто-то был рад приходу немцев, кто-то пришел из любопытства и страха, но были и ярые противники фашистов. Здесь очень хорошо просматривалась дорога, все видели движущуюся колонну немцев. Они вышли из леса и стройным шагом двигались по мосту к селу. Этот деревянный мостик разбирали перед разливом речки весной, а когда река снова входила в свои берега, собирали вновь. Так получилось, что подготовили мост к приходу немцев. Они въехали в село на машинах, мотоциклах, их становилось все больше и больше. Уже была слышна громкая немецкая речь, хохот и бряцанье автоматов. Солдаты были обвешены оружием, гранатами и хорошо экипированы.
Из машины важно вышел офицер, он оглядел присутствующих жителей. К нему сразу подошли те сельчане, которые ждали немцев. Среди них были предатели народа: Денис Волков, Тарас Лазутин, Милак Анюхин, Васька Окунев. Немцы имели переводчика, он обратился к мирным жителям, чтобы они услышали новых хозяев.
Дед Григорий плюнул в их сторону:
– Предатели сразу повылазили, как саранча из своих нор, чтоб вам худо было! – заругался он.
Денис Волков поклонился в пояс немцам, сказал, что готовились и ждали, давно хотели смены режима, вот дождались и готовы сотрудничать. Переводчик слабо владел русским, но все же переводил с ужасным акцентом, смешно коверкая русские слова.
– Мы назначаем Волкова Дениса старостой, вместе мы устроим здесь свой порядок. Все, что мы скажем, должно неукоснительно соблюдаться и выполняться все наши распоряжения, – переводил переводчик.
– Сейчас староста поможешь нам разместить по домам наших солдат, для штаба нужно подобрать самый хороший дом, – закончил свою речь офицер.
Новый староста предложил свой дом офицерам, там им будет тепло и уютно.
Между тем, к группе непримиримых подошел немецкий солдат, он был в кепке, рукава на гимнастерке были засучены по локоть. Солдат вытащил из кармана губную гармошку и стал наигрывать, затем оглядел всех, выбрал глазами молодую девушку, подошёл и стал рядом. Этой девушкой была Таня. Он протянул ей свою руку и на ломаном русском языке произнес:
– Май имя Ганс, а твой имя? Таня отпрянула к деду Грише.
Тут раздалась команда сначала на немецком, затем на русском языках:
– Всем разойтись по домам, не собираться группами, объявляется комендантский час, после 21.00 не появляться на улицах.
Люди быстро повернулись и пошли по своим домам, дед Гриша с девочками пошли к дому Натальи. Стол был уже убран, о празднике уже никто и не вспоминал, времена поменялись. Наталья с отцом не успели обсудить то, что увидели, как в дверь раздался резкий и требовательный стук. Открыв, они увидели старосту Волкова и взвод солдат.
– Фирсова Наталья, в этом доме мы размещаем взвод солдат, приготовить все для ночлега, – требовательно отчеканил новоизбранный староста.
– А я не приму столько солдат, у меня дочери, – попробовала сопротивляться Наталья.
– Это приказ коменданта и старосты, не советую тебе спорить, – рявкнул Волков.
– А если я не соглашусь? Я не слушаю такое начальство, – стала в позу Наталья.
– За невыполнение приказов знаешь, что тебе будет? Тебе зачитать этот приказ? – Волков смотрел на ее вытаращенными глазами.
Солдаты стали понимать, что идет сопротивление, и один из них поднял автомат и направил дуло на Наталью. Наталья не на шутку перепугалась:
– Ладно, идите вы к черту, заходите в дом, вы же теперь новые хозяева.
Девочки испуганно прижались к забору, а солдаты рванулись в дом первыми, в грязных сапожищах по намытым чистым полам. Староста Волков самодовольно посмотрел на девушек, хмыкнул и направился с другими солдатами к соседнему дому. По селу то там, то здесь раздавались крики гусей, кур, визг поросят, это говорило о том, что новые хозяева захотели ужинать свежениной.
Солдаты не обращали внимания на хозяев дома, как будто их не существовало. Вломившись в дом, они снимали автоматы и ставили их под божницу, в красный угол. Божья матерь смотрела на все это с осуждением, так казалось домочадцам. На кровати бросали свои шинели, котомки, каски, громко говорили и хохотали.
В доме Натальи к печке подошел немец, отвечавший за кухню, сгреб все сковороды, кастрюли и начал растапливать печь, но у него не получалось, спросить он не мог, так как не знал языка. Тогда он вышел с топором во двор, нашел смолистую доску и стал колоть мелкие щепки. Наталья ахнула, увидев, что он делает, но немец посмотрел на нее так, что она решила не связываться с ним. Печь ему удалось растопить, и он стал готовить, выставив свои банки с тушенкой и крупой.
Один из немцев пошел шнырять по двору, выискивая что-то для себя.
Наталья многое припрятала за овином, в ровке. Увидев корову, немец подошел, погладил ее по спине, хотел взяться за вымя, но корове это не понравилось, и она нагнула рога. Немец подозвал хозяйку и показал жестом, чтобы подоила корову и принесла им молока. Наталья показала ему на жестах, что не время еще, но немец дотронулся рукой до пистолета, давая знать, что любые отказы выполнять приказание, будут караться. Хозяйка взяла подойник и села доить корову, немец тем временем подошел к борову, пнул его ногой, но боров не обратил на это внимание. Немного поразмыслив, немец решил оставить его на будущее, а сам стал хватать кур с насеста.
Он не знал, что петух у Натальи был очень драчливым и мог клюнуть при случае, если ему что-то не понравится. Петух стал летать вокруг немца, устраивая переполох, защищая своих кур, в один момент петух чуть было не клюнул немца в глаз, но Наталья вовремя подскочила, поймала петуха и заперла его в чулан. Немец заругался, схватил в руки топор, стал гоняться за курами, поймал двух куриц и отрубил им головы. Солдат забрал молоко, затем показал на кур, давая понять, чтобы хозяйка разделала их.
Справившись с делами, с камнем на душе Наталья вернулась в дом. Быстро покормив девочек, она велела им залезть на печь и не высовываться – неизвестно, что можно ожидать от непрошенных гостей.
Вдруг Наталья вспомнила, что забыла снять со стола новую праздничную клеенку, по тем временам это был самый большой дефицит, она стала беспокойно поглядывать и искать подходящий момент, чтобы забрать ее. Она понимала, что горе, война, здесь уже не имеет значения клеенка, но она помнила о святости своего дома, и сердце разрывалось от вида того, что уже произошло, а что еще будет впереди!
Между тем, немцы собрали свой стол, на столе стояли бутылки с водкой. Доставая из буфета стопки и стаканы, они обнаружили графин с водкой, который даже не успели начать Наталья с отцом, поставили на стол и его. Также немцы поставили на стол гильзу от снаряда с фитилем и зажгли фитиль. Они пили водку, закусывали, громко разговаривали, смеялись, не обращая внимания на ночь.
Наевшись досыта, они валились на кровати, не раздеваясь. Одного солдата выставили на улицу часовым. Остальные захрапели на все голоса, и вроде можно было успокоиться и поспать хоть немного. Но через какое-то время Наталья услышала, что кто-то забирается на печку, где спала она с девочками. Наталья рванулась вперед, загораживая собой дочерей, и увидела рыжего солдата, который еще с вечера приставал к Анне, старшей дочке, с вопросами, пытался говорить с ней по-немецки, но Аня быстро ушла и не появлялась на его глаза. И вот ночью он решил разыскать Анну, чтобы утешить свою грязную пьяную блажь. Не видя ничего перед собой, он шарил руками и старался нащупать девушку. Наталья вскрикнула:
– Кто здесь и что тебе нужно, уходи отсюда, паршивец!
Немец пошатнулся и упал со скамейки, вскочили другие солдаты, закричали по-немецки, загорелся фитиль.
Наталья показывала на рыжего солдата и пыталась объяснить, что он хотел надругаться над дочкой. Немцы, поняв, что произошло и глядя на рыжего, начали хохотать, потом старший резко его одернул, и рыжий, присмирев, вышел на улицу, закурив папиросу. Через несколько минут все заснули, захрапели, но Наталья не смыкала глаз, вспоминая Ивана, думая о том, как сильно ей не хватало поддержки мужа.
Ближе к утру она услышала громкий разговор двух немцев на улице, потом они стали орать и ругаться, в итоге оба ввалились в дом. Как поняла Наталья, ввалились в хату два немца, один из них был сильно пьян, второй, часовой, что-то пытался ему объяснить, но тот был неутомим и чего-то настоятельно требовал. Немцы стали выталкивать его, завязалась драка, шум.
Мать обняла испуганных дочерей и сказала им: «Нужно уходить нам к деду Грише», – оставаться там было невыносимо, смотреть на это не было больше сил. Наталья соскочила с печки, накинула на себя что попалось под руку, девочки следом, побежали во двор. Пробегая мимо стола, Наталья сдернула с него клеенку. Зачем она это сделала? Скорее, это внутреннее чувство сработало. На пол полетела вся посуда, которая стояла на столе. Слава Богу, никто не побежал за ними. Они бежали огородами по направлению к дому деда Гриши.
Уже на подходе к дому отца Наталью с дочерями остановил часовой. Он громко крикнул: «Хальт!».
Но тут, откуда не возьмись, появился дед Гриша:
– Вы, милые мои, почто из дома ночью, что случилось?
– Тятя, не спрашивай лучше, пьяные немцы устроили драку, того гляди стрелять начнут, мы испугались и решили убежать.
Дед Гриша стал говорить с часовым на немецком языке, что это его дочь с внучками. Часовой сначала не хотел их пускать, но потом дед смог его убедить, пообещав, что это только на одну ночь. В доме отца тоже были немцы, но до утра баба Хвора всем постелила, девочки улеглись первыми.
Наталья подробно поведала отцу о событиях этой ночи, а рассказать было о чем. Особенно деда рассмешило то, что Наталья схватила клеенку со стола:
– Эх, дурья ты голова, разве об этом сейчас надо думать! Скорее, немцы подумали, что они в драке перевернули стол с их шнапсом и закуской, иначе бы ты получила за это пулю в лоб, – в заключение сказал отец.
Наутро решено было, что Наталья с дочками вернется в свой дом, где они по-прежнему будут жить на правах хозяев. Придя домой, они увидели, что немцы уже встали и хозяйничали в доме Натальи. Они даже не заметили отсутствия хозяйки и ее дочек, каждый занимался своим делом, на их приход не реагировали, как будто они были совершенно невидимые. Наталью это устраивало больше, чем то, что было вчера. Она вышла в сарай, дала корму курам, поросенку, сена корове.
Вдруг Наталья увидела одного немца, по-видимому он нашел сундучок с детским скарбом, который Наталья припрятала не так давно. Немец перебирал детскую одежду, мурлыча себе под нос песенку. Он откладывал в кучку то, что ему приглянулось. Эти детские вещи и платьица дочерей были приготовлены для будущих внуков, так водилось в деревне – в магазинах в то время было пусто, и, если что удавалось достать в районе, собирали и хранили. По-видимому, немец тоже имел детей и решил прибрать находку к своим рукам. Похоже, эти завоеватели ничем не гнушались, все брали, что видели в домах местных жителей. Заботливый папаша не забыл про своих детей, обирая чужих детей. Это был тот немец, который вчера воевал с петухом. Наталья решительно направилась к нему:
– Ах ты, крохобор несчастный, что же ты делаешь, что ты рыщешь? Ты это покупал, наживал, зачем чужое берешь? – распылялась Наталья не на шутку.
Она попыталась вырвать у него из рук платье, которое он держал, но немец с силой оттолкнул ее, выхватил автомат и направил его на женщину.
– Мама убегай, он же убьет тебя, – закричала Таня, увидев эту картину. Наталья отступила и заплакала:
– Я это так не оставлю, я найду на него управу, вор несчастный, мародер. Сегодня же пойду и пожалуюсь на него старшему коменданту, он остановился у старосты Волкова, вот туда я и пойду.
– Мама, не ходи, пусть он подавится этими тряпками, – закричала Таня, глядя на мать испуганными глазами.
Но она решительным шагом направилась к дому старосты, около дома ее встретил часовой, он подошел к ней и на немецком спросил, что ей надо. На крыльцо вышел староста Волков:
– Что, Наталья, пришла, чего надо?
– Разобраться пришла и пожаловаться на мародерство немцев, не брезгуют ничем. Вещи детские, платья девчонок – все забрал один немец, а если слово скажешь, сразу автоматом бряцает, того и гляди убьет. В это время на крыльцо вышел гладко выбритый, холеный офицер, поверх теплого белья у него был накинут китель:
– Что она хочет? Переведи мне, – он позвал переводчика.
Волков оборвал заплакавшую Наталью и сам объяснил суть дела. Офицер сходил в дом, что-то написал на листе бумаги, передал в руки Натальи и сказал: «Отдашь солдатам, которые живут в твоем доме». Сам же ухмыльнулся, глядя на переводчика, и подмигнул ему.
Придя домой, она увидела этого немца, рядом лежала стопка одежды, которую он отложил для себя, все остальное валялось по двору. Она подала ему листок в руки, он удивленно взял его, и стал читать, при этом его глаза сделались злыми, он сжал зубы, затем встал, взял Наталью за шиворот и толкнул, что было силы. Она выскочила и побежала из дома, но он догнал ее и пнул сапогом прямо в живот. Немец отошел на несколько шагов и захохотал, глядя, как она согнулась от боли.
Таня и Аня подняли ее, отряхнули и повели к деду Грише. Дед выслушал ее, горько усмехнулся и сказал:
– Какую ты правду хочешь найти, ты не понимаешь, что случилось, ты понимаешь, к кому ты хотела за поддержкой? Что он написал, ты тоже не знаешь. Он мог написать, чтобы тот просто расстрелял тебя и вручить это тебе. Нужно быть осторожной, не ввязываться ни во что.
– Отец, что нам теперь делать? Домой нельзя, у тебя тоже. Куда нам идти?
Дед Гриша предложил пойти к Надежде, сестре Натальи, которая жила в доме напротив деда Гриши:
– Пойдем к Наде проситься, у нее на постое тоже три немца.
Придя к Наде, дед поговорил со старшим немцем и спросил разрешения Наталье с дочками остаться на некоторое время.
Ближе к полудню по селу пронеслась новость о том, что немцы собирают всех сельчан на сбор у комендатуры, где уже развевался немецкий флаг, на котором была видна фашистская зловещая символика с черным крестом.
Перед комендатурой собралась разношерстная толпа, в основном, это были старики, женщины и дети, лица у всех были угрюмые и мрачные. Рядом стояли и довольные временем люди. Среди них были Лазутин Тарас, его сын Семен, Милак, Матвей Матюхин.
Семен был активным комсомольцем, а теперь врага вместе с папашей перешел на сторону. Все помнили, каким неуравновешенным и не имевшим своего мнения пареньком он был в детстве.
Солнце спряталось за огромными серыми, свинцовыми тучами, было холодно и мрачно. По утрам серебрились первые заморозки. На крыльцо вышло новое начальство, за ними староста из местных, Волков Денис. По обеим сторонам стояли по взводу солдат с автоматами. Они символизировали мощь и силу немецкой армии в этом селе.
Офицер начал свою речь на немецком языке, следом переводчик переводил на русский:
– Немецкая армия под командованием фюрера пришла, чтобы освободить вас от коммунистов и социализма. Мы принесем вам свободу и порядок.
Переводчик, по- видимому, плохо знал русский и долго молчал прежде, чем перевести, это отразилось на лице офицера. Денис Волков отыскал в толпе учительницу немецкого языка, секретаря партийной организации, Веру Коростылеву, и пригласил ее перевести, чтобы сельчане все поняли, это для них важно.
Эта красивая, стройная, средних лет женщина была необычайно строга. Муж ее, Александр, ушел на войну одним из первых, она с двумя детьми осталась в деревне. Толпа поддержала ее. Рая вышла и пошла к комендатуре. Немцы оживились при виде Раи, и заговорили с ней по-немецки, даже предложили сотрудничество в комендатуре. Вера стала переводить, четко чеканя каждое слово:
– Для выполнения приказов комендатуры, в селе Глинное назначается староста – Денис Волков. Всем необходимо выполнять все его распоряжения, беспрекословно. За неповиновение будет расстрел. Это слово прозвучало глухо и непривычно, толпа охнула. Объявляется комендантский час. После 17 часов вечера ходить по селу запрещено, также запрещается собираться группами. – Рая продолжала строго переводить речь коменданта, – Если на руках имеется оружие, нужно сразу его сдать, если обнаружим, расстрел на месте. Для поддержания порядка и лояльности предлагаем вступить в полицию, желающим будет выдана форма, провизия, жалованье в немецких марках.
Группа, которая поддержала новый режим, заметно оживилась. Они переговаривались между собой и потирали руки.
– Желающим записаться в полицию просьба обратиться к старосте. Есть ли вопросы, задавайте.
– Будут ли работать магазины, почта? – раздалось в толпе.
– Нет, этого пока не будет. Идет война. Все будет, когда мы возьмем Москву, уничтожим режим, а потом у вас будет все, что нужно. Собрание закончено. Всем приказано разойтись по домам.
Люди расходились по домам молча, шли тихо подавленно, опустив головы. Теперь они до конца стали понимать, что произошло, в их души поселился страх, ненависть, но в сердцах они надеялись на победу Красной Армии, на разгром врага.
Но среди них были и те, кто радовался, не скрывая это, от своих сельчан. Лазутин Тарас по дороге домой обсуждал с сыном приглашение работать в полиции:
– Вот где себя можно проявить, Семен!
Сын в душе радовался, он считал себя униженным при Советской власти. Еще в 1927 году их семью раскулачили. Они с отцом это хорошо запомнили и ждали момента своего реванша, вот это время и настало. В душе Семена, бывшего комсомольца, в отличие от отца, на душе было не совсем спокойно, он понимал, что пойдет он с отцом на предательство.
– Отец, а что если я не пойду в полицию, я должен подумать, – сомневался Семен, глядя на отца.
– А куда ты пойдешь? В партизаны, в Красную Армию? – горячился отец.
– А я не пойду ни туда и не в полицию, буду просто жить, – парировал Семен, выражая сомнение.
– Да, сын мой, конечно, так тебе и позволили в твоем возрасте сидеть в деревне с бабами, ты должен быть твердый духом, – твердил свое отец.
Думаешь, женишься на Анне, и они оставят тебя в покое, но идет война, время тяжелое, надо решать.
– Аннушка узнает, что я в полиции, все от меня отвернутся, не по душе мне это, отец, – грустно отвечал Семен.
– Ладно, нюни распускать: «Люблю Анну», – бросит, найдем тебе новую невесту! Запишешься завтра же в полицию, я сказал! А не то я породил тебя, я и убью, – запомни, сынок, мои слова.
Они свернули к дому, горячо обсуждая между собой, делая выбор, который может изменить жизнь.
Наталья с дочками не пошла домой, осталась у сестры Нади, у которой были свои дети, два мальчика, младшему, Ванюшке, было всего 9 месяцев. На постое были три немца, которые все время занимались разматыванием проводов, подключали что-то, спорили, записывали. Скорее всего, это были радисты. Казалось, что их не интересует ничего, но это не совсем так. Надя была красивой молодой женщиной, и один немец искоса наблюдал за ней похотливым взглядом, как бы присматривался. Но Надя не обращала на них никакого внимания, делая свои дела как обычно.
На второй день вечером, все улеглись спать. Наталья с девушками залезли на печь, благо, она была широкая и вмещала до четырех человек, спать было тепло и спокойно. Среди ночи проснулся Ванюшка, заплакал, закряхтел, он спал в люльке рядом с кроватью Нади. Она встала и стала ногой качать люльку, и тут вдруг она почувствовала, что чья-то рука гладит ее колено. Надя резко отдернула ногу, как будто ее обожгло, она вскрикнула, заплакал громко малыш, проснулась Наталья и прислушалась, что происходит. Немцы зажгли фитиль и, обращаясь к Наде, спросили, что произошло.
– Меня испугал ваш солдат, – она показала на белобрысого солдата, – зачем он подошел ко мне, когда я была с ребенком? Он пытался со мной заигрывать, я этого не буду терпеть, попрошу прекратить это навсегда.
Немцы плохо понимали русскую речь и больше слушали своего соратника, чем то, что говорила Надя. Немцы заржали, глядя на своего товарища, и на своем языке поговорили с ним, затем выключили свет и улеглись спать.
Наутро, два немца ушли, а третий, ночной блудник, остался, возможно, специально, чтобы взять реванш днем, раз ночью не удалось. Он взял ведро, в котором была питьевая вода, вылил ее в умывальник и приказал Наде принести свежей воды. После этого он снял сапоги, портянки и стал мыть ноги, затем снял штаны и нассал прямо в воду. Женщины молча вышли из дома, но он вернул Надю назад, приказал остаться. Тут не выдержала Наталья и решила ввязаться:
– Что же ты делаешь, сволочь, при детях! Ну и нация! Все полоумные! И еще хотите победить в войне, с такими умишками у вас не получится.
Немец, не понял ее слов, но по глазам засек, что она его оскорбляет, он взял автомат, глядя на Надю приказал постирать его портянки, Надежда отказалась. Неизвестно, чем бы это все закончилось, но вернулись немцы и стали заниматься все вместе своими делами.
Наталья и Надя посокрушались, покачали головами, но ничего сделать они ничего не могли и решили, что пока надо терпеть, ведь у немцев оружие, в следующий раз они могут его и применить. «Будем ждать наших, когда-то все это закончится, освободят и наше село от немцев», – с надеждой заключили сестры.
На второй день пребывания Натальи у сестры ближе к вечеру к ним зашел немец. Таня его вспомнила, он играл в губную гармошку и хотел познакомиться с ней в день прихода их в село. Уже несколько дней он высматривал Таню и выследил ее здесь. Он подошел к ней и протянул ей руку:
– Меня зовут Ганс, а тебя? – показал он рукой на нее.
Таня руку не подала, но сказала: «Таня».
Он вытащил из кармана флакончик духов, открыл его, понюхал сам и протянул Тане, но она отвернулась и отошла к матери.
По-видимому, девушка понравилась Гансу, и он хотел построить отношения, но Таня этого не желала все сердцем. Впоследствии этот немец стал ее преследовать, приходить, проявлять настойчивость. Он даже обращался к деду Грише, чтобы тотему посодействовал. Он сказал Тане, что намерения у него могут перерасти в серьезное чувство. Однажды он привел деда, который вызвал Таню, она вышла не одна, а с сестрой:
– Ну и что ему надо?
Дед переводил.
Ганс взволнованно начал говорить:
– Таня, ты мне понравилась, я мечтал познакомиться с русской девушкой, такой, как ты. Я хочу с тобой встретиться и после войны. – говорил он взволнованно. – А сегодня пришел попрощаться с тобой, меня переводят в другое место, но я найду тебя, жди меня только. Я вернусь за тобой, помни меня.
Глаза его возбужденно горели, он ждал ответа. Анна даже присвистнула:
– Ничего себе, жених! Знаем мы этих фрицев, насмотрелись, шугни его, Таня, отсюда. – и, глядя на немца, добавила – У нас свои парни есть, и мы их ждем, они воюют с вами.
– У него нет девушки в Германии, ему понравилась Таня, – перевел дед Гриша.
Таня покраснела, но ответила ему:
– А вот у меня есть парень, мы любим друг друга, я жду его с войны.
– А где он, почему он тебя не защищает? Ведь мы пришли сюда, и мы победим, мы убьем всех, кто не согласен с нашим режимом. Тебя я сделаю счастливой, поверь мне.
– Кто тебе сказал, что вы победите?! Победим мы, наш народ! – Таня перешла в наступление.
– И все-таки, я желаю найти любовь русской девушки, – он попытался подойти к Тане, приобнять ее, но она увернулась, помахала ему рукой и сказала: «Ауффидерзеен!».
Ганс помахал ей рукой, ответив ей по-русски: «До свидания!», – повернулся и зашагал, то и дело оглядываясь и махая ей рукой.
– Надо же, и среди немцев бывают порядочные люди, но ждать немца – как-то это не по-людски, да и что скажут люди, узнав об этом, – растерянно произнесла Таня.
– Люди узнают, а о чем они узнают? Это только разговоры и ничего больше, правда, Танюша? А мы умеем хранить тайны. – сказал дед Гриша.
На утро немцы, пробывшие здесь несколько дней, получили приказ покинуть село Глинное.
Вернувшись в свой дом, Наталья увидела полный разгром, как будто здесь жили не люди, а скотина. Единственное, к чему они не прикоснулись – это красный угол, где висели иконы, и это обрадовало Наталью. Николай Угодник, Богородица смотрели с одобрением на хозяйку, как бы говоря: «Нужно набраться терпения, стойкости духа, все будет хорошо, мы благословляем вас».
Везде валялась грязная, битая посуда, окурки, бутылки, постель была грязная и вонючая. В сенцах немцы оторвали и выломали на растопку доски, зияли дыры. Наталья выругалась, ведь на улице была зима. Во дворе ее встретила корова, протяжным мычанием жалуясь на долгое отсутствие хозяйки. Боров тоже уцелел и постоянно визжал от голода, курей всех перерезали, везде были остатки пера и крови. Наталья стала убираться во дворе, радуясь, что она с дочками снова вернулись в дом, где нет немцев. Ничего, все уберем, будет все как прежде.
Аня с Таней и Машей принялись убирать в доме. Они наводили порядок, собирали все разбросанные по полу фотографии – немцы разбили все рамки, стекло было повсюду. Девочки удивлялись: «Чем им помешали рамки с фото?!А еще говорили, что они культурные люди. Сволочи, одним словом!».
Таня с любовью брала в руки каждую фотографию, разглаживала ее руками и приговаривала: «Вот папа, а вот они вместе с мамой, это сестренки, а это я».
«Буду помнить вечно и любить тебя, но и ты, конечно, не забудь меня!» – эта надпись красовалась рядом с ее портретом в образе сердечка. Одну такую фотографию она подарила своему парню, Володе Косову, он очень просил ее. «Где он сейчас?» – вспомнила о нем Таня, – «Давно не было от него весточки». Она достала его карточку и всмотрелась в его лицо: молодой, красивый, среднего роста паренек. Как-то заныло под сердцем, жив ли он?
Хотя порядок в доме был наведен, но все напоминало о том, что здесь побывали чужаки, которые посягнули на святыни. В селе, вроде бы, стало спокойно, но немецкий флаг по-прежнему развевался над сельсоветом. На ночь его, все-таки, снимали, а утром снова вывешивали.
По селу теперь шныряли полицаи, их было немало, немцы оставили их для поддержания своего порядка. Время от времени появлялись с проверкой наряды немецких солдат из Кокоревки, Салтановки или Навли. Полицаи, уверенные в своей безнаказанности, проявляли жестокость и раскрепощенность в своих действиях. Они набирали людей для отправки в Германию на работы, забирали продукты, птицу, мясо, а также шныряли по домам в поисках партизан. Командовал полицией Денис Волков, правой рукой был Окунь, Милак и другие.
По ночам было неспокойно, отдаленно слышались взрывы, летали самолеты, порой очень низко – казалось, немцы завладели всем. А когда гремели мощные взрывы, казалось, что земля содрогается. Дед Гриша утверждал, что это не просто взрывы – это наши партизаны пускали под откос немецкие поезда, и мы каждый раз радовались этому событию.
Иногда появлялся Танин друг по школе, Коля Немыкин, он партизанил в лесах. При встрече дед Гриша спрашивал:
– Это ваша работа, Коля, пустили немцам огоньку?
– Да, все возможно, дед. Мы им просто так не сдадимся, едрена мать, мы им тоже покажем и в боях, и в делах, кузькину мать.
– А вы – это кто? Много вас-то? – спрашивал дед.
– Пока не так много, но численность растет с каждым днем. Не имею права разглагольствовать на эту тему, дед Гриша. Жарко будет всем скоро, вот поживем, увидим!
Зима 1942 года выдалась на редкость холодной и снежной. Снегу выпало много, многие дома оказались под снегом, виднелись только крыши. Жизнь в селе, казалось, затихла, но это было только на первый взгляд. Немцы и полицаи вели активную пропагандистскую деятельность на службе у фюрера.
По дворам рыскали полицаи, забирали у людей последнее – нужно же было чем-то кормить всю эту немецкую армию. Люди тоже приспосабливались к этой жизни, как могли: старались прятать все, что считали нужным, лишь бы не попало в руки полицаям, хотя особенно и прятать то было нечего, урожая и запасов с осени было крайне мало. А кому было сеять, сажать, убирать? Мужиков забрали на войну, кто подался в партизаны, в полицаи – в селе остались одни бабы и старики.
Старались снабжать провизией партизан, когда кто-то тайно ночью пробирался в село, но собирали для них заранее. Обычно из партизан пробирался Коля Немыкин или его брат Яков, ребята активные, порядочные. Наталья тоже приносила партизанам все, что могла, из своих припасов. Женщины несли и приговаривали: «Все отдадим вам, родненькие, только разбейте ненавистного врага».
Ребята успокаивали женщин, набивали рюкзаки провизией и под покровом ночи, несмотря на мороз, пробирались тайно в лес, к своим партизанам в отряд.
У Натальи в хозяйстве была корова, боров, они с девочками заложили с осени картошку, свеклу, смололи немного муки, наносили грибов, ягод из леса.
Больше всего Наталья боялась, что уведут немцы-ироды корову, но пока бог миловал, были с молоком. На святки было решено зарезать борова, пока не отняли полицаи. Но прежде думали, как это сделать тихо. Ведь за ходом скотины наблюдали полицаи, и все было записано и взято на учет, а хочется и запасы сделать, и партизанам дать мяса.
Решили дождаться сильной метели и пурги, чтобы не так слышно было, и дождались. Перед святками мороз ослаб, пришли метели. Дед с сыном Данилой собрались ранним утром и пошли к Наталье резать кабана. Данила был мужик средних лет, инвалид, хромой на ногу, но достаточно крепкий и сильный. Они связали кабану ноги веревкой, натянули мешок на голову, затем Данила взял тяжелую дубинку с наконечником и со всей силы ударил кабана в лоб. Кабан даже не успел взвизгнуть, как тело его осело, под тяжестью веса. В это время Данила уперся в бок кабана, поднял его ногу и всадил нож прямо ему в сердце. Прислушались, вроде бы тихо.
– Слава богу, получилось! – облегченно вздохнули мужики и закурили.
Тушу решили не осмаливать, так как запах горелого мяса может привлечь посторонних. Дед Гриша с Данилом быстро разработали тушу – благо, опыта в этом деле было хоть отбавляй. Тушу разрезали по кускам и спрятали по тайникам. Вечером передали партизанам часть туши, они были очень рады такому подкреплению сил.
Казалось, все прошло благополучно, но не тут-то было. Через пару дней у них появился наряд полиции во главе с Окунем. Кто донес – неизвестно, но Окунь был извещен о том, что закололи борова.
Он начал с порога:
– Куда дели кабана? Наталья, отвечай – ты хозяйка, в вашем доме по записи числится кабан.
В разговор вступил дед Гриша:
– Кабан сдох, кормить то нечем, несколько дней не жили мы здесь, он заболел и вот его нет.
Как назло, на глаза попались уши, которые дед принес девчонкам для лакомства.
– Я вижу, вы забили его, где мясо? Вы что не знаете, что за самовольный убой скотины полагается по новому закону расстрел?
– Да хряк он был, мясо у него было несъедобное, с запахом, забили и мясо выбросили, без толку кормить было. Сходи в конную могилу, увидишь его там, туда свалили, – с огорчением говорил дед Гриша.
– Посмотрим, сходим, но если ты соврал, то сам, старый хрен, останешься без своих яиц, – захохотал Окунь и вышел их избы. – А ты, Наталья, пойдем, покажешь, что у тебя можно взять из продуктов.
Все осмотрев, Окунь заглянул в погреб и в конце сказал:
– Если будешь помогать партизанам, то знай, не сносить тебе головы, пеняй на себя, я предупредил тебя, – повернулся и ушел, взяв с собой то, что бросилось на глаза из припасов.
На следующий день по селу пронесся слух, что убили женщину. Она несла картошку и разные припасы партизанам. А в это время полицай просматривал окраину леса. Он окликнул женщину, но она не остановилась, а наоборот, припустила быстрее, полицай выстрелил ей в спину. Убедившись, что она мертва, полицай пошел дальше. Жители похоронили ее на кладбище. А звали ее Алдона, она носила пищу партизанам, там, в отряде, был и ее муж.
Глава 3
Воля и борьба. Непобежденные
Подвиг Русской женщины
Зима выдалась на редкость морозная и ветреная. Люди коротали время у печки-буржуйки. Хотя в домах было тепло и уютно, но было грустно и скорбно – шла война, приходили похоронки, умирали близкие и родные люди.
Таня со своими сестрами, в основном, занимались рукоделием: шили, вязали, рисовали, читали книги, иногда играли в карты, дурачились.
Анна занималась народным ремеслом: пряла, ткала холсты, полотна, коврики. В доме установили ткацкий станок. Ставки взяли у родственницы, Ольги Фирсовой. Нести их было очень тяжело, но один незнакомый мужчина помог принести и установить их в доме.
Поговаривали, что мужчина этот из раненых бойцов Красной Армии, попал в окружение, подлечился и собирается вернуться к партизанам, в отряд. Звали его Андрей Чесноков. Ходила молва о том, будто жил он у соседки, Насти. Андрей очень много курил самосад и кашлял громко, надрывисто. Был он рукодельным, зарабатывал себе на питание тем, что ремонтировал старые вещи. Сам по себе был молчаливым, неразговорчивым и угрюмым, но любопытным, и его интересовало, где находятся партизаны. Тане он не понравился, и его взгляд, и любопытство по поводу партизан.
Стало известно, что Андрей часто захаживает к Вере Коростылевой. Все знали, что до войны она преподавала немецкий язык в школе. Вера работала в немецкой комендатуре, в Кокоревке. Она с двумя сыновьями, Володей и Женей, жили в доме пожилой женщины Меланьи, своего дома у них не было. Когда она уходила в Кокоревку, Меланья присматривала за детьми.
Частенько к Вере заглядывал ее отец, Федор Коростелев, люди поговаривали, что он был партизаном. До войны Федор был лесником и знал в лесу каждую тропинку. С отцом Вера передавала партизанам важные сведения. Делала она это очень осторожно, незаметно вкладывая в его карман записку.
Андрей Чесноков, как-то смог расположить Веру к себе настолько, что она решила поговорить с отцом о том, чтобы его взяли в партизаны. В этот вечер она намекнула отцу об Андрее, отец молча кивнул и сказал о том, что скоро будет создаваться новый партизанский отряд, будут набирать новобранцев, там он и сможет представить Андрея.
Видно было, как Андрей после этого оживился, ведь он давно хотел в партизаны, но цели, как оказалось впоследствии, у него были совсем другие. Очень жаль, что Вера не смогла разглядеть его истинные намерения, разгадать его душу, и доверилась этому совершенно незнакомому человеку.
Приближался Новый год, дед принес из леса небольшую елочку, девушки нарядили ее. Встречали 1942 год без радости и настроения. Наталья приготовила и накрыла стол. Сварила клюквенный кисель для девочек, с отцом налили себе по рюмочке за встречу нового года. Загадали желание, чтобы следующий год принес в село хорошие вести о победе над врагом. Попели застольные песни, но праздника они не чувствовали. Лишь за окном было слышно, как пьяные полицаи, напившись самогонки, горланили песни под гармошку.
Сразу после Нового года произошло событие, которое потрясло всех жителей села. С утра объявили, чтобы все жители села собрались на площади у комендатуры. Перед комендатурой были сооружены виселицы для казни людей. У крыльца стояли немецкие солдаты с автоматами, широко расставив ноги. Поодаль кучковались местные полицаи, во главе с Давыдовым, который возглавлял комендатуру в Кокоревке. Зловеще развевался фашистский флаг. Люди затаились в своих мыслях и не могли даже подумать о том, кого будут казнить. Вдруг все увидели, как из комендатуры вывели переводчицу, Веру Коростелеву, и молодого парня из соседней деревни, Сергея Жавмера. Было видно, что их били и пытали, волосы у Веры были растрепаны, одежда изорвана, лицо все в кровоподтеках.
Комендант заговорил по-немецки, переводчик переводил на русский с большим акцентом. Сначала представили Сергея, он обвинялся в связях с партизанами, пытался оказывать сопротивление немцам, при аресте у него было оружие. Его приговорили к смертной казни через повешение и объявили о немедленном приведении приговора к исполнению.
Полицаи подошли к Сергею, винтовкой стали толкать его к виселице. Через несколько метров Сергей остановился, повернулся к Давыдову и плюнул в его холеную морду: «Сволочь продажная! Победа будет за нами!».
Давыдов ударил Сергея прикладом в спину и заорал, вытирая лицо. Сергей стал на подставку, на его шею набросили петлю, но он успел крикнуть:
«Пусть я умру, но смерть будет и вам, оккупантам!».
Подставку выбили из-под его ног, тело Сергея дрогнуло, обмякло, народ охнул, из толпы донесся плач.
Затем вывели Веру, грубо подтолкнули ближе к виселице. Комендант громко заговорил лающим противным голосом, переводчик стал переводить:
– Вера Коростелева обвиняется в измене фюреру. Пользуясь служебным положением, она передавала информацию и важные документы партизанам. Арестована с поличным, при ней оказалась важная информация, которую она не успела передать. Приговаривается к смертной казни через повешение. Но ей мы даем возможность сознаться и рассказать нам о расположении партизан, дать нам данные об отрядах, предоставить список партизан – и мы сохраним ей жизнь.
Вера стояла молча, ни один мускул не дрогнул на ее лице.
Давыдов заорал в бешенстве:
– На колени, сука! Расскажи, что знаешь! – Он подошел к ней и смотрел прямо в глаза. – Дура, подумай о своих детях, об их будущем, что с ними будет. Говори же не молчи, или ты как была упрямая комсомолка, такой и подохнешь?
Вдруг Вера отошла от него на шаг и заговорила:
– А мне от вас не надо пощады, я ее не жду! О моих детях позаботятся, на все Воля Господа! Придет время, и вы тоже ответите за свои деяния на нашей Земле! Наш народ победит, и вам пощады не будет! Иуда, оборотень грязный!
– крикнула она с гордо поднятой головой Давыдову. Ее слова слились с воем ветра и стоном толпы, раздался плач и крики.
Полицаи стали грубо толкать Веру к виселице. Она оттолкнула полицая, и гордо подняв голову, пошла сама к виселице, красивая, смелая, даже перед своей казнью. Встав на подставку, Вера еще успела сказать несколько слов:
– Мы умираем за победу нашего народа, за наших детей и счастливую мирную жизнь на земле.
Ей больше не дали говорить, выбив с силой подставку из-под ног. Вера умерла как героиня, за Родину, за русский народ и его победу.
Дети стояли с Аней и Таней в толпе и плакали, было невыносимо смотреть на эти не по-детски скорбные лица. Когда тело закачалось в воздухе, младший сынишка с криком: «Мамочка!», – бросился по снегу к виселице:
– Мама, не умирай, ведь я же люблю тебя!
Один из солдат с криком: «Цурюк! Назад!», – выпустил автоматную очередь в землю, чтобы припугнуть мальчика. Мальчик упал. Таня рванулась и, побежав к Жене, накрыла его своим телом. Толпа ахнула, недовольно зашумела, показывая на солдата. Солдаты всполошились, послышались крики в сторону Тани:
– Назад! Стрелять буду!
Но комендант махнул перчаткой солдату, и дал команду: «Не стрелять!», – ему не хотелось расстреливать детей.
Послышалась речь, переводчик перевел:
– Так будет с каждым, кто будет помогать партизанам, мы узнаем о любом вашем шаге. Те, кто не будет подчиняться нашим законам, будут расстреляны и повешены. А сегодня все молча расходитесь по домам.
Люди были напуганы тем, что произошло на площади, было до глубины души жалко Верочку, всеобщую любимицу, комсомолку, учительницу.
Таня подняла Женю, он дрожал и всхлипывал, то и дело повторяя: «Мама, мама…». Таня обняла его и повела за руку домой, успокаивая, как могла. По дороге она увидела отца Александра с крестом, он издалека крестил повешенных, помогал их душам, читая молитву за упокой. Полицаи, завидев его, прикрикнули, что, если поп не уйдет отсюда, то окажется рядом с ними. Отец Александр повернулся и пошел, но по дороге сказал:
– Ничего, безбожники, бог с вас спросит строго, вы еще ответите за страдания и слезы людей.
Холод и мрак войны
После казни Веры и Сергея их тела висели в центре села целую неделю. Это немцы делали для того, чтобы вселить страх в души людей и тем самым показать, что значит помогать партизанам.
Проходя мимо повешенных, Таня подошла к ним совсем близко. Присмотревшись, она увидела у них на груди таблички. У Сергея была надпись: «Смерть партизанским бандитам!». У Веры табличка была сорвана и лежала на снегу, на ней значилось: «За Родину, за Сталина своих детей оставила!».
Видимо сам Давыдов, здесь приложил руку к этим надписям – было известно, что до войны он занимался стихоплетством, писал различные агитки, плакаты.
Дед Гриша говорил, что в один из дней, часа в 4 утра у ног дочери стоял отец Веры, Федор. Пробравшись к виселице и рискуя жизнью, он просил прощения у дочери, что не уберег ее и внуков от беды. Федор сорвал табличку и бросил на землю со словами:
– За Сталина! Мы сами будем бороться за жизнь наших детей, за победу.
Он сжимал зубы, было нестерпимо больно видеть, какие муки приняла его любимая дочь. Он поклялся мстить проклятым немцам, пока в жилах течет кровь. Федор дворами пробрался к деду Грише, постучал в его спальню условным стуком. Дед вышел тихо, чтобы не привлечь внимание, и переговорил с ним. Федор попросил похоронить Веру на кладбище, позаботиться о её детях Веры, и добавил: «Потом сочтемся».
Староста разрешил снять трупы и предать земле только через неделю. Веру и Сергея похоронили на кладбище, где собрались все, от мала до велика, чтобы проститься с ними. Отец Александр отслужил молебен по погибшим от рук врага. Таня принесла два букетика с ягодами калины и положила на могилки. Она верила в то, что ее цветы будут согревать умершие души, и в сердцах людей останется светлая память о них.
Детей Веры решено было отвести к родной бабушке, матери Веры, которая жила на хуторе Поповское, в пяти километрах от села Глинное. Мать Веры, узнав о таком горе, впала в беспамятство. С детьми отправили Аню, присмотреть за ними, пока бабушке не станет лучше. Около двух месяцев Аня жила с детьми и помогала во всем по хозяйству.
Рабыни для Германии
Немцы продолжали свирепствовать в деревнях и селах Брянской области. Они ввели строгий контроль за скотиной, запасами продуктов в каждом подворье, а также наложили продуктовый налог на население. Стали составлять списки трудоспособных и крепких молодых девушек для отправки на работы в Германию.
Сначала предложили добровольно записываться в списки, но желающих не нашлось. Тогда стали хватать девушек на улице, выводили из домов. Первыми отправили Алену Фирсову, Марию Епещенкову, Настю Калинину и других девушек из соседних деревень. Их повезли на немецкой машине, затем поездом в рабство в Германию. Многие плакали, пытались спастись бегством, но дуло автоматов возвращало их к машине. Молодые русские женщины в Германии были очень нужны, поэтому был приказ в них не стрелять.
Весной, когда набирали очередную группу женщин, нагрянули в дом за девушкой Акулиной Абашиной. Мать, увидев гостей, заявила, что дочь лежит хворая. Окунь подскочил к кровати, сдернул одеяло, девушка соскочила и побежала на улицу. Окунь догнал, грубо толкнул в спину, Акулина упала и закричала. Полицаи схватили ее, поволокли в сборный пункт, в комендатуру. Акулина всю дорогу орала истошным голосом. Таня из окна смотрела на свою подругу детства, которая была старше ее на 3 года, и плакала – это было ужасное зрелище. Мать Акулины бежала следом и кричала:
– Отдайте, гады, мою дочь, что же вы делаете!
– Полицаи грубо наорали на Акулину, закрыли ее в сарае, а матери под угрозой расстрела велели идти домой.
Итак, немцы забирали молодых людей, девушек и парней в рабство в Германию. Многих увозили батрачить на панов в Западную Украину. Были и такие, которым удалось отвильнуть от рабства и остаться дома. Люди видели, что Рима Абашина и Акулина Редина остались в селе.
Однажды Наталья торопилась по своим делам, на ростынях, ей довелось встретиться с этими женщинами. Они стояли и о чем-то между собой оживленно говорили, громко смеясь. Несмотря на тяжелое военное время, они выглядели вполне упитанными и хорошо одетыми. Когда Наталья поравнялась с ними, Акулина первая обратилась к ней:
– Здорово, Наталья! Как поживаешь, что нового? Как твои девки, что-то не видно их, может в Германии уже? Или спрятались они у тебя и отсиживаются в подполье?
– А ты чего это раскудахталась! Мои девки не прячутся и в Германию не поедут, а ты вот скажи лучше, чем вы отмазались? – Наталья разозлилась, ей не понравился тон разговора и допрос, какой ей учинили эти подруги.
– А твое какое дело, мы с Риммой знаем, как и чем можно отмазать. Может, и тебя просветить? – захохотала Акулина.
Римма пришла в ярость, услышав это:
– Ты что же такое, сучка, наговариваешь на меня, по себе судишь, что ли? Слышала я, как ты якшаешься с офицерами и полицаями в бане. Акулина, я вижу, ты выбрала себе нападение на меня, а ты лучше расскажи о себе, о своих похождениях с немцами, с полицаями, ты ведь никем не брезгуешь.
– Ладно, окстись, девка, а то и впрямь люди посчитают нашу с тобой перебранку за правду, – промолвила Акулина и посмотрела на Наталью.
– Эх вы! Как вам не стыдно! Что же вы себе позволяете, когда гибнут наши мирные граждане, идет война, и многих девушек отправили в Германию! А вы, почему не поехали?
Акулина и Римма, чуть ли не в один голос затараторили, наперебой:
– А вот в это ты, Наталья, лучше не вмешивайся, мы сами знаем, что нам делать и куда ехать. А ты лучше сама расскажи, как тебе удалось оставить своих девок, уж не отмазали ли ты их сама, – ляпнула Акулина и захохотала,
– да, и известно всем, что сам Давыдов по тебе сохнет, а один раз в бане проговорился по пьянке, что в его планы входит обуздать тебя. Может, ты его приласкаешь, и девки останутся с тобой.
– Это все ваши сплетни и наговоры. А по поводу моих девчонок, они очень воспитанные и порядочные, и совсем еще юные. А вообще мне противно говорить с вами, вы себя опустили ниже всякого порога. Бог вам судья.
Наталья повернулась и зашагала, не оборачиваясь.
Банька или «с легким паром!»
По вечерам, в основном перед выходными днями, в бане, что находилась на малом лугу, у реки, можно было увидеть компанию, во главе которой был Окунь и Милак, иногда заезжал Давыдов. С ними были бабы лёгкого поведения, о которых недавно упоминалось, красиво разодетые, в расписных шляпах. Это Акулина и Римма, они стали завсегдатаями и разгульными шлюхами времен войны, с ними была еще и Нина Гаврилова.
Милак играл на гармошке песню: «В роще калина, темно, не видно, соловушки не поют». Девицы стали подпевать и весело шутить. Люди, проходившие мимо, осуждающе посматривали в их сторону, но эти дамы не обращали никакого внимания на людей. Полицаи несли с собой выпивку, закуску. Над баней чуть не до утра струился пар и слышался шум и веселье.
От дома деда Гриши баня была недалеко, до него доносились эти грязные гулянки, было противно и гадко на душе. Ложась спать, он приговаривал:
– За неделю наделают поганых, гадких дел, над людьми поиздеваются, а потом идут в баню и отмываются, ублажаются с проститутками. Всему свое время, все когда-то кончается…Да ладно, надо спать.
Однажды на эту тему у него был разговор с партизаном Колей. Дед Гриша рассказал ему о том, что Окунь каждую неделю устраивает веселухи с бабами и развлечениями, надоело это слышать.
Николай, долго не размышляя, предложил:
– Может, устроить им засаду, да подпалить эту баньку?
– Но все нужно продумать, немцы не простят нам, если узнают, всех расстреляют или повесят, – предостерег дед Гриша Николая.
И в эту же ночь Коля и один его друг, тоже из партизан, придя в деревню, услышали, что в бане идет крутая тусовка полицаев. В окнах мерцал свет от лампы, играла заливисто гармонь удалая, был слышен смех и веселье.
Коля и Андрей были на лыжах, они шли из отряда, мела поземка и быстро заметала их следы. Они решили попугать эту компанию в бане и наделать переполоху, подурачиться.
«Как хочется пришить их всех, прямо здесь в бане!» – воскликнул Коля, но он помнил обещание, которое дал деду, – «Нужно действовать осторожно и не подвергать местное население опасности».
Они осмотрелись. «Должна быть охрана», – подумали партизаны, – «Не может быть, чтобы они были без охраны, время – то военное». И тут они увидели человека, который вышагивал вокруг бани, в руках у него было ружье, а рядом собака. Приглядевшись, Коля признал в нем деда Сибиля:
– Вот так охранник!
По натуре, дед был трусоват, да и ленив, и, вероятно, пошел охранять не по доброй воле, заставили. Улучив момент, когда дед был к ним спиной, Коля рванулся на лыжах за дедом. Собака почувствовала чужих рядом, стала лаять, но, увидев незнакомых людей в белом одеянии, вырвала поводок из рук деда и убежала. Дед схватил берданку и закричал: «Стой, стрелять буду!» – и стал оглядываться.
Коля посмотрел ему в лицо:
– В кого ты собираешься стрелять? А ну-ка убери свое ружье, я тебе стрельну, старый хрен. У меня автомат, как видишь, если я сейчас нажму на курок, ты в момент унесешься на тот свет.
Дед Сибиль узнал Колю сразу и залепетал:
– Да я с твоим батькой…
Но Коля не дал ему договорить, времени было мало:
– Как же ты, дед, оказался в охранниках у полицаев, продался им?
– Окунь заставил меня силой, а не то, сказал, что прикончит…
Коля оборвал его:
– Ладно, дед, ты иди подальше отсюда, а мы им нервишки пощекочем, парку подбросим.
Сибиль взмолился:
– Коля, не убивай их, они ведь ублюдки, порешат потом и меня и мою семью.
– Ничего, дед, скажешь потом, что тебя прижали, что ты от испуга наложил в штаны и пошел переодевать.
Коля махнул рукой Андрею и тот прибежал к нему. Они приблизились к бане, прислушались, лилась вода, были слышны голоса и вздохи. В это время Коля поднял дуло автомата и нажал на курок. Раздалась автоматная очередь, пули выхватили щепки из крыши, послышался грохот. В бане сразу погас свет и раздался истошный женский крик, кто-то грохнулся в темноте на пол.
– Сволочи, если бы не мое обещание, я бы прикончил вас здесь, – сказал Николай, – но пока не могу, не время еще. Все будет, но в свое время.
Он махнул Андрею, что пора уходить, они быстро встали на лыжи и побежали в лес.
Дед, завидев, что партизаны скрылись, побежал к бане, на ходу пальнув из берданки в воздух. Открыл дверь в предбанник и крикнул:
– Вась, вы живы?
Окунь выскочил в преисподней одежде и, увидев деда Сибиля, заорал:
– Ну что, охранник хренов, рассказывай, кто это был с автоматом и почему ты первым не стрелял.
– Да они меня прищучили, связали руки, я не успел.
Дверь тем временем открылась и в предбанник одна за одной, вывалились девки, поправляя на ходу, застегивая юбки.
– И где же, дед, собака сторожевая? Наверное, на блядки убежала? – подковырнула деда Акулина.
– Вся в тебя, молчи, прошмандовка, – заорал Васька Окунь на Акулину.
Вышел Милак с Риммой:
– Да, собака такая, что даже не тявкнула, ну и охрана у нас, чуть всех не перестреляли.
– Молитесь богу, что живы остались, валите отсюда, чтобы я вас не видел здесь долго, – рявкнул разъяренный Васька Окунь.
– Что-то ты, Вася, такой грубый, неласковый стал, а сперва был обходительный. Нервишки тебе пощекотали автоматом или как? – тихим голосом пропела Рима.
Окунь встряхнул Сибиля:
– А теперь скажи, кто посмел сюда прийти и стрелять.
Дед испуганно заговорил:
– Темно, метель, ничего не видно, лица я не разглядел, да и голоса незнакомые. Сзади дуло приставили и не поворачивались лицом. Понял я одно, они не местные, не глининские ребята.
– Ладно, на, самогонки выпей и иди домой. Да, собаку мне чтоб нашел и привел ко мне, – вдогонку крикнул Окунь.
– Ладно, пошел я домой, к своей Марусе, чем с тобой самогонку хлебать, жаль, что ребята вас не пришили в бане, – приговаривал про себя дед Сибиль, довольный тем, что не сдал Колю.
После этого Окунь по-прежнему лютовал, но банные помывки, с разгульными выпивками и бабами он прекратил, видно, нервишки ему пощекотало хорошо.
Лжепартизан. Предательство – возмездие
Под утро в окно Насте Лапутиковой постучали. Настя вздрогнула спросонья и выглянула в окно. Под окном стоял Федор Коростелев, он попросил ее открыть дверь. Настя впустила его в сенцы и спросила:
– С чем пожаловал?
– Скажи, Настя, где твой постоялец?
– Спит еще, а что случилось?
– Разбуди его, мне нужно с ним поговорить немедленно.
Настя побежала в комнату, разбудила Андрея, тот продрал глаза и спросил:
– Кто меня спрашивает?
Он накинул телогрейку, сунул ноги в валенки и вышел в сенцы.
Андрей недружелюбно посмотрел на Федора: мол, в чем дело?
Федор, глядя на него произнес:
– Нам известно, что ты хотел податься в партизаны.
– Кому это вам? – сквозь зубы процедил Андрей. – Ну и что ты хочешь сказать мне?
– Командиру партизанского отряда сказать нужно, твое желание остается в силе, ты по-прежнему желаешь в партизаны? – спросил Федор.
– Да, по-прежнему, я хочу в партизаны, чем раньше, тем лучше, – ответил Андрей.
– Вот тебе представляется такая возможность влиться в ряды партизанского движения. Я по поручению нашего командования, могу сопроводить тебя в отряд сегодня. Давай, по-быстрому собирайся, и пойдем в Галажов, там сегодня будет заседание штаба партизанского отряда имени Кирова.
Андрей стал быстро собирать рюкзак, Настя приготовила кружку чая с хлебом. Выпив быстро чай, он сказал ей, что его ждут важные дела, и убежал.
У ворот партизанского отряда в Галажове, куда они с Федором пришли, их окрикнул часовой:
– Стой, кто идет и куда? Пароль?
– Свои идут. Пароль: «Яблоки в цвету».
– Проходите.
Они приблизились к группе партизан, о чем-то оживленно беседовавших. Здесь же стояли поодаль несколько добровольцев-новобранцев.
– Ну что, мужики, вас уже приняли в ряды партизан? – спросил бодрым голосом Федор.
– Так точно! Готовы к выполнению дальнейших заданий.
Вышел солдат и пригласил следующего на прием. Им оказался Андрей Чесноков. Вошли в домик, за столом сидели командиры партизанского отряда имени Кирова. На столе лежала военная карта. Следующим вопросом должно быть обсуждение по подготовке к наступлению.
Коростылев доложил:
– Доставил новобранца Андрея Чеснокова для вступления в партизанский отряд.
Командир Терехов сначала задал Чеснокову вопросы по биографии, затем перешел непосредственно к вопросам о том, что привело его в партизанский отряд, какие цели он преследует.
Один из командиров внимательно смотрел на этого новобранца, он стал вспоминать, где он мог его видеть:
– А не ты ли служил в полиции в Городцах?
– Нет, Вы меня с кем-то путаете?
– А вот это мы сейчас и проверим. – Он крикнул часовому и позвал его в штаб, – арестуйте его, это предатель, который решил проникнуть в наш отряд.
Андрей понял, что его разоблачили и рванулся к двери, чтобы убежать, но не тут-то было – часовой ловко перехватил его, подставил ему подножку и скрутил ему руки за спину. Его снова ввели в штаб.
Командир сказал:
– Я из Городцов и видел тебя в полицаях. А теперь сознавайся, зачем и с какой целью ты хотел внедриться в отряд партизан?
– Из полицаев я ушел и хотел в партизаны, чтобы честно служить Родине.
Тут в разговор вступил Федор Коростелев:
– Знаем мы твою честность, как ты служил немцам и передавал им сведения. Теперь выяснилось, кто выдал мою дочь Веру, кто сдал ее немцам. Это ты, мерзавец! – Федор сжал кулаки и побагровел, глядя на Чеснокова. – Ты втерся в доверие к моей дочери Вере, следил за ней, и, узнав о ее связи с партизанами, все доложил немцам.
Андрей сник и давай умолять о пощаде:
– Я буду работать на вас, только не убивайте меня.
Командиры посоветовались между собой и объявили приговор:
– От имени Военного трибунала, по решению командования – приговорить предателя Чеснокова к расстрелу. Приговор привести в исполнение немедленно.
– Разрешите, товарищи командиры, это сделать мне, за смерть моей дочери! – попросил Федор.
– Разрешаю Коростелеву привести приказ в исполнение, – приказал командир отряда.
Коростелев поднял винтовку и скомандовал: «Кругом!», – ткнул в спину Андрея винтовку и повел его подальше, к реке.
Предатель взмолился по дороге, просил Федора пощадить его.
– Ты, скотина, подлый предатель, и ты ответишь за мою дочь!
Они подошли к обрыву реки. Раздался выстрел. Федор подошел и удостоверился, что Чесноков мертв, а потом сбросил его с обрыва в реку, на съедение рыбам.
Федору стало легче дышать, он понимал, что он разделался с тварью, которая сдала немцам его дочь, не пощадил ни ее, ни детей. Он смахнул слезу и, перекрестившись, повернулся и зашагал к штабу.
Эх, лапти, да лапти мои
В селе Глинном, на самом краю села, жил старик Костюшкин Федор со старухой Феклой. Была у них дочка Антонина и внучка Верочка семнадцати лет. Жили они в двух домиках под соломенными крышами. В одном доме старик со старухой, а в другом мать с дочкой. Костюшкин сам построил эти домики на старинный лад, именно под соломенной крышей. Так строили его предки, с древних времен, и он не хотел нарушать эту традицию. Старик был середнячком, имел небольшой овин, сад, несколько десятин земли, была у него одна лошаденка, которая помогала в хозяйстве.
Дед по натуре был добрый, отзывчивый человек, но немного угрюмый и малоразговорчивый. До войны он не ладил с властями, так как в становлении колхозов, его семью раскулачили. Он считал это незаконным и несправедливым – люди работали на себя, платили исправно налоги, а у них забрали почти все.
Дочка родила Верочку, не выходя замуж, как говорится, нагуляла с приезжим. В то время на постое у старика, был некий Василий, который работал на лесозаготовках, но через некоторое время, незаметно исчез без следов. После его исчезновения, дочка стала заметно округляться.
В разговоре со старухой, дед поделился своими подозрениями, насчет квартиранта и животом у дочки, но бабка успокоила его, сказав, что у Антонины скорее грыжа растет и надо в больницу ехать. Но дед только усмехнулся, не поверив сказкам, да и соседи намекали на ее беременность. Так оно и случилось, ровно через девять месяцев родилась внучка Верочка. Деду хоть и было досадно, что его дочь нагуляла ребенка, но внучку он полюбил всем сердцем.
Все бы хорошо, но власти к рождению ребенка без отца в те времена подходили со всей строгостью закона. После многочисленных заявлений, прошений, Верочку все же удалось зарегистрировать в сельском совете.
С тех пор, разногласий с властью у него было хоть отбавляй – его притесняли, не давали положенного зерна. Федор еще больше невзлюбил Советскую власть. Но Родину свою он любил всей русской душой.
Когда внучка подросла, стал он брать ее с собой в лес, по грибы, ягоды, а также на рыбалку. У него было очень красивое место, где он любил рыбачить, под ивовыми кустами, на излучине реки Навли. Рыба в этих местах водилась всегда, а когда ее умело подкормить червями, хлебным мякишем, то рыба всегда была в ведре у деда. Рыбачили всегда спозаранку, на рассвете. Ивы склонялись над зеркальной водой, солнце только просыпалось, и зрелище было очень красивое. Рядом шумел камыш, заливались на разные голоса птицы. Лучшего места на земле для деда не было.
Иногда он брал с собой Верочку, она звала своих подружек, которые, затаив дыхание, наблюдали за поплавком и громко визжали, когда дед в очередной раз вытаскивал рыбку из воды. Рыбка была разная: плотва, окуньки, сибиль, щука, была на памяти деда выловлена белуга в несколько килограммов.
После рыбалки все дружно возвращались домой, с уловом. Мелкую рыбешку Вера отдавала кошкам, остальная рыба шла строго под присмотром деда на жарку, на уху, плотву он сушил в специальном месте.
Похлебав ушицы, – бабка ее варила по особому старому рецепту – ели жареную рыбу. После еды пили чай с медком со своей пасеки, бегали с внучкой с сачком за бабочками, затем, утомленные, падали на зеленую лужайку и спали прямо на траве, в тени. Время было золотое, просто чудесное, есть что вспомнить.
А еще дед славился на всю округу тем, что плел лапти из ивовых прутьев, лукошки для ягоды, плетушки для хозяйства. Ивы на реке было много, дед нарезал ее вдоволь, обдирал и плел. Лапти он плел также и из липовой коры. Они были легкие, удобные и имели лечебное свойство для ног. Щеголяли в них не только свои, но и вся округа, в жару они были к тому же, просто незаменимы. Для внучки он плел особенные лапоточки, вплетая в них цветные бантики, лукошко для нее было маленькое, сплетенное дедушкой с любовью.
Заказов от сельчан на лукошки, лапти, корзины поступало немало, поэтому все свободное время дед работал у крыльца дома. Продавал людям за умеренную плату. Заказала для себя лапти и Таня Фирсова, она была подружкой Верочки и частенько забегала в гости, ходила с ними на рыбалку, в лес по ягоды. По вечерам собирались на посиделки, где пели песни все от мала до велика.
Когда Вере исполнилось семнадцать лет, появился у нее парень. Жили они с ним по-соседски, звали его Сеня Карпусин. Был он постарше Веры на три года, слыл умным и вдумчивым мальчиком. Он частенько помогал деду плести корзины, лапти, с удовольствием учился этому ремеслу. Вера с Сеней выросли вместе, часто играли, и их дружба переросла в любовь. Они стали все чаще уединяться, уходить в лес на прогулку. Мать Веры и дед были рады их дружбе и пророчили скорую свадебку.
Тихо и спокойно жили люди в деревне, но нежданно грянула война. Закончилось мирное доброе время, все реже и реже стали собираться для веселья, было не до него. Вера проводила своего любимого Сеню на войну, стала замкнутой, почти не улыбалась своей милой улыбкой.
Прошло лето, осень, а на Покров пришли немцы. Хотя дед не любил Советскую власть и их законы, но как-то с ней смирился. Фашистов он возненавидел с первого дня. Видел он расстрелы, виселицы, погромы. Чем только мог помогал партизанам: в основном, продуктами, отдал и свою лошадь. Его умение плести лапти, пригодилось партизанам летом 1942 года.
Вербное воскресение
Холодная, длинная зима подходила к концу, снег растаял, появились проталины. В пойме реки распустилась верба, а это значило приближение вербного воскресения и пасхи, когда-то самого любимого праздника всего русского народа.
Наступило Вербное воскресение – весенний православный праздник на Руси. Вся семья Костюшкиных собралась в церковь на праздничную службу, но в последний момент Верочка передумала и отказалась идти, сославшись на плохое самочувствие. Как только все ушли, Вера решила побродить по местам, где они гуляли с Севой, вспомнить жаркие поцелуи и признания в любви. Она перешла через мостик, прошлась по зарослям вербы, по пути сорвала несколько веточек.
Вдруг неожиданно из леса, со стороны Кокоревки, выехала машина с нарядом немецких солдат. Вера обмерла, увидев совсем рядом немцев, прятаться уже было поздно, немцы увидели ее. Машина остановилась, солдаты заорали, стали махать руками, но она побежала в заросли леса. Бежала она быстро, как ей казалось, не оборачиваясь, она слышала топот сапог и крик немца за спиной. В какой-то момент Вера поняла, что силы покидают ее, но она продолжала бежать из последних сил. Немец настиг ее, скрутил ей руки и стал срывать с нее юбку. Девушка отбивалась, кричала, взывала о помощи, но немец силой взял девушку и стал насиловать, силы были неравные.
Сделав свое дело, удовлетворив свою грязную похоть, немец бросил девушку и побежал вслед за машиной.
Верочка была почти без сознания, в голове стоял гул и топот, улюлюканье немцев.
– Что со мной произошло!? Почему я здесь!? Как мне теперь жить!? Что же я натворила?!Ослушалась мать, деда и не пошла с ними на службу в церковь.
Она лежала на спине, смотрела в чистое голубое небо и плакала, заливаясь слезами. Затем она прошептала:
– Где же ты, мой Сеня, я не уберегла себя, господь наказал меня. Как мне теперь жить с этим позором? Прости меня, мой милый Сенечка.
Она встала на ноги, шатаясь, поправила юбку, отряхнула все с себя и медленно пошла к речке, с единственным желанием утопиться – жить не хотелось с позором. Вера подошла к реке, стала искать талую воду, чтобы не задумываясь, броситься и уйти под лед.
Но в этот момент она услышала за спиной крик женщины. Обернувшись, она увидела бежавшую к ней Пелагею Архипову. Пелагея оказалась свидетелем того, как немец насиловал Верочку, но она не смогла вмешаться, так понимала, что ее убьет немец, но девушку ей было очень жалко.
Пелагея бежала и думала:
– Ты посмотри на нее, утопиться решила он! С ума девка сошла, господи спаси ее душу грешную и сохрани ее! Она, запыхавшись, подбежала к Вере, которая уже подошла к воде, схватила ее за пальтишко, рванула ее и прижала к себе, обняла и стала гладить по голове, успокаивая, как могла.
– Тетя Пелагея, я не хочу жить, – причитала Вера, громко рыдая, – отпусти меня.
– Нет, детка, надо жить, назло нашим проклятым врагам. Пойдем, я отведу тебя домой, там ты успокоишься, попьешь чайку с дедом, матерью и не горюй, ведь время какое, зачем же одной ходить по лесу, надо быть осторожной.
Вера послушала ее, и они пошли домой.
Дед, стоя на службе, будто чувствовал что-то неладное, он переминался с ноги на ногу и посматривал на дверь, все ждал, что появится внучка, он ругал себя, что оставил ее одну дома. Он позвал бабку и дочь, они тихо вышли из церкви и поспешили домой. Подходя к дому, они увидели, как со стороны реки идет Верочка, за руку с Пелагеей и сердце у них забилось в предчувствии беды. Пелагея в руки матери отдала Веру, попросила обогреть, приласкать ее, а деда Федора позвала в другой дом на разговор. Когда Пелагея поведала деду все, что видела, он побледнел, сжал кулаки, по его щекам покатились слезы.
– Я буду мстить гадам, как смогу. Господи, накажи подлеца самой жестокой карой!
Семью деда посетило большое несчастье, Верочку изнасиловал немецкий солдат, нанеся ей телесные повреждения за ее яростное сопротивление. После этого случая в семье не могли долго прийти в себя. Родные, как могли, успокаивали Веру, но она не могла найти себе места.
Вечером дед подошел к внучке, она лежала в постели, взгляд ее был отрешенным, смотрящим куда-то мимо. Дед стал успокаивать Веру, рассказал ей интересную историю, от которой на губах у Веры заиграла улыбка, которую он всегда любил. Как показалось деду, внучка немного успокоилась и заснула.
У Федора, после случая с внучкой на сердце лег тяжелый камень. Он поклялся мстить немцам за внучку до последнего вздоха.
Мастерская Федора
Партизан Иван Лапушников как-то рассказывал бойцам о том, что в селе Глинное есть дед Федор Костюшкин, который до войны славился умением плести лапти. Иван рассказал об этом командиру отряда. Командование поручило Ивану сходить в деревню и попросить деда начать плести лапти, для партизан, так как с обувью в отряде было совсем плохо. Дед Федор согласился с радостью, он любил работать и помогать бойцам всем, чем может.
С лета Федор стал заниматься в полную силу изготовлением лаптей, для партизанского отряда. Были у него помощники, которые помогали ему. Это его дочь Антонина, Дарья – далекая родственница, внучка Верочка, Танечка Фирсова и другие.
В начале лета, когда зацвела липа в лесу, все помощники ходили в лес и драли кору с липы. Кора в это время была податливая, мягкая и легко сдиралась. Женщины вязали кору в снопы, затем замачивали в воде и сушили на солнце. Хранили снопы в заброшенной сторожке. Готовый материал несли деду Федору, он сидел днями и плел добротные лапти. Затем лапти относили в сторожку, а оттуда партизаны забирали их в отряд.
Партизанам лапти были большим подспорьем, так как с летней обувью было плохо. Командование было довольно работой старика и благодарило его за помощь и содействие. В стенной газете политрук написал заметку о лаптях и о их изготовителе. Он написал слова деда:
– Я, Федор Костюшкин, в силу своего возраста не могу воевать, но помощь партизанам оказываю в тылу. Плету добротные лапти своими руками, помогают мои люди, чтобы партизаны не ходили босиком. Даже в лаптях мы все равно победим фашистов!
Дело было отлажено и поставлено на поток. С некоторых пор за этой работой с интересом стал наблюдать староста Волков, его привлекла активность людей, и он заподозрил неладное.
Однажды, когда Федор возвращался из леса, его остановил староста Волков:
– Что-то ты, старик, зачастил в лес, чем ты занимаешься?
Дед ответил:
– Дела у меня, не сижу без дела, вот и болтаюсь в лес. Собираю липовую кору, ветки, плету лапти себе, своим близким. Липовый цвет для чая собираю, чай все любят, а кто будет заготавливать?
– Смотри, дед, проверю, если не тем, чем надо, занимаешься, худо будет тебе. Я тебя предупредил, – зловеще процедил сквозь зубы Волков.
Спустя несколько дней к деду нагрянул наряд полиции во главе с Окунем. Они обыскали дом деда и нашли мешок с лаптями.
– У нас есть данные, что ты готовишь лапти партизанам. Не отпирайся, дед, нам все известно. А ну, старый хрен, иди и показывай, где ты все это хранишь.
Окунь прижал его прикладом к стене.
– Вперед, а то я пришью тебя прямо здесь!
Пришли к сторожке, вошли туда и увидели мешки с лаптями, вязанки с липовой корой.
– Ах ты, старый хрыч, открыл здесь целое производство у нас под носом! – удивленно заорал Окунь.
– Ты сам козел, и тебе партизаны скоро отобьют рога, недолго вам осталось,
– ответил Федор.
– Да что мы будем тут с ним возиться, – крикнул второй полицай, – на этой липовой лозе и подвесим его в сторожке.
Он взял ветку липы обмотал деду шею и стал искать гвоздь, чтобы подвесить веревку. Дед извернулся и плюнул ему в лицо, а затем вцепился в глотку Милаку, который взвыл от боли, со всей силы кинул Федора, схватил винтовку и выстрелил ему прямо в сердце. Схватившись рукой за сердце, старик упал на сноп липовой лозы и затих.
Похоронили деда недалеко от сторожки, под липой. Командование, узнав о гибели Костюшкина, почтило память о нем, приняв решение уничтожить Окуня и его приспешников. Вера с Таней положили деду на могилку цветы, поплакали, вспомнив о том, каким добрым и справедливым он был. Они часто приходили к его могилке, чтобы мысленно поговорить с ним.
Со временем исчезла сторожка, сгнил крест на могиле, но память о Федоре осталась навсегда в сердцах людей.
Пасха. Христос воскресе!
Приближалась пасха. Несмотря на мрачное время, люди готовились к празднику. За месяц до пасхи бабы стали собираться по несколько человек на посиделки, пели песнопения, молитвенные псалмы. Наталья приходила на спевки вместе с дочками. Девочки хоть и мало понимали смысл этих песнопений, но пели очень душевно, на разные голоса – они очень старались украсить это многоголосие.
Итак, люди, несмотря на войну, тяжелое время, тотальную слежку, все же готовились к пасхе. Это было у них в крови и передавалось от мала до велика, чтилось и соблюдалось, несмотря ни на что. К пасхе по традиции ходили в лес за березовым соком, из которого готовили квас. К этому времени береза оживала и начинала плакать светлыми слезами – берёзовым соком. В войну берёзовый сок ценился особенно – он напитывал организм витаминами, помогал противостоять болезням. Но ходить в лес было небезопасно, поэтому ходили рано утром, в обход села. В основном, этим занимались дед Гриша, да еще несколько стариков.
Чудом Наталья Григорьевна смогла сохранить от полицаев несколько курочек, которые к весне стали нестись. Поэтому к празднику ей удалось покрасить яйца. В то время яйца красили, в основном, луковой шелухой, ценились красные яйца.
Накануне Страстной Пятницы в церкви Пресвятой Богородицы отец Александр и дьякон Никифор вели разговор по случаю ведения службы в ночь на Страстную Пятницу и праздничной службы в Светлое Воскресение Христово.
– По указу нового времени, – начал отец Александр, – требуется разрешение немецких властей на ведение службы. Ты Никифор, в родственных отношениях со старостой. Вот сходи и узнай, как нам получить это разрешение, когда мы сможем провести службу и разрешат ли нам звонить в колокола, – наставлял отец Александр, глядя на дьякона.
Вечером дьякон Никифор пожаловал к местному старосте с визитом.
Староста, Алеха Колтун, который приходился дьякону Никифору дальним родственником по линии отца, встретил гостя у калитки. Хозяин радушно пригласил его в дом, налил по рюмочке, и приступил к делу:
– Узнаю, узнаю я у господина коменданта. По указу немецкого командования запрещены любые сборища, но Пасха – особый случай, попытаюсь выяснить лично. Ты, Никифор, будь умнее, видишь, какое сейчас время, попытайся последить за этим праведником, отцом Александром. Есть мнение, что он бунтует народ за партизан, молится за победу Красной Армии, мне нужны сведения о нем. Сообщай мне о нем все, мы не дадим ему пакостить немецким властям. Договорились, Никифор? Это и в твоих интересах, я обещаю тебе, что его место будет твоим.
Никифор, склонившись к уху Алехи, прошептал:
– Да, я давно наблюдаю за ним, молится он за победу над немцами, за окончание войны и за тех, кто ушел на фронт воевать, за раненых и убиенных. Но убрать его еще не пришло время, я не готов пока занять его место, брат Колтун. Я, пожалуй, пойду, зайду завтра вечерком, а ты займись разрешением на проведение службы.
На другой день с утра, Алеха Колтун отправился в Кокоревку, к коменданту, за разрешением. А уже вечером они снова встретились с дьяконом Никифором.
– Комендант разрешил провести службу днем в Светлое Воскресение, никаких всенощных служб и не звонить в колокол. Еще господин комендант сообщил, что сам лично прибудет на Пасхальную службу. К тому же, комендант выдвинул свое условие, что служба будет упоминать победу Гитлера, его Армии.
Получив такой приказ, Никифор поспешил передать услышанное отцу Александру. Звонарь церкви Шурик сильно расстроился тому, что запретили звонить в колокола:
– Ну что это за пасхальная служба без звона колоколов?
Отец Александр, послушав дьякона Никифора, вздохнул, развел руками и тяжело произнес:
– Что поделаешь, сейчас их время, будем исполнять их приказ. Придет наше время, и мы будем проводить службу согласно канонам Православия. Хорошо, что совсем не запретили. Сейчас прошу всех разойтись по домам, завтра попрошу прийти чуть раньше службы, чтобы подготовиться.
Никифор домой не пошел, он зашел к своей куме Зинаиде почаевничать, провести у нее какое-то время, с тем, чтобы потом вернуться обратно в церковь с заднего двора. Никифор решил последить за отцом Александром, и у него в голове созрел свой план.
Собаки за храмом знали дьякона, поэтому молчали и только виляли хвостами, приветствуя хозяина. В малом храме горел приглушенный свет. Никифор подошел к окну и прислушался. Так и есть, его предположения оправдались: отец Александр тайно проводил всенощную службу с попадьей матушкой Дарьей. Отец Александр читал молитвы, прося Бога о победе русского народа.
«Ну, ничего», – язвительно прошептал Никифор, – «Тут то я тебя и поймал, праведничек ты наш. Пойду сейчас же сообщу об этом Алехе Колтуну, по живым следам возьмут тебя, отец ты наш, и не дождешься ты никаких побед.
Поутру вся семья Натальи Григорьевны во главе с дедом Гришей направилась в церковь на службу. Взяли с собой, как положено, свечи, крашеные яйца, пасхальный пирог, чтобы освятить. Дед всю дорогу недовольно ворчал: «В хорошие времена освящали в Великую субботу, а теперь приходится все делать в Светлое Воскресение». Таня молча шла и вспоминала, как они праздновали пасхальные дни до войны, когда был с ними папа. В церкви всегда было светло и радостно, было много людей, они стекались со всей округи. Церковный хор красиво пел праздничные песнопения.
После службы люди шли на кладбище, чтобы помянуть умерших родственников. Традиции ходить на кладбище в Светлое Воскресение были только у простого русского народа, церковь рекомендовала для этого специальные дни поминовения усопших. Вечером люди устраивали праздничные застолья в домах. На второй и третий день Пасхи ходили друг к другу в гости. На лугу устраивали народные гулянья. Молодежь играла в народные игры: в лапту, салки, прятки. Вечером гулянья продолжались у клуба пели песни, плясали под гармонь.
Все это пронеслось в голове Тани по дороге в церковь. Опомнившись от теплых воспоминаний, она горько вздохнула – теперь с ними не было папы, настроение у людей подавленное, шла война. Погода в этот день была хмурая, то и дело шел дождь. В руках у Тани был небольшой скромный букетик ранних лесных цветов.
У церкви было тихо, колокол молчал, на пороге сидел Яшка Вздруженский, который слыл на всю округу как пьяница и попрошайка, хотя плохого людям он никогда не делал. Поэтому люди жалели его и всегда угощали, кто чем может. Яшка сидел и говорил всем входящим: «Христос Воскресе!».
«Воистину Воскресе!»– отвечали люди и бросали в шапку ему что-то съестное.
Таня заметила поповскую дочь Ольгу, она спешила к церкви с подружкой.
Обе девушки были одеты, по-праздничному, но особенно выделялась Ольга. На ней было добротное синее пальто с черным красивым отворотом. На голову она подвязала красивый цветастый платок, концы его развевались за спиной. Все залюбовались Ольгой, она была настоящей русской красавицей в их деревне. Ольга ласково улыбалась всем односельчанам, то и дело кивая головой во все стороны. «Христос Воскресе, Танечка! – обратилась она к Тане и, улыбнувшись, вторила, – воистину Воскресе!».
В церкви было светло и уютно, отец Александр вышел из Светлой комнаты и пошел к алтарю. В селе Глинное, в церкви Пресвятой Богородицы, в мае 1942 года началась служба по случаю Светлого Христова Воскресения. Пел красиво церковный хор, люди чувствовали себя спокойно и умиротворенно.
Вдруг раздался шум мотоциклов, громкие голоса. На праздничную службу прибыл комендант, с ним переводчик и главный полицай Давыдов. Встречал их местный староста Алеха Колтун. Чуть позже подъехала машина, с которой спрыгнул наряд полицаев во главе с Окунем. Староста начал что-то докладывать коменданту через переводчика, и начал он со слов:
– Христос Воскресе!
Комендант повернулся к переводчику, но тот не смог досконально перевести эти слова. Тогда комендант резко прервал старосту и велел всем зайти внутрь церкви. Давыдов, проходя мимо сникшего Колтуна, недовольно бросил:
– Развел тут шарманку! Ну что, организовал сборище, посмотрим, к чему это приведет!
Прибывшие вошли в церковь, люди сразу как-то сжались, помрачнели. Комендант дал знак, чтобы прекратили молебен, он подал знак, чтобы к нему подошел отец Александр. Отец Александр спустился в храм и подошел к кучке полицаев.
– Я желаю, чтобы Вы, отец Александр, сегодня отслужили службу во славу нашего Великого фюрера Адольфа Гитлера и нашей скорой Победы!
Отец Александр выслушал приказ коменданта со свойственным ему спокойствием, глядя в глаза, и не подал вида о замешательстве и страхе, он помолчал и, подумав, ответил:
– Выполнить ваш приказ, господин комендант, я не смогу по причине того, что я не знаю Адольфа Фюрера, вашей религии, и потому не могу вам служить в православии.
Комендант злобно вытаращил глаза, лицо его стало бордового цвета, он злобно процедил:
– Ах, ты не понимаешь! Не та вера! Ну мы тебе покажем, старый бес. Кому ты служишь, Сталину?
– Я – священнослужитель, – спокойно ответил отец Александр. – Здесь приход для местного населения. Я на службе у Бога и народа.
– Ты не знаешь фюрера! Узнаешь, старая скотина, мразь! Мы наведем у вас здесь свои порядки и образумим ваши дикие племена.
Он ударил отца Александра кулаком в лицо, отец пошатнулся, но не упал. По храму прошел шум, раздался плач и стоны людей. Люди увидели, что лик
Святой Богородицы потемнел, показалась слеза – замироточила икона от ужаса происходящего. Народ испуганно крестился, повторяя: «Господи, помилуй и прости!» Свет под куполом померк, солнце закрыло тучами, пошел сильный дождь.
Коменданта не на шутку взбесило происходящее. Он выхватил пистолет и выстрелил несколько раз в паникадило, оно закачалось, погасли все свечи.
– Прекратить немедленно это сборище! Быстро расходиться по домам! Церковь мы уничтожим, – через переводчика приказал комендант.
Староста Давыдов бросился всех разгонять, полицаи выталкивали людей в шею, били прикладами. Отец Александр быстрым шагом укрылся в Светлой комнате храма. Матушка встретила его, всячески стараясь успокоить и помочь. И тут в Светлую комнату ворвался Давыдов, старший полицай, его перехватил дьякон Никифор и стал шептать на ухо:
– Отец Александр не слушает новую власть, не хочет соблюдать новых законов. Пришла пора отстранить отца Александра от настоятельства и ублажить немецкую власть во спасение храма.
Староста обозлен но ответил:
– Устранять, заменять… архиепископ тут нашелся. Ты бы лучше за порядком следил, за приходом, – рявкнул Давыдов, глядя на дьякона, затем успокоившись, добавил, – что тут вытворяет этот отец Александр?
Потом подытожил сказанное:
– Мы и без архиепископа этот вопрос решим, мы здесь власть! Недолго осталось ему народ мутить!
Комендант в плохом расположении духа быстро пошел к машине и под стрекот мотоциклистов, сопровождавших его машину, уехал от церкви. Давыдов побежал к коменданту, чтобы сказать что-то в свое оправдание. Но комендант махнул ему рукой, чтобы не подходил.
Давыдов оглянулся и увидел невдалеке Наталью Григорьевну, она поджидала своих дочек. Он молча направился к ней.
– Христос Воскресе!
– Воистину Воскресе! – хмуро бросила ему Наталья.
Давыдов подошел к ней вплотную и хотел ее поцеловать по традиции. Наталья отпрянула, как ужаленная:
– Я с нелюдями не целуюсь и не веду беседы, лучше не подходи ко мне.
Пусть с тобой новые власти обнимаются и христосоваются.
– Что ты, Наталья, ругаешься на меня, да еще в Светлый день Пасхи?
– Что же вы наделали, безбожники! Осквернили храм Божий и его прихожан в Светлый день Пасхи!
– Что мы наделали?! Власть слушать надо! Ты вот что, Наталья, давно я к тебе приглядываюсь, нравишься ты мне, и раньше нравилась, честно скажу, завидовал я твоему мужу – красавица жена. Сейчас его нет давно, давай сойдемся с тобой, будем вместе жить.
– Надо же, любит он, ты лучше верни мне моего мужа, ты его погубил, я тебя ненавижу. Так что отвяжись, чужая жизнь!
Подошли девочки, дед Гриша:
– Пойдем, Наталья, хватит с ним балакать. Устроили праздник, спасибо новой власти! – сурово произнес дед Гриша. Они зашагали все вместе домой.
По дороге дед спросил Наталью:
– Что ему нужно от тебя?
– Да вот, женихается все, любовь видите ли у него, ко мне.
– По шее ему дубком, кровопиец несчастный, – проговорил дед.
Давыдов тем временем провожал Наталью жадным взглядом, ему нравилось в Наталье все: и красивая стройная фигура, и манера разговора, желание овладеть ею росло с каждой встречей.
– Ну ничего, придет время, и ты станешь моей, – подумал он про себя и зашагал быстрым шагом.
Разогнав, распинав людей из церкви, полицай Васька Окунь оглянулся и стал искать взглядом Ольгу. В это время Оля выходила из комнаты отца Александра вместе с матушкой, направляясь к дому. Окунь оценил обстановку и двинулся наперерез. Матушка спросила:
– Что тебе нужно от нас? Разве тебе мало того, что ты надругался над приходом, святым местом, что ты за нами увязался еще?
– Дочь мне ваша нравится, хочу пригласить ее прогуляться, пригласите на чаек, с удовольствием попью.
– А ты спроси Олю, нравишься ли ты ей, захочет ли она пойти с тобой?
Оля опустила глаза, было видно, что ей неприятен Васька Окунь. Более того, она в душе ненавидела его и презирала. Она подняла глаза и, глядя в его глаза, проговорила:
– Я тебя ненавижу, ты мне никогда не нравился, оставь меня в покое. Надежды я тебе никогда не давала, и встречаться с тобой я не буду. У меня есть парень, с которым я встречаюсь, и которого люблю.
– Это Николай что ли? Этот партизанчик сраный?! Рано или поздно им всем придет конец, а Кольку я в первую очередь пришью лично.
Окунь хотел еще что-то сказать, но тут подошел отец Александр.
– Вот сейчас я с батюшкой погутарю. Отец Александр, прошу благословить меня с вашей дочерью Ольгой, хочу жениться на ней. Наше время пришло, я смогу ее сделать счастливой.
– Я понял, пришло ваше время, бандитское время, наступил беспредел, – Отец Александр показал на свое избитое лицо. – Но это не наше время, и нам с вами не по пути. Ступай своей дорогой, Василий, а что будет дальше, поживем – увидим.
Александр взял жену и дочь под руки, и они пошли к дому. Окунь зашагал в другую сторону, бурча себе под нос скверные слова.
Святой праздник Светлое Христово Воскресение с приходом в село немцев не обрадовал односельчан.
Глава 4
Цветы в огне войны
Клумба памяти
Перед домом Натальи Григорьевны был ухоженный сад с красивыми клумбами и цветником. Вдоль забора росли сирень, черемуха, низкий шиповник. В саду также были плодоносные деревья: яблони, груши, сливы, вишня. У дома хозяйка разбила восхитительные клумбы с цветами, за которыми бережно ухаживала средняя дочка, Танечка.
Таня с огромной любовью и старанием поливала, полола, ухаживала за садом. А по утрам, открыв окно, вдыхала ароматы цветов и цветущих деревьев. Таня любила разговаривать с цветами, хвалила их, восторгалась вслух их красотой и изяществом. Иногда ей казалось, что цветы оживали, и она олицетворяла их со знакомыми людьми.
Однажды ей в голову пришла мысль объединить все цветы вместе, в единую клумбу, дав ей название «Клумба моей памяти». Таня подсадила еще цветы, и у нее получилось настоящее произведение искусства.
У самой калитки рос развесистый лопух, она дала ему имя «Сталин». Разговаривая с ним, Таня не переставала спрашивать: «Ну как ты смог допустить, чтобы началась война?! Зачем пришли к нам немцы?! Лопух ты, и есть лопух!».
Аккурат напротив него рос осот, он был колючим, дерзким, вызывающим и смотрел с ненавистью на лопух. Осот получил название «Гитлер». Таня злилась, глядя на него: «Что заставило тебя напасть на нашу Родину?! Чем ты руководствовался?!» – а потом обязательно добавляла: «Вот и смотрите друг на друга, лопух Сталин и осот Гитлер, договаривайтесь между собой, чтобы быстрее закончилась эта война. Живите, как хотите, а я за вами ухаживать не желаю».
Сирень получила название «Моя Дуняша», в честь подружки Дуни Комогоровой, что вышла замуж за Сергея накануне войны, а на следующий день проводила его на войну. В честь своей мамы Натальи она назвала черемуху. Она всегда знала маму молодой, цветущей женщиной, и черемуха у нее ассоциировалась, именно с мамой. Шиповник – это Саша, жених сестры Анны.
Летом Таня посеяла садовые ромашки, и когда они зацвели белым цветом, Таня назвала их подружками-говорушками, и ласково их окликала: «Вы мои хорошие, зацвели, невестушки».
С особой любовью она относилась к красному флоксу, что рос в центре клумбы. Название он получил «Мой папочка». Он казался Тане грустным, задумчивым и бесконечно родным.
Прямо под ее окном рос прекрасный гордый гладиолус, и назван он был в честь Таниного жениха, Владимира, он получал больше всего внимания и разговоров. В ответ гладиолус качал своим стройным стеблем, как бы соглашаясь с Таниными словами.
Подсадила она в клумбу красную розу, которая расцвела пышно и ярко, за что получила название «Мария» в честь подружки, Маши Головиной, которую увезли на работы в Германию. К ней Таня обращалась с такими словами:
– Ты, наверное, томишься на чужбине, вижу я по твоему цветку. Но красная роза стойкая и прекрасная, я верю, что ты возвратишься домой, мы встретимся с тобой и, как прежде, будем подругами.
На клумбе, выросли и распустились синие и белые колокольчики – это были ребятки, непобедимые. Казалось, будто они звенели на ветру и несли хорошие вести с фронта, предвестники скорой Победы. Был на клумбе и одинокий цветок-василек синего цвета. Немного подумав, Таня назвала его Гансом, в честь немца, который признался ей в любви с первого взгляда.
Поближе к концу июля неожиданно расцвел красный мак. Ветер надул семечко или птицы принесли – неизвестно, но цветок вырос на славу. Таня долго вглядывалась в его сердцевину и пришла к мысли, что это душа дедушки Федора Костюшкина, ей казалось, что он грустит о них, жалеет их, и это согревало душу.
Уже в августе прямо у окошек дома расцвели желтые цветы на высоченных стеблях, их посадила мать несколько лет назад. Таня не знала их названия, но этой юной фее цветов казалось, что они приносили разлуку и печаль.
Таня жила с этими образами, они скрашивали ее жизнь, разлуку с теми, кого она так любила. Девушка любила сидеть в тишине, наблюдая, как летают шмели, нежно опыляя цветы и нарушая тишину своим жужжанием. Цветы не боялись ни дождей, ни грозы, наоборот, они испытывали радость от теплых летних дождей, кланялись небу, солнышку. После дождя цветы были лохматыми и непричесанными, но умытыми и счастливыми.
Казалось, ничто не может нарушить идиллию природы, но иногда по улице топали немецкие солдаты, с треском проезжали мотоциклы. На дороге поднимались клубы пыли, неслась немецкая речь, да бряцанье автоматов. Да, война оставляла свой печальный след не только в душах людей, но и пыльный след на нежных цветах. Пыль мешала им дышать, цветы старались закрыться, но многие погибали, так и не распустившись.
Однажды мать с дедом Гришей случайно подслушали, как Таня беседовала с цветами, ласково называя каждый своим именем.
Дед спросил внучку: «Ты что, с цветами говорила, что ли? И они понимают тебя? Однако! Да, времена! Ну что ж, внучка, если это приносит тебе радость в душе и помогает, продолжай с ними общаться».
Ближе к концу лета к ним пожаловал незваный гость, полупьяный Васька Окунь. Он рыскал по селу в поисках самогонки. Увидев Таню через изгородь, он стал подслушивать за тем, как она разговаривала с осотом-Гитлером:
– Ах ты, Гитлер, ты зачем пришел на нашу Землю?! Распустил повсюду свои корни, шипы, так и хочешь всех уничтожить. Но ничего у тебя не получится, фашистская морда! Уничтожат тебя, даже не сомневайся!
