книжный портал
  к н и ж н ы й   п о р т а л
ЖАНРЫ
КНИГИ ПО ГОДАМ
КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЯМ
правообладателям

Джейсон Мотт

Исцеляющая

Посвящается всем тем, кто помогает нам преодолеть невероятные трудности.

1

НА СЕЙ РАЗ СМЕРТЬ была милосердна.

По крайней мере, так могли бы сказать жители Стоун-Темпла. Стоял конец ноября, и горожане готовились к ранней зиме. В канун осенней ярмарки небо затянули тяжелые тучи, а это всегда означало, что зима будет суровой. Ярмарка была их способом попрощаться с короткими рукавами, туристическим сезоном, цикадами и яблочным бренди – на крылечке, в лучах закатного солнца.

Гвоздем программы должен был стать Мэтт Купер, обещавший развлечь народ пилотажными трюками. Он был одним из немногих, кто снискал славу, покинув родной край. Стал пилотом передвижного авиашоу и каждый раз, когда выдавалась оказия, прилетал в родной городок на своем маленьком красно-бело-синем биплане, демонстрируя землякам, что их не забыл. Самолетик приземлялся на обширный пустырь, где устраивались все местные праздники и жарились все барбекю. Горожане обожали Мэтта – не столько за его эффектные выступления, сколько за то, что он, в отличие от многих других, бросавших вызов большому миру, не вернулся домой как побитая собака.

И вот чертово колесо уже торчало над рядами балаганов с аттракционами, павильонами, тележками, где приготовлялись нехитрые сласти, и помостами, на которых проходили соревнования огородников, конкурс на лучший рецепт имбирных пряников и все такое прочее. Здесь собрался весь город, воздух был густ и сладок. Когда день начал клониться к вечеру, Мэтт Купер забрался в кабину самолета и взлетел над землей. Горожане расселись на импровизированных трибунах, а старая силосная башня взяла на себя роль кабины комментаторов. Двое мужчин, поднявшись на нее, объявляли названия пилотажных фигур, которые показывал Мэтт. При этом они то и дело орали о нешуточной опасности, всякий раз именуя Мэтта «парнем из Стоун-Темпла» и «настоящим молодчиной». Народ послушно вытягивал шеи и дружно ахал.

Самолетик взмыл вертикально вверх. Пропеллер шинковал воздух, мотор натужно гудел, преодолевая резиново-упругую силу тяжести и вознося пилота прямо в небеса. Казалось, он поднялся высоко-высоко, выше окрестных гор. Толпа внизу, не в силах сдерживаться, выдохнула и бешено зааплодировала, хотя всем было понятно, что Мэтт Купер их не услышит.

Это случилось, как только схлынула волна аплодисментов. Мотор чихнул раз, другой, третий. И вдруг с неба обрушилась полная тишина. Она длилась и длилась. Самолетик был так высоко, что люди не сразу сообразили: он падает. Какое-то мгновение он даже казался неподвижным, словно далекая, тусклая красная звездочка. Затем тишину разорвал нудный, протяжный звук: лебединая песнь того, кого в Стоун-Темпле считали лучшим из них. Крик человека, падающего вниз.

Разобрать, сколько времени прошло с начала падения биплана до удара о землю, было сложно. Потом кто-то говорил, что все произошло очень быстро. Другим, напротив, казалось, что этот ужас никогда не кончится.

Тем не менее он кончился.

Мэтт Купер погиб, огонь ярко пылал, силосная башня с сидящими на ней комментаторами рухнула. Вокруг, словно опавшие листья, валялись обломки биплана. Людей охватила паника.

Как бы там ни было, фортуна в тот день была к ним действительно благосклонна. Обломки самолета хлестнули по толпе, будто брызги морского прибоя. Кровь и сломанные кости были, но Госпожа Смерть обошла горожан стороной. Люди пересчитывались, пытаясь одновременно потушить пламя, вырывавшееся из нутра силосной башни. По всему выходило, что единственным погибшим оказался Мэтт Купер, умерший, очевидно, в тот самый миг, когда его биплан врезался в башню. Даже комментаторы, торчавшие там, словно аисты в гнезде, непонятно как выжили. Минуты шли за минутами, каждый ждал, что вот-вот начнут находить трупы и объявят, что население Земли уменьшилось на столько-то человек, но ничего подобного не произошло. Тот день стал воистину Днем Чудес.

Поэтому все страшно заволновалось, когда в «кармане», образованном искореженным железом и обломками бетона, под развалинами силосной башни были обнаружены мальчик и девочка. Башня представляла собой сооружение из стальных труб, и когда в нее врезался биплан, там образовались такие вот «карманы». Ребятишек заметил шериф Мейкон Кэмпбелл – темнокожий трудяга лет под тридцать, которому если что и хотелось бы изменить в своей жизни, то совсем немногое. Некоторое время дети казались ему лишь неясными тенями. Потом он понял, что девочка – это его дочь Эйва, а мальчик – ее лучший друг Уош.

Шерифа прошиб страх, будто молнией ударило.

– Эйва! – закричал он. – Эйва! Уош! Вы меня слышите?

В ответ дочь слабо шевельнула рукой. Она лежала, скрючившись в позе зародыша, неудобно вывернувшись, словно ленточка, наполовину засыпанная обломками. Однако явно была жива.

– Слава богу, – сказал Мейкон. – Все будет хорошо, сейчас я вас вызволю оттуда.

Эйва подняла на него испуганные, заплаканные глаза. Ее губы дрожали, она начала озираться, будто пытаясь сообразить, как же это все случилось. Казалось, мир нарушил какое-то торжественное обещание, которому она прежде верила. А теперь вокруг себя видела только бетон и сталь. Тяжелые, режущие обломки, готовые в любую минуту обрушиться.

– Ты двигаться можешь? – спросил Мейкон.

Она опять пошевелилась. Сначала медленно и неуверенно подняла руку, затем осторожно приподнялась сама. Ноги были под бетонными обломками, но, повозившись немного, девочка сумела высвободиться.

– Ты только не дергайся там, – предостерег отец.

Он говорил сквозь небольшую узкую щель, куда можно было просунуть руку по плечо, но и только. Чтобы расчистить завал и добраться до детей, требовались время и помощь. Мейкон обернулся к толпе.

– Здесь дети! – закричал он.

Окончательно вытащив ноги, Эйва увидела Уоша. Тот лежал без сознания, полузасыпанный щебнем.

– Уош! – окликнула она, но мальчик не отозвался; похоже, он не дышал. – Уош! – позвала она снова.

Его лицо было в пыли, на лбу наливалась шишка. Уош был бледным от природы, за что Эйва частенько поддразнивала друга, но теперь бледность была какой-то иной. Он словно бы выцвел, как старая фотография, слишком долго висевшая на свету. А потом она увидела стальной стержень, торчавший у него в боку, и сочащуюся из раны кровь.

– Уош! – во весь голос завопила Эйва и поползла к нему.

– Эйва, не шевелись! – закричал в свою очередь Мейкон, безуспешно стараясь протиснуться в щель. – Дочка, успокойся, тут все того и гляди обвалится.

Но Эйва его не слышала. Не сводя глаз с Уоша, она продолжала пробираться к мальчику. Подползла вплотную и прошептала его имя. Он молчал. Эйва дотронулась до его лица, в надежде ощутить признаки жизни, и склонилась ближе, пытаясь уловить дыхание. Однако понять что-либо было сложно. Она сама была в ушибах, ссадинах и очень испугана. Каждый ее нерв дрожал, словно струна, и разобрать, дышал Уош или не дышал, никак не получалось.

– Он жив? – спросил Мейкон.

– Я не знаю, – жалобно ответила Эйва. – Но он ранен.

Она потрогала его шею, чтобы нащупать пульс. Однако пальцы так дрожали, что девочка ничего не чувствовала, кроме этой дрожи да гулких ударов собственного сердца.

– Как именно? – поинтересовался Мейкон.

Тут наконец прибыли пожарные. Они с добровольными помощниками начали осматривать завал, прикидывая, как лучше его разобрать и вызволить детей.

Эйва слышала голос отца, отдававшего приказы, и ответы людей. Звучали слова «доски», «стальные стержни», «домкраты», «кран»… Вскоре все это слилось в отдаленный бубнеж. Для Эйвы во всем мире сейчас существовали только рана в боку Уоша и его кровь в пыли.

– Я попытаюсь что-нибудь сделать! – крикнула она, обнимая мальчика за плечи.

– Нет! – закричал Мейкон. – Не дергай его, вообще ничего там не трогай!

Но было уже поздно. Едва она потянула тело, как обломки, придавившие Уоша, разом ухнули куда-то вниз. Железный штырь выскользнул из раны, и кровь хлынула струей.

Мейкон принялся звать на помощь, Эйва зарыдала.

– Прости меня, прости, – снова и снова повторяла она, в ужасе заламывая руки, не зная, за что схватиться, словно разрывалась между желанием помочь и страхом навредить.

– Эйва! Эйва! – продолжал звать Мейкон.

Наконец дочь услышала его.

– Прости, – сказала она.

– Не думай об этом. Просто прижми ладони к ране. Прижми посильнее и постарайся остановить кровь. Просто жми, и все.

Зная, что это бесполезно, шериф опять попытался протиснуться в узкую щель. Без результата.

– Дочка, слышишь меня? Прижми ладошки к его боку и надави, – сказал он.

Эйва словно во сне прижала руки к боку Уоша. Почувствовала пульсацию крови, текущей сквозь пальцы. Тогда она зажмурилась и заплакала. Оставалось лишь надеяться и молиться. В конце концов, Эйве было всего тринадцать. Она не вполне представляла, что такое Бог. И даже не была уверена, что верит в него, но все равно молилась. Сейчас она была готова поверить в кого угодно. Все на свете отдала бы, лишь бы ее лучший друг остался жив.

И тут она почувствовала холод. Руки онемели от плеча до кончиков пальцев, их начало покалывать. Голос отца затерялся где-то вдали. Все звуки отступали, исчезая во тьме, сгущавшейся под закрытыми веками, тьме, сделавшейся такой плотной, как никогда в жизни.

Блуждая в этом мраке, Эйва продолжала звать Уоша. Он стоял там, в самом центре темноты, его бледная кожа едва заметно светилась. Он был покрыт синяками, на лбу – порез, одежда перепачкана цементной пылью, рубашка на правом боку разорвана, из раны текла кровь. Но, похоже, Уош не обращал на это внимание. С ничего не выражавшим лицом он смотрел на Эйву.

– Все в порядке, – произнес он голосом, чем-то напомнившим голос ее матери, умершей пять лет назад. – Все будет в порядке.

И он улыбнулся. Россыпь мелких веснушек на его лице походила на корицу, просыпанную по скатерти. Он рассмеялся – опять голосом матери Эйвы.

Эйва открыла глаза. Отец продолжал выкрикивать ее имя. Тело болело и саднило. Она все еще стояла на коленях рядом с Уошем, прижимая ладони к ране, пальцы стали липкими от его крови. Послышался вой «скорой», чьи-то вопли и плач. Люди зарыдали то ли от страха, то ли оплакивая Мэтта Купера, или просто потому, что не понимали, как в мгновение ока праздник превратился в кошмар.

Потом она услышала голос Уоша.

– Эйва, – произнес он, открывая глаза. – Эйва, что это ты делаешь?

Он положил левую руку поверх ее пальцев, прижатых к ране.

– Нет, Уош! – быстро проговорила она. – Мне нельзя их убирать! У тебя кровь! Я должна остановить кровотечение!

Но тут силы ее окончательно покинули, голова закружилась. Так что Эйва не могла больше сопротивляться, и Уош убрал ее ладони.

Там, где прежде тело мальчика проткнул железный штырь, показывая, что в этом мире дети не могут чувствовать себя в безопасности, теперь была чистая, здоровая кожа.

– Что ты делаешь? – снова спросил Уош, поднимая на нее взгляд.

Мир начал ускользать, будто оборвались крюки, на которых он держался. Мерцающее лицо Уоша растворилось в полумраке, затем исчезло, сменившись пустой, безграничной темнотой.


Новость о том, что Эйва излечила Уоша, распространилась со скоростью лесного пожара. Кто-то, оказывается, заснял все на сотовый, видео было выложено в сеть и набрало множество просмотров по всему миру. Оно так и рвалось с экрана, притягивая к себе горящие взоры и будоража воображение целой планеты, издавна лелеющей тайную надежду на существование чудес.

Следующие несколько дней Мейкон провел в больнице, не отпуская руку Эйвы. Он разговаривал с дочерью, хотя она едва ли не все время пробыла без сознания и почти не узнавала отца. Эйва существовала как в тумане, однако видела его лицо и понимала, что с ней что-то не так. Отец казался встревоженным, испуганным, неспособным поверить в случившееся, но вместе с тем – решительным. Точь-в-точь таким, каким был, когда Эйва, играя с Уошем в лесу за домом, напоролась на сучок, воткнувшийся в бедро дюймов на пять с лишком. Отец тогда принес ее домой, посадил на кухонный стол и принялся осматривать рану, откуда, словно обломок примитивной стрелы, торчал сучок. То же выражение, означавшее, что дело обстоит серьезно, было у него сейчас.

Кроме него в палате находились и другие люди. Стояли, чего-то ожидая. Врачи и еще какие-то с телекамерами и микрофонами. У всех, включая отца, приколоты бейджики. Всякий раз, когда кто-то заходил, из коридора доносились возгласы и сверкали вспышки. Снаружи у двери дежурили трое полицейских.

– Эйва! – позвал ее Мейкон.

Сама того не замечая, она вновь начала проваливаться в сон. Тело просто куда-то уплывало, как воздушный шарик по глади озера. Эйва сделала над собой усилие и подняла веки.

– Эйва, ты меня слышишь? – повторил Мейкон. – Эти люди хотели бы кое-что узнать. Я сам задам тебе пару вопросов, хорошо? Представь, что мы тут с тобой вдвоем. Совсем недолго, обещаю.

Стоявший за его спиной мужчина с видеокамерой шагнул вперед и поправил микрофон, лежавший между Эйвой и ее отцом на краю койки. Проверив свое оборудование, он разрешающе кивнул Мейкону. Другой принялся фотографировать. Он все ходил вокруг койки, присаживался на корточки, снова вставал, попеременно снимая то Эйву, то Мейкона, то их обоих вместе.

Шериф легонько сжал руку дочери, чтобы привлечь ее внимание.

– Скажи, такое с тобой уже бывало? – спросил он, и затвор камеры опять резко щелкнул.

Отец продолжал что-то спрашивать, а Эйва никак не могла сообразить, ответила она уже на первый его вопрос или нет. Время текло как-то неправильно. Оно вскипало, словно пузырьки воздуха в воде. И глубина этой воды была ей неведома.

– Как давно ты это умеешь? – спрашивал отец. – Когда это впервые случилось?

Все вокруг заволокло туманным, путаным временем, вдруг в палате загомонили, закричали, требуя нужных им ответов.

– Что вы нам голову морочите! Вы не могли не знать! – обвиняюще орал кто-то.

Крики сопровождались новыми вспышками камер, направленных в лицо Мейкону, чтобы запечатлеть его для истории.

Эйва видела, что отец еле сдерживается. На нем был его единственный костюм цвета асфальта и голубая сорочка. Пиджак местами потерся, на спине темнело пятно, оставшееся еще с похорон. Возвращаясь тогда домой в пикапе своего друга, отец испачкался о грязное сиденье. Однако Эйве нравилось, когда он надевал этот костюм.

– Все! Хватит на сегодня! – рявкнул Мейкон, демонстрируя, что он не только отец, но еще и шериф. – Она чуть сознание не теряет. Я не собираюсь ради ваших интересов мучить свою дочь. Придется вам подождать.

Один из врачей, сухощавый коротышка по фамилии Эльдрих, с плохо зачесанной лысиной и побагровевшей от разочарования физиономией, решился подать голос.

– Все-таки спросите ее еще раз, – буркнул он. – Мы же так ничего и не узнали! Ни когда это началось, ни о том, как она это делает. Вы же, шериф, наверняка в курсе. Нам надо провести дополнительные исследования. Неужели вы могли подумать, что вам удастся сохранить подобное в тайне? – Его тон сделался обиженным. – Или вы считали, что вправе скрывать такое от людей?

Фотограф опять защелкал затвором, человек с видеокамерой поправил свой микрофон, чтобы удостовериться, что все записывается. Он уже предвкушал, как смонтирует пленку и наконец предъявит ее миру. И все увидят, что какой-то шериф небольшого городишки в Северной Каролине пытался утаить дочь, которая способна на невозможное.

Раздались новые крики, даже ругань, но Эйва уже ничего этого не слышала. Все вновь отдалилось, тьма вернулась, а время скакнуло вперед.

Когда она открыла глаза в следующий раз, то увидела желтоватые плитки больничного потолка. Густой запах антисептика казался марлевой повязкой на лице. К тому же Эйва замерзла. Ужасно замерзла. Рядом бубнил чей-то голос. Она запаниковала, попыталась сесть на постели, но голова начала раскалываться, распространяя по телу такие острые боли, что дыхание перехватывало. Эйва хотела закричать, но не получилось.

Боль затухала постепенно, будто разряд молнии в ночном небе, оставляя после себя лишь содрогание. Между тем бубнеж не прекращался. Голос был низким, искаженным, он слышался словно из-под воды. Эйва подумала, не начала ли она глохнуть. Звук затянулся на одной-единственной ноте, затем взвился и постепенно стих. Эйва поняла, что там не говорили, а пели. Распознала отдельные слова, тон и тембр… И тут, словно внезапно переключили какой-то тумблер: она узнала этот голос. Слух восстановился, волна облегчения унесла боль.

– Это ты, что ли, Уош? – спросила она, приподнимая голову.

Парнишка с закрытыми глазами сидел на металлическом стульчике, поставленном к стене в ногах ее койки. Одна его рука была поднята, пальцы сведены в знаке «о’кей». Он делал так всякий раз, когда изо всех сил старался взять нужную ноту. Уош и сам знал, что его голос для пения не слишком подходит. Читать вслух получалось куда лучше, и он часто читал Эйве.

Услышав ее, Уош прекратил петь и широко улыбнулся.

– Я был уверен, – сказал он.

– В чем?

Ее собственный голос оказался тонким и хриплым. Девочка попыталась приподняться на локтях, чтобы лучше видеть друга, но тело не послушалось. Она рухнула на подушку, не сводя с Уоша глаз. Он был тем же, что и всегда: долговязым тринадцатилетним подростком, книжным червем, каким она его знала. И это было здорово.

– Что ты сразу проснешься, если я тебе спою, – ответил Уош.

– Почему? – гулко, словно через трубу, спросила Эйва.

– Я пел «На берегах Огайо», – сказал он, выпрямляясь и глядя одновременно гордо и заговорщически. – Факт в том, что люди все прекрасно слышат, даже находясь во сне или в коме. Понятия не имею, лежала ли ты в коме, врачи избегали прямо называть так твое состояние, но я точно знал, что, если запою, ты проснешься.

Он неловко похлопал себя по плечу, потом протянул руку к Эйве и разрешил:

– Можешь меня не благодарить.

– Ненавижу эту песню, – заметила Эйва.

Она замерзла, все тело болело, кости словно налились свинцом. Когда она подняла руку, та подчинилась, но медленно и неохотно, как будто выполняя приказ мозга только наполовину. Эйва закрыла глаза и постаралась дышать глубоко, размеренно. Это немного помогло.

– До смерти ненавижу, – повторила она.

– Знаю, – кивнул Уош. – Но если бы я запел ту, которая тебе нравится, ты вряд ли бы захотела проснуться, чтобы сказать мне «Заткнись!».

Несмотря на боль, Эйва рассмеялась.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил Уош.

– Вашими заботами, – ответила она.

– Черт, – буркнул он, встал со стула и подошел ближе. – Нет, правда, как ты?

– Ужасно замерзла. Очень холодно, и все болит.

Уош направился к широкому шкафчику, стоявшему в углу палаты, и вернулся с одеялом. Пока он шел, Эйва внимательно на него смотрела. Случилось нечто важное, что она должна была вспомнить. Но при попытке вызвать воспоминания в голове появлялась какая-то муть, похожая на туман, клубящийся над озером лунной ночью.

– Насчет прочего не уверен, но согреться я тебе помогу, – пообещал Уош, укрывая ее одеялом.

– Ты просто чудо, – ответила Эйва, сумев наконец приподняться на локтях.

Улыбка Уоша вдруг померкла, лоб пересекла глубокая морщинка.

– Оп-па, – медленно произнесла Эйва. – У нас образовалась знаменитая мыслительная борозда. Похоже, мы о чем-то задумались. Неважный знак.

– Со мной как раз все в порядке. – Уош стоял у койки, потирая лоб. – А вот ты готова к тому, что тебя ждет? – поинтересовался он каким-то странным, возбужденным и одновременно неуверенным голосом.

– К чему я должна быть готова?

Уош застенчиво завозился, потащил из джинсов подол рубашки. Заправил край трусов, чтобы не было видно, затем, подняв полу, встал боком к Эйве.

– Можешь ты в такое поверить? – спросил он, криво улыбаясь в ожидании ее ответа.

Эйва ощупала взглядом его бледную кожу от талии до ребер. Он был тонким, высоким.

– Во что поверить? В то, что ты способен спрятаться за коробку с кукурузными хлопьями или получить ожог от света фонарика? Это мне давно известно. – Она рассмеялась было, но смех перешел в кашель, да такой сильный, что из глаз брызнули слезы.

Уош не отреагировал на шутку. Он вертелся перед ней, чтобы Эйва получше разглядела, что на нем нет ни синяка, ни царапины.

– Это ведь сделала ты, – произнес он, опуская полу рубашки, взял пульт и включил телевизор, висящий на стене в изножье койки.

Быстро пролистал несколько каналов, цепко глядя на экран. Он знал, что ищет, и, не находя нужного, мрачнел все больше.

– Еще секундочку. Это даже лучше, если ты не сама вспомнишь, а я тебе все покажу. Иначе ты точно не поверишь.

– Уош, ты меня уже достал.

– Цыц! – оборвал он ее, прекратив наконец давить на кнопки.

Передавали новости. На экране женщина в элегантном костюме стояла перед огромной фотографией Эйвы. Понизу была надпись: «ЧУДО-РЕБЕНОК». Следующие несколько минут шли кадры с осенней ярмарки. Самолетик Мэтта Купера кувыркался в небе. Ребятня и взрослые толпились у балаганов и аттракционов, покупали лакомства. Идеальная картинка, полная солнечного света.

Все это Эйва прекрасно помнила.

Биплан взмыл вверх, послышались низкий гул мотора, восторженное аханье человека, снимавшего ролик, и вдруг рокот стих.

Видео оборвалось, на экране вновь появилась ведущая новостей.

Глядя в камеру, она говорила, сколько жертв могло бы быть, о трагедии, которая так и не случилась. Опять показали фотографию Эйвы из школьного альбома, на которой она улыбалась широко и смущенно. Так обычно улыбаешься, когда тебе не нравится, как сидит одежда. Рассказав, где именно были найдены дети, диктор прибавила:

– И тут началось что-то необъяснимое. Эта девочка, Эйва Кэмпбелл, непонятно как исцелила своего друга.

На экране возникло фото Уоша, только что вытащенного из-под завала. Крупным планом показали его рубашку, продранную в том месте, где совсем недавно была ужасная рана.

– Мальчик оказался совершенно здоровым, – подчеркнуто медленно, с профессиональной сноровкой повторила диктор.

– Смотри! – крикнул Уош, тыча пальцем в экран.

Оглянувшись на Эйву, он опять, словно в подтверждение показанного в новостях, приподнял рубашку.

– Ты действительно сделала это. В самом деле сделала! – Его радостная улыбка наполнилась изумлением и страхом.

– Не может быть. – Эйва закрыла глаза и замотала головой. – Это шутка, да?

Воодушевление сползло с его лица.

– Ну-ка привстань, – мягко попросил он, опустил рубашку и, приобняв Эйву за плечи, помог ей сесть, потом спустить ноги с койки. Каждое движение отдавалось болью, Эйва то и дело судорожно охала. Уош тоже морщился, словно чувствовал ее боль.

– Что ты хочешь?

– Не бойся, мы быстро, обещаю. Просто ты должна увидеть это своими глазами.

Они вдвоем пересекли палату, Эйва обнимала Уоша рукой за шею, а он бережно поддерживал подругу за талию. Они добрались до окна, и он усадил ее на широкий подоконник.

– Где мой папа? – спросила Эйва. – Почему его нет здесь?

– Не волнуйся, – ответил Уош, заглядывая ей в глаза. – Думаю, он сейчас как раз пытается справиться с тем, что я собираюсь тебе показать.

– С чем?

– Посмотри туда. – Мальчик кивнул на окно.

Эйва обернулась. Парковка была плотно заставлена машинами и фургонами, вокруг толпился народ с плакатами и видеокамерами. Люди закричали, приветственно замахали руками. Подход к больнице преграждал полицейский кордон, не дававший толпе прорваться внутрь.

– Что там такое? Чего им всем нужно?

– Тебя, – тихо ответил Уош. – Они собрались тут из-за тебя. Невероятно, да? Ты даже представить себе не можешь, как прославился Стоун-Темпл. И как прославилась ты сама. Люди съезжаются отовсюду, лишь бы тебя увидеть. Их сотни, а может, и тысячи.

Действительно, толпа внизу напоминала океан. Там перекатывались волны, вихрились течения приветствий и кивков.

– Поразительно, – протянул мальчик.

– Помоги мне лечь в постель, Уош, – попросила его Эйва.

Боль опять молнией вспыхнула в ней, пустота в животе пульсировала, будто биение сердца. Складывалось впечатление, что у нее ничего не осталось внутри, что ее тело сделалось каким-то неполным. Потом желудок скрутило судорогой, ноги отказались ее держать. Уош не успел вовремя подхватить Эйву, она упала на четвереньки, закашляла. Кашель был тяжелым, лающим, на пол брызнула кровь. Красных брызг становилось все больше и больше.

– Сестра! Сестра! – завопил Уош. – Кто-нибудь! Помогите!

Не переставая звать на помощь, он попытался сам поднять Эйву и затащить на койку.

– Я в порядке, – выдавила она, пока он неуклюже пихал ее на постель.

Кровь на полу она, в отличие от Уоша, вообще не заметила.

– Все будет хорошо, – пробормотал он, услышав приближающиеся шаги.

Эйва закрыла глаза.

– Слушай, прежде, чем сюда придут, – продолжил Уош, – я должен тебя поблагодарить. Спасибо тебе за то… ну… что бы там ни случилось. В общем, за то, что ты сделала.

– Я хочу домой, – сказала Эйва, вновь чувствуя навалившуюся сонную усталость. – Вот тогда все действительно будет хорошо.

Она представила маленький серый домик в Стоун-Темпле. Краска на стенах выгорела, дерево покоробилось и местами потрескалось, но родной дом для ребенка всегда прекрасен.

– Не надо мне ничего этого, – прошептала она. – Я просто хочу домой.

– Все изменилось, – сказал Уош. – И твой дом теперь не тот, что прежде.


Когда девочке исполняется пять, ее мать наконец-то находит нужную колею. Эти двое заключают своеобразное соглашение: Эйва ни на шаг не удаляется от матери, а та – всегда радостна и весела с дочерью. Часто после обеда, когда все дела по дому уже переделаны, а муж все еще на работе, им кажется, что они совершенно одни в этом мире. Тогда они сбегают в горы и исчезают там, просто из любви к исчезновениям.

Хизер идет впереди и, как положено ответственной родительнице, внимательно исследует землю на предмет змей и прочих опасностей, а Эйва, в соответствии со своей ролью, носится туда-сюда, в меру пугая мать. Во время прогулки Хизер размышляет о том, как изменится их жизнь по прошествии лет. Ведь наверняка наступит день, когда дочь уже не будет в ней нуждаться. День, когда дитя вырастет, превратится в женщину, которая отправится покорять большой мир и, возможно, даже не оглянется назад. Что тогда с ними будет?

– Мам, не отставай! – зовет Эйва.

– Иду, иду, – отвечает Хизер.

Солнце стоит высоко, ветра нет, природа переполнена жизнью. Щебечут птицы, гудят насекомые.

– Мама! – снова окликает ее дочь, скрывшаяся за очередным изгибом тропинки.

В ее голосе прорезаются новые нотки. Хизер не видит дочери, и сердце у нее невольно сжимается от тревоги.

– Что случилось?

– Мама! – вопит Эйва, и Хизер кидается прямо через кусты.

В этот момент она испытывает необоримый страх. Раньше она не догадывалась, что можно испытывать подобное. Точнее, она всегда была трусихой, просто не знала, к чему приложить свои страхи, а теперь ей было за кого бояться: у нее был ребенок.

Добежав до поворота тропинки, Хизер слышит, что дочь плачет. Навзрыд, взахлеб, с какой-то мелкой дрожью, напоминающей звук трескающегося льда.

– Что случилось? – повторяет она, и тут же сама понимает – что.

В густой зеленой траве лежит олениха. Ее шкура того же цвета, что и поздний вечер. Из груди торчит стрела. Животное натужно хрипит.

– Мама… мама… – тянет, словно мантру, Эйва, на ее щеках блестят дорожки слез.

Хизер осматривается в поисках охотника, надеясь, что все можно еще разрешить быстро и безболезненно для оленихи. Никого.

– Она умирает? – спрашивает Эйва.

– Это не твоя вина, – отвечает Хизер, сама не зная почему.

Эйва всхлипывает. Она пытается понять. Как долго это будет продолжаться? И что случится потом? Кто-нибудь ее похоронит? В голове так и роятся вопросы.

А у матери нет ответов. Они обе так и продолжают молча сидеть рядом, переживая этот миг, деля с умирающим животным крохотное пятнышко огромного, жестокого мира. Олениха смотрит на них без страха и даже не вздрагивает, когда ребенок осторожно протягивает руку и гладит ее по шее. Оленья шкура куда мягче, чем представлялось Эйве.

Хизер целует дочь в макушку. Они обе плачут.

Дыхание животного становится все реже. Вдруг Эйва хватает стрелу, пронзившую легкое оленихи, и тянет за древко. После секундного сопротивления стрела выходит. Олениха судорожно дергается, испускает звук, похожий на блеяние. Эйва отбрасывает стрелу прочь.

– Это не поможет, – предупреждает Хизер.

Эйва всей душой желает только одного: чтобы оленихе стало лучше. Чтобы кровь остановилась. Все, что она хочет, – это чтобы смерть прошла стороной, хотя бы один разок. Она кладет ладошки на рану. Оленья кровь тепла, она струится толчками, в такт биению сердца. Эйва закрывает глаза и ждет. Ждет, когда оленихе станет лучше.

Приходит что-то вроде огня, вспыхнувшего под ее руками, или, может быть, электрического разряда. А затем олениха встает на ноги. Кровь все еще течет, но животное уже в состоянии двигаться, пусть и неуверенно.

Хизер подхватывает Эйву и тащит назад по траве. Тело дочери бессильно обмякает.

– Эйва! Эйва! – тормошит ее Хизер и оборачивается на олениху.

Кровь продолжает капать, но куда слабее, чем могло бы быть. Шаг за шагом, оставляя красные капли на листьях папоротника, животное исчезает в лесу.

– Эйва, пожалуйста, проснись! – снова и снова умоляюще повторяет Хизер.

Минуты ползут одна за другой, переплетаясь, словно виноградные лозы. Наконец Эйва шевелится.

– Я в порядке, мам.

Голос дочери низкий, Хизер едва разбирает ее слова, но, услышав, что дочь говорит, она плачет от радости.

– А олениха? – шепчет Эйва. – Она тоже в порядке? Я очень хотела, чтобы она выздоровела.

Хизер оглядывается на кровавую дорожку, протянувшуюся в глубь леса. Она не может понять, что здесь произошло.

2

– ЭТО ВСЕ ИЗ-ЗА ВАШЕЙ ДОЧКИ, не так ли, шериф? – ворчливо спросил Джон Митчелл и поджал губы, уперев руки в бока.

Джон был шерифом в Стоун-Темпле еще до Мейкона и так и не сумел избавиться от цинизма, приобретенного за годы службы закону. Он был жилистым и, казалось, целиком состоящим из одних углов: острые локти, торчащие плечи, длинный нос и глубокие морщины под глазами, из-за которых Митчелл выглядел хмурым, даже когда был в хорошем настроении. Дети пугались его кислого выражения, хотя бывший шериф был добряком и ребятишек обожал.

Передав дела и значок Мейкону, он по-прежнему каждую пятницу являлся в участок, ревниво следя, как справляется с делом преемник. Хотя речь шла, по большей части, о пропавшем скоте, вечно забредавшем куда-то, или (в зависимости от погоды и сезона) о рыбалке и охоте. Однако сегодня им было что обсудить помимо рыбы и потерявшихся коров.

– Словно ад сошел на землю, – добавил Джон.

– Да, с этим не поспоришь, – кивнул Мейкон.

Оба они стояли у окна в кабинете Мейкона, глядя сквозь щели в жалюзи. Снаружи болтались репортеры с камерами и торчал народ с плакатами. Мейкон отпил глоток кофе, задумчиво наблюдая за этой картиной.

Рабочий день закончился, шериф собирался в эшвилльский госпиталь за дочерью. Ему до смерти не хотелось смотреть на людей, окруживших участок, но и отвести взгляд он не мог. Нужно было понять, а путь к пониманию всегда требует долгих часов, проведенных вопреки своему желанию. Во всяком случае, происходящее лишний раз говорило о том, что весь мир спятил.

Он ежедневно ездил в больницу к дочери, и с каждым днем ему было все труднее туда добираться: пробки, демонстранты, репортеры… А приехав, он вынужден был просто сидеть и смотреть, как у нее берут все новые и новые анализы. Врачи и медсестры сновали вокруг как заводные. Они все время донимали их и кололи. Взяли кровь у Эйвы. Взяли кровь у Мейкона. Они, видите ли, предполагали, что способности Эйвы имеют генетическое происхождение, а поскольку ее мать умерла, Мейкон сделался какой-то подушечкой для булавок, которая должна была подтвердить их теории. Еще они взяли образцы костного мозга и ДНК. И вновь, словно древние жрецы, алкали крови, утверждая, что ответы наверняка скрыты в ней.

Рука Мейкона болела: молоденькой медсестричке предстояло, судя по всему, еще долго совершенствовать свои умения. Раз за разом она тыкала иглой мимо вены. После шестой неудачной попытки он решил, что с него хватит.

– Достаточно, – только и сказал он.

После чего ограничил доступ врачей к дочке, без обиняков заявив, что заберет ее домой при первой же возможности.

И вот этот день настал. Казалось, ими интересуются все на свете. Мейкон никогда не был особенно общительным, и поднявшаяся вокруг шумиха ему очень не нравилась. Земля буквально уходила у него из-под ног.

– Никогда бы не подумал, – проговорил Джон.

– В смысле?

– Что подобное может произойти в городишке вроде нашего.

– Полагаю, никто бы не подумал, что подобное вообще может произойти где бы то ни было, – ответил Мейкон, отхлебывая еще глоток кофе, затем закрыл жалюзи и присел к столу. – И тем не менее это случилось, – кивнул он на окно, за которым шумели люди.

– Не понимаю, почему ты не остался в Эшвилле. – Джон задумчиво качался на каблуках. – С другой стороны, если Эйве стало получше, я бы на твоем месте тоже перевез ее домой. Эшвилль тебе чужой, а здесь, по крайней мере, ты знаешь, на кого положиться. Кроме того, если вконец припечет, тут хватает гор и лесных троп, где можно скрыться от телекамер хотя бы на время.

Кабинет Мейкона был несовременным и крохотным, как сам Стоун-Темпл. Полицейский участок заново отстроили в конце шестидесятых – после того, как в здание ударила молния. С той поры здесь практически ничего не изменилось, разве что несколько лет назад провели интернет-кабель.

– Правонарушения были? – поинтересовался Джон, косясь в окно. – Вряд ли, конечно, но лучше спросить.

– Правонарушения? Нет. Это вполне обычная публика, просто их чертовски много. И у каждого из них – собственные идеи. Вы в последнее время не ездили по горной дороге?

– Я туда без нужды не езжу. А в эти дни вообще стараюсь города не покидать.

– Даже если бы захотели, не смогли бы проехать. Ну, или потратили бы лишних три-четыре часа, – сказал Мейкон. – Там все забито людьми и машинами. Люди в легковушках, люди в фургонах, в автобусах, на велосипедах, а то и на своих двоих. Ума не приложу, где они все собираются ночевать? Горожане начали потихоньку давать кров и все такое прочее тем, кто готов заплатить, но в любом случае Стоун-Темпл не в состоянии принять всех. Это словно паводок. Причем у меня такое чувство, что мы упустили момент, когда поднимающаяся вода дошла до лодыжек. А теперь эта стихия, – он махнул рукой в сторону толпы за окном, – захлестывает нас уже по шейку.

Джон согласно кивнул, затем приблизился к двери кабинета и выглянул наружу.

– Гляжу, у тебя тут появились новые лица?

– Прислали несколько человек из штата, – пояснил Мейкон и откинулся в кресле, потирая подбородок. – Шутка ли, такая куча разношерстного народу в городе, причем многие уверены, что случившееся – это какая-то хитрая мистификация. Если бы я лично там не присутствовал, сам думал бы так же. А все, что видели они, – это ролик в Интернете. Ролик, прямо скажем, доверия не вызывающий. Так что тут и завзятые скептики, и те, кто считает Эйву знамением второго пришествия. Противоположные мнения сталкиваются, в итоге – неизбежные безобразия. Хорошо хоть, кто-то наверху сообразил, что нам потребуется помощь.

– И за чей счет банкет? – поинтересовался Джон.

– Не знаю, платят ли им сверхурочные или что-нибудь в этом роде, – пожал плечами Мейкон. – По-моему, большая их часть – из полиции штата. Черта с два, если они местные. Но…

– Что?

– Честно говоря, мне кажется, среди них есть добровольцы.

– Я бы не удивился. – Джон неодобрительно хмыкнул и прикрыл дверь. – Ты приглядывай за ними, Мейкон.

– За кем? За добровольцами?

– Ага. Просто так в волонтеры не идут. Особенно в наши окаянные дни. Всех ждут дома голодные рты. Если эти люди здесь – значит, им кто-то платит. Вполне возможно, они работают на журналюг, что торчат снаружи. – Джон вновь с брезгливой миной кивнул в сторону окна. – Те им отстегивают за информацию, за всякие там пикантные детали, которые потом можно продать таблоидам. Они являются сюда вынюхивать, выслушивать, а когда их смена заканчивается, отправляются докладывать хозяевам. – Джон вздохнул. – Старый трюк.

Немного подумав, Мейкон сказал:

– Я вроде как и сам об этом догадывался, только не придавал значения.

– Никого из них не отправлял дежурить у твоего дома?

– Отправил парочку.

– Ну, значит, эти заработают побольше прочих.

– Считаете, мне пора начать беспокоиться?

– Да нет, пожалуй. Может, они и собираются срубить доллар-другой, но не думаю, что кто-то из них захочет подставить твою семью. Они будут вас охранять, но и о собственном кармане не забудут. Я бы на твоем месте просто последил за своим языком.

Пока он говорил, Мейкон не спускал с него глаз. Старый шериф ерзал на стуле, облизывал губы, зрачки его бегали туда-сюда.

– Может, хватит ходить вокруг да около, Джон? – спросил Мейкон. – Мы, южане, возвели долгие беседы в ранг искусства, но у меня сейчас вся жизнь идет кувырком. Я не могу сидеть и ждать, пока вы наконец доберетесь до сути. Мне пора в Эшвилль, а я уже объяснял, дорога туда занимает теперь часы.

– Как же она это сделала? – Прищурившись, Джон склонился к Мейкону. – Как вылечила мальчика, а?

– Не знаю. Все, что знал, рассказал журналистам, врачам, всем этим биологам, которых они притащили с собой, двадцати проповедникам, которые мне позвонили, и чертовой куче блогеров, долбящих меня и-мейлами. Мне больше нечего добавить, Джон. Я ничего не знаю о том, что произошло, совершенно ничего.

– Врешь, – буркнул Джон. – Мы с тобой собаку съели на тех, кто действительно не знает, и тех, кто только прикидывается. И мне, видишь ли, сложновато поверить, что ты ни о чем не подозревал. – Он покачал головой. – Не-ет, думаю, все ты прекрасно знал, просто хотел сохранить ее… в смысле, то, что она умеет делать, в тайне.

– Похоже, так думают и остальные. – Мейкон вздохнул. – Но это неверно.

– Зря ты скрывал. Моя жена… – Пальцы Джона выстукивали на коленке какую-то несуществующую мелодию. – Я любил свою жену. Она была хорошей, доброй женщиной. Лучше всех на свете, как по мне. Перед смертью неделю пролежала в той больнице. Врачи сделали все, чтобы ее спасти. По крайней мере, мне так кажется. – Джон наконец оторвал виноватый взгляд от своих барабанящих пальцев и горько посмотрел в лицо Мейкону.

– Напрасно вы затеяли этот разговор, Джон.

– Ты мог бы тогда нам помочь.

Старый прагматичный шериф исчез. На его месте сидел мужчина, два года назад потерявший жену, а теперь вдруг убедивший себя, что этого можно было избежать.

– Джон… – начал Мейкон.

Митчелл только фыркнул.

– Дай-ка угадаю. Ты не знаешь, как она это делает. Вообще ничего не знал о ее способности излечивать людей. Верно?

Но прежде чем Мейкон успел открыть рот, Джон продолжил:

– Какой бы версии ты ни решил придерживаться, учти, не я один буду требовать ответа. Ты не поверишь, но те репортеры всучили мне пять сотен только за то, что я к тебе вхож. Я говорил им, что все равно ничего не скажу, и это чистая правда. Но я не единственный, кто, узнав твой секрет, будет задаваться вопросом, имел ли ты право придерживать подобное только для себя самого.

– Меня об этом уже спрашивали, Джон. А насчет денег, которые тебе заплатили… Я в курсе размера пенсии. Она мала. Всем нам приходится как-то зарабатывать на жизнь.

– Приходится, – решительно кивнул Митчелл. – Со дня появления на свет и до самой смерти приходится как-то жить. И зарабатывать на эту жизнь. В последнее время это стало нелегко.

– Что-нибудь еще, Джон? – Мейкон откинулся на спинку кресла.

В его голосе отчетливо прозвучало нетерпение. Он уважал старика и считал его хорошим другом, но в глазах Джона застыла тень обиды. Тот продолжал думать о Мейбл, воображая, как бы все здорово обернулось, если бы Эйва ее вылечила.

Митчелл бросил на него короткий взгляд. Недоверие, смирение, гнев и смущение последовательно сменялись на лице старого шерифа. Он печально вздохнул.

– В город едет проповедник, – пробормотал Митчелл почти извиняющимся тоном.

– Их здесь теперь как собак нерезаных, – отмахнулся Мейкон. – Оптом уже продавать можно, этих проповедников. А заодно – журналистов. У нас тут разбили лагеря целые церковные конгрегации. Какую ни возьми, все здесь.

– Нет-нет, этот – особенный. Поважнее прочих. Если бы мне только удалось уговорить тебя с ним побеседовать… – Митчелл внезапно умолк.

– Кто таков?

– Преподобный Исайя Браун. Видел небось по телевизору?

– Вряд ли. Я проповедниками мало интересуюсь, да и телевизор, если честно, не особо смотрю с тех пор, как закончился «Сайнфелд».

– Я не из тех, кто просит об одолжениях, – продолжил Джон, не отреагировав на шутку. – И, разумеется, не собираюсь никого уговаривать…

– Ни слова больше. – Мейкон поднял руку, останавливая старика. – Обещаю подумать. Сколько хоть вам заплатят?

Наконец Джон немного успокоился и перестал дергаться.

– Сам еще не в курсе. Но, полагаю, подобная услуга стоит немало.

– Ну и отлично, – кивнул Мейкон.

– Тогда я ему сообщу. – Митчелл поднялся. – Только скажи мне, Мейкон… Нет, поклянись, что ты правда ничего не знал. Что она не могла помочь Мейбл. Если ты сейчас мне это скажешь, я поверю и нынешней ночью буду спать спокойно.

Жесткость и агрессия ушли из его глаз. Остался человек, разрывающийся между убеждением, что он сделал все, чтобы спасти свою жену, и ужасной мыслью, что мог бы сделать больше, если бы знал о чем-то заранее. Стена самоуспокоения, которую он возвел вокруг своего сердца, зашаталась. Одно лишь слово Мейкона, и она рухнет, оставив Джона наедине с ненавистью не столько к Мейкону, сколько к самому себе.

– Клянусь, – ответил Мейкон.

В его голосе прозвучало раздражение пополам со смущением. Он знал Джона почти всю свою жизнь, но теперь перед ним стоял мужчина, готовый отбросить дружбу и возложить на него вину за смерть своей жены. И все из-за способностей Эйвы. Несмотря на разочарование, шериф задумался о том, как бы сам повел себя на месте Джона.

– Это такая же новость для меня, как и для прочих, – продолжал убеждать Мейкон. – Если бы я мог помочь вашей супруге, я бы помог. Люди всегда должны помогать друг другу, нести друг за друга ответственность. По-моему, насчет этого у нас нет расхождений.

– Хорошо, – выдавил в конце концов Митчелл, неловко взмахнув рукой, то ли прощая, то ли сожалея. – Я тебе верю. Но найдутся те, кто не поверит. Твоя дочь заварила жуткую кашу. Весь мир ищет кого-то, на кого можно уповать. Они придут просить у нее помощи. И если ты откажешь, неважно под каким предлогом, им это не понравится.

С этими словами он отворил дверь и вышел, оставив Мейкона размышлять о будущем.


– Хорошие новости, малышка. Ты помилована. – Мейкон стоял в дверях палаты Эйвы.

В одной его руке был букетик цветов, в другой – спортивная сумка. Над букетом плыли два воздушных шарика. Надпись на первом гласила «Выздоравливай скорей», на втором – «У нас девочка!».

– Нравится? – улыбнулся Мейкон, кивая на шарики.

– Кармен придумала? – спросила Эйва, садясь в постели.

Чтобы ее отец по собственной инициативе купил цветы с шариками, – такого она представить не могла.

– Неужели я сам не способен? – Мейкон вошел в палату.

– А где Кармен?

Он положил букет на подоконник. За окном ярко светило солнце. У входа в госпиталь все так же толпились журналисты и зеваки, размахивающие руками и плакатами.

– Дома осталась, – ответил он. – Хотела приехать, но разумнее было воздержаться. Выходить со двора сейчас все равно что нырять в бурное море. Люди повсюду. Носятся со своими плакатами. Кричат. Молятся. Короче, ужас. Чем меньше она и малыш находятся снаружи, тем лучше.

– Одним словом, она не приехала, – подвела итог Эйва.

– Это теперь довольно сложно, сама понимаешь. – Мейкон поставил сумку на кровать. – Я привез тебе одежду. Давай переодевайся. Не то чтобы мы очень спешили, но я бы предпочел, чтобы этот балаган поскорее закончился. – Он уселся на подоконник рядом с букетом, скрестив руки на груди. – Как себя чувствуешь?

– Серединка на половинку.

– Сто лет не слышал этого выражения. Так всегда говорила твоя мать.

– Ага. Вот мама обязательно бы за мной приехала, сколько бы народу ни шастало у дома.

Эйва села и спустила ноги с койки. От ступней до самого позвоночника потек холод. После авиашоу она никак не могла согреться. Врачи, в ответ на ее жалобы, бубнили, что все будет хорошо. Хором убеждали Эйву, что все обстоит отлично, чем окончательно уверили ее в обратном. Они видели в ней ребенка, от которого следует скрывать правду, притом что сами не знали, в чем заключается эта самая правда. Без умолку твердили, как далеко продвинулись в понимании произошедшего, но чем чаще они об этом говорили, тем страшнее становилось Эйве. Пусть ей было только тринадцать, она прекрасно понимала, что чем больше вранья, тем хуже правда.

– Все так плохо, да? – спросила она отца, доставая одежду из сумки.

– Ничего, справимся, – бодро ответил тот. – Ты одевайся, одевайся.

С охапкой вещей Эйва отправилась в ванную. Когда она вернулась, Мейкон стоял у телевизора, неудобно запрокинув голову. На экране был вход в госпиталь, понизу шла бегущая строка: «ЧУДО-РЕБЕНКА ВЫПИСАЛИ».

– Господи, что у тебя с волосами? – Мейкон выключил телевизор.

На голове у дочери красовалось настоящее воронье гнездо. Волосы у нее были густые, темные, как патока, при этом Эйва росла неугомонным сорванцом и особого внимания прическе никогда не уделяла.

– Дай-ка мне расческу и садись, – сказал отец.

Она послушно присела на край койки.

За годы, прошедшие после смерти Хизер, еще до того, как в его жизнь вошла Кармен, Мейкон сделался примерным отцом-одиночкой. Сам он не склонен был разделять роли в семье на «мужские» и «женские», но Хизер придерживалась традиционного подхода к родительским обязанностям, поэтому, когда ее не стало, ему пришлось многому научиться, чтобы растить дочь.

Из всего, чему он выучился за время отцовства, самым умиротворяющим ритуалом для них с Эйвой сделалось банальное причесывание. Мейкону нравилось безмятежное спокойствие этих моментов. Теперь Эйве было тринадцать, и совсем скоро она должна была достигнуть возраста, когда дочери покидают отцов ради других мужчин. Мейкон знал, что подобные минуты затишья, когда он может относиться к дочери как к ребенку, а не как к женщине, будут все реже.

– Насколько серьезно я больна? – совсем по-взрослому спросила Эйва.

Мейкон уже закончил ее причесывать: распутал волосы, расчесал их и завязал аккуратный «хвостик». Он гордился умением справляться со своенравными дочкиными кудрями.

– Не знаю, Эйва. Честно. Видишь ли, на самом деле никто не понимает, что там, черт возьми, приключилось. Почему излечился Уош, и как именно ты это сделала. – Мейкон опустился на койку, словно произнесенные им слова тяжким грузом легли на плечи. – Уош, судя по всему, в полном порядке, они взяли у него кучу разных анализов. Не столько, сколько у них припасено для тебя, но мало ему не показалось. Его даже положили в больницу на пару дней, однако Бренда устроила грандиозную бучу, и ей позволили забрать внука домой. Говорит, он чувствует себя хорошо. Хотя, сдается мне, что-то странное с ним все-таки происходит. – Мейкон принужденно хохотнул. – Будто случившееся недостаточно странно уже само по себе.

Он подсел поближе к Эйве, и она склонила голову ему на плечо.

– А что до тебя, моя маленькая волшебница, то ты у нас – один большой вопросительный знак, – продолжил Мейкон. – Меня просто взбесило, что ты тут завязла, как муха в паутине, потому они тебя и выписали. Не хочется признавать, но пришлось основательно покумекать, чтобы понять, как действовать в сложившейся ситуации. Ты не поверишь, какой властью обладает человек, угрожающий собрать пресс-конференцию, если ему не позволят немедленно забрать домой дочь.

– А врачи хотели, чтобы я осталась тут? – поинтересовалась Эйва.

– Кое-кто, – кивнул Мейкон. – Но вовсе не потому, что они опасаются за твое здоровье. Просто рассчитывали продолжить тыкать в тебя своими иголками. В принципе, против анализов я ничего не имею, но они же хотят повторить те, которые уже сто раз делали. Впрочем, никто из них не сомневается, что твоей жизни ничего не угрожает, а большего мне и не нужно. – Он обхватил ее лицо ладонями и поцеловал в лоб. – Я не позволю им забрать тебя насовсем.

– Что со мной не так? – прямо спросила Эйва.

– Они говорят, что-то с клетками крови. Вроде анемии, из-за которой ты постоянно мерзнешь. Возможно, это следствие дефицита железа. По-крайней мере, так они думают. В действительности же никто не может уверенно сказать, что происходит. Если тебе не нравится заключение какого-нибудь доктора, просто подожди пять минут, и получишь новое. – Он откашлялся. – Однако в одном они, похоже, согласны: ты явно пошла на поправку. По-моему, этого достаточно, чтобы забрать тебя из логова. Последние несколько лет я слишком много времени провел в больницах. В этом самом госпитале умерли мои отец и мать. Но тебя я отсюда увезу.

В дверь постучали. Не успели Мейкон или Эйва ответить, как створки распахнулись и внутрь вломились двое мужчин, одетых врачами. Однако что-то было не так: слишком молоды, и глаза какие-то диковатые. Мейкон с Эйвой вскочили на ноги.

– Это она! – воскликнул один, у него были темные волосы и нос картошкой. – Помогите нам, – затараторил вошедший, – наш отец, он очень болен. Несколько недель назад у него случился удар, и лучше ему не становится…

Второй, длинноволосый блондин, был пониже ростом, на его верхней губе блестели бисеринки пота. Пока первый говорил, он не сводил глаз с Эйвы. Глаза у обоих были испуганные, умоляющие.

– Отец не может пошевелить правой половиной тела, – прибавил первый.

При этом он шумно сопел, торопливая речь звучала неразборчиво. Они явно переоделись врачами, чтобы пробраться мимо охраны. Мейкон двинулся вперед, прикрывая собой дочь. Рука шерифа привычно легла на бедро, нащупывая пистолет, который он по приезде в больницу оставил в запертом «бардачке» патрульной машины. Тогда он начал оттеснять Эйву от мужчин.

Она испуганно выглянула из-под отцовского плеча. Что бы ни говорили Уош и Мейкон о творящемся после авиакатастрофы, она им не очень-то верила. Наверное, просто не хотела. Всегда удобнее сделать вид, что в твоей жизни ничего не изменилось, хотя ты отчетливо понимаешь, что прежнее уже не вернется.

Из коридора послышался топот: кто-то бежал к палате. Блондин оглянулся.

– Твою же мать, – выругался он и потянул брата за руку, давая понять, что пора сматываться, затем застыл, сообразив, что далеко им не уйти, а самое главное – так и не удалось решить свою проблему. Поэтому он обогнул брата и двинулся к Эйве. – Мы просто очень хотим, чтобы папаше стало получше, – продолжил он тоскливо-настойчивым тоном, тыча пальцем в девочку. – Она может сделать для него то же, что и для того пацана. Вот и все, что нам нуж…

Его слова оборвали двое полицейских, ворвавшиеся в палату и повалившие братьев на пол. Тот, у которого был нос картошкой, основательно приложился о линолеум. Изо рта у него пошла кровь. Но даже когда коп, упершись коленом ему в спину, защелкивал у него на запястьях наручники, мужчина не сводил глаз с Эйвы, продолжая безмолвно умолять о помощи.

Как и предполагала Эйва, момент выхода из госпиталя был ужасен. На них с отцом обрушился смутный вихрь неразборчивых воплей, фотовспышек, стрекотания камер и людей, скандирующих ее имя. Полисмены стояли стеной, отгораживая их с отцом от толпы. Они сформировали коридор, достаточно широкий для того, чтобы можно было пройти к машине, спереди и сзади которой сверкали мигалками полицейские автомобили.

Отовсюду напирало море распяленных ртов, снова и снова зовущих Эйву по имени, и она не могла заставить себя отвернуться. Но каждый раз, когда она силилась разглядеть, кто же именно ее зовет, взгляд застила очередная волна ярких вспышек. Невозможно было сосчитать, сколько здесь репортеров, сколько телекамер или людей, размахивавших плакатами с надписями «ЭЙВА – ЭТО ИСТИНА» или «ОНА – ЧУДО». Ее взгляд задержался на женщине с плакатом, на нем можно было прочесть: «УМОЛЯЮ, ПОМОГИ МОЕМУ РЕБЕНКУ». Незнакомка с вьющимися светлыми волосами выглядела основательно потрепанной жизнью, у глаз залегли глубокие морщины. Она не кричала, не приветствовала восторженно Эйву, как другие. Просто не отводила от девочки умоляющего взгляда.

Они с отцом сели в машину, и стена полисменов сомкнулась.

– Не так уж и трудно, – пробормотал Мейкон, кладя руки на руль служебной машины, одной из двух, принадлежащих Стоун-Темплу.

Врубил сирену на крыше точно так же, как и полицейские машины спереди и сзади. Передний автомобиль тронулся с места, Мейкон последовал за ним, и они медленно покинули больничную стоянку – мимо людского скопища, затем дальше, по улицам Эшвилля, в сторону шоссе.

– Не представляю, как я со всем этим справлюсь, – сказала Эйва, когда толпа осталась позади.

– Делай все, что сможешь, – отозвался Мейкон. – Главное дело – не теряйся.

Как и предупреждал Уош, ее дом больше не был ее домом. Прежде Стоун-Темпл был местечком, о существовании которого мир едва догадывался. Городок получил свое название от масонского храма, когда-то высившегося в его центре. Однако уже более восьмидесяти лет назад храм сгорел дотла вместе с изрядной частью города. Население насчитывало около полутора тысяч человек, а с тех пор как лет двадцать назад неподалеку построили окружную дорогу, Стоун-Темпл сделался местом, куда не попадают даже случайные путники, ищущие лучшей жизни. Впрочем, кое-какие предприятия, поддерживающие существование городка, еще оставались. Так что люди здесь продолжали рождаться, жить и умирать.

На самом деле Стоун-Темпл был замечательно красив. Он словно покоился в колыбели, образованной купами древних дубов и склонами еще более древних гор, по которым петляла дорога. Местами столь крутая, что водитель рисковал слететь вниз, на косогоры, поросшие дубами, соснами и березами, или на немилосердно голые вековечные скалы.

К тому же Стоун-Темпл всегда был спокойным, мирным, если не сказать – сонным, городком.

Теперь все изменилось.

Чтобы проехать по извилистой горной дороге, потребовались часы. Эйва убедилась, насколько все стало иным, прежде чем они успели въехать в город. На убранных окраинных полях, ожидающих следующей посевной, теснились палатки, фургоны и внедорожники.

– Чего им всем нужно? – спросила она отца.

Мейкон поморщился, стараясь смотреть только на дорогу перед собой. Полицейские изрядно потрудились, освобождая им путь, однако не смогли убрать с узкой дороги всех и каждого. Люди выстроились у обочины, а то и на встречной полосе, так что, если бы кто-нибудь захотел уехать из Стоун-Темпла, ему бы это не удалось.

– Похоже, – сказал Мейкон, почувствовав, что может наконец немного отвлечься и ответить дочери, – все эти красивые слова о том, что следует держаться особняком от внешнего мира и хранить Стоун-Темпл в чистоте, мигом превратились в пустую болтовню, едва приезжие раскрыли свои чековые книжки.

Шериф покосился на проносящиеся мимо поля, забитые народом.

– Что ж, жить как-то надо, – философски заключил он.

Ближе к городу толпа становилась плотнее. Двухполосная дорога на Стоун-Темпл петляла вверх-вниз по склонам, изобилуя резкими поворотами и крутыми обрывами. Прежде пустая, она была так плотно забита автомобилями, как еще ни разу не приходилось видеть Эйве. Полицейскому эскорту пришлось сбавить скорость, теперь они еле ползли мимо сплошной массы машин. Встречные выкручивали шеи, провожая Эйву взглядами, как зеваки, проезжающие мимо ужасной аварии.

Наконец они добрались до Стоун-Темпла. Тесные улочки также оказались запружены народом. Люди встречали Эйву с воодушевлением, какое обычно выпадает на долю знаменитостей и президентов. Впрочем, ни тех, ни других в Стоун-Темпле отродясь не было.

Никого из этих людей, выкрикивающих приветствия и сжимавших плакаты, Эйва не узнавала. Она и сама бы не смогла объяснить, зачем так настойчиво высматривает в толпе знакомые лица. Вероятно, надеялась, что, заметь она кого-то знакомого, градус абсурдности происходящего тут же понизится.

– Их же не будет около дома, правда? – спросила она отца.

Тот смотрел только на дорогу. До сих пор никто не попытался их задержать, но шериф не мог отделаться от мысли, что рано или поздно кто-нибудь выскочит под колеса или прыгнет прямо на капот, как это показывают в новостях.

– Нет-нет, – ответил он торопливо и уверенно, словно ждал подобного вопроса. – Там должны были всех разогнать, едва мы приблизились к городу. Я предлагал подъехать с другой стороны, – добавил он, – ну, знаешь, вверх по Блэксмит-Роуд и потом через лес. Но накануне прошел ливень, так что ребята не захотели рисковать.

У обочины стоял мужчина, подняв над головой плакат: «ПОМОГИ И МНЕ ТОЖЕ». Шериф молча кивнул на него. Они с Эйвой проводили его глазами.

– Просто смирись с этим, дочка, – повторил Мейкон. – Так оно легче. Сперва все будет казаться странным, но потом волны обязательно улягутся. Это, что называется, скоротечное поветрие, понимаешь? Народ взволнован произошедшим, но пройдет немного времени, возбуждение спадет, и они вернутся к обычной жизни. Ничто не вечно.

– Все вечно, – тихо, словно отвечая собственным мыслям, а не отцу, произнесла Эйва. – Взрослые уверены, что все проходит, но это не так. Теперь благодаря Интернету ничего окончательно не исчезает, все где-то сохраняется. Все и навсегда. Больше ничего не пропадает бесследно.

– Хм-м… Глубокая мысль, – заметил Мейкон.

Он хотел использовать иное прилагательное, но понял, что начинает отвлекаться. Они уже почти покинули город. Небольшие строения и тесные улочки сходили на нет, вот-вот должны были показаться поля и рощи, окружающие Стоун-Темпл.

И вот они въехали на узкий горный серпантин, ведущий к их дому.

– Дома нас поджидает Уош, – сказал Мейкон шутливо-неодобрительным тоном.

– А мне-то что за дело?

– Да вы же как Бонни и Клайд с того самого дня, как впервые встретились. Зуб даю, тебя огорчило, что он не приехал со мной забирать тебя из больницы. Будь я юной девицей, и сам расстроился бы, если бы мой дружок не встретил меня после выписки.

– Никакой он мне не дружок, – покраснела Эйва.

– Предпочитаешь слово «возлюбленный»? Но разве современная молодежь так выражается? Звучит несколько старомодно, не согласна? – Он игриво пихнул дочь локтем. – Я ж у тебя старикан, и все такое. Не надеешься же ты, что мне удастся идти в ногу со временем? Это вы, нынешние, молодые да ранние, словно… – Мейкон запнулся, затем рассмеялся. – Хотел пошутить, да слово не могу вспомнить.

– А знаешь почему? – краешком губ усмехнулась Эйва.

– Почему?

– Потому что ты – старикан. – Она в свою очередь пихнула его в бок, и оба расхохотались.

Выехали за город. Улицы, запруженные людьми, исчезли, уступив место сельским пейзажам, горам, деревьям и небу, чья яркая послеполуденная синева уже начинала тускнеть, намекая на близость вялого заката.

– Эйва! – заорал Уош, едва она вышла из автомобиля.

Он, его бабушка Бренда и Кармен стояли на крыльце. Свет изнутри лился им на плечи. Уош так размахивал руками, словно они с Эйвой не виделись несколько месяцев. Казалось, он еле сдерживается, чтобы не броситься ей на шею.

– Приветик, Уош, – спокойно сказала Эйва, с трудом устояв от того, чтобы не кинуться к другу.

Оказаться наконец дома и увидеть Уоша – было то же самое, что распахнуть окно в весенний дождь.

Однако рядом находилась ее мачеха, Кармен. Которая уже шла ей навстречу, чтобы первой обнять падчерицу. Кармен была беременна, беременна совершенно очевидно, и передвигалась медленной, утиной походкой. Среднего роста, с резкими, живыми чертами лица, она постоянно улыбалась, несмотря на сложные отношения с Эйвой, временами столь напряженные, что казалось – стены дома вот-вот треснут, не в силах долее сохранять целостность семьи. Родители Кармен были кубинцами. Она родилась во Флориде, но пришлось немало поездить по разным штатам, пока отец искал работу. В конце концов семья осела на Среднем Западе. Отец открыл автомастерскую, а Кармен после школы поступила в колледж в Северной Каролине. Окончив его, устроилась работать учительницей в Эшвилле, где и встретила Мейкона – темнокожего вдовца-шерифа, чей неисправимый оптимизм и улыбка ее пленили.

Несмотря на неприязнь Эйвы, не смирившейся с тем, что Кармен – не ее мать, оба они быстро стали необходимы друг другу. Теперь они были одной семьей, и все втроем пытались не унывать.

– Как же здорово, что ты снова дома!

Кармен крепко прижала к себе Эйву. Выпирающий живот мачехи колыхался между ними. Но не успела она заключить падчерицу в объятия, как та ловко вывернулась из них.

– У нас огромные планы на нынешний вечер, – как ни в чем не бывало продолжила Кармен, привыкшая к строптивости девочки. – Бренда сподобилась испечь пирог, а ты ведь знаешь, что она берется за стряпню разве что под дулом пистолета.

– В следующий раз я, пожалуй, возьмусь кухарить, только если кто-нибудь из вас помрет, – заверила, подходя к ним, Бренда – высокая и гибкая, как ива, женщина с короной рыжих волос.

При всей своей тонкости она была сильной и имела властный, даже царственный вид. Мейкон прозвал ее Мстительной павлинихой Пикок, хотя ему хватало ума не произносить это вслух в присутствии Бренды.

– Как ты себя чувствуешь, детка? – спросила та, в свою очередь обнимая Эйву. От нее пахло корицей.

– Почему все меня об этом спрашивают?

– Люди всегда так делают, когда не знают, что сказать, – без обиняков объяснила бабушка Уоша.

– С ней все в полном порядке, – заверил подошедший Мейкон. – А скоро будет совсем хорошо, – прибавил он.

Бренда еще раз обняла Эйву и сказала:

– Ну, чем бы это ни было, мы со всем справимся. Так что не волнуйся понапрасну, детка.

– Хорошо, мэм. – Эйва украдкой выглянула из-под руки Бренды.

– Вижу, тебе не терпится поболтать с Уошем, – заметила та ее взгляд и выпустила девочку из объятий.

Эйва с Уошем стояли под козырьком крыльца. Мальчик был еще бледен, однако выглядел вполне здоровым.

– Привет, – тихо сказал он.

– Надеюсь, ты не собираешься по новой демонстрировать мне свое пузо? Потому что, откровенно говоря, смотреть там особо не на что. Помнишь ту гигантскую зефирину из последних «Охотников за привидениями»? Так вот, один в один – твоя копия.

– Заткнись, – прыснул Уош.

– А мне потом кошмары снились.

– Заткнись! – повторил он и наконец обнял ее. От него пахло сосновой хвоей, травой и рекой.

– Ладно, хорош, – оборвал подошедший Мейкон. – Идемте за стол. Я есть хочу.

Ужин оказался мешаниной из сладостей, вредностей, разговоров о больнице и о происходящем в городе, о том, что пишут в Интернете насчет авиашоу, а также о том, сколько перепостов набрало видео.

Они не говорили лишь об одном, хотя все время ходили вокруг да около. О том, что именно произошло в тот день. Что и как тогда сделала Эйва. Почему она ни о чем не помнит? Неужто рана действительно просто затянулась? А Уош? На самом ли деле он выздоровел? Взрослые весь вечер упорно молчали, затолкав свое любопытство глубоко в глотки, будто диковинные шпагоглотатели.

После ужина Уош с Эйвой вернулись на крыльцо. Глядя на звезды, они слушали рассказы Мейкона, Кармен и Бренды, вспоминавших о том, каким был Стоун-Темпл прежде, – такое направление приняла беседа после обсуждения репортажей о «вторжении» в город орд приезжих.

– Тебе больно? – вдруг спросил Уош.

– А что у меня должно болеть?

– Ну, что-нибудь, – пожал он плечами. – Ты вроде как сама не своя.

– Такому заядлому чтецу следует выражать свои мысли несколько яснее, Уош.

– Чем богаты, – ответил он.

Тут на крыльцо запрыгнул сверчок. Замерев на истертых дубовых досках, насекомое уставилось на детей. Однако петь для них сверчок явно не собирался.

– Во всяком случае, ты понимаешь, о чем я.

Эйва, конечно же, понимала, хотя ни за что бы в этом не созналась. Поняла практически сразу же после того, как очнулась в больнице. В тот день она почувствовала себя настолько хорошо, что смогла самостоятельно подняться с койки и пойти в ванную. Отец бросился ей помогать, но дочка вполне унаследовала материнское упрямство. Оттолкнув протянутую руку, она медленно, будто улитка, доплелась до ванной комнаты, в то время как Мейкон следил за каждым ее шагом, готовый в любой момент вскочить и поддержать.

– Со мной все нормально, – объявила она тогда отцу, открывая дверь ванной.

Запершись, подошла к раковине. Несколько шагов вымотали ее настолько, что Эйва почти забыла, зачем пришла. Сопя, склонилась над раковиной. Потом, затаив от страха дыхание, подняла голову и посмотрела в зеркало. Там отражалась какая-то незнакомка.

У девочки в зеркале был облик Эйвы, но кожа слишком сильно обтягивала кости лица. Скулы, и так довольно острые (еще одно «наследство» от матери), казались теперь каменными выступами, торчащими из скалы. Темная прежде кожа поблекла, сделалась сухой, шелушащейся и выглядела так, словно вот-вот лопнет и из трещин потечет кровь. Будто лицо обветрилось на морозной вьюге, если не чего похуже. Щеки и лоб усыпаны были какими-то пятнами. Короче, вид до того странный, что Эйва даже задумалась, не мерещится ли ей это.

А еще она подумала, что хуже уже ничего не может быть.

Выписавшись, Эйва в глубине души надеялась, что тот зазеркальный двойник исчез навсегда. Однако Уош, в полном соответствии со своей честной натурой, подтвердил то, что она и сама знала: ничего, по существу, не изменилось.

Казалось, сверчок глядит на них в упор. Из тьмы широкого ночного мира, объемлющего траву и деревья, звучало тихое пение других сверчков. Удивительно, как такие крошечные существа могут так громко заявлять о себе миру! Их песня становилась все громче, затопляя уши Эйвы и Уоша, заглушая слова – еще не произнесенные, но которые – подростки знали об этом – следовало произнести. Слова о том, что произошло в день осенней ярмарки под развалинами силосной башни.

– Наверное, он больной, – сказал Уош, глядя на безмолвного сверчка. – Иначе не приблизился бы к нам, – мальчик склонился над насекомым, которое даже не пошевелилось. – Точно, больной. Или раненый. Знаешь, как отличить самца от самки? Это легко: стрекочут только самцы.

– Что ты несешь, Уош? – Эйва зябко сложила руки на груди, чувствуя охвативший ее холодок.

– Ну, извини, – ответил Уош.

Он осторожно поднял сверчка. Насекомое сидело у него на ладони словно изящная черная статуэтка. Удрать сверчок не пытался, лишь неловко завозился.

– У него лапка сломана, – сказал Уош, протягивая ладонь к Эйве.

Повисла тишина, пропитанная требовательным любопытством и жаждой ответа на каверзный вопрос, засевший у них в головах. Был только один способ получить ответ.

– Ты всегда это умела? – выдавил Уош.

Эйва раскрыла ладонь, и мальчик пересадил туда сверчка.

– А это важно? – поинтересовалась она. – Это что-то во мне меняет?

– Если ты считала, что должна хранить тайну даже от меня, получается – ты не такая, какой я тебя представлял. Вот и все.

– Мне просто очень хотелось, чтобы ты выздоровел.

Несколько секунд Эйва смотрела на насекомое. В тусклом свете, падавшем из дверного проема, его глянцевитая спинка блестела, как речной голыш. Честно сказать, Эйва не знала, что теперь с ним делать. Она взглянула на Уоша, словно прося подсказки, но тот лишь тупо таращился карими глазами из-под растрепанных каштановых волос.


Тогда Эйва медленно сжала ладонь. Сверчок задергался, пытаясь выбраться между пальцами. Девочка старалась не сжимать кулак слишком сильно, чтобы не раздавить насекомое.

– И что теперь? – прошептала она.

Уош молча пожал плечами.

Эйва кивнула. Зажмурилась и постаралась хорошенько представить существо, сидевшее у нее в руке. Постепенно из темноты в ее голове начал возникать сверчок. Маленький, блестящий, угловатый. Она принялась думать о его сломанной лапке и о том, что сверчок должен выздороветь.

Воображаемый сверчок сделался огромным, поглотив все ее внимание. Затем отступил в темноту, и на его месте появилось нечто напоминающее чертово колесо, пылающее в ночи. Запахло сахарной ватой и яблоками в карамели. Эйва вдруг стала совсем маленькой и почувствовала, что кто-то несет ее на плече. Этот кто-то пах отцом: потом, солидолом и земными заботами. Эйва поняла, что увязла в воспоминании. В чем-то выплывшем из глубин сознания, в чем-то связанном с осенней ярмаркой, куда они всей семьей ходили еще до того, как умерла мама.

За годы, прошедшие после ее смерти, Эйва забыла почти все, что их когда-то связывало. Она не знала, когда именно начала забывать, но отрицать очевидное было глупо. Теперь мать для нее существовала только в двух ипостасях, одной из которых была женщина с фотографий.

В первые месяцы после кончины Хизер Мейкон не желал принимать случившееся и маниакально собирал все фото, на которых была запечатлена жена. Он складывал их в коробку, первый год хранившуюся под кроватью, и часто долгими одинокими ночами перебирал фотографии, всматриваясь в лицо жены и пытаясь понять, почему она так поступила, зачем покинула любящих мужа и дочь. Не раз Эйва слышала, как он плакал. Тогда она вылезала из постели, приходила к нему в комнату, садилась рядом и обнимала его, а он продолжал перебирать снимки. Иногда отец рассказывал о том, как и при каких обстоятельствах была сделана та или иная фотография. Если Хизер на снимке улыбалась, Мейкон старался объяснить дочери, что именно вызвало улыбку на лице матери. Вспоминал анекдоты, ласковые вечера и дни, проведенные на пляже. Эйва сидела подле него, слушала и была уверена, что навсегда запомнит рассказы отца.

Улыбающаяся женщина со снимков была первой ипостасью матери. Той, которую проще увидеть и поверить в ее существование. Вот только она не соответствовала воспоминаниям Эйвы. Точнее, единственному воспоминанию, оставшемуся неизменным и четким: мать, свисающая со стропил сарая.

Теперь же, сидя на крыльце с Уошем и держа в ладони покалеченного сверчка, Эйва начала припоминать еще кое-что: счастливую семью на осенней ярмарке.

Открыла глаза. Она по-прежнему сидела на крыльце. Но что-то запершило в глубине ее горла. Девочка перегнулась через перила и тужилась, пока ее не стошнило. Даже в подслеповатом свете они оба увидели кровь пополам с желчью.

– Господи… – прошептал Уош, вскочил и с вытаращенными глазами хотел было броситься в дом.

– Не надо! – прохрипела Эйва. – Я в порядке. Пожалуйста, не говори им ничего.

– Почему?

Эйва выплюнула последний сгусток блевотины. Голова раскалывалась, в костях образовалась знакомая пустота.

– Уош, я не хочу обратно в больницу, – она тяжело дышала и, распрямившись, заглянула ему в глаза. – Пусть это останется между нами. Со мной все будет хорошо. – Девочка улыбнулась быстрой, извиняющейся улыбкой. – Ты что, никогда не видел, как кого-то тошнит? Это еще не повод вызывать «Скорую».

Уош опять сел. Подтянул колени к груди и обхватил их руками.

– Ладно, – наконец согласился он, но в тоне его явственно прозвучали угрызения совести.

– Со мной все будет хорошо, – повторила Эйва. – Правда.

Тут только они вспомнили о сверчке. Когда ее затошнило, Эйва непроизвольно разжала кулак, и насекомое, увы, удрало. Взволнованные дети не увидели в темноте маленькое черное пятнышко, исчезнувшее в ночи. Не расслышали они и его полное жизни тремоло.


Там, в лесном мраке, где должны были бы петь сверчки и сновать совы, раздавался скрип дверных петель и низкое сиплое рычание. Зверь шумно принюхивался, сунув под дверь черный нос.

Отец – высокий, сильный, с кожей темнее темного – стоял у окна над кушеткой. Сжимая дробовик, он вытягивал шею, стараясь прицелиться получше.

– Ты не можешь его убить, – сказала мать, появляясь за спиной Эйвы, словно призрак, которым она вскоре станет, и обняла дочь.

Они обе застыли посреди гостиной, будто два деревца, тонких, как тростинки. Их ночные сорочки подчеркивали угловатую хрупкость тел. Мать присела на корточки, погладила дочь по макушке и произнесла тоном, в котором звучал скорее приказ, нежели уверенность:

– Он его не убьет, я обещаю.

– То есть я должен поговорить с ним, так, что ли, Хизер? – огрызнулся Мейкон. – Уважаемый господин Медведь, – строго начал он, – пожалуйста, прекратите нарушать общественный порядок и возвращайтесь домой, к жене и баночке пива.

– Ты не можешь его убить, Мейкон, – повторила Хизер, едва сдержав улыбку.

– Я готов обсудить варианты. Предлагай. Но не думаю, что существует некое пособие, типа «Беседы с медведями для чайников», а следовательно, мои возможности крайне ограниченны.

– Ты не можешь его убить, папа, – эхом вторила Эйва.

Внезапно ее страх за жизнь медведя пересилил страх за свою жизнь. В конце концов, ей было всего пять лет.

– Не убивай его, папочка, – вновь повторила она.

Мейкон с дробовиком в руке, прижавшись к окну, выворачивал шею и косил глазами, всматриваясь в непроглядную тьму. Хотя сотрясающаяся дверь и грозное ворчание подтверждали, что снаружи ничего не изменилось. Медведь по прежнему пытался залезть в их дом.

– Он просто хочет есть, – сказала Хизер.

– Мишенька голоден, – согласно закивала переживающая за медведя Эйва.

Мейкон отошел от окна и приблизился к двери. Постоял, пристально глядя на петли и слушая ворчание ломящегося внутрь зверя.

После чего вернулся к окну над кушеткой. За окном в темноте проступал только изломанный силуэт горы, поросшей лесом, да слегка присыпанное звездной солью небо. Медведя он по-прежнему не видел, а значит, не мог как следует прицелиться. Таким образом, чтобы застрелить зверя, ему следовало открыть дверь. И тут в голову пришла мысль.

– Эйва, – поинтересовался он, – а ты, случаем, не подкармливала этого медведя?

– Нет! – негодующе воскликнула дочь, и медведь отреагировал на ее голос ревом, то ли подтверждая догадку Мейкона, то ли опровергая. Медвежий рык до того точно вписался в разговор, что люди невольно рассмеялись. В этот миг они ясно поняли, что никакое чудовище с острыми клыками ни за что на свете не проникнет в их дом. По крайней мере – не этой ночью.

– О’кей, – сдаваясь, вздохнул Мейкон.

Переломил дробовик, извлек патроны и, прислонив оружие к стене у двери, заорал «полицейским» голосом:

– Уважаемый господин Медведь! С вами говорит шериф Стоун-Темпла! Я требую, чтобы вы немедленно покинули это домовладение! Если вы не подчинитесь, я буду вынужден вас арестовать. Мы не принимаем посетителей в столь поздний час.

Медведь притих. Мейкон усмехнулся про себя.

– Поверить не могу, что поддался на ваши уговоры, – сказал он, оборачиваясь к жене с дочерью.

На их лицах была написана благодарность. Как бы там ни было, он пощадил зверя, и они любили его за это.

– Уходите, господин Медведь! – закричала Эйва, глядя на отца, казавшегося довольным, если не счастливым. – По ночам в гости не ходят!

– Столовая открывается в семь! – внесла свою лепту Хизер, и они снова расхохотались. – Утром я поджарю вам яичницу с беконом, может быть, даже оладьи. В общем, что сами пожелаете. Но я рассчитываю на хорошие чаевые!

– И чтоб денежки были настоящие, а не понарошку! – добавила сияющая Эйва.

Они уже дышать не могли от хохота. Звонкий, радостный смех раскатился по маленькому, продуваемому всеми сквозняками домику в самом сердце гор.

– Пойдем-ка. – Хизер взяла Эйву за руку и повела в кухню.

Они вернулись с кастрюлями и принялись колотить в них железными ложками, ходя по кругу. При этом Эйва распевала, стараясь попасть в ритм этого диковинного полутанца-полумарша:

– Столовка откроется в семь, столовка откроется в семь!

Мейкон сгибался чуть не пополам от смеха.

– Вы все слышали, господин Медведь? – скандировала Эйва. – Утром будет яичница с ветчиной! Столовка откроется в семь! А теперь убирайтесь и дайте нам поспать!

Побесновавшись еще какое-то время, они затихли. Хизер с Эйвой прекратили стучать, и все трое прислушались. За дверью было тихо. Медведь ушел.

Они не спали всю ночь, сидели вместе на кушетке, хихикали и болтали о пустяках. Восход застал их свернувшимися в клубочек: Хизер обнимала дочь, а Мейкон – их обеих. Не говоря ни слова, приготовили завтрак и, как обещали, оставили немного яичницы с ветчиной. Затем отправились в лес, отойдя подальше, чтобы медведь действительно не принял их дом за столовую.

– Ох, не надо бы нам этого делать, – только и сказал Мейкон.

Выбрав местечко почище, они выложили яичницу на траву. Эйва, завершая сервировку, сорвала цветок и украсила им кусочек ветчины.

– Как вы думаете, мишке понравится? – спросила она родителей.

– Еще бы! – улыбнулась Хизер.

Тут из-за гор показался огненный хохолок солнца. Его луч зажег ореол вокруг головы Хизер, и когда Эйва посмотрела на мать, ей показалось, что та парит над землей, ни с чем в мире не связанная и все же – связанная со всем. Хизер достала из кармана тетрадный листок, на котором было написано: «Столовая открыта с 7.00 до 17.00. Воскресенье выходной».

– Мир не всегда жесток, – сказала она, беря дочь за руку. – Иногда он таков, каким мы хотим его видеть.

3

БАБУШКА УОША ВСЕГДА ладила с животными, в особенности – с собаками, чем заслужила прозвище Повелительницы псов. Впрочем, Бренду оно не слишком заботило, по крайней мере до тех пор, пока окружающие сохраняли благоразумие и не называли ее так в лицо. Если в окрестностях обнаруживалась бездомная собака или домашняя, но требующая малость подлатать шкуру, их обязательно тащили к Бренде. Многие подопечные оставались у нее на годы, становясь частью домашнего обихода, чему властная старушенция отнюдь не противилась.

Годы шли, и жизнь Бренды повернулась самым неожиданным образом. Она вдруг лишилась мужа и дочери (первого унес рак, вторую – автокатастрофа) и осталась с внуком Уошем на руках. Тогда ей показалось, что превратить дом в собачий приют и ветеринарную клинику – вполне логичный способ свести концы с концами и поднять на ноги ребенка.

К тому же она была по-старомодному необщительна, ценила уединение, и ей нравилось, когда собаки предупреждали ее о чьем-либо прибытии. Этим утром лай поднялся невыносимый.

Сперва Уош разобрал, как хлопнула дверца машины, а затем услышал шарканье бабушкиных тапочек, приближающееся к его комнате.

– Я сама с ними разберусь, – сказала она внуку. – Небось опять треклятые репортеришки пожаловали. Большинство из них поняло мои намеки, но один-другой упрямый баран в отаре всегда отыщется. Чтобы с такими справиться, придется задать им перцу.

Уош надеялся, что это – метафора, хотя полной уверенности у него не было. Бабуля держала около входной двери заряженный дробовик. По семейным преданиям, эту привычку она переняла у своего воинственного кузена с Западного побережья. Патроны к дробовику вечно позвякивали в карманах цветастого бабушкиного фартука, который она носила, хлопоча по дому. Как-то раз она объяснила Уошу: «Мир может подкрасться к тебе незаметно, так что лучше быть готовым дать отпор в любую секунду».

– Ты спи, а я все улажу, – закончила бабушка и направилась вниз, в холл.

– Да, мэм, – ответил Уош.

Накрывшись с головой, он прислушивался к собачьему лаю на заднем дворе. Вскоре раздался звук раздвигаемых занавесок. Судя по всему, бабуля, добравшись до передней части дома, выглядывала в окно, чтобы узнать, кого это принесло в такую рань. Затем до Уоша донесся стук в дверь.

– Черт! – выругалась Бренда.

Уош не смог разобрать, какой именно «черт» был упомянут: для каждого случая у бабули имелись особенные «черти». Щелкнул замок.

– Черт! – снова воскликнула бабуля.

– Салют, Бренда, – ответил низкий и спокойный мужской голос.

– Ага, вижу, волна поднялась нешуточная, – фыркнула бабуля, – раз уж даже тебя сюда принесло. Впрочем, я ожидала чего-то подобного.

– Как поживаешь, Бренда? – спросил мужчина.

– Как сыр в масле катаюсь. Видимо, теперь я должна любезно поинтересоваться, как поживаешь ты?

Уош спрыгнул с кровати и на цыпочках подкрался к двери спальни.

– Оставайся у себя! – прикрикнула Бренда, и Уош застыл на месте.

– Да, мэм, – повторил он.

Он прожил с бабулей всю жизнь и точно знал, когда следует подчиниться, а когда можно и взбрыкнуть.

– Что же… – начал мужчина.

– Что же… – эхом отозвалась бабуля.

– Облегчать мне жизнь ты не собираешься, так, Бренда?

– Назови мне хоть одну причину, по которой я должна это сделать.

Мужчина тяжело вздохнул. И тут Уош узнал этот голос. Наверное, он так долго его не узнавал из-за лая, а может быть, еще не проснулся толком: солнце едва окрашивало небо в янтарно-золотые тона, новый день только-только занимался. Или же потому просто, что в последний раз он слышал этот голос почти шесть лет назад.

– Папа? – неуверенно позвал мальчик, выходя из спальни.

– Черт, – опять ругнулась Бренда.

Отец был высоким, тощим, и морщин у него с последней их встречи явно прибавилось. Рубец на щеке, полученный в той памятной аварии, унесшей жизнь матери, никуда не делся: перекрученный, отталкивающий шрам, уродливо меняющий свою форму всякий раз, когда отец улыбался.

– Салют, сынок! – крикнул он, когда Уош появился в дверях гостиной.

– Зачем ты приехал, Том? – вежливо, но сурово спросила Бренда, словно снежок в каменную стенку кинула. – У меня имеются, конечно, кое-какие идеи, возможно даже правильные, но хочется услышать это от тебя. Своими ушами, как говорится, услышать, как ты объяснишь свое внезапное появление.

– Прекрати, Бренда, – сказал Том, глядя теперь только на Уоша.

– Как поживаешь, пап? – спросил мальчик.

– Нормалек, – ответил тот. – Какой ты у меня уже большой да красивый! Тебе ведь теперь тринадцать, – объявил он, будто показывая, что все эти годы вел счет возрасту сына. – Небось уже и подружка имеется? Если нет, держу пари – скоро она появится.

– Нет. – Уош покраснел.

– Не хочешь связывать себя по рукам и ногам? – Смех Тома прозвучал неестественно в наступившей тишине. – Ну, у тебя вся жизнь впереди, сынок. Успеешь еще поваландаться с женщинами.

– Наверное, – ответил Уош.

– А ты, вижу, внимательно следишь за новостями, – заметила Бренда. – Раз с порога интересуешься подружками Уоша.

– Неужели нельзя, чтобы все было тихо-мирно? – улыбка Тома померкла.

– Почем мне знать? – пожала плечами Бренда. – Думаю, все идет так, как ты сам устроил. Как ты заслужил.

– Бабушка… – начал Уош.

– Я стараюсь, – тихо сказал Том.

– Ясно, стараешься. Теперь, – обрезала Бренда, – когда денежки замаячили на горизонте.

– Какие еще деньги?

– А в чем тогда, черт побери, дело? Ты несколько лет носу не казал, а тут нате вам, объявился. Немного странно, не находишь?

– Я же стараюсь, – твердо подчеркнул Том.

– Ну, бабушка! – заныл Уош.

– Держись лучше от нас подальше, Том, – продолжила Бренда. – Кстати, когда ты в последний раз к бутылке прикладывался?

– Он мой сын, – сказал Том. – Проклятье, Бренда, он же чуть не погиб!

– Верно. Твой сын чуть не погиб. Но тебя с ним не было.

– Бабушка!

Они замолчали, хотя Уош физически чувствовал жар, разливающийся в комнате, как если бы распахнули дверцу раскаленной докрасна печки. Бабушка стояла высокая и прямая. Она смотрела на отца Уоша так, словно желала ему провалиться сквозь землю.

Том же покорно оставался на самом пороге, и сходство с Уошем явственно проступало на его лице.

Попререкавшись еще малость, они в итоге пришли к соглашению. Бренда позволила отцу с сыном провести вместе день, при условии, что они не будут далеко отходить от дома или садиться в Томову машину.

– Оставайтесь поблизости, – наказывала она Тому. – Мне так будет спокойнее. Хотя врачи утверждают, что с Уошем все в порядке, не дай бог ему станет плохо, а меня рядом не окажется.

Том поинтересовался, что именно может случиться с мальчиком, и Бренда ответила:

– Если человек предвидит непредвиденное, оно перестает быть непредвиденным. Согласен?

– Наверное.

– И чтобы недолго, – напутствовала их Бренда. – Мой мальчик не бродяга тебе какой-то.

Она стояла у дверцы собачьего вольера и, поджав губы, смотрела, как Уош с Томом поднимаются в гору. Вверх, меж камней, вела протоптанная за многие годы, едва приметная тропка. Мальчик и мужчина шли в высокой траве: Том впереди, Уош – следом. Прежде чем они достигли гребня хребта и скрылись из виду, Уош обернулся, чтобы проверить, смотрит ли еще на них бабушка. Та действительно не сводила с внука глаз. Ее фигура напомнила ему маяк: высокая, непреклонная, исполненная тревожной заботы. Позади Бренды, в вольере, лаяли и прыгали собаки, предвкушая кормежку.

Уош с отцом перевалили через хребет, и Бренда исчезла.

– Отличный денек, – нарушил гнетущее молчание Том и взглянул вверх. В голубом небе ярко сияло солнце.

– Да, сэр, – согласился Уош.

– Не хочется признаваться, но, если честно, я понятия не имею, что теперь делать. Я-то хотел свозить тебя в кино или что-нибудь в этом роде. Ну, может, заморить где-нибудь червячка. Однако бабка твоя… – Том вздохнул, – она будто….

– Будто наседка, – подсказал Уош.

– Точно. Лучше и не скажешь. – Том обернулся. – Придется нам бродить по лесу.

– А по-моему, это здорово.

Несколько минут шли молча.

– Ты все еще поешь? – спросил Уош.

Воспоминания об отце у него были смутные, но одну вещь он помнил хорошо: как тот пел. В голове одна за другой возникали картинки: отец с банджо или гитарой, страстное лицо (видно, что песня совершенно овладела им). В те недолгие годы, что они прожили одной семьей, этого человека всегда окружали дребезжащие звуки кантри или фолка. Потом отец пропал из жизни Уоша, но музыка осталась.

– Я разучил множество баллад об убийствах, – продолжал Уош. – Эйва утверждает, что они ужасно мрачные, но на самом деле ей нравится.

– Так ты тоже поешь?

– Пытаюсь. Вот только голос… По-моему, он у меня не очень.

– Лучше бросай петь, – резко сказал Том. – Забей на это. Ни к чему хорошему пение тебя не приведет. Послушай моего совета, забудь обо всей этой музыке. – Походка Тома сделалась тяжелой, будто он давил ботинками собственное раскаяние. – А ты в поход когда-нибудь ходил?

– Пару раз. С Эйвой.

Солнце начало припекать, и Уош вспотел.

– Вы, я смотрю, с ней прямо неразлучны.

– Ага.

– Она тебе нравится?

– Конечно.

– Нет-нет, – улыбнулся Том, – я имел в виду, она тебе нравится? Ты уже большой мальчик и должен понимать, что это значит.

Уош промолчал.

– Ты девственник? – продолжал допытываться Том.

– Мне тринадцать.

– Я не о том. Вряд ли ты оказался бы первым тринадцатилеткой, который занялся сексом. И уж точно – не последним. Я тебя ни в чем не обвиняю, просто интересуюсь.

Опустив глаза, Уош шагал вслед за отцом.

– Мне – тринадцать, – упрямо повторил он.

– В общем, ответ положительный, я тебя правильно понял? Короче, если хочешь об этом поговорить, я готов. Лады? Это именно то, о чем пацаны должны разговаривать со своими отцами. Не то чтобы мой собственный отец особо распространялся на подобные темы, но нам же с тобой не обязательно следовать его примеру? – Том поскреб в затылке и вздохнул. – Слушай, а эти, в новостях, не наврали, часом? – Он быстро оглянулся на сына. – Она тебя действительно излечила? В смысле, это чистая правда? Не развод, не газетная утка? – Мальчик промолчал, и Том опять почесал в затылке. – Сейчас бы пивка глоточек, – нервно пробормотал он. – Ну нет у меня опыта родительских бесед. Наверное, я все делаю неправильно.

Пройдя еще немного, они вышли на затененную соснами поляну. Том обошел ее кругом, словно разыскивая что-то.

– А как вы костры разжигаете? – спросил он.

– В смысле? – Уош, уставший куда больше, чем обычно, рухнул на землю и вытянул ноги в прохладной сосновой тени. – Надо было солнцезащитным кремом намазаться.

– Да ничего с тобой не случится, – хохотнул Том. – Ну, так как ты разжигаешь костры?

– Спичками.

– Нет-нет, я имею в виду, можешь ты разжечь огонь без всего? Без спичек или, там, зажигалки?

– Может быть, – ответил после некоторого размышления Уош. – Читал про такое в книжках. Тебе нравится Джек Лондон?

– Слыхал про такого. – Том опустился на колени рядом с зарослями высокой травы на краю поляны и принялся собирать опавшую хвою и сухие щепки. – Ну что ж, сейчас, значится, мы этим и займемся, – произнес он, будто заканчивая вслух какую-то мысль.

Поднявшись на ноги, Том сложил свои находки посреди поляны. Еще раз обошел ее вокруг, по пути пиная и рассматривая камни.

– Чем хороши горы, так это тем, что здесь можно без труда отыскать все, что требуется для костра, – пояснил он. – Не везде, конечно, но мне удавалось запалить костер в таких местах, где вовек никаких костров не разжигали. – Том продолжал пинать камни, и постепенно в его движениях проявилась некая досада. – Очень уж мне не хочется делать это с помощью пары деревяшек, – с потаенным смешком добавил он. – Времени занимает уйму. Не скажу, что игра не стоит свеч (все сгодится, когда надо зажечь огонь), просто сегодня – это не то, что нам нужно. Понимаешь меня?

– Да, сэр, – ответил Уош.

– Ага! – закричал Том, присаживаясь на корточки у кучки сушняка. – То, что доктор прописал. – Он поднялся, держа в руках две каменюги, стряхнул с них налипшую землю. – Вот эти вполне подойдут.

Вернувшись к шишкам и щепкам в центре поляны, Том опустился на колени, сгреб их в кучку, подбросил сухой травы, потом растянулся рядом на животе.

– Это не так-то легко, – принялся объяснять он. – Куда труднее, чем воображают некоторые. Люди думают, что в случае нужды разожгут костер в два счета. А на деле лишь единицы что-нибудь в этом да смыслят. Мало кто знает, сколько сил требуется вложить, а огонек каждую секунду так и норовит потухнуть.

– Да, сэр, – пробормотал Уош, рассеянно водя палочкой по земле.

Наконец Том решил, что шишки и трава уложены как нужно, и взялся за камни.

– Иди-ка сюда, – позвал он сына. – Я тебе кое-что покажу.

Уош нехотя подошел и присел напротив отца.

– Главное, – начал Том, – рассуждать так же, как огонь, снизу вверх. Огонь занимается внизу, и ты сложи под низ самые тонкие и сухие веточки.

Он пристукнул камнями друг о друга. Брызнула крохотная искорка и тут же потухла.

– Если дует сильный ветер, – продолжал отец, – убедись, что он не затушит твой огонек. Прикрой его чем-нибудь или поищи более подходящее место. Будь сейчас ветрено, мы бы сроду здесь костра не развели. Не вышло бы, и все.

– А можно использовать очки, – сказал Уош.

– Какие там еще очки? – Том сосредоточенно стучал камнями, впившись глазами в пучок сухой травы, подоткнутый под кучку веточек.

– Если человек носит очки, особенно со стеклами потолще, он может зажечь огонь, сфокусировав ими солнечный свет, – затараторил Уош. – Очки сработают так же, как увеличительное стекло, нагреют траву, и она вспыхнет.

– Небось в книжке вычитал? – проворчал Том. – Ну, не знаю, хотя звучит, в общем, правдоподобно. Ты, главное, не слишком-то доверяйся книжкам. Читать – это, конечно, хорошо, но люди часто забывают о том, что снаружи – реальный мир, живой и настоящий. – Он продолжал стучать камнями, пока над травой не завилась тоненькая струйка дыма. – Вот так, – прошептал Том.

Но Уош не видел его огня. Взгляд мальчика сделался далеким. Он вспоминал книги, которые прочитал, места, где побывал в своем воображении, истории, разворачивающиеся каждый день, словно океан, который он создавал внутри себя: год за годом, страница за страницей, слово за словом… Океан все более глубокий, бескрайний, полный радости и грусти, ужаса и предательства, смерти друзей и рокового исхода врагов. И теперь, сидя рядом с лежащим на земле мужчиной, старательно раздувающим крохотный язычок пламени и не видевшим вокруг ничего, кроме этого огонька, который требовалось подчинить, теперь-то Уош понял, кем является его отец и кем он не является.

– Вот так, – повторил с улыбкой Том.

Слабая ниточка дыма окрепла, превратившись в подобие длинной, серебристой цепочки, протянувшейся к небу. Том подбросил в занимающийся костерок горсть сосновых иголок. Огонь сердито зашипел и взметнулся вверх.

– Так-то оно лучше, – приговаривал Том, – так-то мы и заживем.

Остаток дня Уош не говорил с отцом ни о пении, ни о чтении. Ни о фолке, ни о книжных героях, ни о любимых сценах из книг. Он слушал бесконечный рассказ отца об огне, о способах его зажигать и сохранять. Вставлял в подходящих местах «Да, сэр» и улыбался, когда чувствовал, что именно этого от него ждет Том. Улыбался и отстраненно наблюдал, как медленно, частица за частицей, сгорает в пламени тот отец, которого он когда-то себе сочинил.

Все же день, проведенный с ним, заставил Уоша вспомнить те далекие времена, когда они были одной семьей. Лавандовый запах материнских волос, шершавые мужские руки, подбрасывающие сына к небу, по обычаю всех отцов мира. Клубнику с сахаром, которую готовила мать. Отца, смотрящего по телевизору футбол и ругающего на все корки спортивных комментаторов. А еще – каким образом все это закончилось.

Они были в машине, погромыхивавшей по шоссе. За рулем сидел Том, темноволосый и мускулистый. Он вел машину, попутно болтая с женой о том, что она приготовит им на обед. Уош, тогда такой маленький, что едва мог выглянуть в окно, был пристегнут к заднему сиденью. Откинувшись на спинку, он смотрел на облака, длящие свой вечный бег, прерываемый разве что крышами зданий, которые Уош помнил с предыдущих поездок за покупками. Мать включила радио и принялась подпевать. Уош поддержал ее, в меру своих силенок. Их голоса вплетались в звуки музыки и редких встречных машин. Голубое небо безмолвно скользило над бесконечным миром.

Вдруг шины завизжали, Том отрывисто выругался, небо как-то необычно перекосилось. Угол обзора стремительно сужался, и до Уоша дошло, что машина переворачивается вверх тормашками. Корпус сотряс сильный удар. Испуганного Уоша, пристегнутого ремнем безопасности, бросало туда-сюда. Все закончилось так же быстро, как началось. И наступила тишина. Машина лежала на боку. Уош заплакал, принялся звать маму. Она висела на ремне, неестественно изогнувшись, ее руки бессильно раскачивались взад и вперед, точно два маятника.

– Мама! Мама! – надрывался мальчик.

– Успокойся, Уош, – пробормотал Том.

Отец находился в той части машины, которая была на земле. Он суматошно барахтался в своем ремне, пока наконец не отстегнул его. Уош заревел, размазывая кулачками слезы, потом тоже схватился за ремень.



Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию.